4. Россия и Европа

Этой войной Россия, Федерация Социалистических Советских Республик, как она себя называет, вошла в число признанных капиталистических держав. В западных странах произошла полная перемена в оценке и отношении к России и большевизму. Конечно, первый страх перед коммунистической революцией и сопутствующая ему клевета уже постепенно угасли в правящих классах. Но все же они не были вполне спокойны за своих рабочих, а поскольку разговоры К.П. [Коммунистической партии] о мировой революции продолжались, сообщения о фальсифицированных зверствах и реальных жестокостях служили мотивом для исключения России из сообщества цивилизованных народов. Пока Россия не понадобилась им в качестве союзника против Германии, тогда настроения изменились, хотя сначала они выражались лишь в добром желании, чтобы обе диктатуры пожрали друг друга. Затем там они встретили правящих политиков, чиновников, генералов и офицеров, директоров фабрик, интеллигенцию, целый хорошо одетый, цивилизованный, обеспеченный класс, управляющий массами, как и у себя дома. Поэтому они были успокоены. Церковь держалась в стороне только из-за большевистской антирелигиозной пропаганды.

Сходство политических форм и методов правления в России и Германии бросается в глаза с первого взгляда. В обеих странах та же диктатура небольшой группы лидеров, опирающихся на мощную, хорошо организованную и дисциплинированную партию, то же всевластие правящей бюрократии, то же отсутствие прав личности и свободы слова, то же нивелирование духовной жизни в одну доктрину, поддерживаемую терроризмом, та же жестокость к оппозиции и даже критике. Экономическая основа, однако, отличается. В России — государственный капитализм, в Германии — частный капитализм, управляемый государством. В Германии существует многочисленный класс собственников средств производства, буржуазия, которая из-за трудности борьбы за мировую власть установила у себя тираническую диктатуру; она дополнена растущей бюрократией чиновников. В России бюрократия является хозяином средств производства. Соответствие в необходимых формах практического правления и администрирования, господство сверху, дало им ту же систему диктатуры.

Есть сходство и в характере их пропаганды. Обе используют идеологию общности, потому что обе представляют организованный капитализм против неорганизованного. Как в России антитеза старому капитализму была выражена в лозунге коммунизма, так в Германии — социализма. Это названия, под которыми в широкой пропаганде борьба за собственную власть против старых капиталистических держав внушается массам как борьба против капитализма. Таким образом, они представляют себя не просто как национализм, они провозглашают новые мировые принципы, пригодные для всех стран, которые должны быть реализованы путем мировой революции и мировой войны против выразителей старого порядка, английского и американского капитализма. Поэтому они находят приверженцев своего дела, последователей своей партии в странах своих противников, готовых подорвать изнутри их силу сопротивления.

Как одинаковые враждебные соперники, они находят основу для своего противостояния в своем происхождении и вытекающих из него традициях. Нацизм пришел к власти как агент крупного капитализма, уничтожив старое рабочее движение, в сознательном резком антагонизме с «марксистскими» тенденциями социал-демократии и коммунизма. Только в своей стране она могла провозгласить себя партией трудящихся и навязать некритичным приверженцам этот обман с помощью террора-пропаганды. Российская идеология исходила непосредственно из революции, совершенной рабочими под коммунистическим знаменем, и апеллировала к марксистским доктринам, которые были приспособлены для ее целей; но только в зарубежных странах она могла найти веру в то, что она действительно представляет диктатуру рабочих. Здесь она могла навязываться молодежи, желающей бороться с капитализмом и эксплуатацией, тогда как национал-социализм везде считался подлинным врагом рабочих и находил сочувствие только среди верхов и низов буржуазии.

Внешняя политика русской революции была логическим следствием ее основных идей. Хотя социалистическое сообщество не имеет иных желаний, кроме как жить в мире с другими народами, оно подвергается опасности нападения со стороны капиталистических государств. Следовательно, оно должно готовиться к войне. Кроме того, высшей целью остается мировая революция, уничтожение капитализма во всем мире; только так, освободив трудящихся в других странах, социалистическое государство сможет обеспечить свою собственную свободу. Поэтому социалистическое государство вооружается и готовится к войне, не только к обороне, но и к нападению. И наивные идеалисты с удивлением воспринимают, что то, что казалось им мирной гаванью, оказывается силой для войны. И они спрашивают, действительно ли принуждение мечом может принести свободу другим.

Противоречие легко объяснимо. То, что называется государственным социализмом, раскрывается как государственный капитализм, господство нового эксплуататорского класса, бюрократии, хозяина производственного аппарата, как в других странах буржуазия. Она тоже живет за счет прибавочной стоимости. Чем больше ее сфера, ее власть, тем больше ее доля, ее богатство. Поэтому для этой бюрократии война приобретает такое же значение, как и для буржуазии. Она участвует в мировом соревновании держав наравне с другими государствами, но с претензией на роль мирового чемпиона рабочего класса. И хотя ввиду наличия союзных правительств она не может слишком много показывать, а временно даже заставляет молчать Коминтерн, она знает, что во всех зарубежных странах коммунистические партии работают от ее имени. Так начинает вырисовываться роль России в войне и после нее. За старыми, теперь уже обманчивыми целями расширения сферы коммунизма стоит реальность расширения собственной международной власти. Если немецкая буржуазия пытается направить свой курс в русло Англии и Америки, то рабочий класс, лишенный в течение долгих лет возможности найти свой собственный новый путь, может породить коммунистические партии как проводников русской гегемонии над среднеевропейскими регионами.

Эта политика и положение среди других капиталистических держав имеет своим основанием внутреннее изменение политики в самой России. Государственный капитализм укрепил свою власть в войне и через войну, что стало завершением предшествующего развития. После революции шла непрерывная борьба между социально значимыми группами. Во-первых, государственная бюрократия с коммунистической партией в качестве ее органа, будучи хозяином промышленного производства, в тяжелой борьбе подчинила себе крестьян в своей кампании по созданию колхозов. Кроме них, однако, были офицеры армии и многочисленные технические специалисты и чиновники на заводах, обычно называемые инженерами. Они выполняли важную функцию технических руководителей производства, имели свой профсоюз и были в основном беспартийными. Известные судебные процессы над инженерами по сфабрикованным обвинениям в саботаже были одним из эпизодов негласной борьбы; они были осуждены не потому, что совершили вменяемые им преступления, а для устрашения и пресечения любых попыток независимых политических действий. Точно так же на суде над генералом Тухачевским и другими офицерами все элементы, от которых опасались самостоятельных действий, были расстреляны и заменены другими. Таким образом, политическая бюрократия оставалась хозяином, но она должна была считаться с другими группами.

Война сделала объединение всех этих сил необходимым и в то же время возможным на основе сильного национализма, стремящегося к экспансии. В предшествующие годы были провозглашены некоторые так называемые реформы, хотя из-за отсутствия свободы слова и свободы печати они не имели никакого значения для трудящихся масс; теперь они могли дать возможность беспартийным людям принять участие в работе аппарата управления. Партийное правление и Коминтерн были отодвинуты на задний план. Теперь при прочно консолидированном правящем классе массы, как и в любом капиталистическом государстве, можно было вести на фронт в хорошо дисциплинированных гигантских армиях.

В то же время война привела к росту духовного влияния большевизма в Западной Европе. Не среди буржуазии; теперь, когда организованный крупный капитализм становится хозяином мира, у него нет ни малейшей склонности освобождать место для государственного капитализма. Не очень много среди рабочих; вначале принудительное признание коммунистических партий правительствами может повысить ее авторитет среди рабочих с преобладанием национализма; но ее поддержка правительственной политики, как бы она ни маскировалась кажущейся дикой оппозиционной болтовней, скоро дискредитирует ее среди сражающихся масс рабочего класса. Среди западной интеллигенции, однако, русский большевизм привлекает все больше внимания.

Под властью крупного капитализма именно класс интеллигенции держит в своих руках техническое руководство производством и духовное руководство обществом. Теперь он начинает спрашивать — в той мере, в какой он не занят полностью своей узкой личной работой, — почему акционеры и биржевые дельцы должны иметь верховную власть над производством. Он чувствует себя призванным возглавить общественное производство как организованный процесс, сбросить господство паразитической буржуазии и управлять обществом. Он разделен, однако, на ряд высших и низших рангов, расположенных в зависимости от полезности или чего другого; они образуют лестницу, по которой во взаимном соперничестве можно подняться благодаря амбициям, способностям, благосклонности или хитрости. Низшие и плохо оплачиваемые чины среди них могут присоединиться к борьбе рабочего класса против капитала. Его высшие и ведущие элементы, разумеется, враждебны любой идее господства рабочих над процессом производства. Их выдающиеся мыслители и ученые, часто утонченные или гениальные духом, остро чувствуют угрозу своему превосходству от призрака всеобщего «выравнивания». Интеллигенция прекрасно понимает, что ее идеал общественного устройства не может существовать без сильного аппарата власти, сдерживающего частный капитал, но в первую очередь сдерживающего трудящиеся массы. Им нужна умеренная диктатура, достаточно сильная, чтобы противостоять попыткам революции, достаточно цивилизованная, чтобы доминировать над массами духовно и обеспечить цивилизованным людям рациональную свободу слова и мнений; во всяком случае, без грубого насилия, которое сделало национал-социализм объектом ненависти во всей Европе. Свободная дорога для одаренных, и общество во главе с интеллектуальной элитой — таков социальный идеал, восходящий в этом классе.

Они видят, что в российской системе это реализовано в достаточной степени, хотя и вперемешку с варварскими пережитками. И русские прилагают все усилия для продвижения таких идей. Уже вскоре после революции были организованы научные конгрессы, на которых собравшиеся ученые из всех стран были царственно развлечены — хотя в стране их было мало — и получили самое благоприятное впечатление от молодого энтузиазма и свежей энергии, которую новое общество дало науке и технике. О соловецких лагерях, где депортированные крестьяне и рабочие подвергаются жестокому обращению до самой смерти, им, конечно, ничего не показывали, не знали они и о смертоносном каторжном труде миллионов жертв в ледяных дебрях Сибири; вероятно, они не встречались даже с простыми «чернорабочими» на заводах. Такой вдохновляющий опыт не мог не произвести сильного впечатления на молодых западных интеллектуалов; то, что просачивалось о зверствах, легко стиралось великолепием растущих показателей производства в мировой пропаганде К.П. А теперь военные успехи русских армий укрепляют образ России как энергичного цивилизованного современного государства.

Таким образом, мы можем кое-что предположить о будущем России и большевизма в Европе. В своем антагонизме к западным державам частного капитализма, Англии и Америке, ее идеология может служить ценным оружием для подрыва прочной власти их буржуазии, возбуждая, в случае необходимости, против нее оппозицию рабочего класса. Как признанная респектабельная партия, К.П. будет пытаться завоевать влиятельные посты в политике, либо в конкуренции, либо в сотрудничестве с социал-демократией; кажущейся демонстрацией искрометных оппозиционных разговоров она стремится привлечь в свои ряды рабочих, чтобы удержать их от самостоятельного пути к свободе. Как это уже происходит сейчас, она попытается, с помощью квазинаучной пропаганды среди интеллектуалов, привлечь их на сторону какого-нибудь большевистского диктаторского правительства и украсить его, может быть, знаком мировой революции.

Более непосредственным и важным будет влияние России на Центральную Европу. Вслед за уничтожением военной мощи приходит экономическое рабство. Чтобы возложить как можно больше тягот на побежденного врага, через необходимость восстановления и компенсации неизмеримых бессмысленных разрушений и грабежей немецких армий, не только все имущество, насколько оно осталось, будет конфисковано, но и все народы, насколько они остались, будут запряжены под ярмо каторжного труда. Победители, вероятно, не оставят, как после первой мировой войны, немецкой буржуазии владение производственным аппаратом и управление страной.

Итак, прежде чем центральноевропейские рабочие смогут эффективно бороться за свое дело, должны произойти глубокие изменения в их мышлении и воле. Перед ними стоит не только грозная физическая сила победившего мирового капитализма, но они столкнутся также с чрезвычайными трудностями в сопротивлении духовным силам большевизма с одной стороны, национализма с другой, чтобы найти ясный путь к своей классовой задаче. В эту борьбу они должны вовлечь российских рабочих. Российский государственный капитализм также истощен и разорен войной; чтобы восстановить себя, ему придется сильнее давить на рабочих. Поэтому русские рабочие будут вынуждены принять борьбу за свободу, за освобождение из рабства, как новую великую задачу, как и рабочие всего мира.