Другие пространства

1967 [1].

М. Фуко разрешил опубликовать этот текст, написанный в Тунисе весной 1967 г., только весной 1984 г.

Великой навязчивой идеей, неотступно преследовавшей XIX в., как известно, была история: темы развития и остановки, темы кризиса и цикла, темы накопления прошлого, значительная перегрузка мира мертвецами, грозящее охлаждение мира. XIX в. обнаружил сущность этих мифологических воззрений именно во втором начале термодинамики. Сегодняшнюю же эпоху можно, скорее, назвать эпохой пространства. Мы живем в эпоху одновременного, в эпоху рядоположения, в эпоху близкого и далекого, переправы с одного берега на другой, дисперсии. Мы живем в пору, когда мир, по-моему, ощущается не столько как великая жизнь, что развивается, проходя сквозь время, сколько как сеть, связывающая между собой точки и перекрещивающая нити своего клубка. Может быть, можно сказать, что многие из идеологических конфликтов, которые одушевляют сегодняшнюю полемику, развертываются между благочестивыми потомками времени и остервенелыми обитателями пространства. Структурализм, или по меньшей мере то, что группируется под этим немного слишком обобщенным именем, является усилием для того, чтобы устанавливать между элементами, которые, возможно, были распределены с течением времени, совокупность отношений, показывающую эти элементы как соположенные, противопоставленные друг другу, имплицируемые друг другом, словом, показывающую их, как своего рода конфигурацию; и, по правде говоря, речь при этом не идет о том, чтобы отрицать время; это определенный способ обращения с тем, что называют временем и историей.

Однако же следует заметить, что пространство, которое предстает сегодня на горизонте наших забот, нашей теории, наших систем, не является новоизобретенным; само пространство — в западном опыте — обладает историей, и невозможно не разглядеть этого судьбоносного пересечения времени с пространством. Чтобы весьма грубо вычертить эту историю пространства, достаточно сказать, что в Средние века существовало иерархизированное множество мест: места священные и места профанные, места защищенные и, наоборот, места открытые и беззащитные, места городские и места сельские (это касается реальной жизни людей); в космогонической теории существовали места наднебесные, противопоставленные месту небесному; место же небесное, в свою очередь, противопоставлялось месту земному; существовали места, куда вещи оказались помещенными, потому что их силой «смещали», и, напротив, места, где вещи обретали свои естественные местоположение и покой. Вся эта иерархия, это противопоставление, это пересечение мест складывали то, что очень грубо можно было бы назвать «пространством локализации».

Это пространство распахнулось после открытий Галилея, так как подлинный скандал, произведенный Галилеем, заключался не столько в том, что он открыл, или, скорее, переоткрыл, что Земля вращается вокруг Солнца, сколько в том, что он построил пространство бесконечное — и бесконечно открытое; в итоге оказалось, что место, как его понимали Средние века, как бы растворилось; место вещи теперь было всего лишь точкой в ее движении, соверщенно так же, как покой вещи был всего лишь ее до бесконечности замедленным движением. Иначе говоря, начиная с Галилея, с XVII столетия протяженность заменяет локализацию.

В наши дни местоположение заменяет протяженность, заменившую локализацию. Местоположение определяется через отношения соседства между точками и элементами; формально его можно описать в виде рядов, деревьев, решеток.

С другой стороны, нам известна важность местоположения в современной технике: накопление информации или частичных результатов подсчета в памяти компьютера; циркуляция дискретных элементов с алеаторным выходом (κέικ в простейшем случае у автомобилей или же в конечном итоге у звуков на телефонной линии); пеленгование, локация маркированных или закодированных элементов в рамках случайно перераспределенного множества, классифицированного по однозначной либо многозначной классификации, и т. д.

Говоря еще конкретнее, проблема места и местонахождения ставится для людей в терминах демографии; и эта последняя проблема местонг1хождения людей — не просто вопрос о том, чтобы узнать, достаточно ли будет для человека места в мире, проблема, которая в конечном счете очень важна, — это еще и проблема того, чтобы узнать, какие типы накопления, циркуляции, локгщии, классификации человеческих элементов следует сохранять в первую очередь, чтобы добиться той или иной цели. Мы живем в эпоху, когда пространство задается нам в форме отношений местоположения, местонахождения.

В любом случае, я считаю, что в наши дни нас беспокоит скорее вопрос пространства, чем вопрос времени; время, вероятно, предстает всего лишь как одна из разновидностей возможного взаимодействия между перераспределяющимися в пространстве элементами.

Но несмотря на все техники, наполняющие современное пространство, несмотря на всю совокупность знания, которое позволяет детерминировать или формализовать его, современное пространство, возможно, пока еще не полностью десакрализовано в отличие от времени, которое в XIX в. десакрализовалось почти полностью. Конечно же, известная десакрализация пространства состоялась (сигналом к ней послужили труды Галилея), но мы, возможно, пока еще не приступили к практической десакрализации пространства. И, может быть, жизнь наша все еще руководствуется известным числом оппозиций, к каковым невозможно подступиться: ни институты, ни практика на них еще не посягали; эти оппозиции мы принимаем в готовом виде — например, между пространством частным и пространством публичным, между пространством семьи и пространством социальным, между пространством культуры и пространством полезным, между пространством досуга и пространством труда; все эти оппозиции все еще одушевлены «глухой» сакрализацией.

Грандиозные труды Башляра, описания феноменологов научили нас, что мы живем не в гомогенном и пустом пространстве, но, напротив, в пространстве, заряженном качествами, в пространстве, которое, возможно, неотступно преследуют призраки; пространство нашей изначальной перцепции, пространство наших грез, пространство наших страстей — все они сохраняют в себе качества, похоже, внутренне им присущие; это пространство легкое, эфирное, прозрачное, или же это пространство темное, каменистое, загроможденное; это пространство верха, пространство вершин, или же, наоборот, пространство низа, пространство грязи; это пространство, которое может течь подобно воде в реках, это пространство, которое может быть обездвиженным, застывшим, словно камень или кристалл.

Однако же, хотя такие исследования являются основополагающими для современной рефлексии, они касаются преимущественно пространства души. Я же теперь хотел бы поговорить о внешнем пространстве.

Пространство, где мы живем, пространство, увлекающее нас за пределы самих себя, пространство, в котором как раз и развертывается эрозия нашей жизни, нашего времени и нашей истории — это пространство, которое подтачивает нас и изборождает нас морщинами, само по себе является еще и гетерогенным. Иначе говоря, мы живем не в каком-то вакууме, внутри коего можно располагать индивидов и вещей. Мы живем не в вакууме, который окрашивается разнообразными оттенками; мы живем в рамках множества отношений, определяющих местоположения, не сводимые друг к другу и совершенно друг на друга не накладывающиеся.

Разумеется, нет сомнения в том, что можно заняться описанием этих различных местоположений — в поисках того множества отношений, посредством которого можно определять конкретные местонахождения. Например, описать множество отношений, определяющих местонахождения прохода, проезда, улицы, поезда (поезд представляет собой интересный узел отношений, поскольку он представляет собой то, сквозь что мы проходим, то, с помощью чего мы можем проехать от одной точки до другой; и затем, это то, что само проезжает). Через узел отношений, позволяющих их определить, можно описать местоположения временной остановки в движении, какими являются кафе, кинотеатры, пляжи и т. д. В равной степени через сеть отношений можно определить и местоположения покоя, замкнутые или полузамкнутые: дом, комнату, кровать и т. д. Но среди всех местоположений меня интересуют именно те, у которых есть любопытное свойство: они соотносятся со всеми остальными местоположениями, но таким образом, что приостанавливают, нейтрализуют или переворачивают всю совокупность отношений, которые тем самым ими обозначаются, отражаются или рефлектируются. Эти местоположения, являющиеся как бы пространствами, находящимися в связи со всеми остальными и, однако же, противоречащими всем остальным местоположениям, делятся на два основных типа.

Прежде всего, существуют утопии. Утопии — это местоположения без реального места. Это местоположения, поддерживающие с реальным пространством общества обобщенные отношения прямой или обратной аналогии. Это усовершенствованное общество или изнанка общества, но, как бы там ни было, утопии суть пространства, основополагающим образом нереальные.

В равной степени, возможно, в каждой культуре, в каждой цивилизации существуют реальные, подлинные места, места, вписанные в конкретные общественные институты, но служащие своего рода «контрместоположениями», своего рода фактически реализованными утопиями, в которых реальные местоположения, все остальные реальные местоположения, какие можно найти в рамках культуры, сразу и представляются, и оспариваются, и переворачиваются: места, находящиеся за пределами всех остальных мест, хотя, несмотря на это, они фактически локализуемы. Поскольку эти места были абсолютно иными, нежели все места, которые они отражают и о которых говорят, я назову их, в противоположность утопиям, гетеротопиями; и я полагаю, что в промежутке между утопиями и этими абсолютно иными местоположениями, располагается своего рода смешанный, срединный опыт, коим является зеркало. Зеркало в конечном счете есть утопия, поскольку это место без места. В зеркале я вижу себя там, где меня нет, в нереальном пространстве, виртуально открывающемся за поверхностью; я вон там, там, где меня нет; своего рода тень доставляет мне мою собственную видимость, которая позволяет мне смотреть туда, где я отсутствую: утопия зеркала. Но это еще и гетеротопия в той мере, в которой зеркало реально существует и где оно производит своеобразное обратное воздействие на занимаемое мною место; именно исходя из данных зеркала, я обнаруживаю, что отсутствую на месте, где нахожусь, потому что вижу себя в зеркале. Исходя из этого взгляда, который как бы атакует меня из глубины виртуального пространства другой стороны зеркала, я возвращаюсь к себе и вновь начинаю смотреть на себя и восстанавливать себя там, где я нахожусь; зеркало функционирует как гетеротопия в том смысле, что передает место, занимаемое мною в момент, когда я рассматриваю себя в зеркале, сразу и абсолютно реальном, в связи со всем окружающим его пространством, и совершенно нереальном, поскольку чтобы заметить зеркало, надо пройти через находящуюся в нем виртуальную точку.

Что же касается гетеротопий в собственном смысле, то как можно их описать, и какой у них смысл? Можно предположить — не скажу науку, потому что это слово теперь слишком затаскано, но своего рода систематическое описание, объектом которого в конкретных обществах могли быть исследование, анализ, описание, «прочтение» — как предпочитают говорить теперь — этих разных пространств, своего рода одновременно и мифическое, и реальное оспаривание места, где мы живем; такое описание можно назвать гетеротопологией. Первый принцип состоит в том, что в мире нет ни одной культуры, не образующей гетеротопий. Это константа всякой человеческой группы. Но гетеротопий, очевидно, принимают весьма разнообразные формы и, возможно, мы не найдем ни единой формы гетеротопий, которая была бы абсолютно универсальной. Между тем их можно классифицировать на два больших типа.

В так называемых «первобытных» обществах существует известная форма гетеротопий, которую я назову кризисными гетеротопиями, т. е. существуют места привилегированные, или священные, или запретные, зарезервированные за индивидами, оказывающимися в кризисном состоянии по отношению к обществу и к человеческой среде, где они живут. Имеются в виду подростки, женщины в период менструаций, женщины при родах, старики и т. д.

В нашем обществе эти гетеротопий непрестанно исчезают, хотя мы всё еще находим некоторые их остатки. Например, для мальчиков такую роль играли коллеж, в его форме XIX в., или военная служба; ведь первые проявления мужской сексуальности должны были иметь место «в другом месте», нежели семья. Для девушек до середины XX в. существовала традиция, которая называлась «свадебным путешествием»; это очень древний обычай. Дефлорация девушки могла иметь место только «нигде», и поезд или отель, где останавливались во время свадебного путешествия, и играли роль места, находящегося нигде: гетеротопия без географических координат.

Но такие кризисные гетеротопии сегодня исчезают и, помоему, замещаются гетеротопиями, которые можно назвать девиационными: гетеротопии, куда мы помещаем индивидов, чье поведение является девиантным по отношению к среднему или к требуемой норме. Это дома отдыха, психиатрические клиники; сюда, разумеется, относятся и тюрьмы и, несомненно, сюда следует добавить и дома престарелых, находящиеся как бы на границе кризисной гетеротопии и гетеротопии девиационной, потому что старость есть в конечном счете своего рода кризис, но в равной степени и своего рода девиация, потому что в нашем обществе, где досуг является исключением из правила, праздность формирует своего рода девиацию.

Вторым принципом этого описания гетеротопии служит то, что на протяжении своей истории общество может весьма по-разному способствовать функционированию гетеротопии, которые существуют, и существуют непрерывно; в действительности, каждая гетеротопия отчетливо и определенно функционирует в рамках общества, и одна и та же гетеротопия — согласно синхронии культуры, где она располагается, — может функционировать так или иначе.

В качестве примера возьму любопытную гетеротопию кладбища. Кладбище, разумеется, является иным местом по отношению к обычным культурным пространствам; однако же это пространство находится в связи с множеством всех местонахождений города, или общества, или деревни, так как у каждого индивида и в каждой семье есть родственники на кладбище. В западной культуре кладбище существовало практически всегда. Но оно претерпело важные изменения. До самого конца XVIII в. кладбище располагалось в самом центре города, рядом с церковью. Там существовала целая иерархия возможных захоронений. Сначала были оссуарии, в которых трупы окончательно утрачивали индивидуальность, существовали и индивидуальные могилы, а затем могилы в церквах. Сами эти могилы были двух типов: или просто плиты с какими-то знаками, или же мавзолеи со статуями. Это кладбище, располагавшееся в священном пространстве церкви, приняло в современных цивилизациях совершенно иной облик, и любопытно, что именно в эпоху, когда цивилизация стала, очень грубо говоря, «атеистической», западная цивилизация ввела то, что называется культом мертвых.

По сути дела, весьма естественным было то, что в эпоху, когда действительно верили в воскресение тел и в бессмертие души, никто не был готов придавать значение бренному праху. Напротив, с того момента, когда никто уже не был уверен в том, что у него есть душа и что тело воскреснет, стали обращать больше внимания на этот бренный прах, который в конечном счете является единственным следом нашего существования в мире и среди слов.

Во всяком случае, именно с XIX в. каждый получил право на свой небольшой ящик для своего «небольшого» личного распада; но с другой стороны, только с XIX в. кладбища начали строить у внешней границы города. В соответствии с этой индивидуализацией смерти и буржуазной апроприации кладбища появилась одержимость смертью как болезнью. Полагали, что именно мертвые переносят болезни на живых, и присутствие и близость мертвых рядом с домами, рядом с церквами и чуть ли не посреди улицы распространяет смерть. Тема болезни, распространяемой через заражение от кладбищ, просуществовала до конца XVIII в.; просто на протяжении XIX в. начали перемещать кладбища в пригороды. Таким образом, кладбища образуют уже не священный и бессмертный воздух города, но «иной город», где каждая семья обладает собственным черным жилищем.

Третий принцип. Гетеротопия имеет свойство сопоставлять в одном-единственном месте несколько пространств, несколько местоположений, которые сами по себе несовместимы. Именно так театр сменяет на прямоугольнике сцены целый ряд чуждых друг другу мест; именно так кинотеатр являет себя нам как прямоугольный зал, в глубине которого, на двухмерном экране мы видим проекцию трехмерного пространства; но, возможно, самым древним из примеров этих гетеротопий, имеющих форму противоречащих друг другу местоположений, является сад. Не надо забывать, что сад, существующий не одно тысячелетие, обладал на Востоке очень глубокими и как бы налагающимися друг на друга смыслами. Традиционный сад персов был священным пространством, которое объединяло в пределах своего прямоугольника четыре части, представляющие четыре стороны света; там было еще одно пространство, более священное, чем остальные, и имеющее в своем центре как бы пуп земли (там располагались водоем и фонтан); вся растительность этого сада распределялась по упомянутым пространствам, по этому своего рода микрокосму. Что касается ковров, то они изначально воспроизводили сады. Сад представлял собой некий ковер, где целому миру предстояло достичь символического совершенства, а ковер был своего рода садом, движущимся сквозь пространства. Сад есть минимальная частица мира, а кроме того, мир в его тотальности. В своих древних основах сад представляет собой своеобразную счастливую и универсализирующую гетеротопию (отсюда наши зоологические сады).

Возьмем четвертый принцип. Гетеротопий чаще всего связаны с «раскроем» времени, т. е. они открыты в сторону того, что — из чистой симметрии — можно было бы назвать гетерохронией; гетеротопия начинает функционировать в полной мере, когда люди оказываются в своего рода абсолютном разрыве с их традиционным временем; тем самым мы видим, что кладбище является действительно в высшей степени гетеротопичным местом, поскольку кладбище начинается с той странной гетерохронии, какую представляют собой для индивида утрата жизни и та квазивечность, где он непрестанно распадается и исчезает.

Обобщенно говоря, в таком обществе, как наше, гетеротопия и гетерохрония организуются и упорядочиваются сравнительно сложным образом. Прежде всего, существуют гетеротопии накапливающегося до бесконечности времени, например музеи, библиотеки; музеи и библиотеки являются гетеротопиями, где время нагромождается и взгромождается на вершину самого себя, тогда как в XVII в. — до самого конца XVII в. — музеи и библиотеки служили выражением индивидуального выбора. Зато идея все накопить, сформировать своего рода всеобщий архив, запереть в одном месте все времена, все эпохи, все формы, все вкусы; идея образовать место всех времен, которое само находилось бы вне времени и было бы неуязвимым для его уколов, проект организовать своего рода перманентное и бесконечное накопление времени в навеки застывшем месте — все это принадлежит нашей современности. Музей и библиотека являются гетеротопиями, характерными для западной культуры XIX в.

Наряду с этими гетеротопиями, связанными с накоплением времени, существуют гетеротопии, которые подчеркивают наиболее ничтожное, наиболее преходящее, наиболее непрочное во времени. Это уже не вечностные, но абсолютно временные гетеротопии. Таковы ярмарки, эти гетеротопии на краю городов, обычно пустые, но раз или два в году наполняющиеся палатками, прилавками, разнообразными предметами, борцами, женщинами-змеями, предсказательницами судьбы. Кроме этого, недавно придумали новую временную гетеротопию, — деревни для проведения отпусков: имеются в виду полинезийские деревни, где обитателям городов предлагаются три недели жизни в условиях первобытного существования. В двух формах гетеротопии, помимо этого, объединяются гетеротопия праздника и гетеротопия вечности накапливающегося времени: соломенные хижины Джербы в каком-то смысле родственны библиотекам и музеям, поскольку когда мы входим в полинезийскую жизнь, мы упраздняем время, но мы также и находим время — вся история человечества возвращается к собственному истоку, обретая свое грандиозное непосредственное знание.

Пятый принцип. Гетеротопии всегда предполагают некую систему открытости и замкнутости, которая одновременно и изолирует их, и делает их проницаемыми. Как правило, в гетеротопичное местоположение проникнуть нельзя — например, в мельницу. Или же туда попадают вынужденно, как в случаях с казармой и тюрьмой, — а иногда, чтобы проникнуть в гетеротопичное место, надо пройти через обряды и очищения. Туда можно попасть, лишь получив разрешение или же совершив определенное количество подвигов. Впрочем, существовали даже гетеротопии, полностью посвященные этому полурелигиозному и полугигиеническому очищению — это можно сказать о хаммамах 2 у мусульман; или же чисто гигиеническому очищению, как в скандинавских саунах.

Напротив, существовали и такие гетеротопии, которые выглядели совершенно открытыми, но, как правило, скрывали в себе любопытную отключенность от мира; в такие гетеротопичные местоположения мог войти каждый, но, по правде говоря, это было всего лишь иллюзией: мы полагаем, что проникаем туда, но самим фактом входа оказываемся исключенными оттуда. Я имею в виду, например, знаменитые комнаты на крупных фермах Бразилии и вообще Южной Америки. Двери из этой комнаты не вели в центральную комнату, где жила семья, и каждый путник, каждый путешественник имел право открыть дверь в «свою» комнату, войти в нее и проспать там одну ночь. Но ведь особенностью этих комнат было то, что заходящий в них индивид никогда не мог попасть в само средоточие семьи; он был проходящим гостем — и только, по сути, в дом его не приглашали. Такой тип гетеротопии, теперь исчезнувший в наших цивилизациях, мы, вероятно, можем обнаружить в знаменитых комнатах американских мотелей, куда въезжают на автомобиле и с любовницей, и где нелегальные половые отношения сразу получают приют, одновременно оказываясь абсолютно скрытыми, свершаясь, так сказать, на дистанции: ведь они не допускаются в других пространствах.

Наконец, последняя черта гетеротопии заключается в том, что они выполняют некую функцию по отношению к остальному пространству. Эта функция осуществляется между двумя крайними полюсами. Или же роль гетеротопии состоит в том, чтобы создать иллюзорное пространство, которое изобличает, как еще более иллюзорное, все реальное пространство, все местоположения, по которым разгораживается человеческая жизнь. Возможно, именно эту роль длительное время играли знаменитые публичные дома, которых мы теперь лишились. Или же наоборот, гетеротопия создавала другое пространство, другое реальное пространство, настолько совершенное, настолько тщательно и хорошо устроенное, насколько наше беспорядочно, плохо устроено и запутано. Эта гетеротопия была не иллюзионной, но компенсаторной, и я задаю себе вопрос, не таким ли образом отчасти функционировали некоторые колонии.

В известных случаях, на уровне общей организации земного пространства колонии играли роль гетеротопии. Я думаю, например, о первой волне колонизации в XVII в., о пуританских обществах, основанных в Америке англичанами; эти общества были в высшей степени совершенно иными местами.

Думаю я и о тех необычайных колониях иезуитов, что были основаны в Южной Америке: замечательные колонии, где преследовалось достижение человеческого совершенства. Так, парагвайские иезуиты основали колонии, где жизнь была упорядочена в каждом из своих проявлений. Деревня — согласно тщательно продуманному плану — располагалась вокруг прямоугольной площади, в глубине которой находилась церковь; с одной стороны площади — священная коллегия, с другой — кладбище, а впоследствии к церкви стала вести подъездная дорога, с которой под прямым углом пересекалась другая; хижина каждой семьи была ориентирована по этим двум осям, и тем самым точно воспроизводилось крестное знамение. Тем самым христианство своим основополагающим знаком размечало пространство и географию американского мира.

Повседневная жизнь индивидов регламентировалась не свистом, а колоколом. Подъем был установлен для всех в одно и то же время, рабочий день начинался в один и тот же час; прием пищи происходил в полдень и в пять часов вечера; затем ложились спать, а в полночь происходило то, что называлось супружеской побудкой: монастырский колокол звонил, заставляя каждого исполнять свой супружеский долг.

Публичные дома и колонии — вот два крайних типа гетеротопии, и если мы подумаем о том, что корабль — это в конечном счете плавучий кусок пространства, место без места, которое живет само собой, будучи замкнутым на себе, и в то же время предоставленным бесконечности моря, и которое плывет из порта в порт, от посадки к посадке, от одного публичного дома к другому, плывет в колонии, чтобы искать, какие превосходные драгоценности сокрыты в их садах, — то вы поймете, почему корабль в нашей цивилизации — с* XVII в. до наших дней — стал не только, несомненно, наиболее значительным орудием экономического развития (хотя сегодня я говорю не о нем), но и самым значительным хранилищем воображения. Судно — это гетеротопия по преимуществу. В цивилизациях без кораблей иссякают грезы, шпионаж заменяет приключения, а полиция — корсаров.