№ 180. ДОКЛАД В.И. ФЕДОРОВА-ЗАБРЕЖНЕВА (РОССИЯ) НА МЕЖДУНАРОДНОМ АНАРХИЧЕСКОМ КОНГРЕССЕ 1907 г. В АМСТЕРДАМЕ

С трибуны не зачитывался.
Передан в Бюро Конгресса 28 августа 1907 года (для ознакомления)

ПРОПОВЕДНИКИ ИНДИВИДУАЛИСТИЧЕСКОГО АНАРХИЗМА В РОССИИ

Бурный 1905 год вынес в России наружу многое из того, что раньше было скрыто глубоко в подполье. Фактическое осуществление «захватным порядком» свободы слова и печати совершенно упразднило, — вплоть до подавления Московского восстания, понятие о нелегальной литературе. Книги, брошюры и газеты, за нахождение которых при обыске еще так недавно грозила бы тюрьма и ссылка, долгое время невозбранно красовались в витринах книжных магазинов. Краткий период «свобод» с лихорадочной поспешностью был использован для издания бесчисленных произведений бунтовской мысли, всевозможных оттенков и направлений.

До последнего времени в русском нелегальном мире господствовали социалисты-государственники, монополизировав контрабандные пути для провоза своих заграничных изданий и всячески препятствуя проникновению в Россию анархической литературы.

Правда, литература толстовцев (тоже нелегальная) имела все же некоторый доступ в среду русского крестьянства и русской интеллигенции, но, растворенные в религиозных бреднях, идеи анархизма много теряли в своей полноте и яркости.

Правда и то, что элементы анархического миропонимания заключались в воззрениях русских «властителей дум» Герцена, Лаврова и Михайловского. Но произведения первых двух писателей были запрещены. Михайловский же работал в легальных журналах и в силу этого не мог, если бы даже и хотел, останавливаться на более подробном и отчетливом развитии некоторых вопросов, в решении которых он, в силу известных тенденций своего, мышления, неизбежно подошел бы ближе к анархизму.

Литературное течение «идеалистов», возникшее отчасти на почве марксистского «ревизионизма», отчасти под влиянием ницшеанства, большинству последователей его известного лишь в кастрированном русской цензурой виде, имело некоторые точки соприкосновения с анархической мыслью, уклоняясь, однако, в сторону декадентства и мистицизма.

Наконец, произведения Горького и его подражателей примыкали отчасти к анархическому протесту против угнетения личности «обществом» и его установлениями. 

Знакомство же с анархизмом в чистом виде оставалось достоянием очень незначительного круга лиц, — преимущественно интеллигентной молодежи, — познакомившихся с ним или по библиографически редкой нелегальной литературе 70-х годов (наследие «бакунистов», каковыми была большая часть «народников-пропагандистов»), или за границей. Громадное же большинство русской читающей и мыслящей публики и не подозревало о существовании анархизма как целостного миросозерцания.

Лишь за последние 5—6 лет началась подпольная пропаганда анархистов-коммунистов среди рабочего — главным образом, еврейского населения Западной России. Работа первых анархических групп Центральной России ведет свое начало с весны того же 1905 года.

В силу специально российских условий русская учащаяся молодежь и вообще русская интеллигенция, даже стоящая в стороне от революционного движения, имеет более или менее непосредственные связи с крайними революционными элементами.

Новое течение в революционной среде не могло пройти незамеченным ею даже раньше открытых выступлений анархических групп, не могло не привлечь внимания и не побудить к знакомству с контрабандной литературой этого течения.

Наступившая скоро «эра свободы» печатного слова способствовала этому знакомству. В интеллигентской среде развелось множество «анархистов».

В то время, как идеи анархического коммунизма усваивались, главным образом, рабочими и активно революционной молодежью, либеральной интеллигенции, стоящей в стороне от революции, больше всего по душе пришелся, конечно, Штирнер с его путанно противоречивой и допускающей самые произвольные выводы «теорией».

На почве штирнерианства выросли анархисты-индивидуалисты, анархисты-мистики, декаденты и… эротоманы.

Мы ограничимся здесь рассмотрением русского анархического индивидуализма в лице двух его литературных представителей — Алексея Борового и О[гюста] Виконта.

А.Боровой, юрист, приват-доцент, автор книжки: «Общественные идеалы человечества. Либерализм, социализм, анархизм» (Изд. «Идея», Москва, 1906 г.) и двух предисловий к русским изданиям: Маккеевских «Анархистов»306 и книжки А.Амона «Социализм и анархизм»307. Этим предисловиям он, повидимому, придает также «теоретическое» значение, делая перекрестные ссылки на них. Поэтому и мы примем их во внимание при рассмотрении его взглядов.

«Индивидуалистический анархизм, — говорит г. Боровой в предисловии к Маккеевским «Анархистам», — есть единственное последовательно продуманное анархистическое миросозерцание…», «он не знает ничего над личностью и вне личности. Свобода личности — его исходная точка и его конечный идеал».

«Только индивидуалистический анархизм является строго индивидуалистической доктриной, только у него общество обращается в абстракцию, которая не может более давить человеческую личность, только у него абсолютное самоопределение личности перестает быть соблазнительным словом и превращается в трезвый жизненный принцип» (Пред, к «Анархистам». Изд. «Логос». М., 1907. С. V).

В своей книжке «Общественные идеалы человечества» он признает, однако, что индивидуалистический анархизм не только допускает право, как результат соглашения общины, но и угрожает серьезными наказаниями тем, кто попытается нарушить такую правовую норму.

«Если бы даже индивидуалистический анархизм во всех отношениях удовлетворял потребности человеческого духа, — говорит он дальше, — то уже одно допущение возможности подобного реагирования со стороны общественного организма (речь идет о тюрьме, пытках и смертной казни, допускаемых Туккером308), является полным ниспровержением всех индивидуалистических идеалов» (С. 66).

Позиция, занятая автором по отношению к анархическому коммунизму, такова: «…Коммунистический анархизм… заключает в себе неизбежно глубокое внутреннее противоречие. Выдвигая (?) на своем знамени автономию личности, он своим признанием общей воли, правовых норм и общинного начала отдает ее в жертву принципу большинства (?). Такой анархизм не заключает в себе ничего индивидуалистического, и, отвергая политическую зависимость, он мирится с другой, не менее страшной зависимостью, зависимостью социальной… Коммунистический анархизм… является лишь наиболее крайним выражением социалистической мысли» (Пред. к «Анархистам». С. V).

«Коммунистический анархизм прежде всего не есть индивидуализм» («Общ. идеалы». С. 59).

«Все учение анархистов-коммунистов представляет из себя компромисс между стремлением к абсолютной свободе индивида и теми ограничениями, которые необходимо налагает всякая социальная жизнь» («Общ. идеалы чел-ва». С. 62).

«Совершенно справедливо отметил еще виднейший представитель индивидуалистического анархизма Туккер, что коммунизм и анархизм — два взаимоисключающих понятия, что разве лишь по недоразумению можно назвать Кропоткина, Реклю, Грава, Списа309, Моста и многих из их последователей анархистами. Они коммунисты, социалисты, но не анархисты, — говорит он. — Власть родится там, где есть организация» (Пред. к Амону. Изд-во «Заратустра» М., 1906. С. 8).

«И с формальной стороны и со стороны внутреннего содержания коммунистический анархизм представляет собой… не более, как этап, правда могучий (этап могучий?!), в развитии общей социалистической мысли («Общ. идеалы чел-ва». С. 65). «…Коммунистический анархизм не может дать полного освобождения личности, претворения ее в абсолютно самодовлеющее начало! Это недостижимо при существовании обязательных общественных связей! Чтобы освободить личность — надо отказаться от них!» (Пред. к Амону. С. 11). 

Итак, к коммунистическому анархизму автор относится отрицательно. Но и в индивидуалистическом анархизме, несмотря на его восхваление, он видит некоторый недостаток. Особенно отчетливо это выражено в следующих строках:

«Более продуманным и законченным (чем коммунистический анархизм) представляется нам анархический индивидуализм, но и он, вопреки своему названию, не может быть назван торжеством индивидуалистической идеи» («Общ. идеалы чел-ва». С. 65).

Какой же корректив предлагает автор со своей стороны, чем думает он пополнить «убогое нищенство тех средств, которыми он (анархизм) пытается провести свою программу в жизнь»? Чем обогатит он теоретиков, «называющих себя эволюционистами, в сущности, остающихся утопистами добрых старых времен, экономические построения и положения которых, несмотря на кажущуюся серьезность, постоянно сбиваются на старый лад» (там же. С. 67-68)? Не собирается ли г. Боровой, так восхищающийся «грандиозной задачей, выполненной Марксом по отношению к социализму», его гигантским синтезом «социалистической мысли», не собирается ли сам он сыграть роль нового Маркса — творца, о пришествии которого для анархизма он так страстно взывает?

В своей книжке «Общественные идеалы человечества» он делает пока «попытку решения капитальной проблемы анархизма, заранее опуская все мелочи и детали, намечая только основные тенденции, которые должны осветить наш путь» (С. 70).

«Задача, подлежащая нашему решению, — говорит он, — представляется в следующем виде: каким образом можно осуществить абсолютную свободу индивида, не прекращая общественной жизни?»

«Абсолютная свобода индивида, понимаемая в смысле полной независимости от внешних человеческих установлений, — невозможна в социальной жизни», «…социальная жизнь есть внешним образом упорядоченная совместная жизнь людей» (С. 70-71).

«Всякий внешний порядок есть предположение известной организации, но всякая организация, как общественный принудительный момент, является антиномией по отношению к свободе личности. Таким образом, основной идеал анархизма и социальная жизнь суть две непримиримые противоположности» (С. 72).

Приходя к заключению, что всякий внешний распорядок или регулирование сосуществования людей обусловлен исключительно хозяйственными целями, автор ищет спасения в прогрессе техники.

«Если теперь разделение труда, это величайшее завоевание человеческого гения, и усовершенствование машин свели роль работника до степени придатка их, то настанет такое время, когда пролетариат, доказавший уже созданием могучих политических партий (!), грандиозных профессиональных союзов и богатой литературы (литературы о чем?) свою полную интеллектуальную и нравственную зрелость, достигнет возможности интегрального образования. Тогда человек будет в состоянии один, собственными силами, производить целиком тот продукт, в котором он нуждается. Он станет самодовлеющей хозяйственной единицей».

«Процесс интеграции есть процесс уничтожения всяких внешних организаций, всяких принудительных учреждений» (С. 81).

Но… «царству абсолютной хозяйственной независимости человека, а следовательно, его полной эмансипации, должен предшествовать социалистический строй. Как нельзя было перескочить либерализм и буржуазные формы хозяйства, даже если бы ясны были весь тот ужасающий гнет, та варварская ледяная (?) эксплуатация, которая готовилась миру вместе с буржуазной революцией, так неизбежен, на наш взгляд, и социалистический строй, с его долгими подготовительными стадиями, несмотря на весь ужас его торговых сделок с либералами и их правительствами и на ту инквизиционную моральную цензуру, которую нам готовит их будущее государство» (С. 82).

Признавая затем непоколебленным, несмотря на всевозможные критики, «закон глубочайшего знатока хозяйственной истории нового времени Маркса», закон концентрации капиталов для фабрично-заводской промышленности, и стараясь доказать материальные преимущества крупных механических двигателей перед мелкими, автор заключает, что «время анархической революции еще не пришло».

«Всякий последовательный анархист должен не бороться против надвигающегося социалистического строя, а, наоборот, жаждать его приближения, ускорить его наступление, чтобы покончить с ним, когда он достаточно разовьется, одним взмахом (!)» (С. 88).

«Современные анархисты говорят о каком-то безумном, надорганическом скачке в царство свободы, между тем как необходим социалистический строй: 1) — как стадия технико-экономической подготовки, 2) — как стадия подготовки психологической» (С. 89).

«Социалистический строй, — говорит он дальше, — есть, конечно, самая совершенная форма экономической жизни». Он-то подготовит мощное развитие технического прогресса и, вместе с тем, демократизирует приобретения культуры, «воспитает экономически универсального человека. А факт ужасающих бедствий, нищеты и голодовок и затем телесного насыщения в социалистическом строе подготовит психологическую основу для восстания неслыханно исстрадавшегося, в свою очередь, духа в этом строе. В результате получится царство истинной свободы — анархизм».

«Все настоящие попытки на индивидуалистическое самоопределение заранее осуждены на бесплодие; это заблуждение. Это гордый дух в бренном теле» (С. 92). В анархистическом строе личность станет богом, штирнеровским «я».

«Тот, кто исповедует подобное миросозерцание, — говорит г. Боровой в заключение, — обречен на борьбу. Перед ним открывается бесконечное поприще! Пусть голос его неумолимо звучит о негодности политических форм, о безнравственности принципа власти» (С. 93). 

Таков этот новый проповедник царства божия в далеком будущем и словесной борьбы с существующим злом. Таков этот гордый, независимый дух, который не в силах примириться с малейшим намеком на подчинение личности в анархическо-коммунистическом строе и жаждущий всеми силами своей души скорейшего наступления социалистического рабства. Конечно, не за себя он скорбит и болеет, а за «бедного исстрадавшегося, обездоленного пролетария», который в благодарность за такую чуткость к своим интересам должен идти на страдания, смерть (С. 93 «Общ. идеалов чел-ва») для доставления ему социалистического рая.

Знакомое явление! Но вся шумиха громких фраз не обманет, конечно, того, кто лично заинтересован в уничтожении всякого экономического и политического гнета.

Оставляя в стороне всю, так сказать, классовую подоплеку подобных теоретических построений, мы хотим выяснить лишь их принципиальную обоснованность и последовательность и потому займемся изложением взглядов другого русского представителя этого течения.

О.Виконт, тоже юрист, редактирует журнал «Индивидуалист». Много любопытного могли бы извлечь мы из этого журнала, но, к сожалению, не имеем его под руками. Мы ограничимся поэтому брошюрой: О.Виконт «Анархический индивидуализм» Москва, 1906, с эпиграфом: «Ты индивид и потому должен быть самобытен и силен».

Под анархизмом, по словам автора, надо понимать глубокое учение, целостное мировоззрение как на окружающую природу, так и на природу самого человека и на будущую совершенную общественную жизнь его. Поэтому слово «анархизм», указывающее лишь на отрицательную часть этого учения, недостаточно. Для того, чтобы, не упуская из вида отрицания власти, выразить и положительный идеал, лучше подходит термин «анархический индивидуализм» или просто «индивидуализм». Главный предрассудок, мешающий осуществлению идеалов анархизма на земле, — идея бога, порождение невежества, и вместе с ним она должна исчезнуть.

Из идеи бога вытекает идея власти вообще, всякой власти, основой которой является та или иная общественная организация. Бог и власть — два главных предрассудка, мешающих человеку быть вполне свободным.

«В борьбе с этими предрассудками, в разрешении их, заключается сущность деятельности представителей анархического индивидуализма» (С. 23).

Миросозерцание анархического индивидуализма сводится к следующему:

«Человек — высшее творение (из?) всего живого, сущего, совокупность всего разумного. Все, что вокруг человека, должно принадлежать ему единственно, а не какой-нибудь фикции, например, обществу». «Но я прежде всего живое существо, личность, индивид. У меня свои собственные особенности. Эти особенности — все, что единственно ценное во мне. Их я должен сохранить во что бы то ни стало, а не отшлифовывать для пригодности к данной форме человеческого общежития» (С. 24).

«…Всеми моими действиями руководит мое личное благо». «Мы требуем полной свободы человеку, только при ней человеческая личность может развиться во всю ширь и глубь своей оригинальной индивидуальности» (С. 25).

Но «…мы этим не отстраняем общения людей между собой. Анархический индивидуализм отрицает только всякую организацию, на которую опирается принудительная власть. Но когда индивидуалистические идеалы перестанут быть идеалами и осуществятся на земле, люди будут пользоваться услугами себе подобных, быть может, не менее, чем теперь. Только оказывать эти услуги станут не отдельные и постоянные организации. Люди будут соединять свои силы каждый раз, когда в этом встретится надобность. Не организовываться, но соединяться» (С. 26).

Приведут к торжеству индивидуализма два фактора: 1) — умственный и технический прогресс и 2) — все большее и большее усовершенствование форм человеческого общежития.

Технический прогресс сведет до минимума борьбу за существование отдельного человека и доставит ему максимум комфорта.

Общественный прогресс проведет человека через различные политические и экономические формы жизни, через социализм, и приведет к возмущению порабощенного духа человеческого.

«Раз это торжество (идеалов индивидуализма) рано или поздно наступит, то что же делать нам, живым людям, в каждый отдельный период прогрессии человечества? Что делать мне?» — спрашивает автор. И отвечает: «Я буду жить и наслаждаться жизнью. Но, чтобы наслаждаться, я должен быть прежде всего самостоятельным, то есть оставаться при своих особенностях, и затем сильным, иначе — развить свои особенности до последних пределов их развития, и ничто не должно стоять мне поперек дороги. Если ты помешаешь мне — я столкну тебя в бездну. Если я, больной и измученный, мешаю тебе взойти на гору — брось меня. Пусть я издохну. По ту же сторону моей жизни — ничего нет. Итак, живи, но будь самобытен и силен. И разве тогда ты не сможешь способствовать прогрессу человечества? Разве тогда не будешь в состоянии применить все виды пропаганды, начиная с убедительного слова вплоть до сокрушения ребер „человеческих“? Итак, живи, проповедуй и действуй» (С. 32).

Мы нарочно целиком привели эти заключительные строки как образец словоблудия по ницшеанскому подобию.

Мы видим, что в основных положениях русские представители анархического индивидуализма являются верными подражателями своих западноевропейских учителей.

И Штирнер, и Туккер кладут в основу своего учения самодовлеющую личность и ее благо. Они называют себя поэтому эгоистами. Штирнеровский «Единственный» стремится утвердить свою исклю­чительную самоценность, свою самобытность310. Он отрицает «все, что не я». Ко всему он относится с «потребительной» точки зрения. «Мы стоим друг к другу, — говорит Штирнер, — в отношении пригодности, полезности, прибыли».

Но едва он спускается с заоблачной абстракции на грешную землю, где все гораздо сложнее, и обращает свой взгляд на живого человека, — этому понятию «прибыли» он вынужден придать более широкое толкование и от отрицания приходит к признанию многого, «что не я». Ради собственного счастья он, оказывается, «любит людей, и не только некоторых, но всякого человека», «он сочувствует каждому чувствующему существу», радуется его радостями и страдает его страданиями; «готов отказывать себе во многом, лишь бы доставить ему удовольствие; я готов пожертвовать ему всем, что для меня, за исключением его, всего дороже: моей жизнью, моим благосостоянием, моей свободой». «Но моим Я, — оговаривается Ширнер, — самим собой, я не могу пожертвовать ему; я остаюсь эгоистом и буду „потреблять“ его». После только что сказанного оговорка эта звучит не слишком страшно, и мы не будем спорить о том, «потребляет» ли эгоист другого, жертвуя ему жизнью, или сам потребляется им.

Таково первое противоречие между абстрактным штйрнерианским эгоистом и его реальным воплощением.

От «потребительной» точки зрения на ближнего ему приходится еще не раз отступать в дальнейшем изложении.

Могут найтись люди сильнее «единственного», которые будут подавлять его.

«Кто же говорит, что каждый может делать все? — восклицает Штирнер с негодованием. — Разве тогда не будет тебя, твоего Я, которое нисколько не обязано все допускать и выносить? Обороняй себя, и тогда никто не сделает тебе вреда!»

Чувствуя, однако, что для слабого «Я» это плохое разрешение вопроса, он добавляет: «Если за твоей спиной окажется многомиллионная охрана, тогда ты вкупе с нею составишь очень внушительную силу и вам будет легко одолеть врага». Но раз дело дойдет до совместного одоления врага, каждому из объединившихся «Я» придется очень сильно модифицировать и потребительную точку зрения на своих сообщников, и свое стремление к самобытности по Штирнеру, особенно в рекомендуемой Штирнером реальной форме этого объединения — всеобщей стачке восставших работников.

Наконец, даже сильная личность не может существовать изолированно. Это невыгодно для нее и материально, и духовно. Но ведь против общества и общественности Штирнер выступает самым беспощадным образом… Он думает выпутаться, придумав «союз эгоистов». «Союз, — уверяет он, — не общество.

Общество, это — закристаллизованный союз, это труд союза». Разрешив, казалось бы, таким образом затруднение, Штирнер, однако, с горечью признается, что и его союз не может существовать без того, чтобы свобода личности не была стеснена… Проблема абсолютно свободной и самобыт­ной личности остается неразрешенной… и не разрешимой вне области абстракции.

Туккер, с самого начала признающий, что общественность тесно связана с жизнью личности, во имя этой самой общественности допускает такие ограничения свободы личности, что, как мы видели, вызывает даже неудовольствие своих последователей.

Г-н Боровой сурово порицает и упрекает своих учителей в непоследовательности. Сам он мечтает при помощи технического прогресса поставить личность вне всякой зависимости от общества.

Что Штирнеру и Туккеру не удается последовательно провести свою основную точку зрения — это верно. Но является ли г. Боровой последовательным индивидуалистом? Заключается ли последовательный индивидуализм в абсолютном выделении и изолировании индивида? (Если даже допустить фактическую возможность этого и оставить в стороне вопрос о процессе и способе созидания «машин-освободителей».)

Чтобы ответить на этот вопрос, надо покинуть область метафизики и перейти к точному определению того, что же такое, наконец, человеческий индивид?

Индивид буквально значит неделимое. Это элемент, это самая мельчайшая, самая простейшая частица субстанции, обладающая всеми ее свойствами. В химии, например, такой частицей будет атом химического элемента.

В биологии дело еще усложняется, и биологическим элементом является клетка, обладающая кардинальными проявлениями жизни — чувствительностью, питанием и движением. По мере того, как мы поднимаемся по биологической лестнице, мы приходим к такой ступени ее, элемент которой, для того чтобы быть индивидом данного градуса эволюции, должен обладать еще одним свойством: половым размножением. Здесь размножение уже не является, как раньше, прямым результатом питания, а превращается в акт, требующий наличности двух разнополых организмов: В этом акте — зачаток взаимного общения разнополых организмов (в противоположность тому, что мы видим у размножающихся делением и почкованием), к которому их толкает необходимость продолжения рода, заботы о потомстве и т.д.

И чем дальше, тем больше усложняется понятие «индивида», неделимого каждого дальнейшего градуса эволюции.

Если, с одной стороны, на всем протяжении эволюции животного мира мы видим известную преемственность — каждая форма животной жизни является как бы звеном одной колоссальной цепи, и, в общих чертах, эволюция ведет к все большему усложнению приобретенного на предыдущих ступенях развития, то, с другой стороны, некоторые животные виды приобретают, под влиянием окружающих условий, такие свойства, которые закрепляют их на достигнутой ими ступени. Дальнейшее развитие этих свойств выводит их все дальше и дальше в сторону из прямой колеи биологического прогресса. 

Следуя по восходящей прямой, мы достигаем высшей современной нам ступени эволюции животного мира — человека.

Каковы же непременные свойства «неделимого» человеческого вида?

Ему присущи и в нем ярче всего проявляются те свойства, тенденция которых намечалась и развертывалась на предшествовавших ступенях эволюции. Они, и лишь они своим дальнейшим развитием ведут его «все вперед и выше», благодаря им «человек (по удачному выражению Ницше) — это великая возможность» в то время как другие свойства его, рудименты животного мира — выводят особей, обладающих только ими, из колеи биологического прогресса.

В утробной жизни человеческий — как и всякий животный — зародыш ускоренным темпом повторяет эволюцию своего рода и появляется на свет с намеченными и готовыми к дальнейшему развитию особенностями своего вида, своей биологической ступени. От окружающих условий зависит подавление или развертывание во всю мощь и ширь чисто человеческих свойств. По отдельным, исключительно благоприятно развившимся экземплярам мы можем составить себе представление о них.

При современных социальных условиях мы встречаем развитие до гениальности лишь каких-нибудь одних сторон человеческого экземпляра, притом же купленное ценою подавления многих человеческих единиц и уже по одному тому — неполное.

Совокупное и гармоничное развитие есть идеал человека, идеал человеческой личности. Это — та «великая возможность», или, что то же, — та великая потребность, которая будет осуществлена вполне лишь при отсутствии всякого экономического и политического гнета.

Каковы же эти «чисто человеческие» свойства, отличающие типичного представителя Homo Sapiens от недоразвитого экземпляра этого же вида?

Разумеется, они не связаны с внешнеанатомическими характерными особенностями его, присущими человеку от рождения, на основании которых не всегда отличишь даже идиота от нормального развитого человека.

Главное отличие человека, достойного этого имени, от животных и от анормальных отклонений — богатство и тонкость психики, отличие лишь в самых общих чертах, пока доступное констатированию на секционном столе, но дающее нам знать о себе по своим проявлениям.

Развитие же и совершенствование психики человека требует специальных условий — общественности, среды себе подобных. Наличность этих условий уже на низших ступенях эволюции, привела к громадному повышению интеллекта. Новым, важным импульсом к этой общественности является у человека способность к членораздельной речи (продукт приватной эволюции) и усложнению мышления, вытекающему из нее. 

Посадите новорожденное существо в темный погреб — у него не разовьется зрение, оно останется слепым. Слух не развивается при изолированности от звуковых впечатлений. Сложнейшие аппараты для восприятия внешних впечатлений в наличности. Они развились я усовершенствовались соответственно данной ступени эволюции, еще во время утробной жизни они готовы к функционированию. Но нет внешних впечатлений, нет возбудителя их к дальнейшему совершенствованию — они бездействуют, не обогащают психики, не доставляют ей пищи и от бездействия отмирают, регрессируют. Неизбежное последствие — понижение психики.

Точно так же обстоит дело и со всеми другими намеченными в утробной жизни (как результат животной эволюции) «способностными». Для развития их необходимо упражнение их. Весь свой биологический плюс человек может довести до доступной ему высоты и совершенства лишь при наличии общественной жизни. Лишь в таком случае речь и мысль, требующие для своего развития взаимодействия и обмена, могут прогрессировать. Лишь с прогрессом мысли развивается само сознание, ложащееся в основу сознательных действий. Лишь при наличности всего этого вырастает личность. Эта самая общественность, в связи со способностью мыслить и говорить, неизбежно вызывает к жизни все стороны человеческой природы. С фатальностью развития колоса из пшеничного зерна развиваются они при благоприятных обстоятельствах. Вне общества себе подобных, вне тесной и постоянной взаимной связи человек фактически не в состоянии развернуть во всей ее полноте свою человеческую личность.

Таким образом, вопреки уверениям анархистов-индивидуалистов русских и европейских, — общественность не только не ограничивает личность, но есть непременное условие ее полного и всестороннего развития. Основной идеал анархизма и социальная жизнь не две непримиримые противоположности, а понятия соподчиненные.

Общественность у животных, в том числе и у человека, вызывает (неизбежно дальнейшее развитие «общественных инстинктов» — взаимопомощи, взаимного дружелюбия и поддержки, — вплоть до сознательного выражения их — солидарности, непременного залога успеха в борьбе с неблагоприятными явлениями природы или уклонениями усложнившейся общественной жизни в сторону от идеала общежития — свободного существования.

Еще Ламарк отметил важную роль этих факторов в переживании тех или иных видов. Дарвинизм, особенно вульгаризация его, вызвали игнорирование их. В(о) «Взаимопомощи» Кропоткин собрал некоторые данные, доказывающие, что переживание наиболее сильных ; в борьбе с природой и другими видами вовсе не является законом биологического прогресса, ибо часто, выдержав борьбу, сильный победитель бывает слишком ослаблен ею. Наоборот, залогом прогресса является не конкуренция, не взаимная борьба, а сотрудничество, взаимопомощь. (Мы не останавливаемся на этом положении, отсылая желающих к источникам.) 

Игнорировать этого обстоятельства нельзя, если хотят оперировать не с созданной фантазией, а с реальной человеческой единицей. Нельзя при изучении жизни человеческого общества произвольно вырывать его из связи с общей мировой жизнью, одним из звеньев которой является оно. Научно-эволюционная точка зрения на мир во всей его совокупности стала уже прочно завоеванной истиной. Идея единства мира, единства проявляющихся в нем определенных взаимоотношений и причиносообразностей проникает все проявления доступных нашему наблюдению и изучению областей мировой жизни. Сквозь все применения того, что мы называем веществом — материя — сила, от тех, которые можно проделать в лаборатории, до тех, что совершаются в мировом пространстве, красной нитью проходит это единство. Жизнь растений и животных, жизнь человеческих обществ, жизнь небесных светил — все это связано в одну неразрывную цепь с одним источником происхождения, с однообразными видоизменениями. Большую часть явлений мы уже теперь можем разложить на простейшие химико-физико-механические процессы. То, что остается до сих пор для них неразложимыми интегралами, будет дифференцировано с прогрессом точного знания, все данные делают это для нас несомненным.

Итак, общественность — неотъемлемое свойство человеческого индивида. Нельзя упускать это из вида, кладя его в основание своей системы. Не общественность ограничивает человеческую личность, а современные формы общежития, выводящие представителя вида Homo Sapeins из колеи биологического прогресса, толкающие его к вырождению. Но залог успеха в борьбе с этими формами за возможность интегрального развития личности, за личность, свободную от всякого гнета, лежит именно в общественных свойствах человека. Объединенная на почве солидарности и взаимопомощи, угнетенная часть человечества неизбежно победит давящий ее слой паразитов, признающих лишь принцип конкуренции, этих «выродков» человеческого вида.

Последовательный индивидуализм не может оперировать с кастрированным индивидом, каковым является «последовательный» эгоист. Понятие эгоизма уже понятия индивидуализма, индивидуализм же во всем своем объеме входит, как составная часть, в наше мировоззрение — мировоззрение анархистов-коммунистов.

Анархический индивидуализм не есть последовательный индивидуализм…

Но, может быть, анархические индивидуалисты более последовательные анархисты, чем анархисты-коммунисты? Мы видели, что они утверждают это. Так ли это, однако, на самом деле?

Что такое анархизм в собственном смысле слова? Это — отрицание власти, всех ее проявлений и неизбежно отсюда вытекающее отрицание государства.

И Штирнер, и Туккер, и их русские последователи негодующе обрушиваются на государство. Но это их отрицательное отношение к нему противоречит их собственным теоретическим построениям и остается пустой и звонкой фразой.

Государство есть воплощение отвлеченной власти в вполне реальных институтах — армии, полиции и юстиции. Эта организованная сила ради защиты старых и создания новых привилегий, ради закрепления их с теми, кто оказался достаточно сильным, чтобы воспользоваться ими в ущерб всем остальным.

Припомним же некоторые положения Штирнера: «Моя свобода, — говорит он, — будет совершенна лишь тогда, когда обратится в мою власть, но, обретая власть и силу, я уже перестаю быть просто свободным человеком. Я становлюсь человеком самобытным, самим собою… Власть, сила — вещь очень хорошая и полезная, ибо с горсточкой сильной власти можно уйти гораздо дальше, чем с целым мешком прав». «Вы вздыхаете по свободе. Глупцы! Захватите в свои руки власть, тогда и свобода к вам придет сама собой. Глядите, кто захватил власть, тот и вознесен превыше законов» (Русское издание «Мысли». СПб., 1906. С. 112). Действительно, нельзя не согласиться, что власть обеспечивает располагающим ею известную свободу действия в направлении угнетения и эксплуатации подвластных им. Но тогда зачем же метать громы и молнии против современного ее воплощения?

Если штирнеровский «Единственный» является противником привилегий, от которых ему пришлось бы терпеть, то он отнюдь не прочь сам обладать ими. Он ведь имеет право на все, чем в силах завладеть, следовательно, и на привилегии, следовательно, и на угнетение других. В самом деле, что может получиться из «самобытности» штирнеровского эгоизма, как не угнетение более слабого более сильным?

Оно прямой логический вывод из его «потребительного» взгляда на всякого другого человека.

Вот что кладет оно в основу союза:

«Если я могу воспользоваться моим ближним, то я сговариваюсь с ним и сближаюсь для того, чтобы благодаря этому соглашению усилить свою власть и соединенной силой достигнуть большего, чем мог бы достигнуть отдельный человек. В этом объединении я совсем не вижу ничего другого, кроме увеличения моей силы, и только до тех пор, пока оно умножает мою силу, я сохраню его».

Своих ближних он потребляет. «Жизнь отдельного человека имеет для меня значение лишь постольку, поскольку она ценна для меня. Его богатства, материальные и духовные, принадлежат мне, и я управляю ими по мере своей силы».

Мы уже говорили выше, что признание им права за другими оспаривать привилегии у сильного сводятся к нулю. Он сам подтверждает, что «горсть власти ценнее мешка прав». Эта «свобода оспаривания» равносильна «свободе договора» рабочих с патронами в современном государстве.

В его критике государства слышится скорее досада на него за то, что оно всегда стремится быть посредником и главным эксплуатато­ром и таким образом мешает «Единственному» достигнуть власти в полную меру его силы и беспрепятственно использовать ее.

Туккер, ярый противник государства, его атрибутами снабжает «союз договорившихся», предоставляя ему проявлять безграничную власть над его членами (тюрьма, пытки, смертная казнь). На основе его союза рождается власть, а не на основе общественной организации анархистов-коммунистов, которую все индивидуалисты (в том числе и Боровой с Виконтом) почему-то никак не могут себе представить построенную иначе, чем по принципу централизма и иерархии.

Подобно Штирнеру Туккер видит в силе единственное мерило потребностей. Как и все анархисты-индивидуалисты, он признает частную собственность — этот источник всяких привилегий, а следовательно, и угнетения, и эксплуатации. О средствах, которыми туккеровские союзы будут защищать эту частную собственность, мы уже говорили.

Казалось бы, русские анархисты-индивидуалисты гораздо категоричнее высказываются против самого принципа власти. Виконт в борьбе с ним видит всю сущность анархического индивидуализма. Но к ним приложимы почти все возражения, сделанные нами их учителям. Они лишь избегают непоследовательности штирнеровского «Единственного», из любви к другим людям готового на самопожертвование. Да еще в одном идут они дальше. Они хотят и жаждут большего обеспечения эксплуатации и угнетения и ради этого готовы… примириться с реальным воплощением власти в государстве. Они стремятся к социалистическому строю! Это угнетение, видите ли, нужно в интересах самой личности, ради наиболее полного ее освобождения… Века нового и еще более сурового рабства и угнетения должны, по их мнению, подготовить психологию свободных людей, создать психологическую основу для освобождения от всякой власти…

Анархисты-коммунисты для этой цели считают необходимым постоянное упражнение в самоосвобождении, постоянный — и не словесный только — бунт против всяких проявлений власти, развитие «бунтовского духа». Отрицая власть, они зовут к постоянной, непрерывной борьбе с нею в лице ее представителей и институтов. Отрицая власть над собой, они отрицают ее вообще, от кого бы она ни исходила, и категорически отказываются сами пользоваться ею.

Индивидуалистический анархизм не есть последовательный анархизм.

Итак, в мировоззрении анархистов-индивидуалистов ни анархизм, ни индивидуализм не выдержаны вполне последовательно, не доведены до своего логического конца. Их громкой и противоречивой фразеологией могут очень удобно прикрываться далеко не двусмысленные вожделения, ибо по существу это — идеология слоя привилегированных, это освящение существующего (и грядущего) строя угнетения и насилия в интересах немногих «избранных». 

«Самобытная личность», это человеческое существо, отклонившееся от прямой колеи биологического процесса под влиянием условий современного капиталистически-государственного строя и впитавшее в себя все его отличительные черты — узкий эгоизм, конкуренцию, стремление к власти и привилегиям, — положена в основу их учения. Ей, этому порождению чудовища-капитала, этой кристаллизованной буржуазности, и только ей, открывает оно широкий простор действий.

Программа их действий, критерием которых является «Я каков Я есть»311, есть не что иное, как простое изображение того, чем давно уже руководятся в лагере имущих и привилегированных и те, кто стремится попасть в число их.

Удивительно ли, что самые типичные буржуа, буржуа до мозга костей своих, охотно задрапировываются в живописную тогу анархического индивидуализма и наперерыв зачисляют себя в ряды его последователей?

Так было во Франции, так обстоит дело и у нас.

Но против сытых паразитов и эксплуататоров, как бы они себя ни называли, все более и более грозно выступают обездоленные и угнетенные. Они собираются под знаменем анархического коммунизма, объединенные чувством солидарности в борьбе со всякими привилегиями, со всякой властью, со всяким гнетом, во имя всесторонне развитой и абсолютно свободной общественной личности.

И победа их неизбежна и близка.

Буревестник. [Париж—Женева], 1908. № 10—11. Март — апрель. С. 4—9.