СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ БАКУНИНА

Бакунин вошел в историю и известен широким кругам как основоположник и теоретик боевого, «революционного» анархизма. Но его продолжительная и многосторонняя деятельность, равно как многочисленные работы и письма далеко не покрываются понятием анархизма, который характеризует лишь последнее девятилетие жизни Бакунина. Да и самый анархизм его является далеко не столь цельным и последовательным, как это могло казаться большинству его современников и сторонников. Бакунин революционер, как мы это увидим, оказывается нередко выше Бакунина теоретика анархизма. Эта внутренняя противоречивость и борьба тенденций в его доктрине являются результатом того, что огромный революционный опыт Бакунина, особенно опыт европейских революций 1848—1849 гг., не был им освещен и переработан при помощи цельной и единой теории и вместе с тем вызывал ряд трещин в его анархистских взглядах. Являясь в основном представителем революционного мелко-буржуазного утопического социализма (на ином крыле этого революционно-утопического социализма стоял, как известно, другой велики революционер той эпохи — Бланки), Бакунин далеко, не с раз; стал прямым сторонником и пропагандистом не только анархических, но даже и «социалистических» взглядов. Кроме того, как деклассированный русский дворянин, он в свою революционную идеологию, питавшуюся в значительной мере стихийной ненавистью крестьянских масс России к своим угнетателям, вносил некоторые черты и пережитки своего собственного социального положения. Все это, вместе взятое, делает анализ социально-политических взглядов Бакунина в их революции и их влияния в Европе и России необходимой предпосылкой для понимания не только его сложной и бурной деятельности, но и его сочинений и писем.

I

Эволюция политических взглядов акунина тесно связана с его эволюцией философских взглядов. Его первое увлечение германской идеалистической философией во второй половине: 30-х годов вызывало в нем какие-то смутные порывы, поиски какого-то идеала, ощущение того, что ему предстоит крупная будущность. Но вместе с тем характер этих философских увлечений уводил его в сторону от окружавшей его политической действительности и даже в период преклонения перед Гегелем Бакунин, так же как и Белинский, надолго попал в плен дурно ими понятой знаменитой формулы — «все действительное разумно, и все разумное действительно». В этот период можно характеризовать Бакунина, ,как «правого» гегельянца.

В своем предисловии к переводу «Гимназических речей»* Гегеля Бакунин является восторженным поклонником «примирения с действительностью». «Счастье не в призраке, — писал он,—не в отвлеченном сне, а в живой действительности: восставать против действительности и убивать в себе всякий живой источникжизни — одно и то же; примирение с действительностью во всехотношениях и во всех сферах жизни есть великая задача нашеговремени... Будем надеяться, что новое поколение сроднится, нако-' нец, с нашей прекрасной русской, действительностью и что, оставив все пустые претензии на гениальность, оно ощутит, наконец,в себе законную потребность быть действительными русскимилюдьми». Что значило в глазах тогдашнего Бакунина понятие«действительный русский человек», видно из одного его частного письма от 30 марта 1839 г., в котором он дает характеристикусвоего брата Николая: «Николай — славный человек. Он не заражен нашей общею русской ленью и-бездейственностью, а с другой стороны, не заражен также пошлым французским романтизмом и либерализмом. Он весь предан царю и отечеству, он —истинный русский и, верно, пойдет далеко: в нем верный и крепкий практический ум» **.

Повидимому, до самого своего отъезда за границу в 1840 г.Бакунин оставался совершенно чужд какой бы то ни было политической оппозиционности и даже осуждал политический либерализм-декабристов. Это он сам впоследствии признал в'"~Своейброшюре «Наука и насущное революционное дело», где он писал, вспоминая свои московские годы: «После декабристов героический либерализм образованных дворян переродился в 'либерализм книжный, в доктринаризм более или менее ученый,вследствие чего он стал, разумеется, еще бессильнее... С высотыметафизического самоудовлетворения стали смотреть на все революционные помышления, на все попытки смелого публичногопротеста, как на проявление ребяческого фанфаронства. Я говорю об этом знаемо, потому что в 30-х гг., увлеченный гегелиа-)низмом, сам участвовал в этом грехе» ***.

* Напечатано о 1838 г. в журнале «Московский наблюдатель», выходившем под ред. Белинского. См. т, II настоящего издания, стр. 177—178

** Том II настоящего издания, стр. 234.

*** «Наука и насущное революционное дело», Женева, 1870, стр. 31.

В первой же своей статье, напечатанной в Германии в октябре 1842 -г. «за подписью Жюль Элнзар, под названием «Реакцияв Германии. Очерк француза», Бакунин писал: «Свобода, реализация свободы — кто станет отрицать, что сейчас этот лозунг стоит на первом месте в порядке дня истории?» И далее: «Народ, беднейший класс, который уже, без сомнения, представляет большинство человечества; класс, права которого ужепризнаны теоретически, но который до енх пор по своему рождению, по условиям своей жизни, осужден на нищету, на невежество, а, следовательно, и на фактическое рабство; этот класс,который собственно и есть настоящий .народ, принимает вездеугрожающее положение,- начинает... требовать практическогоприложения своих прав, уже признанных всеми за ним. Все народы и классы полны тревожного предчувствия... Даже в России, этой бесконечной, покрытой снегом империи, которую мытак мало знаем и которой, может быть, предстоит великая будущность ,— даже в России собираются тяжелые грозовые тучи!О, воздух душен, он чреват бурями!»

В этой же статье Бакунин высказал тот знаменитый афоризм, который впоследствии- стал лозунгом боевого анархизма: «Страсть . к разрушению есть вместе с тем и творческаястрасть» *.

По прочтении этой статьи Герцен, не знавший, что.за псевдонимом Элизар скрывается сам Бакунин, писал в своем дневнике: «Это чуть лн не первый француз (которого я знаю), понявший Гегеля и германское мышление. Это громкий, открытый, торжественый возглас демократической партии, полный сил, твердый в обладании симпатий в настоящем и всего мира в будущем... Вся статья от Хоски до доски замечательна» .

* Статья Бакунина помещена целиком в книге А. А. Корнилова «Годы странствий Михаила Бакунина» (стр. 179—198). См. т. III настоящего издания. № 448.

** Герцен, Полное собр. соч., т. III, стр. 88.

Таким образом, переход от правого гегельянства и от «примирения» с российской действительностью к радикально-демократическому мировоззрению, ... Гегеля уже как «... революции» (... Герцена), — этот период совершился у Бакунина без каких-либо заметных промежуточных ступеней. ... ... ..., ... ... его позднейших ... нет никаких следов того, что он переживал стадию умеренного либерализма. Только ... ... программу ... и братства и общеславянской революции ... ... ... уже и «Государственности и анархии» южному обществу декабристов и лишь в этом пункте как бы ... некоторую преемственность своих взглядов на славянский вопрос с левыми декабристами причем ошибочно приписывал Пестелю программу, которую на самом деле выдвинули не южные декабристы, а «Общество соединенных славян».

Собственно (революционную деятельность Бакунина, а следовательно и эволюцию его революционных взглядов, можно разделить на два основных периода: первый период от 1844 до1864 г., когда Бакунин по сути дела оставался-революционным ~демократом, проникнутым полународннческими и панславистскими тенденциями, и второй, от основания I Интернационала, когда он стал тем, чтоб его (прославило, — анархистом, «апостолом» всемирной анархической революции. Конечно, в течение этих двух периодов взгляды Бакунина тоже эволюционировали и менялись, приобретая те или иные оттенки, чему, особенно в первом периоде, содействовало крушение многих иллюзий1 848 г., а также переживания Бакунина в тюрьме и ссылке, а во втором периоде, после Парижской Коммуны, крушение надеждна близость всемирной антикапиталисгической-революции. Но все же, на основании всех писаний и высказываний самого Бакунина, мы имеем право утверждать, что в первом периоде он выступал по преимуществу как революционный демократ, а во втором; — как анархист, крайний революционный идеолог мелко-буржуазного социализма.

Сравнивая «Исповедь» Бакунина перед Николаем I с его публичными выступлениями 40-х годов, равно как с подготовившейся и незаконченной обширной политической запиской германскому адвокату, мы видим, что хоти «Исповеди» Бакунин нередко хитрил и лицемерил с целью воздействовать на своего коронованного исповедника, тем не менее в основном сообщаемые в ней автобиографические данные являются правильными, так что ничего существенного в своей деятельности и взглядах Бакунин от Николая не скрыл, лишь смягчив свою ненависть к деспоту и, быть может, сгустив краски в своем разочаровании европейской революцией. Таким образом, наряду с другими источниками для характеристики идейно-политического портрета Бакунина в предреволюционную н революционную эпоху40-х годов, «Исповедь» дает несомненно ценнейший материал.

Что же писал Бакунин в «Исповеди» о своем отношении к социализму 40-х годов? «Я знал, — говорит он, впоследствии многих французских, немецких, бельгийских и английских социалистов и коммунистов, читал их сочинения, изучал их теорию, по сам никогда не принадлежал никогда ни к какой секте, ни к какому обществу и решительно ... ... ..., их ... социализма, особенно же коммунизма, ибо смотрел на него, как на естественный, необходимый результат экономического и политического развития Западной Европы; видел в нем юную, элементарную себя еще не знающую силу, призванную или обновить или разрушить вконец западные государства».

Другими словами, «Бакунин заявляет, что смотрел на развитие социалистических идеи с интересом, пониманием и сочувствием, многому научился у этих идей, но прямы я сторонником их не сделался *. В частности, говоря о Вентлниге, Бакунин заявляет: «Против теории его я спорил, факты же выслушивал с большим любопытством: тем ограничились мои отношения с Вейтлингом. Другой связи у меня ни с ним, ни с другими коммунистами, пи в это время, ни потом решительно не было, и я сам никогда не был коммунистом». Бакунин далее признается в своем знакомстве со многими французскими социалистами, а Прудона, хотя и «утописта», характеризует как одного «из замечательнейших современных французов» **. Мы знаем, что и Вейтлинг и особенно Прудон сыграли очень большую роль в развитии миросозерцания и политических взглядов Бакунина. Но конкретно это сказалось лишь позднее, в анархический период его деятельности.

Бакунин не скрывает также своих симпатий к парижским ра¬бочим в 1848 г. и уверяет даже, что «ни в одном классе, никог¬да и нигде не нашел я столько благородного самоотвержения, столько «его трогательной честности, столько сердечной деликатности в обращении и столько любезной веселости, соединенной с таким героизмом, как в ©тих простых необразованных людях, которые всегда были и будут в тысячу раз лучше всех своих предводителей», Характерно при этом, что особенно поразил его и них «глубокий инстинкт дисциплины; в казармах их *** не могло существовать ни установленного порядка, пи законов, ни принуждения, то дай бог, чтоб любой вымуштрованный солдат умел так точно повиноваться, отгадывать желания своих начальников и так свято соблюдать порядок, как эти вольные люди; они требо¬вали приказаний, требовали начальства, повиновались с гедонизмом, со страстью, голодали на тяжкой службе по целым суткам и никогда не унывали, и всегда были веселы и любезны» ****. Конечно, возможно, что Бакунин льстит здесь любви Николая к дисциплине; но это не ослабляет того впечатления, что ему как революционному демократу нравились во французских рабочих именно те качества, которые он впоследствии в своей «Государственности и анархии» приписывал германскому народу, как качества отрицательные, враждебные анархической идее. С другой стороны важно отметить, что это сочувствие к рабочим не отразилось на деятельности Бакунина в 1848—1849 гг.: он никогда не выступал как идеолог рабочего класса, а лишь как идеолог демократии, «народа», а также угнетенного славянства.

* Это он самым категорическим образом высказал в неоконченной в неподписанной статье «.Коммунизм», напечатанной в Цюрихе в 1843 г. (cm-т. III наст, «зд., № 475).

** «Материалы для биографии Бакунина», под град. В. Полонского, т. I, ГИЗ, 1923, стр. 109—110 в 119.

*** Бакунин имеет здесь в виду революционных рабочих, находившихся в первые недели революции 1848 г. в распоряжении временного начальника полиции, бывшего члена тайных революционных обществ — Коссндьера.

**** «Материалы для биографии Бакунина», под ред. В. Полонского. т. .1, ГИЗ, 1923. стр. 130.

Революционный демократизм Бакунина этой эпохи питался прежде всего ненавистью к русскому самодержавию и надеждой на крестьянское восстание в России. В своем втором возванник славянам («Русские в Ссмнградьи. Обращение к чехам») он писал: «Славяне, прислушайтесь к голосу русского, который знает и любит свое отечество и который теперь обращается кнам от имени русского народа. Хотите знать, - чем стала Россия под властью своих царей? В этой великой, беспредельной империи, занимающей почти шестую часть земли, от севера до юга,от востока до запада, слышен теперь только один единственный звук, это — свист кнута, гуляющего неутомимо с раннего утра до вечера по "спинам шестидесяти миллионов подданных царя...Славяне, желателен ли вам кнут? Хотите ли вы, чтоб вас продавали, как скот и как бездушные вещи? Хотите ли вы, чтоб Бас гнали в Сибирь и забирали в русскую армию? Всего этого должны вы желать, если вы хотите русского, царя, ждете от него дружбы и помощи!»

В этом же воззвании Бакунин выступает как пораженец, обращаясь с увещанием к славянам: «Разбейте русскую армию!» Вместе с тем он рекомендует также братание с русскими солдатами. Ибо «солдаты и народ уже давно устали от рабства, уже давно жаждут они освобождения. Только одно пламенное слово, и ледяная кора, покрывающая их сердца, растает, и эти угнетенные и опечаленные сердца раскроются, наконец, познают в вас своих братьев, своих спасителей, и великий день русской революции настанет» **.

* «Материалы для биографии Бакунина», под ред. В. Полонского. т. .1, ГИЗ, 1923. стр. 130.

** Т. III наст. изд.. № 525. Здесь Бакунин имел в виду лишь демократическую революцию, направленную против царского самодержавия и крепостнического дворянства, тогда как в свой анархический период осмыслил себе революцию в России, как революцию не только антидворянскую, но и антибуржуазную. Так в цитировавшейся уже нами брошюре «Наука и насущное революционное дело» Бакунин, анализируя классовый или, как он говорил, «сословный» характер России конца 60-х гг., писал: «Над крестьянством н над мещанством возвышается в деревнях общество кулаков, в городах купеческие гильдии, несомненно эксплоатирующее народ, но в свою очередь эксплуатируемые, так же, как и сам парод, богатейшим купечеством, поповством, дворянством я «паче всего низшим высшим правительством». Из этого Бакунин делал следующий вывод о характере грядущей революции:«Что нужно народу? На это «Колокол» в 1862 г. отвечал и отвечал превосходно: «Народу нужна земля н боля!» Больше ничего. Но посмотрим, что заключается в этих двух словах. Народу нужна земля, вся земля, значит, надо разорить, ограбить н уничтожить дворянство, а теперь уж не только одно дворянство (подчеркнуто нами. — Б.Г.), но эту довольно значительную часть купечества н кулаков из народа, которые, пользуясь новыми льготами, в свою очередь стали помещиками, столь же ненавистными н чуть ли не еще более притеснительными для народа, чем помещики стародавние. Народу нужна воля, настоящая, полная воля, значит, надо уничтожить чиновничество н все войско. Значит, надо уничтожить государство». («Наука и насущное революционное дело», стр. 7 и 28).

В своей исключительно интересной политической записке немецкому адвокату, писанной в 1849 году в крепости Кенигштейн, Бакунин дал своеобразную философию истории России, наряду с анализом политического положения и национального вопроса в Германии, Австрии и Италии. По его мнению, «можно оспаривать право на революцию в разных странах, но в России это право не вызывает ни малейшего сомнения». В своей исповеди, обращённой к Николаю, Бакунин выразил ту же мысль в смягчённой форме: «Когда обеднеет мир, везде найдёшь много зла, притеснений, неправды, а в России может быть более, чем в других государствах; или в другом месте: “Везде воруют и берут взятки и за деньги творят неправду — и во Франции, и в Англии, и в честной Германии; в России же, думаю, более, чем в других государствах. Но на Западе «публичный вор» не может скрыться от общественного мнения, и тогда же никакое министерство не в силах защитить вора”». «В России же иногда и не знают о воре, о притеснителе, о творящем неправду за деньги; все знают, но все же молчат, потому что боятся, и само начальство молчит, зная и за собою грехи»**.

В своём письме к немецкому адвокату из крепости Бакунин уверяет, что фанатичная преданность русского народа своему правительству «явно уже отошла в область предания, о чём свидетельствует развитие религиозных сект, которые свергают царя чуть не антихристом». По мнению Бакунина, «восстание Пугачёва далеко ещё не получило в Европе надлежащей оценки. Это была первая крестьянская революция в России, а последняя, — “крестьянская революция в России нанесёт правительству смертельный удар и разрушит это государство. А революция эта неизбежна. Ничто не может отвратить её: рано или поздно она прорвётся — и чем позже, тем страшнее, тем разрушительнее”».

Эту свою надежду на грядущее крестьянское восстание в России Бакунин основывает не только на том убеждении, что

* «Материалы» и т. д.. т. II, Соцэкгпз, 1933, стр. 225.

** Там же, т. 1, стр. 162 и 163—164.

«Монархический строй всё более и более теряет свой ореол в глазах русского народа и что в настоящее время народ и монарх почти ничем не связаны между собой, ни в каких особых свойствах русского крестьянства, отличающих его от крестьянства европейского и галльского». «Он обнаруживает гораздо больше энергии, самостоятельности, даже большую свободу сознания, нежели последний, хотя нет, ниспадая над ним, гораздо тяжче того, какое когда-либо приходилось терпеть галльскому». Русский крестьянин не находится ни под каким официальным влиянием и носит в себе целый безграничный мир — безграничный мир желаний, надежд и мести *.

Впрочем, уже в эту эпоху складывается у Бакунина тот взгляд на роль крестьянства, как решающего фактора и для грядущих европейских революций, который характерен для Бакунина 70-х годов. Так, в своей «Исповеди», критически поведя дразденских восстаний 1849 г., он в числе прочих обвинений, среди которых особенно подчёркивалось отсутствие у восставших плана восстания и необходимой революционной иерархии, выдвигает особенно тот факт, что ничего не было сделано для того, чтобы поднять деревню. «Должно было перенести революционную пропаганду из городов в сёла, уговорить мужиков принять участие в движении для того, чтобы революция была общенародною, сильною, а не усиленно-городскою, легко побеждаемою… Одним словом, саксонская демократия сделала именно для того, чтобы быть осужденными потом как государственные преступники, но не сделала ничего для успеха самой революции» **.

Имея ли какое-нибудь влияние на Бакунина 40-х годов Карл Маркс, с которым он встречался в Париже и в Брюсселе? Несомненно, философские и исторические взгляды Бакунина испытали большое влияние Маркса, в чём он сам впоследствии признавался. Но в политике они уже тогда были антиподами. В частности, когда Бакунин со второй половины 40-х годов и особенно во время революций увлекался объединением всех славян и освобождением их от гнёта деспотических правительств России и Австрии, Маркс и Энгельс усмотрели в этой бакунинской идее, не имел ли какое-нибудь влияние на Бакунина 40-х годов Карл Маркс, с которым он встречался и в Париже, и в Брюсселе? Несомненно, философские и исторические взгляды Бакунина испытали большое влияние Маркса, в чём он сам впоследствии признавался. Но в политике они уже тогда были антиподами. В частности, когда Бакунин со второй половины 40-х годов и особенно во время революции увлекался объединением всех славян и освобождением их от гнёта деспотических правительств России и Австрии, Маркс и Энгельс усмотрели в этой бакунинской идее, независимо от субъективных намерений самого Бакунина, попытку реакционного панславизма, с которым носился император Николай I.

* Материалы, т. II, стр. 230 и 234.

** Там же, т. I, стр. 231–232.

В двух статьях, под названием «Демократический панславизм», напечатанных в «Новой Рейнской газете» 14 и 15 февраля 1849 г., Энгельс подверг критике брошюру Бакунина «Призыв к славянам». Сопоставляя русского патриота Михаила Бакунина, члена Славянского конгресса в Праге, Энгельс указывал в этих статьях на контрреволюционную роль австрийских славян в революции 1848 г. и подчёркивал противоречивость их национальных стремлений в то время. Ибо австрийские панслависты должны понять, что все их желания, поскольку они вообщеосуществимы, осуществлены в восстановлении «австрийской объединенной монархии» под охраною России. Если Австрия распадется, ам предстоит революционный терроризм немцев и мадьяр,а отнюдь не — как они воображают — освобождение всех наций,порабощенных под сваистром Австрии. Они должны поэтому желать, чтобы Австрия сохранилась — более того, чтобы Галицияосталась у Австрии, дабы славяне сохранили большинство в государстве. Таким образом, уже в этом панславистские интересыпрямо противоречат-восстановлению Польши, ибо Польша безГалиции... это — не Польша... Ввиду этого реализация панславизма должна будет ограничиться русским патронатом над Австрией». Развивая эту мысль, Энгельс писал: «У всех панславистов национальность, т. е. фантастическая общеславянская национальность, стоит выше революции... Но революция не позволяет ставить себе никаких условий. Приходится либо быть революционером и принять последствия революции, каковы бы они нибыли, либо броситься в объятия контрреволюции и в одно прекрасное утро очутиться, быть может, против собственного желания, рука об руку с Николаем и Вицдиштерцом» *.

Правда, Бакунин призывал славян к борьбе прежде всегопротив русского деспотизма, но подозрения Маркса и Энгельсаимели все же основание. В самом деле, в «Исповеди» Бакунинсообщал Николаю, что собирался написать ему письмо из-за границы и тут же рисовал перед ним заманчивую перспективу статьво главе всего славянского освободительного движения. Это былотак комично, что даже Николай, которому весьма мало доступнобыло чувство юмора, сопроводил это предложение ироническимзамечанием на полях. «Если б вы, государь, — писал Бакунин, — захотели тогда поднять славянское знамя, то они безусловий, без переговоров, но слепо предавая себя вашей воле,они и все, что только говорит по-славянски в австрийских и впрусских владениях, с радостью, с фанатизмом бросились быпод широкие крылья российского орла и устремились бы с яростью не только против ненавистных немцев, но и на всю Западную Европу» **.

Что это было не только простым подхалимством, не толькосредством вызвать благосклонность Николая, видно из дальнейшего поведения Бакунина. Попав в Иркутск, где генерал-губернаторствовал его родственник Муравьев-Амурскни, Бакунин, как онсаим сообщал в своих письмах к Герцену, стал возлагать на негонадежды на освобождение славян и восторженно отзывался оего либерализме и демократизме.

* К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. VII, стр. 217 и 219. Виндншгрец—реакционный австрийский генерал, подавлявший революцию в Праге н Вене.

** «Материалы», т. I, стр. 183. Ироническую приписку Николая I наполях бакунинской рукописи см. в примечаниях в конце т. IV.

Мало того, уже попав за границу и познакомившись поближе с делами как в России, так и в Европе, Бакунин издал в 1862 г. брошюру под характерным названием: «Народное дело. Романов, Пугачев или Пестель?» В этой брошюре Бакунин решительно осудил прокламацию «Молодая Россия» за ее мнимое пренебрежение к народу и его нуждам, а также за ее резкий революционный тон, за которым не было революционного дела. Сам он полагал, что России предстоит в самом близком будущем страшное народное восстание, и считал, что единственным средством избежать его и связанных с ним кровавых жертв было бы, если бы сам царь стал во главе народа, созвал бы всенародный земский собор и отдал бы народу землю. Впрочем, в этот момент он не верил уже, чтобы Александр II был способен на такую роль. Идеал Бакунина это — народное самоуправление сверху донизу; «с царем или без царя, все равно, и как захочет народ. Но чтоб не было в России чиновников». — «Отношение наше к Романову ясно, мы не враги и не друзья его, мы друзья народно-русского, славянского дела. Если царь во главе его, — мы за ним. Но когда он пойдет против него, мы будем его врагами». Таким образом, царь в глазах Бакунина мог стать не только во главе славянского освобождения, но и во главе освобождения русского крестьянства и национализации земли, «так, чтоб не было ни одного русского, который не имел бы части в русской земле» *.

Наконец, эти же мысли Бакунин в основном повторил год спустя, во время своего увлечения польским восстанием, в ряде статей, напечатанных в мае 1863 г. в шведских газетах. По мнению Бакунина, если бы Александр II обладал большим умом, «или, по крайней мере, благородным сердцем», «он один мог бы освободить Россию, не пролив ни одной капли крови». При этом Бакунин высказал, под несомненным влиянием Герцена и Огарева, народнический взгляд на «три принципа», которые будто бы сохранял русский народ в неприкосновенности за два века рабства и которые «послужат ему исторической основой будущегоразвития». Этими принципами является убеждение народа, чтовся земля принадлежит ему, затем уважение к общине и, наконец, самоуправление общины. Результатом применения этих трехпринципов было бы, по мнению Бакунина, кроме федеративнойорганизации государства, также введение «выборного начала кзамещению всех должностей, за исключением монарха, властькоторого должна была бы остаться наследственной, — одним сло-вом, окончательный отказ от немецкой системы бюрократическо-го централизма, введенной Петром Великим и развитой Екатериной II и Николаем I» **.

* «Народное дело. Романов, Пугачев или Пестель?». М., 1917, стр. 42и 44.

** «Материалы», т. II, стр. 624—625.

Мало того, выступая тогда же на банкете в Стокгольме, Бакунин высказался еще решительнее: «Мы, которых зовут революционерами, мы даже не республиканцы во что бы то ни стало»... Если бы Александр II «захотел стать откровенно во главе политической и социальной революции», дал свободу Польше, административную автономию провинциям и «выставил славянское федеральное знамя», «мы были бы его самые верные слуги» *.

Таким образом, обосновывая частично взгляды будущего народничества, рекомендуя даже молодежи (в брошюре «Народное дело») идти к народу и сближаться с ним, чтобы в момент восстания быть вместе с ним, — Бакунин в то же время в статьях по поводу польского восстания, обращенных к европейскому общественному мнению, считает возможным в принципе соединение в России демократического и общинного строя с наследственной монархией. Это лишний раз подтверждает, как прав был Маркс в своей подозрительности по отношению к бакунинскому панславизму 40-х годов и как сильны были дворянские пережитки даже в революционном демократизме Бакунина **.

Этим пережиткам надо отчасти приписать не только позорно малодушное поведение Бакунина в русских крепостях, выразившееся в «Исповеди» и в подаче Александру II прошения о помиловании (что так резко отличало Бакунина от подлинного и стойкого демократа Чернышевского), но и те практические советы, которые давал Бакунин из крепости в письмах к своим родным. Так, в письме к брату от 1852 г. Бакунин между прочим писал: «Хотя я и не большой друг телесных наказаний, но я вижу, что, к несчастью, они еще очень нужны, — вели же сечь, дорогой друг, вели сечь, но никогда не секи сам, это не благородно; наказывай всегда так, чтобы крестьяне были убеждены в справедливости понесенного наказания» ***. Является ли этот совет результатом искреннего убеждения (после революции 1848 г., после знаменитого письма Белинского к Гоголю со страстным протестом против телесного наказания!) или же он имеет целью показать свою «благонадежность» читавшим переписку жандармам, он одинаково отвратителен и свидетельствует о больших и странных провалах в моральных и социально-политических убеждениях Бакунина — революционного демократа.

* «Письма Бакунина к Гсриспу и Огареву* под рсд. Драгомапопа.стр. 247—248.

** Впрочем, эта вера в возможность «народного» к «демократического» царя, идеального царя, который мог бы проводить в жизнь даже общинные иллюзии русского крестьянина, эта вера отчасти сближает Бакунина тон эпохи с мирным утопическим социалзпзмом. Ведь и Оуэн одновремя воезлагал надежды <на русского царя Николая I, которому, как ондумал, при его всемогуществе легко было бы осуществить в Россшг оуэновскую утопию.

*** «Материалы», I, стр. 261—262. Письмо писано по-французски.

II

После неудачи польского восстания*, разочаровавшись в своей идее общего славянского восстания против правительств России, Австрии и Пруссии, Бакунин на время отходит от русских и славянских дел и переносит свое внимание и революционную деятельность в область европейского рабочего движения. Только с этого времени, со вступления его в 1 Интернационал, т. е. с 1864 г., начинают определенно складываться и формироваться анархические взгляды Бакунина. В этом процессе на первых порах еще сильно сказываются демократические пережитки первого периода. Об этом между прочим свидетельствует: участие Бакунина в буржуазно-демократической «Лиге мира и свободы» и его иллюзии привлечь эту Лигу к работе «Международного товарищества рабочих». Таким образом, только со второй половины 60-х годов Бакунин окончательно становится убежденным и воинствующим анархистом. Вместе с тем, несмотря на то, что именно в это время Бакунин вступает в открытую и яростную борьбу с Марксом, организуя одновременно внутри руководящего Марксом Интернационала свой тайный международный «Альянс», чисто теоретическое влияние Маркса начинает сильно чувствоваться в сочинениях Бакунина. Это особенно относится к историческому материализму Маркса, который Бакунин проводил в своих работах этого периода, правда, в значительно упрощенном понимании и с неизбежными противоречиями, вызывавшимися его анархическим и утопическим мелкобуржуазным социализмом. На словах принимал Бакунин также и экономическое учение Маркса и даже восторженно отзывался о «Капитале», хотя подлинной сущности этого учения он никогда не понимал.

Между Марксом и Бакуниным оставалась непроходимая пропасть, отделяющая научный, пролетарский коммунизм от утопического, мелко-буржуазного социализма, опирающегося в основном на разоряющиеся слои мелких производителей, как земледельческих, так и городских. Эта пропасть особенно ярко проявлялась в самом понимании грядущей социалистической революции и в центральном вопросе этой революции — в вопросе о власти.

В самом деле, Бакунин не понимал важнейшей проблемы пролетарской социалистической революции, а именно проблемы

* В этом восстании, к которому Бакунин относился горячо и с энту¬зиазмом. не разделяя герценовского скептицизма, он видел не только проявление своей любимой идеи славянской революции, но и прежде всего пожар, который должен был вызвать крестьянскую революцию в России. В отно¬шении к польскому восстанию сказалась и сила и слабость Бакунина: с одной стороны, его готовность поддерживать всякое восстание против русского царизма, а с другой — неумение четко разобраться в классовой н долитнческон обстановке восстания.

организации производства. Для Бакунина, как для идеолога мелких производителей, все дело было в том, чтобы организовать коллективное производство снизу, т. е. путем объединения, «ассоциации» отдельных мелких производителей города и деревни. Он не понимал той центральной марксовской идеи, что развитие капитализма и производимое им фактическое, объективное обобществление средств производства, при сохранении частнособственнического права собственности и индивидуального присвоения, приводит пролетариат неизбежно к идее единого, из центра руководимого планового хозяйства. В знаменитом месте первого тома «Капитала», в конце главы о так называемом первоначальном накоплении Маркс указал на «историческую тенденцию капиталистического накопления», которая выражается именно в централизации и концентрации производства: «Один капиталист убивает многих. Рука об руку с этой централизацией или экспроприацией многих капиталистов немногими развивается все в более широком масштабе кооперативная форма процесса труда, сознательное техническое применение науки, планомерная эксплуатация земли, выработка таких средств труда, которые допускают лишь совместное применение, экономизация всех средств производства путем применения их как средств производства комбинированного, общественного труда, вовлечение всех народов в сеть мирового рынка и, следовательно, интернациональный характер капиталистического режима». Но при этом «монополия капитала становится оковами того способа производства, который вместе с нею и благодаря ей достиг расцвета. Централизация средств производства и обобществление труда достигает уровня, при котором они становятся несовместимыми с их капиталистической оболочкой. Последняя разрывается. Бьет час капиталистической частной собственности. Экспроприаторов экспроприируют». Таким образом, победивший пролетариат получает в свое распоряжение централизованное и обобществленное производство, которое ему предстоит развивать в своих интересах и, в отличие от капиталистической анархии, строго планомерно.

Для Бакунина вся эта теория Маркса — книга за семью печатями. Поэтому отчасти в его собственной теории такое центральное место заняло отрицание государства, в том числе и диктатуры пролетариата. Не понимая огромных экономических задач пролетарской революции, Бакунин вместе с тем — в неразрывной связи с этим непониманием — так враждебно относился к идее завоевания государственной власти победившим в революции пролетариатом. Мы увидим в дальнейшем, что это целиком вытекало из классовой основы бакунинского мелко-буржуазного социализма.

На эту связь централизованной государственной власти необходимостью руководства сложной экономической жизнью

* К. Маркс, «Капитал», т. J, язд. 1923 г., стр. 756.

коллективного планового хозяйства указал Энгельс в своейстатье «Об авторитете», напечатанной в 1874 г. и направленнойпротив анархического отрицания самого «принципа авторитета» иособенно «авторитарного» государства. «Исследуя экономические, промышленные и земледельческиеотношения, лежащие в основе современного буржуазного обще-ства, — писал Энгельс, — мы находим, что они тяготеют к тому,чтобы все больше и больше заменять разрозненные действиякомбинированной деятельностью людей. Вместо небольших мастерских разрозненных производителей появилась современнаяпромышленность с ее огромными фабриками и заводами, в которых сотни рабочих управляют сложными машинами, приводимыми в движение паром; дилижансы и повозки на больших дорогах вытеснены железнодорожными поездами, а маленькие парусные шхуны и фелюги — пароходами. Даже в земледелии все больше начинают господствовать машины и пар, медленно, но не-уклонно заменившие мелких собственников крупными капиталистами, которые обрабатывают с помощью наемных рабочих боль-шие площади земли. Таким образом, комбинированная деятельность, усложнение процессов, зависящих друг от друга, становят-ся на место независимой деятельности отдельных лиц. Но комбинированная деятельность означает организацию, а возможна лиорганизация без авторитета?.. Желать уничтожения авторитетав крупной промышленности значит желать уничтожения самойпромышленности». Что же касается политической власти, «авторитета» государства, то в ответ «анти-авторитаристам», которыет ребуют, «чтобы первым актом социальной революции была отмена авторитета», Энгельс в этой же статье писал: «Видали лиэти люди когда-нибудь революцию? Революции есть, несомненно,самая авторитарная вещь, какая только возможна. Революции есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков и пушек, т. е. средств чрезвычайно авторитарных; и если победившая партия не хочет потерять плоды своих усилий, она должна удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие. Если бы Парижская Коммуна не опиралась на авторитет вооруженного народа против буржуазии, то разве она продержалась бы дольше одного дня? Не в праве ли мы, наоборот, порицать Коммуну за то, что она слишком мало пользовалась этим авторитетом? Итак, одно из двух: или анти-авторитаристы не знают сами, что они говорят, и в этом случае они сеют лишь путаницу, или они это знают, и в этом случае они изменяют движению пролетариата. В том и в другом случае они служат реакции» *.

Бакунин хорошо знал, что такое революция. И в этом, как мы увидим дальше, коренится причина тех противоречий, какие

* Мзркс и Энгельс, Соч.. т. XV, стр. 134—133 и 137.

имеются в его взглядах на революцию. Но ему была совершенночужда мысль об экономической роли революционной государ-ственной власти пролетариата в переходный период строительствасоциализма, и поэтому он смотрел на государство исключительнокак на ненавистный орган насилия.Впрочем, и в глазах Маркса современное буржуазное госу-дарство, как и всякое государство вообще, есть лишь организа-ция классового господства. И, по Марксу, с исчезновением клас-сов исчезнет и государство. Но для марксистов не безразличныразные формы государственного строя: для них конституцион-ное государство вообще, а особенно демократическая республика,есть та форма, которая предоставляет пролетариату больше сво-боды и организационных возможностей для борьбы. Наконец, вернейшим решающим этапом на пути к полному освобождению революционные марксисты считали и считают завоевание рабочимклассом политической власти, диктатуру пролетариата. Вот почему Ленин в своей работе «Государство и революция», развиваямысль Маркса о том, что после своей победы «рабочиепридают государству революционную и преходящую форму вместо того, чтобы сложить оружие и отменять государство», говорит: «Пролетариату только на время нужно государство. Мы вовсе не расходимся с анархистами по вопросу об отмене государства, как цели. Мы утверждаем, что для достижения этой целинеобходимо временное использование орудий, средств, приемовгосударственной власти против эксплуататоров, как для уничто-жения классов необходима временная диктатура угнетенного класса. Маркс выбирает самую резкую и самую ясную постановкувопроса против анархистов: свергнув иго капиталистов, должныли рабочие «сложить оружие» или использовать его против капи-талистов для того, чтобы сломить их сопротивление? А систематическое использование оружия одним классом против другого класса, — что это такое, как не «преходящая форма» государ-ства?» *.

* Ленин, Соч., т. XXI, стр. 411.