1. То, смыслом чего мы являемся

«Это прекрасно, подле других поддерживать себя. Потому что никто не несет бремя жизни в одиночку».

(Гёльдерлин)

«Природа человеческая заключаетсв в истинном сообществе людей, которые производят, утверждая свою природу (то есть человеческое сообщество), социальное бытие, являющееся не неким общим, абстрактным могуществом перед лицом отдельного индивида, но бытием каждого индивида, его собственной деятельностью, собственной жизнью, собственным богатством. Говорить, что человек отчужден от самого себя, значит утверждать, тем самым, что общество этого отчужденного человека является карикатурой его реального сообщества».

(Маркс)

Сегодня повторяют, что мы утратили смысл, что нам его не хватает и что, следовательно, мы в нем нуждаемся и находимся в ожидании смысла. Те, кто это говорят, тем самым пренебрегают мыслью о том, что в распространении таких речей еще имеется смысл. Сожаление об отсутствующем смысле опятъ-таки создает смысл. Однако это создает смысл не только путем негации, через отрицание присутствия смысла, то есть через утверждение о том, что нам известно, что именно являлось бы смыслом, будь он там, и через сохранение, таким образом, господства и истины смысла (такова претензия дискурса гуманистов, которые требуют или предлагают «вновь обрести» смысл). Нынешний дискурс в отношении смысла продвигается дальше. Знают об этом или же нет, но он делает гораздо больше и в совершенно ином ключе: он порождает то, что «смысл», применяемый абсолютно, стал просто другим названием нашего бытия-друг-с-другом. Мы не «имеем» больше смысла потому, что мы сами являемся смыслом, целиком и полностью, без остатка, без конца, без другого, нежели «мы» сами, смысла.

Это не означает, что мы были бы содержанием смысла, его наполнением или его исполнением, как если бы говорили, что человек есть смысл (цель, сущность или ценность) бытия, природы или истории. В этом значении смысл, то есть сигнификация, с которой соотносится и соизмеряется некоторое положение вещей, и есть именно то, что мы именуем утраченным. Но смысл как элемент, в котором могут производиться и циркулировать сигнификации, - вот что мы такое. Наименее значительная сигнификация, как и наиболее возвышенная (значение «гвоздя» так же, как и значение «Бога»), обладает смыслом и, следовательно, является тем, что она есть, или же действует так, как она действует, только в той мере, в какой она сообщается - пусть даже от «меня» «мне самому». Смысл - это его собственное сообщение или его собственная циркуляция. «Смысл бытия» не есть некое свойство, которое было бы способно квалифицировать, наполнить или восполнить необработанную данность безусловного бытия [3]. Дело, скорее, заключается в том, что нет «необработанной данности» бытия, нет обезнадеживающе убогого «имеется», которое репрезентируют, когда говорят, что вот гвоздь, который шатается... Но данность бытия, данность, которая дана вместе с самим фактом нашего понимания чего-либо - чего угодно и сколь угодно запутанного, - стоит нам сказать «бытие», и та данность (та же самая), которая дана вместе с фактом, сосуществующим с предыдущим, что мы друг друга понимаем, говоря это - сколь бы запутанным это ни было, эта данность такова: само бытие дано нам как смысл. Бытие не имеет смысла, но само бытие, феномен бытия, это и есть смысл, который, в свою очередь, является своей собственной циркуляцией - и мы сами являемся этой циркуляцией.

Смысла нет, если он не разделен (с другими), не потому, что должно быть одно значение, первое или последнее, которое являлось бы общим для всех живых существ, а потому, что сам по себе смысл является разделением (partage) бытия. Смысл начинается там, где присутствие не является чистым присутствием, но разъединено для того, чтобы самому быть качестве такового. И это «в качестве» предполагает раздвигание (ecartement), опространствование (espacement), раздел (partition) присутствия. Чистое неразделенное присутствие, присутствие ни в чем, ничего, ни для чего - не присутствует и не отсутствует: простая, не оставившая следа имплозия некоего бытия, которого никогда не могло бы быть.

Вот почему то, что называют «творением мира», не является созданием «из ничего» чистого чего-либо, что затем имплозировало в ничто, из которого оно никогда бы не вышло. Это эксплозия присутствия в изначальную множественность своего раздела. Эксплозия ничто действительно - опространствование смысла, опространствование как смысл, и циркуляция. Ничто (nihil) творения есть истина смысла, но смысл есть изначальное разделение этой истины. То, что может быть выражено еще и следующим образом: бытие может быть, лишь когда это бытие-одних-вместе-с-другими, лишь циркулируя во вместе-с и в качестве вместе - этого единично множественного сосуществования.

С позволения сказать, нет другого смысла, кроме смысла циркуляции - и таковая идет одновременно во всех направлениях, во всех направлениях всех пространств-времен, открытых присутствием присутствию. Всех вещей, всех бытующих, всех существующих, прошлых и будущих, живых и мертвых, неодушевленных, камней, растений, гвоздей, богов — и «людей», то есть всех тех, кто выставляет разделение и циркуляцию, говоря «мы», называя себя «мы» во всех возможных смыслах этого слова и для всей целокупности существующего.

(Говоря «мы » о всяком существующем, то есть о каждом существующем, обо всех существующих поочередно, каждый раз в единственном числе их сущностной множественности. Для всех, на их месте, в их имени - включая тех, кто, возможно, не имеет имени - язык говорит для всех и обо всех, он говорит все, что в нем есть от мира, природы, истории и человека, и он также говорит для них как бы от них самих, чтобы вести того, кто говорит, того, посредством кого язык приходит и проходит («человека») к этой целокупности существующего, которое не говорит, но тем не менее существует - камень, рыба, волокно, тесто и расселина, кирпич и вздох. Говорящий говорит для мира, то есть к нему, в направлении его, в пользу мира, то есть для того, чтобы сделать его «миром» и, тем самым, «на своем месте» и «по своим меркам», будучи его представителем, но также одновременно (все значения латинского pro) навстречу ему, выставленнный ему как своему более собственному и более близкому рассмотрению. Язык называет мир, то есть теряется в нем, и показывает, каким образом «в нем» означает потеряться, чтобы быть из него, с ним, чтобы быть из своего смысла, который есть любой смысл).

Круговорот происходит во всех направлениях: такова ницшевская идея «вечногo возвращения», уверенность в том, что смысл есть повторение мгновения и ничего более, чем это повторение, и, следовательно, ничто (поскольку речь идет о повторении (возобновлении) того, что, по сути дела, не возвращается). Однако это повторение уже содержится в удостоверении мгновения, в этом утверждении-вопрошании (re-petitio), схваченном в неуловимости мгновения, утверждая преходящесть настоящего и проходя вместе с ним, в утверждении, оставленном в самый момент своего движения. Это невозможная мысль, мышление, которое не удерживается в циркуляции мыслимого, мышление о смысле непосредственно на нем самом, о его вечности как истине его преходящести. (Подобно тому как если бы в то мгновение, когда я пишу, рыже-белый кот проходил через сад, унося мою мысль вместе со своей, в насмешливом скольжении.)

Вот почему мысль о вечном возвращении - это мысль, кладущая начало нашей современной истории, и вот почему нам следует повторять ее (оставить, если требуется, для того чтобы назвать ее иначе): нам следует вновь присвоить то, что уже сделало нас «нами», сегодня, сейчас, здесь - мы того самого мира, который торопится не иметь больше смысла, но быть самим этим смыслом. Мы как начало и конец мира повсюду, неистощимые в ограничивании того, что ничего не ограничивает - и что ограничивает «ничто». Мы производим смысл: не придавая цену, не определяя стоимость, выставляя напоказ абсолютную ценность, которая состоит в том, что мир есть сам по себе. «Мир» означает не что иное, как это самое «ничто», которое ничего не значит, но о чем говорит все, что говорится: само бытие как абсолютная ценность-в-себе всего что есть, однако эта абсолютная ценность как бытие-вместе-всего что есть сама по себе нага и не поддается оценке. Это не значение и не оценка, но ценность как она есть, то есть «смысл», который есть смысл бытия лишь постольку, поскольку он есть само бытие: его существование, его истина. Но при этом - со-существование: или ничто вообще не существует.

Круговорот - или вечность - происходит во всех направлениях, однако его движение - это движение от одной точки к другой: его абсолютным условием Является опространствование. От места к месту и от момента к моменту, не прогрессируя, не будучи линейным, от случая к случаю, являясь по самой своей сути случайным, он принципиально сингулярен и множествен. У него нет ни истока, ни окончательного завершения. Он есть изначальная множественность истоков и творение мира в каждой сингулярности: непрерывное сотворение в прерывностях отдельных проявлений. Отныне мы - это другие мы [4], ответственные за эту истину, нашу как никогда доселе, истину этого парадоксального «первого лица множественного числа», которое осмысливает мир как опространствование и переплетенность стольких миров - земель, небес, историй - сколько есть воплощений смысла или прехождений присутствия. "Мы говорит - и мы говорим" - уникальное событие, чья единичность и единство заключаются во множественности.