№ 101. В. ЗАБРЕЖНЕВ. О ТЕРРОРЕ

Вот уже второй год кровь широким потоком усиленно льется по всему необъятному пространству многострадальной России. Расстрелы по суду и без суда, погромы, карательные экспедиции, наглое, открытое поощрение черносотенного слова и дела — с одной стороны; смелые нападения, вооруженные восстания, акты мести и самозащиты, беззаветное самопожертвование и героизм — с другой. В результате сотни, тысячи жертв.

Жизнь человеческая обесценилась; «террор» вышел за пределы узкого круга людей, всецело посвятивших себя делу освобождения. В эти дни кровавого ужаса он перестал быть достоянием одних активных революционеров, подвергающихся специальным преследованиям правительства. Жизнь для всех, кроме изуверов существующего строя, стала невыносимой, и не только те революционеры, которые еще так недавно принципиально отвергали террор, сами стали террористами, но даже люди, посторонние революции и социализму, понимают террористические акты и сочувствуют им.

Но не всегда и не для всех неизбежность и влияние актов активного протеста против опор существующего строя бывает так очевидна, как они стали теперь, благодаря слишком уж откровенной разнузданности правительственных неистовств. В так называемое мирное время, когда весь гнет государственного и капиталистического устройства обрушивается всею своею тяжестью исключительно на трудящиеся массы, среди прогрессивно настроенных слоев общества нередко встречается не только отрицательное отношение к активной борьбе с ним, но и резкие порицания ее.

Нужды нет, что в это «мирное» время число жертв от хронического недоедания, от изнурительного непосильного труда, «несчастных случаев» при работе и прочих ужасов капиталистического строя превосходит во много раз количество жертв от самой кровопролитной войны, от самой ожесточенной революционной борьбы. Жертвы эти в глаза не бросаются, крови их не видно, стонов не слышно.

В «мирное» время даже некоторые социалистические партии особенно восстают против таких бунтовских актов, нарушающих спокойное течение жизни, и усиленно стараются уверить трудящиеся массы в благодеятельности результатов «естественного хода событий».

Под такой тактикой скрываются тайные помыслы о вступлении в законное русло. Буржуазия, бывшая в свое время партией «революционной», успокоилась, достигнув власти и силы, — точно так же, как и социалисты-государственники «свободных» стран, вступившие в прочный союз со своими теоретическими противниками. Те и другие теперь первые враги террора. 

Но все революционные партии, покуда они остаются революционными, самим фактом своего нелегального существования вынуждены бывают, как показывает история, прибегать к террору, — по крайней мере, в целях самозащиты, — хотя бы теоретически они и оспаривали целесообразность его.

Да иначе и быть не могло бы. Революционеры всегда преследуются представителями господствующей власти, и нередко преследования эти переходят границы терпения самых мирно настроенных революционеров. Вспомним, как Желябов объяснял на суде переход к террору русской социально-революционной партии:

«Если вы, господа судьи, — говорил он, — взглянете в отчеты о политических процессах, в эту открытую книгу бытия, то вы увидите, что русские народолюбцы не всегда действовали метательными снарядами; что в нашей деятельности была юность, розовая, мечтательная, и если она прошла, то не мы тому виною». (Процесс 1-го марта 1881 года.)

С особенной силой необходимость актов самозащиты и мести всегда тяготела и тяготеет над анархистами.

Анархическое мировоззрение резко враждебно самим основам всякого государства, власти и частной собственности на землю и орудия труда, и всему вытекающему отсюда положению вещей. Относясь скептически к реформам, отрицая сотрудничество и какие бы то ни было компромиссы с правящими классами, анархисты нигде, даже в самых демократических республиках, даже в гипотетическом коллективистском государстве социал-демократов, не могут перестать быть революционерами.

И во всех существующих государствах простая пропаганда идей анархизма вызывает жестокие преследования. (Относительно будущего, социал-демократического государства имеется много угроз, вроде слов социал-демократического депутата Шовэна: «Когда мы захватим власть, первой нашей задачей будет расстрелять анархистов») У всех еще на памяти убийства и пытки анархистов в Монтжюихской крепости (в Испании), повлекшие за собой убийство министра Кановаса, а также последующие злодейства испанского правительства, послужившие причиной покушений на министра Маура и на Альфонса ХIII-го.

Кроме того, наряду с явными, исключительными законами в демократических республиках — Франции, Швейцарии и Соединенных Штатах, повсюду существуют еще тайные.

Наконец, неистовства русского правительства по отношению к анархистам (например, в Варшаве) выделяются даже на фоне общего кошмарного ужаса наших дней134.

Итак, террор оборонительный является неизбежным спутником всякой революционной партии, в том числе и анархической.

Но, будучи последовательными, понимая сущность, причины и последствия гнета, лежащего на плечах обездоленных, коммунисты-анархисты не могут реагировать только на прямые враждебные, действия правительства по отношению к ним. Существующий строй не­прерывно давит на трудящиеся массы, лишая их возможности человеческой жизни, неуклонно толкая их в преждевременную могилу, и его давление всегда стремится возрастать и усиливаться при отсутствии отпора. Необходимость этого отпора анархисты сознают и не упускают по мере возможности осуществлять его. Они не смотрят на этот отпор как на средство победить существующий строй. Они знают, что победа может быть достигнута лишь дружным, активным выступлением самих масс. Но отдельные акты в интересах народа могут способствовать пробуждению активности его, подъему духа в нем, могут приблизить его к революции.

Вот почему коммунисты-анархисты признают агитационное значение и пользу для освободительного дела за такими личными и коллективными актами протеста и высказывают это устно и печатно.

Ниже мы разберем на отдельных примерах из истории террористической борьбы, какие акты, совершенные различными партиями, давали положительные результаты.

Теперь же отметим еще, что хотя коммунисты-анархисты и признают террористическую борьбу, но террор вовсе не связан органически с сущностью анархического мировоззрения и не вытекает из него. Напротив того, нет другого мировоззрения, более проникнутого любовью не к отвлеченному человечеству, а к живому человеку, ко всем людям. И только понимание сущности современного строя, основанного на насилии, самый этот строй, его проявления, сущность государства, этой машины, основанной на насилии во имя насилия, вынуждают анархистов бороться с ним насилием.

Это не мешает нашим противникам почти всегда отождествлять анархизм с терроризмом. Они стараются даже подменить все содержание анархической пропаганды, представляя ее призывом к бессмысленным жестокостям — безграничною и беспричинною жаждою крови. Одни делают это, чтобы оправдать применение к анархистам, даже и без всякого видимого повода, за одно то, что они. анархисты, самых суровых мер; другие, чтобы помешать распространению анархизма, чтобы оттолкнуть от знакомства с ним.

Эти нелепые измышления лучше всего, конечно, опровергаются серьезным знакомством с идеями анархизма и анархическим движением. Но что до всего этого недобросовестным врагам!

Напрасно анархисты Шпис, Шваб и Фишер, судившиеся в Чикаго в 1887 году, разъясняли на суде, что «анархизм вовсе не означает: кровопролитие, грабежи, кинжалы, яд и т.п. Все это ужасные принадлежности и характерные признаки современного капиталистического строя. Анархизм означает: мир и довольство для всех. Анархисты с удовольствием отказались бы от всякого насилия. В современном строе насилие практикуется всеми, мы же советуем угнетенным употребление насилия против насилия, и только против насилия, как необходимое средство защиты». (Смотрите их процесс.)

Все эти заявления (как и многие другие, печатные и устные) не помешали, однако, заинтересованным партиям уверять, что «анар­хизм — голое насилие, а буржуазное общество — «мир и порядок», и это даже несмотря на то, что американские буржуазные газеты того времени писали, например, следующее:

«На этих скотов (стачечников), — писала нью-йоркская «Трибюн», — ничем, кроме силы, не подействуешь, а потому им надо дать такой урок, чтобы они не забыли его в продолжение нескольких поколений».

«Бомбы надо бросать в толпу стачечников, стремящихся повысить заработную плату и уменьшить рабочий день; таким образом и они будут проучены, да и на других пример подействует», — проповедовал чикагский «Таймс».

«Лучшее средство против голодающих безработных, это — класть им в пищу мышьяк». Вот до чего договорился чикагский «Таймс».

Предоставим же такого сорта «идейных противников» самим себе и напомним лишь, что акты даже тех товарищей, которые переоценивали боевое значение террора, всегда в сущности бывали вызваны реальными поводами со стороны правящих и господствующих. Эти акты сводились к мести и самозащите личной или классовой.

Вот перед нами целый ряд актов «эры динамита» во Франции, открывшейся выступлением Равашоля.

11 марта 1892 года он подложил бомбу на лестнице председателя Парижского суда, Бенуа, а 27 марта того же года он сделал то же в доме прокурора Бюло, то есть в дом тех самых судейских, благодаря стараниям которых был вынесен очень суровый приговор по делу анархистов Декампа, Дардара и Левайеля. (Товарищи эти во время первомайской демонстрации в 1901 году в местечке Леваллуа-Перре, близ Парижа, в то самое, как в другом месте Франции, в Фурми, республиканским правительством впервые были испробованы ружья новой системы Лебель, оказавшие, по словам официального отчета, «прекрасные результаты», положив на месте много рабочих, женщин и детей, оказали вооруженное сопротивление грубо разгонявшим толпу полицейским. Их изранили, жестоко избили и в течение двух суток не давали воды не только для питья, но даже для промывки неперевязанных ран.)

Взрыв казарм Лобо объясняется негодованием на покорность, с которою войска шли на усмирение рабочих. Взрыв ресторана Вери, накануне суда над Равашолем, был ответом на выдачу Равашоля служащим этого ресторана.

Бомба Вальяна была брошена в Палату депутатов, только что проявившую свою подкупность в Панамских мошенничествах.

Вотированные этой же Палатой (при участии «социалистических» депутатов) исключительные законы против анархистов и свирепые преследования анархистов на основании их повели к взрыву 13 февраля 1894 года (через неделю после казни Вальяна) в богатом кафе «Терминус». Автор взрыва, Эмиль Анри, мотивировал свой акт, между прочим, тем, что он желал поразить безымянную толпу-­стадо, своим одобрением поддержавшую подлые законы своих выборных.

«Массы лиц, — говорил Анри на суде в свою защиту, — массы лиц, взятых наугад, были насильно отняты у своих семейств и брошены в тюрьму. Что делалось с женами и детьми этих товарищей во время их заключения? Никто, конечно, этим не интересовался. Анархист перестал считаться человеком, это был зверь, которого травили со всех сторон, и буржуазная пресса на все лады требовала его уничтожения…»

«Буржуазия не делала различия между анархистами, — продолжал он, — один из них — Вальян — бросил бомбу, и, хотя девять десятых его товарищей не знали о его планах, тем не менее, преследованию подвергались все, кто только имел какое-нибудь отношение к анархизму. Что же! Если вы делаете целую партию ответственной за действия одного из ее членов, если вы бьете огулом всех — мы будем делать то же самое!..»

Наконец, Казерио убил президента Французской республики Карно, отказавшегося заменить смертный приговор Вальяна каторгой, несмотря на заступничество значительной части прессы ввиду того, что его бомба никого не убила и что во Франции никогда не казнят за покушение, если не было действительной жертвы135.

Мы упомянули для примера лишь о наиболее крупных актах этой «эры динамита» для того только, чтобы показать, что в основе их лежали реальные проявления гнета современного строя. Точно так же обстояло дело и с другими актами анархистов.

Но не все они имели положительные результаты. Часть их дала лишь исход личному чувству негодования и возмущения, которое совершившие эти акты не в силах были больше сдерживать. Правда, временно они насмерть перепугали буржуазию, но масс они не увлекли за собой, и даже вызвали отрицательное отношение к ним со стороны рабочих, не затронутых пропагандой и не понявших этой борьбы анархистов за существование.

Прекращение «эры динамита» выясняется, таким образом, вовсе не репрессиями, которые никогда не устрашают идейных борцов, а тем, что французские товарищи убедились в бесплодности тактики систематического террора и недостаточности его для пропаганды своих идей. (Мужество и идейная преданность деятелей этой эпохи доказана многими из них. Даже в каторге они не переставали протестовать против произвола, и многие из них были убиты там солдатами за «бунты» или, как 18-ти летний Симон Бисквит, за громогласный протест против смертной казни участников возмущения в колонии.)

Для революционеров, имеющих определенное мировоззрение и борющихся за определенные идеалы, каковы коммунисты-анархисты, это далеко не второстепенный вопрос. Далеко не все террористические акты для них равнозначащи. Для них имеют значение лишь те акты, которые понятны массам, заслуживают одобрения масс и тем способствуют пробуждению революционного духа, распростране­нию идей. Анархисты вовсе не думают облагодетельствовать народ сверху. Стремясь к социальной революции, они знают, что такая революция возможна лишь при условии деятельного участия самих масс, и стараются прежде всего пробудить в них сознание важности этой революции, понимание необходимости выступления самих масс и подвинуть их к этому примером личной самоотверженности героизма.

Случается, что акты партийной самозащиты или мести, будучи вызваны деяниями, возмущающими всех, знающих о них, совпадают с общим настроением. Тогда они имеют большое агитационное значение.

Таковы покушения на испанского министра Маура, который спасшись от мстительной руки анархиста, был встречен толпою градом камней и свистками.

Таково убийство тамбовского губернатора Луженовского. Впечатление, произведенное этим актом на тамбовских крестьян, прекрасно выражается их молитвами «о здравии болящей Марии». Убийства Абрамова и Жданова, — инквизиторов Спиридоновой — равно как и Сахарова, саратовского сатрапа, отвечали затаенным мыслям всех, в ком шевелится малейшее чувство порядочности136.

У всех еще свежо в памяти убийство Плеве, которому не радоваться не могли себя заставить даже принципиальные противники террора, точно так же, как и убийство Сергея, одного из главных виновников январской бойни137.

Убийство Богдановича (Уфимского губернатора) считалось неизбежным и с нетерпением ожидалось всеми златоустовскими рабочими, после произведенного им расстрела стачечников, подобно тому, как убийство Мина ожидалось во всей России138.

Вспомним, наконец, покушение Гирша Леккерта на Валя, после сечения виленских рабочих, и экзекуцию над доктором Михайловым, (врач, присутствовавший при сечении; ныне, по признанию Лопухина в письме к Столыпину, состоящий на жаловании у Департамента полиции) — которые дали такое же удовлетворение всем знавшим об этом, как в свое время выстрел Веры Засулич в Трепова-отца139.

В тесных пределах отдельных местностей равнозначащими являются устранения местных угнетателей-полицейских, шпионов, хозяев, мастеров.

Хроника борьбы русских рабочих и крестьян со своими эксплуататорами, акты так называемого «экономического» террора у всех перед глазами. Но напомним один характерный эпизод из жизни «свободной» Франции.

На копях компании в Деказвиле, президентом которой состоял «великий экономист» Леон Сэй, рабочие, выведенные из терпения притеснениями и понижением платы, объявили стачку 26 января 1886 года. Понижение это было вызвано не плохими делами компании, а личным усердием помощника директора Ватрэна, давно уже ненавидимого рабочими, которому компания обещала 5 процентов с достигнутого им сокращения расходов на заработную плату. В числе требований, очень умеренных, была и отставка Ватрэна. Ватрэн, разумеется, отказался принять их и забаррикадировался в конторе. Толпа выломала дверь и, избив его до смерти палками, выбросила труп в окно.

Что представлял из себя Ватрэн, видно из того, что даже буржуазия говорила, что не теперь, так через несколько лет такой конец для него был бы неизбежен, а газеты напечатали слова бывшего местного префекта, еще за пять лет до того предсказывавшего взрыв ненависти рабочих.

Впечатление, произведенное этим возмущением на французских рабочих и фабрикантов, было грандиозное, тем более, что здесь рабочие сами явились своими мстителями.

Мы могли бы привести много подобных фактов из хроники борьбы рабочих Америки, Англии, Италии и других стран. Но довольно и этого примера.

Все приведенные и подобные им террористические акты, индивидуальные и, особенно, коллективные, имели самое положительное значение, потому что, отвечая затаенному желанию населения более или менее обширного пространства, они были понятны ему, выражали это настроение. Давая исход личному чувству возмущения, они удовлетворяли и требования возмущенной совести тех, у кого она имеется, и особенно — непосредственно терпевших от устраненного негодяя.

Они поднимали дух терпеливых и покорных дотоле жертв, подрывая в массах веру в могущество политических или экономических эксплуататоров.

Как, казалось, охраняем был Плеве или Сергей! Как недостижим был Сипягин, грозивший кровью залить улицы городов, где произойдут демонстрации!.. И вот, несмотря на всевозможные охраны, несмотря на все их ухищрения, они поражены рукою революционера. Здесь действительно есть, о чем пораздумать140.

Акты такого рода будят большинство; в предреволюционное время они могут повести к началу активного выступления масс.

Но рядом с этим, другие акты, имеющие громадное значение для непосредственно заинтересованных в них или являющиеся продуктом исключительно повышенного психологического настроения совершающих их, проходят совершенно бесследно для масс, для революционного дела или приводят даже к результатам, противоположным тем, которые ожидались, и ими пользуются противники в своих Целях. А между тем за жизнь или даже за простой испуг какого-нибудь негодяя гибнут честные самоотверженные люди, гибнут силы, которые, иначе использованные, могли бы принести громадную пользу делу революции.

Приведем для примера хоть рабочего Лотье, заколовшего кинжалом в кафе (в Париже) одного буржуа с орденской лентой в петлице, предполагая в нем особенно вредного активного паразита. Жертва оказалась сербским посланником (Георгиевич), не имевшим за собой Другой вины, кроме принадлежности к паразитному слою общест­ва, — слишком обширному, чтобы его можно было уничтожить путем убийств его отдельных представителей141.

Лет десять тому назад потерявший работу рабочий Андреев пырнул ножом на музыке в Павловске (аристократическая дачная местность близ Петербурга) одного генерала, — самого обыкновенного генерала, ничем особенно не замечательного, каких тысячи в российской армии142.

Наконец, убийство Луккени австрийской императрицы Елизаветы произвело на массы самое отрицательное впечатление143. Луккени поразил ее, как одну из представительниц власть и капитал имущих. Можно представить себе психологию сына народа, всю жизнь видевшего вокруг себя отчаянную нищету, голод, преждевременную безотрадную старость и массовую смерть детей пролетариев; гибель своих близких и постыдное унижение; вынужденную ради куска хлеба проституцию дочерей и сестер тех самых людей, которые тяжелым трудом создают богатства подлых паразитов, покупающих человеческое тело, — можно понять психологию сына народа при виде этой коронованной женщины, утопавшей в роскоши.

Но широкие массы не могли понять его психологии. В их глазах, как и в глазах не испытавших на себе весь ужас безысходного положения обездоленного люда, совершено было убийство беззащитной женщины, не сделавшей сознательно никакого особенного зла.

Поэтому такие акты, непонятные сами по себе, требующие для уяснения цели и значения их массам длинных объяснений и сложной мотивировки, являются, по нашему мнению, напрасной тратой сил и бесполезной потерей жизней.

Точно так же и террор, возведенный в систему, террор, в котором видят средство для изменения существующего строя, поглощающий лучшие силы партий, практикующих его, и быстро ведущий к разгрому их — по нашему мнению, бесплоден.

Если и можно систематическим террором запугать правительство или господствующий класс и вырвать у них кое-какие уступки, то лишь временно, до тех пор, пока они сами преувеличивают силы противника. Когда же они убеждаются, что за боевым отрядом не стоят массы, солидарные с деятельностью его, когда они видят, что некому и нечем отстоять и удержать достигнутое, — реакция не знает удержу.

Героический поединок Исполнительного Комитета партии Народной Воли с самодержавием служит одним из примеров, подтверждающих наше мнение.

К тому же, действительно все устрашающего характера террор революционеров и не может иметь. Проведение террора, не останавливающегося ни перед чем, лишь бы запугать и ослабить врага, террора, не разбирающего ни количества жертв, ни правых, ни виновных, не может практиковаться революционерами, воодушевленными идеями всеобщего счастья; его могут практиковать лишь организованные банды правительств, существующих или утверждающихся вновь. 

К нему способны прибегать лишь темные силы реакции, как это было в 1805—1820, в 1852 и 1871 годах во Франции, в сороковых годах в Австрии, Италии и т.д.

Все эти массовые убийства, совершаемые правительствами, погромы, карательные экспедиции, полевые суды и т.п. — не средства борьбы революционеров и народа.

Революционеры, сторонники освободительного движения, являются всегда носителями принципа справедливости, высшей, чем та, которую признает какое-либо правительство, защищающее всегда интересы привилегированных.

Правительственные агенты — генералы Меллеры-Закомельские, Ренненкампфы, Скалоны, Мины и т.п. подвергают бомбардировке и поджигают целые селения по подозрению в укрывательстве революционеров или оружия, заливают улицы городов кровью, не щадя ни женщин, ни стариков, ни детей, возят с собой «заложников», как гарантию своей безнаказанности со стороны населения, и казнят их, даже в поездах144.

А революционер, как Каляев, рискуя успехом дела и напрасной своею гибелью, удерживается от бросания бомбы, чтобы не пострадала княгиня или княжеские дети, или, как наш товарищ в Екатеринославе, прекращает стрельбу в ненавистного предателя-директора фабрики, Эзау, чтобы не поранить жену его; как Карпович, наконец, упускает самые удобные положения врага, чтобы не попасть в посторонних145.

Всегда, если есть хоть какая-нибудь возможность, революционеры избегают напрасных жертв.

И такое их поведение придает гораздо большее значение их актам, чем простое устранение негодяев, которые легко могут быть заменены другими.

Их самопожертвование, их смелость и преданность делу производят несравненно большее впечатление на массы, чем непосредственные результаты их актов, и больше способствуют идейной пропаганде.

Революционеры не могут быть сторонниками массовых избиений врага — правительственных чиновников, солдат и т.п. без разбора. (Особенно теперь, когда государства захватили в свои руки многие области народного хозяйства (пути сообщения, почта, телеграф, табачное и водочное, банковое дело) и громадное большинство лиц, занятых в них и считающихся «правительственными чиновниками», на самом деле эксплуатируются государством не меньше, чем частными капиталистами.)

И если в пылу битвы им и приходится убивать солдат и нижних полицейских, революционеры всегда имеют в виду, что лишь немногие из этих врагов заинтересованы в своем ремесле.

Большая же часть их является слепым орудием в руках власть и капитал имущих. Забираемые силою или толкаемые нуждою, находящиеся постоянно под угрозой особенно суровых кар, они сохраняют интересы, общие с народом, легко поддаются революционной про­паганде и окажут со временем решающее влияние на исход революционной борьбы.

Народ, взятый в массе, всегда великодушен. Даже в эпохи обостренной, открытой борьбы он не бывает ни кровожаден, ни жесток. Чрезмерная жестокость, даже по отношению к заклятым врагам, отталкивает его. И если взрывы его святой мести бывают порою ужасны — зато история показывает, как бесконечно ничтожно число жертв со стороны врага при народных восстаниях в сравнении с числом жертв из среды самого народа. Правительства же жестоки не только при борьбе, но и при победе, и даже при победе особенно. Версальцы, например, в течение одной недели уничтожили 30 тысяч человек, многих — уже после подавления восстания. Для народа победа его — это великое всеобщее отпущение грехов, освобождение и братское объединение всех людей.

Из всего сказанного ясно наше отношение к различным видам террора. Главным критерием полезности или ненужности акта является, по нашему мнению, впечатление, которое он производит на массы, его значение для приближения революции.

Само собою разумеется, что такого рода акты, как нападения на первого встречного буржуа или агента правительства, поджоги или взрывы кафе, театров и т.п., совершенно не являются логическим выводом из анархического мировоззрения, и объяснения их надо искать в психологии совершающих их.

Свидетельствуя о безысходном отчаянии и полной безнадежности, они вызываются всею совокупностью ненормальных общественных условий.

Те самые причины, которые пассивную натуру приводят к самоубийству, натуру активную заставляют мстить первому попавшемуся «счастливцу», порою очень плохо выбранному, за муки капиталистического и государственного ада.

Распространение такого рода актов может быть лишь вредно делу социальной революции, отвлекая людей преданных и идейных от положительной работы сплочения трудящихся масс, которые одни могут иметь решающее значение на исход революционной борьбы и привести к торжеству идеала анархического коммунизма.

Специально анархическую окраску террористические акты могут иметь не по тому, на что или против кого они направлены, но по тому, как они осуществлены.

В этом деле, влекущем за собою громадный личный риск непосредственных участников его, еще менее, чем в каком бы то ни было другом, может быть допустим принцип централизма.

Оно может быть лишь результатом личной инициативы, личной решимости и риска, личной ответственности выполнителей его, и, с нашей точки зрения, ни нуждается ни в какой санкции, ни в каком указании и приглашении со стороны, хотя бы и единомышленников, но не принимающих самого близкого участия в нем. 

Самому духу анархизма противны «приговоры», «суды», «казни» и тому подобные буржуазные пережитки в революционно-социалистических партиях.

Вынужденные условиями нелегального существования прибегать к террористическим актам, анархисты не «судят», не «казнят»: они защищаются или мстят.

Они не возводят терроризм в принцип, а смотрят на него как на крайне тяжелую, но, к сожалению, при наличности классового и государственного гнета неизбежную принадлежность партии, активно борющейся за лучшее будущее для всего человечества.

В этом будущем строе при отсутствии всякого угнетения человека человеком, обществом и государством сделается ненужным и насильственное противодействие им.

Русская Революция и Анархизм… Лондон, 1907. С. 40