Предисловие

«Приводите, как я, улетевшую добродетель обратно к земле, - да, обратно к телу и жизни: чтобы дала она свой смысл земле, смысл человеческий! Да послужат ваш дух и ваша добродетель, братья мои, смыслу земли! [...] Все еще не исчерпаны и не открыты человек и земля человека».

Фридрих Ницше [1]

Этот эпиграф выбран совершенно сознательно. Я рискую усматривать в нем наличие того христианского тона, идеалистического и гуманистического, по которому без труда распознают благонамеренных, чьи добродетели и ценности, одновременно слепые и участливые, оказались распавшимися на отдельные звенья, что в наш век приведет человечество к утрате веры в себя. И, видимо, сам Ницше примет участие, на свой лад, в этой сомнительной морализаторской печали. Тем не менее слово «смысл» весьма редко встречается у него и еще более редко встречается в положительной коннотации: тем самым мы поступим правильно, если не станем торопиться с его истолкованием. Этот текст призывает к «человеческому смыслу», но делает это, утверждая, что человека все еще предстоит открыть. Чтобы открыть человека и чтобы «человеческий смысл» получил свой смысл, необходимо, прежде всего, чтобы было развенчано все то, что претендовало на истину в отношении природы, сущности или предназначения «человека». Иными словами, необходимо, чтобы не было больше ничего из того, что под именем смысла связывало бы землю и человека в едином горизонте, способном быть обозначенным. Отныне мы являемся, и еще Ницше сказал об этом, "на горизонте бесконечного", то есть там, где «нет больше “земли”» - «и нет ничего страшнее бесконечности»[2].

Давайте же, наконец, поймем этот урок, может быть, мы, в конце концов, будем способны понять его, или даже, может быть, отныне нам невозможно ничего понять, кроме этого урока? И можем ли мы осмыслить землю и человека, которые были бы тем, что они суть, то есть не чем иным, как землей и человеком, но при этом - ни одним из горизонтов, скрытых под этими именами, ни одной из «перспектив» или «видов», ввиду которых мы довели до отчаяния и исказили людей?

«Горизонт бесконечного» - это больше, чем горизонт целого, но «целое» (все то, что существует), повсеместно выносимое, выталкиваемое наружу так же, как и внутрь «себя». Более чем линия, прочерченная или та, которую следует прочертить, чтобы сориентироваться и определить направление движения. Это брешь или разрыв самого горизонта, и мы - в этой бреши. Мы как сама брешь, случайный след некоего разрыва.

Я хочу подчеркнуть дату, в связи с которой я пишу все это: летом 1995 года ничто не является более настоятельно необходимым (да и, по правде говоря, как можно этого избежать) для обозначения земли и людей, чем беспорядочный перечень имен собственных, таких как эти: Босния-Герцеговина, Герцег-Босна, Чечня, Руанда, Боснийские сербы, Тутси, Гутузы, Тигры освобождения Тамилана, Крайнские сербы, Казаманча, Исламский джихад, Бангладеш, Тайная Армия освобождения Армении, Хамас, Казахстан, Красные кхмеры, Воинствующая ЭТА, Курды, Движение за самоопределение, Сомали, Шииты, Либерия, Нигерия, Северная Лига, Афганистан, Индонезия, Сикхи, Гаити, Словацкие цыгане, Чиканос, Тайвань, Бирма, Ирак, Светлый Путь... Мы знаем, что в этом перечне едва ли можно было бы поставить точку, если бы мы задались целью составить список всех тех мест, групп, инстанций, представляющих собой театр и мишень кровавых конфликтов между идентичностями, о которых больше невозможно сразу с уверенностью сказать: являются они интранациональными, инфранациональными или транснациональными; являются ли они «культурными», «религиозными», «этническими», «историческими»; являются ли они законными и в соответствии с каким законом; являются они реальными, мифическими или вымышленными; являются они самостоятельными или же они «инструментализированы» совершенно иными группами политической, экономической и идеологической власти.

Такова сегодня та «земля», на которой мы полагаемся «живущими», и чье имя Сараево станет именем-жертвой, то есть именем-свидетелем: таковы мы есть, мы, предполагаемые говорить мы, как если бы мы знали, что говорим и о ком говорим. Эта земля - все, кроме разделения (partage) человечества. Это мир, который не стремится составить мир, мир, страдающий от отсутствия мира и смысла мира. Это некий перечень: на самом деле, то, что здесь выступает на поверхность, это число, пролиферация полюсов притяжения и отталкивания. Это нескончаемый список: действительно, все происходит так, как если бы все было сведено к составлению этого списка для бухгалтерии, не имеющей никакого итога. Это молитва - но молитва, полная страдания и потерь, жалоба, ежедневно рвущаяся из уст миллионов беженцев, депортированных, осажденных, искалеченных, голодающих, изнасилованных, отрезанных, исключенных, высланных и изгнанных.

Я говорю о сострадании, но это не жалость, которая умиляется себе самой и из себя подпитывается. Со-страдание - это заражение, контакт существования друг с другом в этой суматохе. Ни альтруизма, ни идентификации: непрочность брутальной смежности.

Чего хочет от нас эта пролиферация, не имеющая иного видимого смысла, кроме бесконечного умножения центростремительных смыслов, смыслов, замкнутых на самих себе и перенасыщенных значением, - смыслов, не имеющих более смысла, коль скоро, по меньшей мере, они больше не отсылают ни к чему другому, кроме своей собственной замкнутости, к своему горизонту присвоения, и не излучают наружу ничего, кроме разрушения, ненависти и неприятия существования?

Что, если бы она желала объявить нам, эта оторванная от действительности, терзающая и терзаемая множественность, что мы не начали открывать то, что в ней есть от бытия-на-многих (etre-а-pIusieurs), при том что «земля людей» есть не что иное, как это бытие? Итак, что, если бы она желала объявить нам, что сама она является первым обнажением мира, который есть только лишь мир, но является таковым абсолютно и без остатка, не имея никакого смысла сверх самого этого бытия: единично множественного и множественно единичного?

***

Первая и главная попытка, которая делается в данной книге и которая дает ей название, заключается не в том, чтобы последовательно изложить некоторые темы, но в том, чтобы изложить их скорее разрозненно и одну за другой. В определенной мере ее главы можно читать, не придерживаясь того порядка, в каком они расположены. Иногда здесь можно обнаружить повторы. Такое расположение является следствием фундаментальной трудности. Этот текст не скрывает амбиции переделать всю «первую философию», обеспечивая ее, в качестве основания, «единичным множественным» бытия. Это не амбиция автора, но необходимость самой этой вещи и нашей истории. Я, по меньшей мере, надеюсь заставить ощутить эту необходимость. Но в то же время, помимо той силы, которой мне недоставало, чтобы создать трактат о «единичной множественной сущности бытия», форма онтологического трактата уже не является более подходящей, коль скоро под вопрос ставится единичное самого бытия, а следовательно, и единичное науки о нем. Само это не ново. Начиная с Ницше, по меньшей мере, и по разного рода другим причинам, видимо, объединяющимся в той, которую затрагиваю я, философия страдает от отсутствия своей «формы», то есть своего «стиля», то есть, в конце концов, своего обращения. Каким образом мышление обращается — к мышлению (что означает также - ко всему миру, без того чтобы, однако, речь шла о «понимании» или «согласии», которое назвали бы «общим»)? Каким образом мышление есть в этом обращении? (Проработка философии, а с ней и «философия» как таковая были бы нейтрализацией обращения, речью без субъекта самого Бытия-Субъекта.) Иными словами, что такое «диалог души с собой», о котором говорит Платон, - что демонстрирует, что этот вопрос, или эта озабоченность, на самом деле всегда присутствуют в нашей истории? Если мышление обращено, то потому, что смысл заключается в обращении, а не в речи (или, скорее, он заключается в обращенности речи). Это связано с первоочередным онтологическим условием со-бытия или бытия-вместе, о которых я хотел бы поговорить. Значит, недостаточно дискурса некоторого трактата. Недостаточно также обеспечивать дискурс формой обращения (как если бы я обращался на «ты» все это время). Обращение одновременно означает и то, что мышление само обращается ко «мне», к «нам», то есть к миру, к истории, людям, вещам: к «нам». Из этого рождается и вторая амбиция, или, скажем, другая попытка, более узкая: попытка позволить воспринять обращение некоторого мышления, которое приходит к нам отовсюду одновременно, множащееся, повторяющееся, мгновенное и разнообразное, указывающее только на «нас» и наше любопытное «бытие-друг-с-другом», тех, кто обращены-друг-к-другу.

(Скажем между прочим: эта логика рассуждений о «c-» часто навязывает весьма тяжеловесный синтаксис, чтобы передать это «бытие-друг-с-другом». И есть риск, что читатель будет страдать от нее при чтении этих страниц. Но, возможно, неслучайно, что язык мало подходит для того, чтобы выставить это «с-» как таковое. Поскольку оно само является обращением, а не тем, что следует обращать (adresser).)

Здесь, конечно, еще раз подстерегает опасность иллюзии желания уравнивания «формы» и «содержания», желания самой истины в присутствии, как если бы я мог на сейсмографе сделать запись о наших толчках, волнениях, беспокойствах и обращениях без адресата, ко всем адресатам. Я только отвечу: нет, никакого воления, «в жизни своей не узнал я, что такое волить» (Ницше). Или еще: воля (или желание) не является мыслью, это потрясение, отраженный удар.

Последовательно воспроизведенные очерки были выбраны по причине наложения их сюжетов. Два первых связаны, как это будет видно, с точными обстоятельствами наиболее суровой реальности последних лет.