ГЛАВА I. Устойчивость лидерства

Одна из главных особенностей, на которую, вероятно, обращают внимание те, кто изучает историю социалистического рабочего движения Германии, – устойчивый состав его руководителей.

В процессе формирования Германской империи, в 1870–1871 годы, невероятные энергичность и образованность обеспечили Вильгельму Либкнехту и Августу Бебелю позиции лидеров рабочего движения. Спустя 30 лет, на рубеже столетий, они все еще занимают те же посты[145]. Такое постоянство руководства германских социалистов особенно примечательно по сравнению с руководством рабочих партий других европейских стран, где лишь немногим партийным руководителям из рядов международной рабочей ассоциации удалось сохранить свои позиции и в новом веке. (Исключение составляет только Италия, где результат был сходен с германским, но по иным причинам.) С уверенностью можно сказать, что в Германии социал-демократические лидеры проводят свою жизнь в партии, стареют и умирают у нее на службе.

Ниже мы обратимся к незначительному количеству политических перебежчиков из социалистического лагеря. Некоторые партийные сотрудники посвящают себя не только работе в партии, но и другой деятельности. Некоторые литераторы, чья политическая карьера в партии заканчивается так же стремительно, как и возникла, после непродолжительной и яркой работы сменяют суровую политическую арену на тихий труд в своих закрытых кабинетах. С этим процессом в значительной степени связана и недостаточная отрефлексированность социологической теории в научных кругах. Это относится, например, к доктору Паулю Эрнсту, работавшему в свое время редактором Volkstribune, доктору Бруно Вилле, возглавлявшему Jungen, доктору Отто Эриху Хартлебену, редактору раздела театральной критики в Vorwarts (никогда, однако, не принимавшему участия в партийных собраниях), доктору Людвигу Вольтманну, представителю рейнского города Бармен на партийном съезде 1899 года в Ганновере, на котором он выступал защитником Бернштейна. Вольтманн, автор выдающихся работ по социологии, основанных на теории социализма, позже посвятил себя исследованиям в области политической антропологии, имевшим националистическую направленность. Эрнст Гистров (доктор Вилли Гельпах) и многие другие, невероятно образованные и одаренные люди, снискали славу в литературной или научной сфере, но не были созданы для последовательной партийной работы. Также в истории социал-демократии нередко появляются люди, одержимые одной конкретной идеей, которые не могут расстаться с надеждой перестроить на основе этой идеи всю социал-демократию или, по крайней мере, присовокупить ее к существующей социал-демократической теории. Одним махом они запрыгивают в партию, но, как только понимают, что стремились к невозможному, охладев, отходят в сторону. Для примера можно вспомнить съезд партии 1902 года в Мюнхене, на котором не принадлежащий к официальной церкви священник из Висбадена Георг Велькер, новоиспеченный член партии, предложил заменить доктрину «религия = личное дело» на тактически опасную максиму «раздавить гадину!». На проходившем в то же время женском конгрессе социал-демократической партии доктор Карл фон Оппель-Капштадт, только что вернувшийся из Капской колонии и примкнувший к рядам социал-демократов, настаивал на том, что каждый член социал-демократической партии должен владеть иностранными языками и даже диалектами, и с особым рвением выступал за введение универсального обращения на «ты» между сотрудниками партии. Но это вполне естественные побочные явления любой политической партии. Особенно если она, как социал-демократическая, естественным образом притягивает всесторонне развитые умы. Любой субверсивной и старательно ведущей свою работу партии суждено стать недолгосрочным плацдармом для аутсайдеров и шарлатанов, для всех, кто старается излечить страдания рабочих с помощью использования нового мыла, одежды из чистой шерсти, вегетарианства или молитв.

Однако куда более заметное влияние на партию оказала не потеря таких социалистов «от случая к случаю», а ущерб, нанесенный во времена формирования первых антисоциалистических законов, когда значительная часть лидеров партийного движения была вынуждена перебраться в Америку[146]. И тем не менее! Число тех, кто пережил это страшное время и даже вышел из него победителем, поразительно велико. Очевидно, что во времена относительного политического спокойствия устойчивость в кругах партийных руководителей особенно велика. Автор постарался установить число тех, кто до сего дня, anno 1910, сохранил ведущие партийные позиции, изучив регистрационные списки трех партийных конгрессов, состоявшихся в 1893 году в Социал-демократической партии Германии, Французской рабочей партии и Итальянской социалистической партии. Он пришел к следующим результатам, которые едва ли могут претендовать на полную научную объективность, но тем не менее довольно близки к истине: из 207 кельнских делегатов к 1910 году осталось 60, из 93 парижских – 12, из 311 делегатов конгресса Эмилии – 102 [147]. В Италии и Германии процент, таким образом, довольно высок, Французская рабочая партия немного отстает[148]. Левые буржуазные партии континентальной Европы вряд ли могут похвастаться подобной стабильностью состава правительства. Еще большее постоянство наблюдается только среди партийных чиновников. Истоки этой устойчивости, как мы убедимся ниже, определяются множеством факторов.

Продление срока полномочий таит в себе опасности для демократии. Предусмотрительные демократические организации заботятся о сменяемости руководства[149]. Если судить по количеству мест в правительстве, полученных в результате голосования, и частоте проведения народных выборов, граждане Америки могут гордиться образцовой демократией. Причина широкого применения всеобщего избирательного права коренится не только в работе законодательных органов, но и в деятельности высокопоставленных чиновников и судей. Подсчитано, что каждый американский гражданин в среднем голосует 22 раза в год [150]. Подобная же электоральная активность характерна сейчас и для любого члена крупной демократической рабочей партии: выдвижение кандидатов на выборы в рейхстаг и в районные советы, на городские выборы, выборы районных депутатов и выборы представителей партии на национальных съездах, выдвижение кандидатов на выборы правления, перевыборы всех инстанций е da capo. Почти в любой социалистической партии или профсоюзе всех аппаратчиков выбирают на ограниченный срок, приблизительно каждые два года все они должны переизбираться. Чем дольше лидер занимает должность, тем больше становится его власть над массами и тем сильнее их зависимость от него. Высокая периодичность выборов, таким образом, оказывается простейшей защитой демократии от ядовитых паров олигархии. Лидер любой демократической партии обязан своей должностью только избирателям и к тому же постоянно должен переизбираться (а это всегда связано с риском не быть переизбранным и потерять должность), на первый взгляд кажется, что такая демократия незыблема.

Последовательное соблюдение основных демократических принципов не принимает во внимание привязанности и традиционализм. Как и в политическом устройстве конституционных государств, где парламент составляют представители правящей партии, руководство отдельных партий также должно состоять из сторонников ведущей политической партийной линии[151]. Таким образом, старые партийные сановники должны постоянно освобождать место новым силам, новым завоевателям партийной власти. Кроме того, должно существовать совершенно естественное стремление не оставлять своих соратников по партии на одних и тех же должностях на слишком долгие сроки, иначе они замшеют и окончательно убедят себя в собственной исключительности. Но вместо этого сохранение традиции и инстинктивная потребность в стабильных отношениях создают впечатление, что руководство партии представляет скорее прошлое, а не настоящее. Руководство устойчиво не потому, что оно представляет существующую внутри партии расстановку сил, а лишь потому, что однажды оно уже было сформировано. Это закон инертности или, иначе говоря, застоя, который обеспечивает партийным руководителям пожизненный мандат. Эти тенденции, господствующие в любой хорошо организованной партийной системе, особенно ярко выражены в немецкой социал-демократической партии. Из-за них высшее партийное руководство становится несменяемым. Практика полной смены состава партийного руководства каждые два года должна была стать главной привычкой социал-демократической партии – демократической партии par excellence. В реальности же подобная практика не только чужда немецкой социал-демократии, но и любое ее упоминание вызывает яростное сопротивление рядовых членов. Согласно Организационному уставу, принятому на конгрессе в Майнце в 1900 году, все правление партии, состоящее из семи членов (два председателя, два секретаря, один казначей и два заместителя), должно переизбираться на ежегодном съезде партии «голосованием за партийный список абсолютным большинством голосов». Это постановление соблюдается лишь в том, что обычно на каждом партийном съезде в бюллетенях перечислены имена членов прошлогоднего партийного правления. Таким образом, они рассчитывают сохранить существующий состав руководства. De jure каждому, у кого есть право голоса, дозволяется внести в список изменения и вычеркнуть кого-то из предложенных кандидатов, особенно в условиях анонимного голосования. Но тем не менее существующий бюллетень все еще представляет собой явление, которое по аналогии с corriger la fortune можно назвать corriger la democratic. Нам уже известно, каким позором и обвинениями в нелояльности может обернуться собственноручное изменение – по факту использования своего законного избирательного права – избирательного списка (см. сноску 2 на с. 62). Инцидент на партийном съезде в Дрездене в 1903 году весьма показателен. Выяснилось, что, вероятно, радикальные берлинцы – позже они весьма усердно от этого открещивались, – решили вычеркнуть из списка кандидатов Игназа Ауэра, заклейменного как ревизионист. Этот кощунственный поступок вызвал небывалое возмущение и сорвал план партийного заседания[152].

Так высшие партийные инстанции, которые должны быть естественными представителями демократии, растягивают свои «полномочия», переданные им однажды в результате выборов, на всю жизнь. Их переизбрание, обязательное по уставу, становится простой формальностью, чем-то само собой разумеющимся. Временное избрание на должность превращается в постоянное, а постоянное – в неотчуждаемое право. Верхи становятся несменяемыми, как и любой аристократический орган. Срок их партийной службы намного превышает срок службы министров в монархических государствах. Средний срок пребывания в должности немецкого министра – 41/3 года. В руководстве партии (иными словами, в министерстве социалистической партийной организации) мы в течение более чем 40 лет наблюдаем одних и тех же людей[153]. Одним из объяснений этого служит реакционное воздействие традиций на сознание как революционно, так и консервативно настроенных масс. Разумеется, свою роль здесь играет и прекрасное с точки зрения морали качество – чувство глубокого уважения, о котором уже было сказано выше (см. ч. I, гл. з): непереизбрание партийного товарища, который имеет в партии определенный вес, вынес ради нее множество невзгод, служил ей верой и правдой, воспринимается как гнетущая неблагодарность. В первую очередь это не заслуженный, а опытный, испытанный член партии, без которого партия не хочет и не может обойтись. Конкретные индивиды необходимы партии, хотя бы потому, что они выполняют определенные должностные обязанности, то есть, прямо говоря, они незаменимы. В основе любой бюрократической организации лежит в первую очередь разделение труда. Однако там, где правит разделение труда, всегда возникают частные функции, специализация, незаменимость. Это особенно верно для государств, подобных Прусской Германии, которому необходимы проверенные руководители, способные обойти все полицейские, административные и уголовно-правовые подводные камни. Только их стабильное должностное положение может гарантировать стабильность партии.

Здесь возникает еще один мотив. В политических и профсоюзных организациях рабочих определенный бюрократический стаж столь же необходим, как и в органах государственного управления. Только спустя какое-то время нахождения на службе руководители партии могут погрузиться в курс дела, осознать свой круг обязанностей, а значит, хорошо выполнять работу. Кроме того, чиновник может самоотверженно посвятить себя делу, разделять ценности организации, только если уверен, что его не уволят в мгновение ока. Быстрая ротация демократична, но технически и психологически не функциональна. Поэтому возникает безответственность, а вместе с ней и риск распространения анархии в вопросах управления. В министерствах парламентских государств, где состав депутатов подчиняется смене партии большинства, царят беспорядок и небрежность. В правительствах, где состав министров сменяется каждые два месяца, любой, кому доверена власть, беспокоится о том, чтобы за отведенный ему короткий срок воспользоваться ею по максимуму. Из-за недостаточной прозрачности назначений, причина которой – в быстрой ротации, все сложнее осуществлять контроль и все проще обвинять друг друга в допущенных ошибках и злоупотреблении полномочиями. «Ротация должностных лиц», как называют эту систему американцы, без сомнения, соответствует принципам демократии. Она создана для того, чтобы не допустить развития бюрократической касты. Но все ее достоинства перечеркиваются пагубными последствиями власти недолговечных лидеров. Вместе с тем одним из достоинств монархии служит то, что потомственный князь ради своих детей и наследников не решается на воровство и проявляет продолжительный профессиональный интерес к своей службе.

Не только в военные, но в мирные времена взаимоотношения между организованными ассоциациями должны носить характер персональной и тактической непрерывности. В отсутствие такой непрерывности политический авторитет организации падает. Это актуально не только для государств, но и для политических партий. В европейской межгосударственной политике Англия всегда считалась плохим союзником, поскольку ей не доверяли. Внешняя политика островного государства в значительной степени зависит от партии, находящейся у власти, а власть партий может в любой момент смениться. Аналогичным образом партия, руководство которой часто сменяется, с трудом может вступать в союзы с другими политическими организациями. Две серьезнейшие ошибки демократии – нехватка стабильности (Perpetuum Mobile Democraticum) и проблемы с мобилизацией вызваны правом вето независимых масс.

Чтобы связать руководителя партии с волей масс и превратить его в исполнительный орган их воли, неразвитые демократии помимо уже упомянутых средств (ср. ч. I, гл. 2) пытались обращаться к мерам морального принуждения. Патриотически-революционная хунта Испании в 1808 году отправила некоего генерала на переговоры с французами в сопровождении 30 пролетариев, в результате он вопреки своей воле был вынужден отвергнуть все требования Наполеона[154]. В современных демократических партиях до сих пор существует практика (причем ее распространенность зависит от уровня их развития), когда рядовые члены партии отправляют депутатов на партийные съезды, давая им строгие инструкции. Так они пытаются исключить вероятность, что делегат примет решение, противоречащее воле большинства, которое и выдало ему мандат. Подобный метод, хоть и тяготеет к демагогии, может быть эффективным при принятии решений по простым и однозначным вопросам, однако исключает возможность принять независимое решение, превращая делегата в марионетку, неспособную прислушаться к новым аргументам или дополнительным фактам. В таких условиях любая дискуссия становится избыточной, а результаты любого голосования оказываются заведомо ложными, так как не соответствуют фактическим взглядам делегатов. В последнее время императивные инструкции применяются все реже, поскольку наносят ущерб партийной сплоченности и вызывают беспокойство и неразбериху в рядах партийного руководства.

По мере обособления от массы руководители партии проявляют все большую склонность пополнять свои ряды не путем всеобщих выборов, а путем кооптации, соответственно расширяя по мере необходимости свой тесный круг. Партийные лидеры осваивают тенденцию к изоляции, воздвигая вокруг себя что-то вроде стены картеля, преодолеть которую могут лишь те, кто разделяет их взгляды. Вместо того чтобы позволить массам определять состав их преемников посредством выборов, они определяют его самостоятельно и расширяют его путем прямого или косвенного волеизъявления. Сегодня предрасположенность к подобному развитию событий наблюдается во всех хорошо организованных объединениях рабочего движения[155].

Даже во французском профсоюзном движении, которое яростно настаивает на собственном революционном характере, секретарь Всеобщей конфедерации труда пользуется правом выдвигать кандидатов в совет правления конфедерации: он направляет туда список тех партийных соратников, не состоящих в совете, чьи кандидатуры кажутся ему подходящими[156]. В немецкой социал-демократической партии мы видим, как отдельные так называемые местные партийные комитеты (Landesvorstand) и руководство партии в центре заявляют откровенно олигархическое право выдвигать своих кандидатов в избирательных округах. Эта претензия укрепляет их власть, но подрывает основной принцип любой демократии – право на свободное волеизъявление [157] .

Непотизм партийного руководства по отношению к новым кандидатам проявляет себя особенно сильно в избирательных округах. Выдвижение кандидатов от партии на парламентских выборах по факту определяется небольшой группой местного верховного руководства и их ближайших соратников, которая предлагает большинству рядовых членов партии принять составленный список кандидатов. В демократической Италии в случае смерти или недееспособности главы семьи, старшего брата и т. п. избирательный округ нередко переходит во владение сына, младшего брата и т. п., то есть власть над ним остается внутри семьи.

Любители парадоксов могут усмотреть в этом процессе первый симптом постепенного перехода от системы плебисцитарного бонапартизма к системе наследственной монархии.