4.2. Промышленный переворот и эпоха индустриализации

Зачастую процесс индустриализации отождествляется с промышленным переворотом, хотя индустрия существовала на протяжении всей истории. Даже первый обработанный камень — это уже признак индустрии или промышленности. Возникновение земледелия — это тоже своего промышленный переворот в собственно аграрной сфере. Ремесло также является промышленностью. Любое новое орудие, знания, метод, связанные с производством, это элементы развития промышленности. Человек является единственным существом, производящим продукты питания, одежду и жилище при помощи орудий труда. Промышленность, то есть производство при помощи орудий труда, свойственна только человеку.

Явление, реализованное в XVIII веке в Англии в стране, являвшейся гегемоном в Европе, точнее, явление, в котором верховенствовала эта страна, стало важным звеном в цепи новшеств, продолжавшихся на протяжении длительного периода То, что энергия, полученная при помощи пара, вращает колесо машины, достаточно символично. Сила пара и машин была известна и использовалась веками. Голландия и Англия еще давно захватили преимущество в земледелии и мануфактурном производстве. В этих странах осуществлялось самое дешевое массовое производство, и это тоже считалось промышленным переворотом. Франция и Италия также не отставали в индустриализации. Дешевизна и массовость обеспечивали выгоду. Это явление заложено в основе гегемонии. Значение промышленности, совершившей скачок в XIX веке, стало иметь первостепенный характер с точки зрения извлечения прибыли или капитала. Явление, называемое переворотом, — это быстрый рост прибыли, извлекаемой не из земледелия и торговли, а из промышленного производства, которое впервые в истории заняло лидирующие позиции — в основе переворота лежит этот факт. Гораздо раньше традиционными средствами производства были земледелие и верстак. Торговля имела форму купли и продажи товара в виде излишков в обеих сферах производства. В этом и заключалась суть явления, называемой экономикой.

Если подходить к вопросу только с позиций производства, то никаких серьезных уроков извлечь из промышленного переворота не удастся. Во все времена люди занимались производством, что давало разнообразие и обилие. Можно сказать, что с точки зрения сроков и значения ни одна революция не может сравниться с земледельческой революцией и с той революцией, которую пережили общества. Следовательно, значение промышленного переворота лежит в совершенно иной плоскости, причем не в одной, а в разных плоскостях.

1. Впервые в истории городское производство оказалось впереди сельского. На протяжении тысячелетий ремесленник, являясь производителем городского типа, постоянно был подсобным производителем для села. Он зависел от села, но село могло продолжать свое существование без него. Спустя тысячелетия промышленный переворот XIX века повернул вспять этот процесс. Если считать период с XV по XIX века эпохой баланса, то XIX век полностью изменил этот баланс в пользу города. Этот прогресс явился новшеством, способным породить очень серьезные последствия.

2. Еще одно немаловажное новшество имело место в социальной сфере. Городское общество стало превосходить сельское. Если раньше города были примитивным дополнением села, то сейчас промышленный переворот чрезвычайно усилил городское общество. Теперь уже сельское общество со всеми своими базисами и надстройками переходит во власть городского общества. Создается своего рода диалектика колонизации городом села. Начинается процесс эксплуатации сельского общества городским обществом. Таким образом, от идеологической сферы до средств производства, от нравственности до искусства, везде город утверждал свое господство над селом. Революция мышления способствовала формированию превосходства города над селом.

3. В классовом смысле также происходили исторические преобразования. Промышленный переворот способствовал тому, что буржуазия уже могла объявить о своем превосходстве над другими классами и прослойками общества. Взяв себе в помощники рабочий класс, буржуазия доказывала то, что в сравнении с другими слоями общества, оставшимися от ремесленников феодального периода, она является самым передовым классом, единственно владеющим всеми истинами, знающим современную жизнь, обладающим парадигмой, и то, что она со своей мифологией, религией, философией и наукой является средоточием общества, нации и истории. С точки зрения буржуазии, все остальные — это музейные экспонаты, которые остались или должны остаться в прошлом.

4. Можно говорить о том, что с промышленным переворотом наука впервые планомерно стала принимать участие в производстве. Прежде наука и производственные технологии развивались отдельно, по своим каналам. Промышленный переворот впервые сблизил их очень тесно. Наука уже перестала быть целью, она превратилась в средство. Именно то, что наука была превращена в средство, повлекло за собой серьезный упадок общества.

5. Промышленная прибыль оказалась вдвое больше прибыли, получаемой в других сферах жизнедеятельности. Новыми актерами социального театра стали промышленники. Во всех сферах стратегическое превосходство было уже за промышленностью Того, кто эффективно владел этим оружием, уже никто не мог победить. Даже торговля утеряла свое преимущество. Земледелие оказалось в роли парии.

6. Политические последствия промышленного переворота были куда более важны. Открывая, с одной стороны, дорогу национальному государству, с другой стороны, он способствовал началу нового, экспансивного империалистического процесса. Промышленный переворот систематизировал колониальные процессы. Страна или страны, владевшие ключевыми сферами промышленности, уже находились в таком положении, которое позволяло им совершить вторую глобальную акцию. Первой был колониализм, который не только сталкивался с трудностями, но и оказался не очень эффективным методом господства. Колониализм не только осуществлял экспорт капитала из колоний, но и цементировал отношения с местными соглашателями. Империалистическая стадия и промышленный переворот, совершенный капитализмом, оказались вполне возможным исходом.

Как видим, результаты промышленного переворота оказались очень масштабными. Социальные и политические итоги переворота стали столь же эффективными, что и экономические итоги. Конкретными факторами победы европейской цивилизации явились промышленные процессы, имевшие место в XIX веке.

При оценке промышленного переворота очень важно подвергнуть критике некоторые взгляды. Первое, что следует критиковать, — это отождествление промышленного переворота с капитализмом. Считают, что он стал прямым следствием капитализма. Необходимо сломать это убеждение. Как Ренессанс, Реформация и Просвещение, так и промышленный переворот обладал свойственным ему историческим и социальным процессом. Он стал следствием длительного общественно-исторического опыта.

Государственные монополии, в целом, и капиталистические монополии, в частности, — это структуры, постоянно концентрируюшие все свои усилия на вопросах присвоения прибавочного продукта и прибавочной стоимости. Подобно стервятникам, они слетаются туда, где есть скопление прибавочного продукта. В этом смысле они обладают хорошим нюхом. Невозможно представить себе, что они не заметили бы, что самостоятельная работа электричества и станков сама по себе и ее применение в производстве становятся огромным источником прибыли. Заслуга капитала в сфере промышленности заключается в том, что ему удалось превратить эти два факта в наиболее рентабельный источник прибыли.

Энергия впервые избавилась от участи быть привязанной к силе руки. Станки теперь уже оснащались двигателями, которые в значительной степени превышали работу руки. Помимо пара как носителя энергии источниками новой силы стали уголь, нефть, электричество и вода, что действительно оказалось революцией в сфере энергии. Объединение системы самостоятельно работающих машин с новыми видами энергии заложило основу для взрыва в производстве. И по сей день такого рода системы энергии и машин, многочисленные виды которых исчисляются уже миллионами, разрушают, делят на части и рассеивают природу и общество с такой скоростью , что неизвестно, чем это все закончится. Капитал, считающий это самым серьезным историческим шансом, установил над обществом и природой различные формы власти и реализует их в невиданных масштабах. Общество и природа оказались лицом к лицу с беспрецедентной атакой капитала. Действия, направленные на защиту общества и природы, превращаются в онтологическую проблему, которая серьезнее классовой, даже социальной борьбы. Хотелось бы конкретизировать эту нашу версию при помощи нескольких примеров.

А

Раковая опухоль в организме города разрастается, в селе происходит распад. Сопряженность общества и природы, как внутри них, так и между ними, уже перестает быть формой жизни. Перед нами явление, называемое «больным» обществом и невозможностью дальнейшего существования окружающей среды (экологии). Общество теперь уже не только форма существования, оно превращено в частичку, продолжение цепочки механизмов, обеспечивающих функционирование системы господства и эксплуатации. В невиданной за всю историю форме общество и личность противопоставлены природе, более того, индивидуализм и природа с ее нарушенным экологическим балансом поставлена в такую ситуацию, что она как будто мстит обществу и экологической среде, видя в них факторы для контрнаступления. Сотни медицинских примеров ежедневно подтверждают, что онкология имеет социальное происхождение. Если обратить внимание на то, что такая социальная привычка, как курение сигарет (также источник современной капиталистической прибыли, табаководство), является основной причиной рака, намного легче будет понять, что упоминание о социальной онкологии является верным. Общество уже перестало быть средой жизнедеятельности.

Наибольшей угрозой, исходящей от индустриализма (взгляда на промышленное производство только как на источник дохода), является то, что он достиг антиобщественных масштабов. Это и есть одна из тех тем, которые не были освещены марксизмом н достаточной степени. В силу своей позитивистской сущности классики марксизма воспринимали индустриальное общество как нечто, совершенно лишенное изъянов, просто идеальное явление. Более того, они попросту обожествляли его, потому что предполагали, что без индустрии рабочий класс не сормировался бы и не выжил. В теоретической основе их взгляда заложен именно такой подход. То, что вклад марксистов в формирование такой религии, как индустриализм, ничем не уступает вкладу капиталистов, очень просто уяснить, отметив следующее: марксисты совершенно не выступали с критикой индустрии, напротив, безгранично восхваляли систему машин, заводов и фабрик. Индустриализм давно уже превратился во вселенского Левиафана, по меньшей мере, так же, как и Левиафан национального государства.

Город является основной тканью в организме общества с раковой опухолью. Наряду с тем, что мы уделили серьезное внимание истории возникновения и функционированию городов, мы должны также серьезно рассмотреть их связь с общественным развитием. Город не только форма организации общества, но и явление классового расслоения и своего рода штаб становления государственности. Мнение о том, что эти три фундаментальных явления означают процесс цивилизации (классовые, городские и государственные общества), в общем-то, разделяется всеми исследователями. Неслучайно иное название цивилизации звучит как «культура». В арабском языке это означает «свойственное городу, по-городскому, городская жизнь», что, в принципе, близко по смыслу.

С другой стороны, отношение к городу просто как факту цивилизации означает проявление узкого подхода к проблеме. Город совсем не обязан подвергаться цивилизации, становиться местом развития процессов цивилизации. Как сельская структура является историческим фактом общественной жизнедеятельности, так и город может быть охарактеризован именно в данном ракурсе. Общество, конечно же, не может постоянно жить в пещерах или стволах деревьев, и не может принудительно оставаться в селе. Общество просто обязано было строить жилище, которое лучше пещер, и строить жизнь, выходящую за рамки сельских поселений. Город нашел свое место в истории именно в качестве результата подобных поисков. Очень значительна роль города в развитии аналитического мышления. Город, как место жительства общества, становящегося сложным комплексом, требует аналитической деятельности ума. Он вынуждает делать это. Поскольку растущие.социальные проблемы ищут пути своего решения в умах людей, очевидно, что соответствующая часть мозга начинает развиваться в направлении аналитического мышления. Впрочем, само общество требует появления такого продукта мышления. Город возвел этот процесс до апогея. В принципе, город можно считать местом общих потребностей групп, покинувших села.

Это очень важное обстоятельство. Именно в этом факте мы находим философию создания города. Нельзя думать, что города — это образования, возникшие без участия села. Это распространенное мнение, еще не получившее своего названия, но которое можно было бы назвать «урбанистичностью», заключается, в сущности , в стремлении видеть и оценивать город как явление, противостоящее селу, сельскому образу жизни. Трагедия связана именно с таким мировоззрением. Противопоставление села городу это, помимо мировоззрения, еще и тенденция, которую мы часто наблюдаем в попытках освещения историческою развития. Данная тенденция, собственно говоря, отсутствует и философии создания и историческом фундаменте города, отражая узкоклассовую и этатическую позицию. Подобная позиция направлена против села, соответствует, скорее смыслу прибавочному продукту, власти, и нашла свое место в глубинных пластах цивилизации. Презрительное отношение к селу, сельскому образу жизни, унижение и приклеивание к сельчанам таких ярлыков, как «тупой», «невежа», «далекий от утонченности», «грубый» и т. д. исходит из позиции, действующей на протяжении истории. Государство и город, можно сказать, создали исторический союз против села, и, следовательно, против родоплеменных структур, проживающих преимущественно в сельской местности. В этом смысле противоречия между сельским и городским обществами, совершенно незаслуженно и искусственно усиливаются, отдалены от своего истинного философ ского смысла, искажены и в проблемном состоянии донесены до сегодняшнего дня.

На самом же деле город и село, способствуя взаимному росту (симбиоз), являются незаменимыми сферами жизнедеятельности и могут быть построены в гармонии друге другом, тем более, что между ними, в целом же между общественными институтами, с одной стороны, и населением сел и городов, с другой стороны, можно создать экологический баланс, что было бы идеальным вариантом. Одним из наиболее разрушительных действий цивилизации является то, что она постоянно усиливает города в противовес селам, превращая города в центры господства и эксплуатации. На этой почве искажается роль города. Это выхолащивание истинного смысла жизнедеятельности городов. При общение этой сферы к истинной философии создания требует серьезных социальных действий.

Еще один вывод, который мы можем сделать из истории города, заключается в том, что город разрастается, подобно раковой опухоли, независимо от взаимоотношений с окружающей средой. Нет ответа на вопрос, где же должны быть границы города. Искаженная городская логика и цивилизации, развивающиеся по этой логике, — это не история ума, как это принято считать. Напротив, это история безумия, точнее, аналитического ума, утерявшего связь с жизнью и чувствами, подобного звону пустой кастрюли. Сегодня лучше осознаются масштабы бедствия и, вероятно, невозможность предотвращения этого бедствия, поскольку нельзя вернуть назад течение жизни. В древнюю эпоху города строили гораздо лучше. Чувство меры не было настолько утеряно. В эпоху шумерской и египетской цивилизаций противоречия с природой и сельским обществом еще не были столь глубоки, как сейчас. На чаше весов перевешивало село. Города, возводившиеся вокруг крепостей изнутри и извне, с точки зрения своего месторасположения составляли единое целое с земледельческим производством. Объемы городов в редких случаях превышали сто тысяч. Этого уровня могли достигнуть, может быть, некоторые столицы. Проблема загрязнения окружающей среды еще не была столь актуальна. Города имели осмысленную архитектуру. Они представляли собой органическое единство решения и исполнения. Храмы, рынки, места проведения собраний, арены и гимназии основывались на пропорциональном архитектурном замысле. Органическое единство террас и садов, системы расположения самих домов имело завершенный характер. Руины этих городов и по сей день вызывают глубокое волнение. Эти места обладали глубоко священным характером и философским смыслом.

Несмотря на то, что в Средние века, в силу развития торговли, целостность городской архитектуры оказалась нарушенной, она все же сохранилась. Преобладающее влияние духовной культуры заключается в том, что она выдвинула культовую архитектуру на передний план. Население средневековых городов никогда не доходило до угрожающих масштабов. Они были близки к гармонии с сельской сферой. Преобладающим фактором было взаимное дополнение. Значение земледелия способствовало тому, что городские ремесла превратились в очень важный сектор. Ремесленник нуждается в продукции крестьянина, который, в свою очередь, нуждается в продукции ремесленника. Между ними, находившимися в органичном единстве, не было противоречий. Единственный риск для их дальнейшего сосуществования заключался в природных бедствиях (землетрясения, засухи) и войнах. Стены и крепости продолжали поражать своим величием. Крупная торговля еще не достигла масштабов, позволяющих ей проглотить ремесленника и крестьянина. Торговля продолжала свое нормальное развитие в качестве одного из секторов экономики. Итальянские города периода XIII-XVI веков, в том числе и испытывавшие влияние Ренессанса, оказались последними представителями этого времени. Венеция, Генуя и Флоренция стали своеобразными мостами, объединяющими классическую цивилизацию с цивилизацией Новой эпохи.

С наступлением Новой эпохи урбанизация получила иной смысл. Надвигающееся господство рынка уже виднелось на горизонте. Постепенно усиливала свои позиции торговля. Исторический баланс постепенно начинал нарушать сельский стиль жизни На передний план вышла городская архитектура, учитывавшая интересы коммерсантов. Связь между жизнедеятельностью и окружающей средой была утеряна, мышление, направленное на получение прибыли стало определять все вокруг. Новые города, в первую очередь, Париж, Лондон, Амстердам и Гамбург, несут на себе отпечатки меркантилизма нового времени. Города торговой эпохи обнаруживают свое отличие как классическим урбанистическим мировоззрением, так и стремительным обострением противоречий с сельской местностью и окружающей средой. Являясь основной базой современного Левиафана, город устремляет свои взоры повсюду, во все сферы общества и природы. Эпоха индустриализма стала гибелью города. Самый интересный аспект этого процесса заключается в том, что биологическая раковая болезнь является преимущественно городской болезнью. В данном случае раковая опухоль однозначно связана с тем, что город довел свое общество до уровня больного организма.

Промышленный переворот, ускоривший свои обороты с начала XIX века, ударил по обществу, прежде всего, в центрах зарождения. Промышленные структуры, разраставшиеся в городах, подобно снежному кому, по своей природе исходили не из жизненных потребностей, а из стремления к прибыли. Города стали представителями процесса колонизации села. Как движение внутренней колонизации, что намного ужаснее колонизации торговой эпохи, стали возводиться ночлежки и пригородные спальные кварталы за чертой города, чтобы современные рабы, коими являлись пролетарии, могли где-то жить. Это подытожило факт чуждости пролетария городу. Независимо от наличия или присутствия работодателя, эти сферы стали своеобразным складом рабочей силы для промышленности. Если в торговле склад выполняет функции хранения товара, то для промышленности ночлежки стали складом пребывания живой рабочей силы. В связи с этим явлением стало выявляться множество побочных явлений. Заводчики и фабриканты захватывали в городах территории для строительства своего производства. Модель мировоззрения классической эпохи теперь уже напрочь забыта. Города стали центрами поглощения общества. Городская политика индустриализма в конце XIX века была еле жива под толщей тумана. Впервые в истории стали развиваться миллионные города. Если население города не составляло миллиона, а ограничивалось пятьюстами тысяч, считалось, что такой город не может быть функциональным, и это было одним из прогнозов архитектуры. Население в миллион и выше свидетельствует о развитии болезни до критических масштабов.

Явление, называемое онкологической болезнью, означает парализацию всего тела одной клеткой. В таком положении другие органические клетки не могут выполнять никаких функций и больной умирает. Разрастание городов порождает аналогичные последствия для общества. Общественно-историческая практика тоже имеет свои аспекты. Если один из этих аспектов разрастается, это означает что началось неминуемое онкологическое заболевание. Разрастание города сверх миллионного, даже десятимиллионного населения говорит о том, что общество перестает быть самим собой, оно превращается в сообщество стай, называемое массой. Подобно тому, как стада животных собираются в хлеву, так же наиболее подходящим словом для обозначения общества людей в городах является слово «хлев». Люди, сбивающиеся в стада, заполняют собой хлева, называемые городами. Люди уже давно вынуждены согласиться на роль массы примитивных потребителей. Так же ведут себя стада в хлевах. Кроме того, рядом с ними существует целая армия безработных. Это и успокаивает их. Центры управления производством и дома капиталистов с виллами и садами по определению не соответствуют духу города. Центр управления можно построить и на вершине горы. Дома с виллами и садами отнюдь не требуют наличия городов. Они могут быть построены в любой местности.

Что же, в таком случае, остается от города? Храмы, театры, места для проведения собраний, гимназии давно уже оставлены для синхронных действий. Им больше соответствовало бы название «места, где жизнь поддерживается путем искусственного дыхания». В таком состоянии город не имеет определенного будущего. Обеспечение десятимиллионного города означает гибель целого региона как экологического ареала. Проблема обеспечения одного лищь города требует уничтожения общества или окружающей среды. Для гибели целой страны попросту необходимо наличие нескольких десятимиллионных городов. Одного лишь факта загрязнения воздуха транспортными средствами достаточно для гибели города. Поднявшись высоко над пропорциональностью, город утерял свой смысл. Как можно говорить о жизни там, где нет смысла, если не считать, конечно, жизнью искусственное дыхание.

Города — это территории, где издревле происходил поиск истин, создавались философские учения. Что касается современных разлагающихся городов индустриализма, то о них можно сказать, что это конезаводы, появляющиеся вследствие процесса сбивания в стаи людей, чья внутренняя суть выхолощена формулой трех «С» — секс, спорт, синтез искусств. Если это не смерть города, то что?

Б

Еще один разрушительный аспект индустриализма разворачивается в сфере взаимоотношений жизни и окружающей среды. Если город парализует общество скорее изнутри, то индустриализм атакует окружение жизни в едином комплексе. Политика индустриализма, развиваемая моделью национального государства с актуальным по настоящее время значением, требует подчинения индустрии всей страны и общественных источников. В этом она видит путь к подъему производства. По сути же, эта политика не имеет ничего общего ни с богатством страны, ни с подъемом, ни с усилением. Фундаментальная причина кроется в стремлении получить в этой сфере наивысший уровень прибыли. Индустриализм — это движение управления прибылью. Такие понятия, как «инвестиции» и «подъем», служат всего лишь прикрытием истинной цели. Инвестиции и подъем возможны только там, где есть прибыль. Если ее нет, то нет и никакого смысла в инвестициях и подъеме производства. Индустриализм — это воровство, которое в тысячи раз больше накопления собственности еше и потому, что здесь имеет место обворовывание народа своей же страны и своей природы.

Отмечу, что совсем не собираюсь осуждать инвестиции и фабрично-заводское производство как таковые. Основываясь на вдохновении, всегда можно осуществлять соответствующие инвестиции и развивать фабрично-заводскую модель. Это само по себе не может быть плохим. Но только тогда, когда это будет поставлено в подчинение прибыли, тогда откроется путь к парализации социального организма. Индустрия существует для извлечения прибыли, но не для удовлетворения общественных потребностей. Правило высшей прибыли не может исходить из обычных потребностей человека. У этого правила есть собственная логика. Индустрия способна заинтересоваться той или иной сферой потребностей только в том случае, если это приносит прибыль. В противном случае она может оставить на вымирание ту или иную сферу жизнедеятельности. Если бы существующие технологии получили правильное развитие и применение, не было бы ни безработицы, ни бедности, ни болезней и невежества, которые попросту перестали бы быть социальными проблемами. Но важнее всего то, что не осталось бы необходимости уничтожать окружающую среду при помощи техники и заводского производства во имя присвоения источника прибыли.

Тысячи сфер производства, которые спокойно могли бы обеспечить все жизненные потребности, но не прибыльны с точки зрения индустриализма, оставлены на произвол судьбы только из-за того, что не дают желаемой капиталистами прибыли. Но, с другой стороны, во имя прибыли они могут порой беспощадно эксплуатировать источники, являющиеся итогом эволюции, длившейся миллионы лет. При этом, невзирая ни на какие жизненные последствия, в кратчайшие сроки потребляются все запасы. Политика, связанная с добычей нефти, разработкой морских, лесных ресурсов и полезных ископаемых, в силу прибыльности этих источников, превратила окружающую среду в дилемму жизни или смерти. Ни одно явление не может так точно раскрыть дикие масштабы явления, называемого прибылью, так, как это видно на примере уничтожения окружающей среды. Если погоня за прибылью будет продолжаться в такой форме не несколько столетий, но хотя бы несколько десятилетий, то тысячи ученых констатируют факт неминуемости экологического бедствия.

Индустриализм является блестящей победой аналитического ума. Но, как выясняется, он также означает парализацию чувственного мышления. Это усугубление самого древнего божественного гнева, поставившего все живое на свете на службу человеку. Было бы неправдой говорить о какой-либо заслуге человека. Все живое приносится в жертву деяниям горсточки бесноватых ловцов прибыли. В данном случае впору говорить о том, что принесение в жертву самого человека является всего лишь делом времени. Ничто не может сравниться с индустриализмом в плане соответствия злу, которому дано имя в Священном Писании.

В

Не стоит усматривать индустриализм как производственную проблему. По-настоящему смысл этого слова раскрывают такие понятия, как «прибыль, построенная на производстве», и «монополия капитала». Если индустрия перестанет служить монополиям, скачивающим прибыль, примет во внимание фундаментальные социальные потребности и условия окружающей среды, то окажется возможным создание производства в соответствии с возможностями, предоставленными наукой и технологией, следовательно, будет установлена политика инвестиций. При этом не особенно важно, будет ли это производство машинное или нет. Один производит медленно, другой быстро, вот и вся проблема. Но вопрос в том , что определяющим в данном вопросе является обеспечение социальных потребностей и сохранение окружающей среды, экологии. Скорость или медлительность не являются самоцелью. Следовательно, механизация это и не плохо, и не хорошо. Отпечаток, который с XIX века по настоящее время наложило стремление к прибыли на явление, называемое индустриализмом, на инвестиции и все процессы производства и потребления, независимо от того, машинное ли оно, или нет, скоростное или медленное, способствовал превращению всех вопросов в проблемы и социальную гангрену. Из-за этого стали ненормальным образом разрастаться города, в устрашающей форме развилось вооружение, создавались новые армии. Происходили ужасающие войны мирового масштаба. Началось истребление окружающей среды. Было создано такое чудовище, как национальное государство. Жизнь оказалось полностью опустошенной от своей сути. Политика была уничтожена. Капитализм, как монопольная система, наложил свой отпечаток на машинное производство, и тогда зародилось чудовище индустриализма. Именно это и является самым горьким обстоятельством.

Государственная монополия присвоила прибавочный продукт сначала в земледелии, затем уже в торговле. С наступлением XIX века, на почве беспрецедентного промышленного производства, естественно, с использованием новых видов энергии и машин, монопольная структура извлекла невиданную в истории прибыль, иными словами, был получен капитал, являющийся эквивалентом прибавочного продукта. Когда индустриализации навязывается фактор прибыли, все теряет свой курс и направление. В таком случае между индустрией и индустриализмом, как ростом прибыли, есть большая разница. Индустриализм в принципе не является экономикой, это экономическая монополия, навязанная промышленному производству, и неважно, государственная ли это монополия, или частная. В данном случае не обсуждаются сферы производства, где тысячелетиями общество трудом своих рук осуществляло экономическую деятельность, не отрекаясь от самого себя, причем это происходило и в заводских условиях, и на верстаках, в крестьянских хозяйствах и на мануфактурном производстве. Проблема отнюдь не в производстве, осуществляемом в этих сферах. Проблема также не в том, что производство проходит сквозь перемены на рынке. Когда напрямую государство или кто-то от имени государства, некоторые вообще извне, берут под свой контроль эти сферы, плодотворные в плане удовлетворения человеческих потребностей, начинают снимать сливки, используя налогообложение, грабежи, методы извлечения прибыли,— вот тогда начинаются серьезные сопиально-экономические прибыли. Помимо того, что, начиная с XIX века по настоящее время, после периода, называемого промышленным переворотом, производство превратилось в сферу ненормальной прибыли. Навязывание монополистической структуры повлекло за собой углубление противоречий как в самом обществе и других обществах вне его пределов, так и с природой. Развязывались войны, в первую очередь, классовые и национальные. Общество попало под невиданную ранее власть. Все душат друг друга. В каком-то смысле кажется, что Левиафан, описанный Гоббсом так и не закончил «войну всех со всеми», но напротив, эта война превращается в войну всех со всеми, войну с природой и самим собой. Это и есть последняя стадия взаимоотношений между обществом и данным чудовищем.

Г

Понятие «промышленное общество» само по себе смысла не имеет. По мере создания промышленных монополий общество передается во власть товара, производства и промышленности. Монополистический промышленный капитализм — это переход прочих сфер производства во власть монополистического производства. В этом смысле промышленное общество может обрести смысл только как другая стадия цивилизации. Было бы правильно подчеркнуть, что такая стадия цивилизации наложила свой отпечаток на XIX век. Эту стадию можно было бы назвать выдающейся эпохой капитализма, поскольку она дает возможность извлечения прибыли больше, чем в любом другом периоде. Страсть к прибыли охватывает все общество. Идея стать капиталистом превращается в цель жизни и устанавливается в качестве ее естественного стиля. В этом отношении промышленное общество оказалось самым первым — это общество максимальной капитализации. «Голый король» — это беспрецедентный процесс превращения наиболее видных капиталистов в новую, но отличающуюся от прежней, группу считающих себя обычными гражданами «королей», совсем не облаченных в одежды, вышитые золотом и серебром. Увеличение числа новых королей способствует тому, что они продолжают свою жизнедеятельность, сбросив с себя прежние, роскошно вышитые одеяния. Промышленное общество в этом смысле можно назвать обществом «голых королей».

В этом обществе получил широкое распространение статус рабочего, привязанного к работодателю посредством зарплаты. Рабочие в каком-то смысле оказались оторванным от общества классом. Отличие от классического рабовладения заключается в том, что рабочий теперь уже привязан к работодателю узами платного рабства. Говорить о том, какой вид рабства был лучше, было бы неправильно с этической точки зрения. Одной из самых серьезных ошибок марксизма стало то, что они объявили передовыми классами этого общества промышленную буржуазию и рабочих, а вся остальная часть общества оказалась заклейменной ими ярлыком отсталости. На самом деле зарождается противоположное явление. Союз промышленной буржуазии и рабочего класса, возможно, стал одной из особенностей современности, но с точки зрения таких понятий, как равенство, свобода и демократизация, они оказались сугубо в рамках монополистического государства. Они обнаруживают взгляды, очень близкие к антиобщественным толкам. Соглашение интеллигенции с этим классовым союзом стало наиболее неудачным заблуждением социализма. Общество промышленных монополий по определению является обществом постоянных войн. Неслучайно формой государственности в этот период стало национальное государство.

Д

Политикой и формой государственности промышленного монополизма является национальное государство, ставшее наиболее концентрированным выражением национализма, сформировавшегося в результате слияния государства со всем национальным обществом. Модель национального государства идеализировалась и реализовывалась больше всего именно в этот период. Основная причина этого заключается в чрезмерном прибыли от капитала и его распространение во всем обществе. Увеличение прибыли требует привязанности всего общества к промышленным монополиям, но это — уже внутренняя война. Только подавив жесткий национализм и эту самую внутреннюю войну с национальным государством, в рамках которого власть дает о себе знать жестче всего, промышленному монополизму удастся обеспечить максимальный уровень прибыли. В этот период развитие фашизма параллельно постепенному становлению и качестве системы отнюдь не считается специфическим явлением. Превращение общества в стадо и его расширение до тонкой изгороди власти возможно только путем облачения национализма в религиозные формы.

Современный Запад, сформировавшийся на основе триады «индустрия, национальное государство и капитализм», смог добиться возможности стать самой кровавой эпохой истории именно благодаря указанному содержанию. Эта современная триада становится причиной и внутренних войн (фашизм), и национальных, региональных и мировых войн между государствами. В основе этого, не устанем повторять, лежит форма образования и распределения прибыли. Национальное государство, считая своей главной целью индустриализацию, выносит на повестку дня характер капитализации или мечту о ней. Определяя в качестве своей политической цели создание национального государства, капиталисты цементируют нацию исключительно национализмом и открыто заявляют о возможности создания национального государства, которое станет государственной системой, необходимой для системного извлечения прибыли. Когда промышленность стала основной целью и государства, и капитализма, судьба XIX — XX веков была уже предрешена. Промышленность так же, как земледелие или мануфактуры, является определенной эпохой производства. Она основана на наследии цивилизации. Но, ни одна эпоха производства не дала государственным и капиталистическим монополиям столько сил для увеличения прибыли и усиления власти, сколько это сделала эпоха промышленного производства. Именно поэтому государство и капитализм соревнуются между собой за индустриализацию. Они пустились в пучину соревнования не потом у что много думають об обществе и личности или сильно уважают нацию, они попросту нашли историческую возможность извлечь максимальную прибыль.

Промышленное общество исторически тесно связано с войнами и идеалами гегемонии. Когда союз Англии и Голландии, вследствие усилий, прилагаемых Францией, начал ощущать потрясения, эти государства, дабы не утерять своих позиций гегемонов, вновь спрятались за доспехами дешевого производства. История свидетельствует о том, что если бы Англия не была предводителем промышленного переворота, то ее гегемония была бы утеряна предположительно в начале XIX века, в частности, в стычке с Наполеоном. Говорят о том, что США и царская Россия, начавшие свой путь к восхождению буквально на глазах у Франции, тоже имели шанс стать гегемонами. Позднее к этому соревнованию присоединилась Германия. Единственное, что оставалось сделать Англии, — это возглавить промышленный переворот. Такая ситуация еще раз показывает, что необходимость непременно влечет за собой творческий подход. Паровая машина и ткацкие станки в очередной раз поворачивают колесо истории в пользу Англии. Политические и военные новшества набирают обороты и силу вместе с промышленным переворотом. Это приносит с собой воинские победы.

Когда цепь натянута, то разорвать ее сложно. Поражение Наполеона, наряду с другими причинами, с большой долей вероятности может быть объяснено тем, что оно стало одним из следствий промышленного переворота. Английская гегемония, стимулируемая промышленным переворотом, бросает вызов величайшей империи XIX века, утвердившей себя в мировом масштабе. XIX век стал великим веком Британии. Впервые в этом столетии титул «Империя, над которой не угасает солнце», завоевала Англия. Она не была классической империей. Например, у нее не было такой практики, как у Рима и Османской империи. Наличие в ее власти многих политических образований на уровне государств не приносит пользу английскому королевству. Будучи моделью, объединившей под своим крылом множество самобытных моделей, монархия постепенно ослабевала, но, тем не менее, смогла не только сохранить свое существование, но и выразиться в форме Британского Содружества (до 1947 — Британское Содружество Наций).

Экспорт промышленного переворота в мировом масштабе происходил в каждой цивилизации в свойственном ей стиле. Утвердившись, он продолжает свое распространение сначала и Западной Европе, к концу XIX века уже во всей Европе. В начале XX века промышленный переворот уже ускоренными шагами распространяется по всему миру. То, что конкуренция в плане превосходства среди промышленных монополий возглавлялась английскими и немецкими монополиями, нарушив гармонию этого шествия по всему миру, стало еще причиной двух мировых войн, а также многочисленных региональных и местных войн. В очередной раз становится очевидным то, что прибылью промышленности является монополия, прибылью монополии — национальное государство, а прибылью национального государства становится война. Если обратить внимание на то, что ни одна модель национального государства не создавалась без войны, то в этих войнах в поразительной форме можно увидеть кровавую, но приносящую определенным кругам прибыль историю индустриализации и новых завоеваний регионов для экспорта промышленности. Совершенно очевидно, что в основе войны и модели национального государства лежит прибыль.

То, что промышленный период обрел свой смысл также и в империализме, связано экспортом промышленного производства. Развитие индустриализации в колониях и полуколониальных территориях, как и следовало ожидать, означало начало внутренних и внешних войн. Национально-освободительные войны, ставшие серьезным фактом XX века, по своей сути связаны с программок индустриализации колониальных и полуколониальных территорий. Какими бы ни были лозунги, все эти войны ставили во главу угла модель национального государства, которое, в свою очередь, считало важнейшим делом индустриализацию. В результате они стали краеугольными камнями на пути к мировому капитализму. В этом смысле можно констатировать, что русская и китайская революции в конечном счете оказались вовлеченными в этот процесс. Развитие событий очень убедительно подтвердило то, что процесс носил именно такой характер. В таком случае, XX век стал эпохой индустриализации территорий, находящихся за пределами Европы, причем проходило это по-разному, путем национально-освободительных войн или иными путями.

Данная эпоха в общих чертах продлилась преимущественно до последней четверти XX века. Далее начался этап экспорта промышленности по всему миру, потому что она уже не приносила большой прибыли самой Европе и становилась нагрузкой (загрязнение окружающей среды, высокие зарплаты). Сначала экспортировался товар, в XIX веке товар и капитал, в XX веке товар, капитал и промышленность, и этот тройственный механизм обеспечил экспорт по всему миру. Казалось, в мире не осталось страны, не познавшей индустриализацию. Таким образом, можно сказать, что промышленная эпоха утеряла свое основное преимущество, точнее, сменила точку интереса с промышленности на финансовый капитал. Европейская цивилизация, первый этап развития которой ознаменован господствующей ролью торговли, второй этап — промышленным переворотом, теперь уже находится на последнем третьем этапе, который можно назвать эпохой мировых финансов. Финансовая эпоха преимущественно играла передовую роль в период после 70-х гг. прошлого столетия, что будет темой последующей главы.

Каждая новая эпоха не уничтожает предыдущую, а отодвигает ее на второй план. Торговля продолжала существовать и в XIX веке, но в плане прибыльности она уже не могла сравниться с промышленностью и была отодвинута на второй план. Основы финансовой эпохи были заложены еше очень давно. Итальянские города-республики были своего рода финансовыми республиками. Своими финансами они привязали к себе многих монархов. И в эпоху торговли денежные операции были достаточно популярны в основном в плане кредитования коммерсантов. Кредиты открыли дверь в мир больших денег. Но в плане прибыльности финансовый сектор все же стоял в третьем ряду.

Число критиков промышленности и количество критики заметно усилилось после того, как заметные риски, связанные с разрушением окружающей среды, достигли планетарных масштабов. Проблемой серьезных дискуссий является борьба с бедствиями, порожденными индустриализмом. Противоречия между индустриализмом и жизнью обрели неустранимые масштабы. Темой обсуждения уже стал вопрос о том, что столь безответственное использование науки и техники может вызвать ужасающие последствия.

В основе всех проблем лежат взаимоотношении прибыли и промышленности. Было замечено, что их необдуманное объединение не только не способствовало подъему производства, но и превратило все вокруг в клубок проблем. То, что промышленность господствует над всей общественной сферой, не оставляя ни одну область, которая не была бы превращена в предмет товара, обострило социальные проблемы до невиданных масштабов. Многие процессы, исходящие из промышленности, противоречат не только природе общества, но и, в неменьшей степени, окружающей среде. Только сейчас мы видим последствия того, что сельская сфера была поглощена едва ли не полностью. Последствия того, что село пытались представить как антипод города, только начали проявляться.

Поиски альтернативы не выходят за рамки дискуссий. Несомненно, общество не может прожить без промышленности. Но уже невозможно ожидать даже устранения того, что было сделано от имени промышленности. Постепенно может усилиться антииндустриальное движение. Все разработки, касающиеся города и окружающей среды, несут в себе много течений подобного рода. С каждым днем все более актуальными становятся вопросы оттока в политическую сферу. Ожидать от этих усилий, не выходящих за грань реформ, возобновления нарушенного баланса двух природ, оставаясь в пределах существующей парадигмы цивилизации. Не стоит ждать иных результатов, кроме ненависти.

Весь негатив, накопившийся за пять тысяч лет существования цивилизации, вероятно, был в несколько раз увеличен промышленной эпохой. Это общий взгляд наблюдателей, объединившихся вокруг этой темы. Один из негативных примеров — это потепление климата. Упадок гораздо глубже и объемнее, нежели это принято считать. Должна быть не только критика индустриального периода: необходима критика всей цивилизации. Тот факт, что проблемы марксистов и других представителей оппозиции втиснуты в узкие рамки классовых отношений экономизма, экологизма и феминизма, способствовал проявлению некоторых положительных аспектов. Но то, что им до сих пор не удалось достичь уровня серьезных политических программ и состояния готовности к действиям, во всяком случае, связано со значительными недостатками.

По мере углубления размышлений над выбором демократической цивилизации, мы с каждым днем все яснее ощущаем, что этот выбор является самым правильным. Только выбор истинно демократической цивилизации вместе с содержательной критикой, и программ, объединившись с организациями и практиками, способными решить проблему, при помоши парадигмы свободы, равенства и демократичного общества даст нам возможность взглянуть на природу и жизнь.