Человеческая чрезмерность

Мера есть соответствие (convenance) одного бытия другому или себе самому [84]. В качестве соответствия другому она является «измерением», для которого, напротив, не имеется никакого предписанного соответствия, кроме соответствия в использовании. Все системы мер, во всяком случае отчасти, основаны на рассуждениях об использовании (которые в той или иной степени составлены из различных символизмов).

Напротив, можно всегда измерить, без особой пользы, среднюю продолжительность жизни человека в миллионных долях секунды или в определенных отрезках времени, которое требуется, чтобы до нас дошел свет далекой звезды. Все эти курьезы можно найти в альманахах (высота колонны, образуемой в результате укладывания одна на одну всех книг Национальной библиотеки Франции и т. п.), они лишены смысла, но не истины, пусть она и бесконечно бедна. В этом порядке истины чрезмерность невозможна. Это, напротив, образцовая область больших чисел, изменений масштаба, то, что превышает средний уровень, область несоизмеримости и т. д. Семь миллионов шестьсот тысяч фунтов стерлингов за «Граций» Кановы: вот рыночная истина, которая не является ни умеренной, ни чрезмерной. Десять миллиардов человек на планете: вот перспектива демографической истины, которая, как таковая, не является ни умеренной, ни чрезмерной.

Сами эти цифры, в свою очередь, измеряют нечто: принятие обязательства определенных оценок на рынке, принятие обязательства некоторого количества риска и задач в мире (в мире, который стал мировым посредством самого этого обязательства). Иными словами, все эти цифры всякий раз измеряют ответственность.

Принятие в расчет «чрезмерности» больших чисел приводит, таким образом, либо к тому, чтобы просто установить частное соответствие смысла «чрезмерности» с ней самой (таковы курьезы альманахов, книг рекордов или чисто зрелищная экспозиция измерений вселенной, наука и истина для зевак), либо к извлечению на свет ответственности. Каждый из этих жестов является оборотной стороной другого, и пролиферация больших чисел в нашей культуре, наши интересы и наши потребности (размер памяти компьютера, цена ядерной подлодки и т. п.) определяют также показательное возрастание ответственности.

(С. Моравия прочувствовал это, хотя и не совсем точно, в дуалистической, манихейской манере, когда писал: «Зло сегодня называется “Числом” /.../ Ядерное оружие, оружие массового уничтожения, рождается из Числа. Без Числа его изобретение было бы лишено смысла. Таким образом, Числу вида противопоставляют Число конца вида ». Journal еигорёеп, пер. Дени Фернандес-Рекатала и Джанни Бураттони, Париж, Ecriture, 1984, с. 58.)

Не без основания цифры жертв геноцида и других форм истребления стали если не именами, то семантемами современности. «Шесть миллионов» неразрывно ассоциируется с Шоа. «Шесть миллионов» здесь (и другие цифры для других примеров истребления, других жертв) не означают ничего «слишком большого» или «слишком завышенного», чрезмерного или сверх всякой меры: и в самом деле, можно ли было считать «умеренным» убийство десяти евреев, или сотни армян, или двадцати пяти тутси? Позволить умереть от голода двоим, а не миллиону? Эти цифры не обозначают нарушения (какой нормы? какого среднего числа?): они указывают на порядок, собственный регистр обязательства и ответственности, частью которого они сами являются.

(Видимо, следует возвести к Марксу извлечение на свет больших чисел в той функции, которую можно назвать показатель морали. Достаточно пробежать взглядом ту или иную главу «Капитала», например «Общий закон накопления», чтобы эта функция буквально бросилась в глаза: цифры здесь не только являются элементами рассуждения, они ему предшествуют, в некотором роде, они указывают его смысл до всех артикулируемых сигнификаций. «Капитал» - это, возможно, вот что: абсолютно всеобщие экспозиция и показательность).

Здесь, так же как и в тщетном упражнении в любопытстве (или как его точная противоположность), «чрезмерность» является своим собственным соответствием и образует меру из «неслыханной» меры. Она измеряет себя сама, то есть она рассматривается как целостность. В сегодняшнем мире чрезмерность не является неопределенным излишком по отношению к нормированным совокупностям, она не образует некое чудовищное сверхвозрастание, которое, в силу этого, обречено на гибель: она составляет определенным образом направленную и непрерывную апроксимацию целостности. Она не столько указывает на степень или квантум своей величины (шесть, или десять, или сорок миллионов: или даже 0,13 или 0,20 аров земли на человека в 2050 году), сколько представляет собой величину как некий абсолют, который вовлекает другое соответствие бытия (или человека, или смысла, кто как захочет это назвать). Это можно проиллюстрировать следующим образом: большой взрыв не является чем-то, что характеризуется с точки зрения «огромного» количества (времени, энергии, измерений Вселенной и т. п.), он относится к большой величине (Вселенной), которая является для себя своей мерой и не имеет другой.

Эта величина, которая является для самой себя «чрезмерной» мерой или своей умеренной «чрезмерностью», тотчас же обеспечивает масштаб всеобщей ответственности: при внимательном изучении в большом взрыве дело заключается в том, что настоящая «мера» Вселенной состоит в «чрезмерной» ответственности, которую мы испытываем в отношении ее или которую мы принимаем на себя, стоит нам измерить ее таким образом. Высказывание «Человек есть мера всех вещей» получило новый, чрезмерный смысл: вместо того чтобы все привязывать к человеку как к заурядному эталону и нестойкому остатку, этот смысл привязывает самого человека к глубине ответственности.

В эпоху человечества как населенности большим количеством людей гуманность человека сама оказывается некоей чрезмерностью, которая обеспечивает меру и с которой мы должны себя соизмерять. Таким образом, убийство является чрезмерностью по отношению к ординарным нравам некоторой социальной группы. Но само истребление (само название которого весьма точно отражает его суть: дойти до конца, истратить счет, соизмерять народ лишь в его существовании в целокупности) измеряет социальное отношение, или его отсутствие, если угодно. Противоположность истреблению не может находиться ни в какой «точной мере»: она должна раскрывать ту же самую целокупность. Таков же и смысл демографического контроля: человечество как целокупность ясно вверяется ответственности человека. Эта ответственность не имеет определенной меры, поскольку вопрос не в том, сколько людей земля - или вселенная - может вместить, но о каких людях идет речь, о каких существованиях.

Число здесь немедленно преобразует свою величину в величину моральную: размер человечества становится неотделим от его достоинства.

Но это достоинство, эта человечность сама не дается как мера (вера в это составляет значительную слабость рассуждений различных гуманизмов - «умеренных» и умеряющих). Некоторым образом, все призывы к «мере» совершенно тщетны, коль скоро нет чрезмерности, которая сама могла бы быть четко определена по отношению к некоторой установленной мере, норме, эталону или середине. Отныне использование и/или правило, которые обеспечивают меру, должны сами быть ясно определены.

Долгое время в нашей культуре почиталось за правило всякий раз напоминать, сколь античный мир был миром меры, и под этим названием и как, возможно, никакой другой должен был служить нам моделью (моделью и мерой, моделью меры и мерой модели: целое полотно нашей истории и нашей метафизической системы). Мир хорошо очерченного предела, мир горизонта, мир phronesis, mesotes и metron. Hybris был измеримой чрезмерностью par excellence, и (это знали или, в принципе, могли знать) если Аякс, Антигона или Креон, Цезарь или Брут преступали меру, то и знали, какую меру преступали. Тогда мера есть соответствие бытия самому себе. Она является его модусом, а не измерением (его модусом, темпераментом, ритмом, собственной когерентностью).

Неважно, является эта трактовка античного мира точной или нет. Важно то, что мы воздвигли эту модель и что она себя истощила. Поскольку она не принимает в расчет вот чего: будучи собственно модусом, соответствием бытия самому себе, мера современного мира сама по себе является «чрезмерным» модусом бесконечности.

Происхождение ее, без сомнения, христианское, или, скорее, христианство само по себе было только лишь инсталляцией этого бесконечного модуса бытия. Как христианство в чистом виде оно долгое время скрывало истину этого модуса под мнимым поддерживанием измеримой меры, меры сотворенного бытия. В качестве креатуры бытие должно было наблюдать соответствие своей зависимости. Но так как сотворение целиком несет на себе, сущностным образом и как свой собственный модус, печать, или след, своего творца (человек-подобие Бога был только расцветом этой структуры или этого процесса), само оно в качестве соответствия имеет неизмеримость - без-мерность - творца. Или, точнее, безмерность акта творца (но субъект-творец есть не что иное, как его акт), свойством которого является не иметь самому никакой меры и действовать без меры, в отличие от всей космогонии. На самом деле, сотворение означает: не-происхождение и абсолютное и исключительное соответствие бытия самому себе, существования как такового, без иной меры или модуса.

Что касается «Бога », то он является только интерпретацией этой чрезмерности в терминах процесса и агента произведения. Но именно поэтому, даже в рамках данной интерпретации, сотворение породило столько сложных разработок относительно структуры и пружины его акта: относительно «ех nihilo », относительно выхода за свои пределы или же пребывания в себе Бога, в отношении мотивов любви или славы, дара или оставленности. Все эти размышления вращались вокруг вот чего: «сотворение» является абсолютной мерой, бытием, которое является для себя чистым и простым соответствием своего существования.

В итоге смысл формулы «Бог есть мера всех вещей» неодинаков для Платона и для Гегеля. Для первого Бог составляет меру отношения каждого существующего к своему собственному модусу бытия: он является абсолютной мерой модализации существ. Для второго Бог есть (чрез)мерность ((de)mesure), в соответствии с которой бытие модализируется как бытие, сущностным образом и в каждом существующем (что предполагает также, что его собственный модус является как неантизацией, так и становлением).

Но эту самую меру - бытие-модус самого бытия - Гегель представляет все еще (во всяком случае, до определенного момента) как абсолютную меру, то есть как абсолютно конечную или завершенную бесконечность.

В другом регистре это может быть истолковано следующим образом: для Гегеля, как и для Платона, существует абсолютная справедливость абсолютной меры. Модализируясь, бытие придает себе привычные модусы своих модальностей (и именно по причине того, что оно модализируется, или потому, что его структура - это субъективность). Отныне это правосудие, эта справедливость, в принципе, сама по себе определяет благо. Откуда следует, в частности, что имеется сам от себя справедливый социальный порядок и справедливый суверенитет.

Для нас, напротив, модализация бытия есть модализация безмерности как таковой. То, что мы все еще интерпретируем на античный или христианский лады как «чрезмерно большое» - скорость, население, жертву, нищету, вселенную, ядерную энергию и т. п., — является лишь модализированным переводом следующего: «сотворение» отныне понимается как акт бытия, который является без меры своей собственной мерой.

Возможно, именно таким образом можно понять универсальные постоянные современной физики, скорость света или квант энергии например. Это не соизмеряется с чем-либо иным: напротив, это открывает исток всякой возможной меры. Фиат-люкс означает сегодня: существует «скорость», по отношению к которой любая скорость является умеренной и которая несоизмерима ни с чем, более высоким (ее устанавливают по договоренности, и все тут). Это уже более не слово Бога, который предварительно измерил эту скорость. И это уже вообще не слово. Но вселенная, которая имеет эту константу, это «сотворение». Не имея творца, она не является и сотворением, она просто бытие: то, что имеется бытие, так и никак иначе. Следовательно, бытие конечно - в том смысле, что нет «бесконечной скорости», - но оно конечно той конечностью, которая сама безмерна, которая является для самой себя всеобщей мерой бытия: в этом смысле, она бесконечна, той бесконечностью, которая состоит в том, чтобы быть для самой себя своей собственной чрезмерной мерой. Что составляет не бытие как субстанцию, но бытие как ответственность.

Быть ответственным, в действительности, это прежде всего не соотносить себя с какой-либо нормативной инстанцией. Это означает взять на себя обязательство своего собственного бытия до самого конца этого бытия так, чтобы это обязательство, это conatus, являлось самой сущностью бытия. («Обязательство», в конечном счете, хороший перевод для «conatus».)

Эпоха, являющаяся перед нами как эпоха больших чисел, эпоха, которую можно было бы назвать «показательным бытием», на самом деле является эпохой бытия, выставленного напоказ его собственной неизмеримости и как его собственная неизмеримость в самом прямом смысле слона: ничто его не измеряет, и именно это измеряет существование, которое бытие обязывает и обязывает и модусе оответственности, которая сама является неизмеримой. "Человечность" и «мировой характер» (mondialite) отныне означают это обязательство без меры.

Или время, которое наступает, сумеет принять меру, или оно утратит всякую меру и вместе с ней существование. В том, что с нами сегодня происходит в той мере, в какой мы здесь выставлены напоказ, именно это и является неизмеримо великим, беспокоящим и вдохновляющим.