Приложение С. Замечания о реципрокности и богатств

С О.О

Реципрокность и богатство — Следующие замечания главным образом касаются обществ, уже рассматривавшихся в других контекстах. Цитаты иллюстрируют, в частности, соотношение между степенью обеспеченности и щедростью (генерализованная реципрокность). Здесь важно то, что особенно часто предметом дележа служит пища. Примеры, когда пищей делятся с теми, кто нуждается, но не является при этом «социально близким», т. е. с теми людьми, которые в обычных обстоятельствах должны были бы быть партнерами по сбалансированному обмену, — такие примеры хорошо подкрепляют основные положения настоящего раздела книги.

С 1.0 Охотники и собиратели

С.1.1

Андаманцы — «Выше было указано, что вся пища является личной собственностью, принадлежащей тому мужчине или той женщине, которые добыли ее. От любого человека, имеющего пищу, ожидается, однако, что он даст ее тому, у кого ее нет... В результате такого обычая вся добытая пища распределяется поровну по всему лагерю...» (Raddiffe-Brown, 1948, р. 43).

С.1.2

Ленивым или беспомощным у андаманцев все равно дают пищу, невзирая на вероятность того, или даже уверенность в том, что ничего не будет получено взамен (RaddiffeBrown, 1948, р. 50; Man, п. d., p. 25). Ленивый охотник у бушменов питается плохо; калеку же оставляют все, кроме ближайших родственников (Thomas, 1959, pp. 157, 246; см. также Marshall 1961, относительно раздела у бушменов).

С.1.3

Эскимосы — Аляскинский охотник на тюленя часто вынужден просить мяса у других, особенно в голодные зимние месяцы, и ему редко отказывают (Spencer, 1959, pp. 59,148-149). «В периоды нехватки пищи именно удачливый охотник порой оставался голодным, так как в своей щедрости раздавал все, что попадало в его руки» (р. 164). Примечательны обязанности удачливого человека по отношению к тем на стоянке, кто не был родней: «Щедрость была первейшей добродетелью, и ни один человек не мог пренебрегать этим, не рискуя снискать репутацию скупца. Таким образом, любой член сообщества, будь он жителем внутренних районов или побережья, мог обратиться за помощью к богатому человеку и никогда не получал отказа. Случалось так, что богатые люди были вынуждены поддерживать всю группу в тяжелые времена. Обязанность помогать здесь также распространялась и на неродных» (р. 153; предположительно, эти неродственники в иные времена могли быть партнерами по сбалансированному обмену, как на «аукционе» — см. А.1.7). Ленивые люди пользуются добротой охотника и не выполняют необходимых реципрокаций, даже если у них есть собственные накопления» (pp. 164-165; см. также pp. 345-351, 156-157 по поводу ни к чему не обязывающих подарков, когда бедный остается в материальном выигрыше).

Обычно у эскимосов крупная добыча является «общей собственностью», хотя добыча поменьше таковой не является; но в любом случае охотник, возможно, пригласит соседей по стоянке на трапезу (Rink, 1875, р. 28 и след.; Birket-Smith, 1959, р. 146; см. также Boas, 1884-85, pp. 562, 574, 582; Weyer, 1932, pp. 184-186).

В контексте экономического поведения во время общего дефицита интересно замечание Спенсера о реакции эскимосов Аляски на Великую депрессию 1930-х годов. «В большей степени, чем в благополучные времена, похоже, у сообщества развивается чувство внутригрупповой солидарности. Те, кто преуспевал на охоте, были, согласно обычаю, обязаны делиться добытым — тюленями, моржами, оленями-карибу и др. — с менее удачливыми членами сообщества. Но это дележ между неродственниками. Однако экономические обстоятельства тяжелого периода способствовали и укреплению аборигенной семьи как института взаимопомощи. Семьи трудились совместно и наращивали усилия на благо общества. Возврат к традиционным местным эталонам взаимопомощи и кооперации в период экономического кризиса, похоже, придал эскимосской семье силу, которую она до сих пор не утратила. А вот взаимопомощь между неродственниками, как можно было убедиться, имеет тенденцию приходить в упадок при притоке в сообщество новых материальных средств» (Spencer, 1959, pp. 361-362).

С.1.4

Австралийские аборигены — Одна локальная группа валбири или какого-то дружественного племени, оказавшись в бедственном положении, могла неожиданно нагрянуть к другой соседней группе валбири. Их тепло встречали, даже если собственные запасы были ограничены, но экономические отношения были в некоторой степени уравновешены. Просьбы голодных групп «часто принимали форму взывания к действительным родственным связям, и поскольку они были облечены в такие слова, отказать было трудно. Просители, сразу же или спустя какое-то время, дарили оружие, головные повязки, красную охру и тому подобное, чтобы выразить свою благодарность и, что столь же важно, избавиться от чувства стыда или неловкости» (Meggitt 1962, р. 52). В голодные времена года у арунта всякий человек делился тем, что добывал; на возрастные, половые или родственно-статусные факторы обычно не обращалось внимания (Spencer and Gillen, 1927, v. I, pp. 38-39, 490).

С. 1.5

Негритосы Лусона [240] — Делились большим количеством пищи; где бы ни находили пищу, приглашали соседей на угощение, пока все не съедали (Vanoverbergh, 1925, р. 409).

С.1.6

Наскапи [241] — То же самое (напр., Leacock, 1954, р. 33).

С.1.7

Пигмеи Конго — Охотник не может отказаться — в силу давления общественного мнения — поделиться добычей с другими людьми на стоянке (Putnam, 1953, р. 333). По крайней мере, мясо крупных животных обычно делили в широком кругу нескольких семейных групп; растительная пища обычно не распределялась так широко — если только у какой-нибудь семьи ее не оказывалось вовсе, тогда другие «приходили ей на помощь» (Schebesta, 1933, pp. 68,125, 244).

С 1.8

Западные шошоны — В основном, на стоянке такой же обусловленный традицией дележ крупной добычи, а при необходимости и жертвование менее внушительных семейных запасов нуждающимся (Steward, 1938, pp. 60, 74, 231, 253; ср. также pp. 27-28 о помощи семьям, на чьих традиционных угодьях перестали плодоносить сосны).

С.1.9

Северные тунгусы (охотники-всадники) — Охотничьи трофеи, по обычаю нимадиф, шли клану — «иными словами, охотничья добыча принадлежит не охотнику, а клану» (Shirokogoroff, 1929, р. 195). Нуждающемуся члену клана с готовностью шли на помощь (р.200). В условиях эпидемии эпизоотии [242] часть оленей отдавалась теми, у кого они были, тем, кто их потерял. В результате нельзя было встретить семью, у которой было бы больше шестидесяти оленей (р. 296).

С.1.10

Северные чипевайян и индейцы р. Купер — Самьюэл Херн наблюдал вспышку «бескорыстной дружбы» среди членов своей команды, когда они готовились к нападению на какую-то группу эскимосов: «Никогда еще, наверное, общность интересов не проявлялась так бурно и среди стольких людей, как в то время в моей команде. Никто ни на миг не испытывал нужды ни в чем таком, что имелось у другого; и если когда-либо дух бескорыстной дружбы в самом буквальном смысле переполнял сердце северного индейца, так это было как раз тогда. Всякое имущество, которому можно было найти общее применение, перестало теперь быть личной собственностью, и каждый, у кого имелось что-то подобное, казалось, гордился возможностью отдать или одолжить его тому, у кого этого не было — одному или многим» (Неагпе, 1958, р. 98).

С.2.0

Индейцы прерий — Многие северные племена испытывали общую нехватку хороших лошадей [для охоты на бизонов]. Поэтому у одних охотников лошадей было больше, у других меньше; у некоторых же вовсе не было. Однако последние не страдали от голода: к неимущим мясо попадало различными путями.

С.2.1

Ассинибойны — Дениг отмечает, что в больших сообществах мужчины, не имевшие лошадей, равно как и старые и больные, обычно шли следом за охотниками и брали от убитых животных мяса сколько хотели, оставляя, однако, лучшие части и шкуры добытчикам (Denig, 1928-29, р. 456; ср. р. 532). Когда пищи недоставало вообще, неимущие имели обыкновение исподтишка наблюдать за хижинами тех, у кого еда имелась, и являться туда во время обеда: ведь «ни один индеец не станет есть на глазах у гостя, не предложив тому кусок, даже если это последний кусок» (р. 509; ср. р. 515). Порой удачливого конного охотника, вернувшегося с охоты, старые мужчины встречали на стоянке с такой усиленной лестью, что, добравшись до своей хижины, он все уже успевал раздать (pp. 547-548).

С.2.2

Блэкфут — Тот, у кого было плохо с лошадьми, мог взять их на время у богатого — последний таким образом увеличивал число приверженцев, — в частности, более удачливые помогали людям, чьи табуны поредели от каких-то невзгод или напастей (Ewers, 1955, pp. 140-141). Человек, взявший взаймы лошадь для охоты, порой мог отдать владельцу лучшую часть добытого мяса, но случалось ли это или нет — зависело от обеспеченности мясом последнего (pp. 161-162). Если нельзя было одолжить лошадь, то полагались на «богатых» — мясо получали от них, и обычно приходилось довольствоваться постными кусками (pp. 162-163; но см. pp. 240-241). Рассказывали о воине-калеке, которого его община кормила и обеспечила жильем и лошадьми (р. 213). Считалось, что те, кто захватывал лошадей во время набегов, должны делиться своей добычей с менее удачливыми товарищами, но по этому поводу часто возникали споры (р. 188; сравни со щедростью степных оджибве перед набегом, С.2.5).

Обратим внимание на то, как различия в степени обеспеченности «генерализовали» обмен: при внутриплеменном обмене богатый человек платил за вещи больше, чем платили другие; средний человек, например, давал за рубашку и гамаши двух лошадей, богатый за те же самые вещи — от трех до девяти лошадей (р. 218). Человек, можно добавить, часто давал лошадей нищему, «чтобы поднять свое имя», и бедный мог «сыграть шутку» с богатым, дав последнему маленький подарок или просто публично польстив ему, в надежде получить взамен лошадь (р. 255).

Июрс так обобщает экономические отношения между богатыми и бедными: «Щедрость воспринималась как обязанность состоятельных людей. Ожидалось, что они будут давать бедным в долг лошадей для охоты и переездов на новые стоянки, снабжать пищей, а время от времени и раздавать лошадей безвозмездно. От них также ждали, что они будут платить больше при внутриплеменном бартере, чем индейцы, у которых дела шли не так хорошо. Если богатый человек имел политические амбиции, было особенно важно, чтобы он делал щедрые дары, дабы увеличить число приверженцев» (Ewers, 1955, р. 242).

Реакцией на общий дефицит продуктов было усиление дележа. В этом отношении типичны голодные зимние времена: «Тогда богатый, сделавший осенью хорошие запасы, должен был делиться с бедным» (Ewers, 1955, р. 167). Ранговая структура общины также была призвана облегчать положение: охотники должны были вываливать перед предводителем группы содержимое своих сумок, а предводитель — разрезать добытое на куски и делить поровну между всеми семьями. Когда добыча становилась более обильной, эта «примитивная форма рационирования пищи» уже не применялась, и предводитель переставал играть роль центрального распределителя (pp. 167-168).

С.2.3

Степные кри — Та же тенденция: кто побогаче, делится мясом с безлошадными, при случае раздает лошадей — за что от бедного взамен получает не мясо, а преданность (Mandelbaum, 1940, р. 195). И иные проявления сооотношения щедрости и обеспеченности, общего для индейцев Великих равнин (pp. 204, 221, 222, 270-271; см. также Wallace and Hoebel, 1952, p. 75 et passim о команчах; Coues,1897, p. 337 о мандан — деревенских индейцах).

С.2.4

Канза — Хантер пишет, что если кто-то не мог выполнить обязательства по договорному обмену из-за болезни или неудачной охоты, то его не объявляли злостным должником и дружественные отношения с ним не прерывались. Но тот, кто не выполнял обязательств по лени, считался плохим индейцем, и друзья обычно отворачивались от него — однако такие типы были редки (Hunter, 1823, р. 295). Более того, «...никто из людей с хорошей репутацией не испытывал нужды или лишений, если другие в общине были в силах предотвратить это. В таких случаях индейцы оказывались необычайно щедрыми, всегда удовлетворяли потребности друзей за счет своих излишков» (р. 296).

Генерализованная реципрокность явно усиливалась в тяжелые времена. «Всегда при общей нехватке средств к существованию люди реципрокно давали в долг друг другу, или, скорее, делились своими запасами, пока те не иссякали. Я это говорю, имея в виду тех, кто был трудолюбив и имел доброе имя. В противном случае, на нужду человека смотрели сравнительно безразлично, хотя его семья и получала долю из запасов, ставших общими из-за общей нужды (р. 258).

С.2.5

Степные оджибве — Таннер и его семья оджибве*, страдая от голода, добираются до стоянки оджибве и оттава; вожди собирают сходку, чтобы обсудить положение пришельцев, и местные мужчины один за другим добровольно вызываются поохотиться для Таннера и его людей; жена брата отца Таннера** скупа по отношению к нему, но муж бьет ее за это (Tanner, 1956, pp. 30-34). В подобных же обстоятельствах, однажды зимой, одна из домашних общин оджибве требовала серебряные украшения или другие ценности взамен предоставленного семье Таннера мяса. Это требование — отплатить за помощь — возмутило Таннера, ведь его люди были голодны: «Я раньше не сталкивался у индейцев с подобными претензиями. Они, как правило, готовы поделиться своими запасами с любым, кто нуждается и приходит к ним» (р. 47, см. также pp. 49, 60, 71-73, 75, 118, 119).

Однажды, когда на стоянке оджибве свирепствовала эпидемия и всем не хватало пищи, Таннеру и еще одному охотнику удалось убить медведя. «Из мяса этого зверя, — писал он, — нам нельзя было съесть ни кусочка, мы принесли его на стоянку и раздали по равной доле каждому семейству» (р. 45). В другом подобном случае один индеец, застреливший двух лосей, пытался потихоньку разделить добычу с Таннером, утаив ее от остального лагеря. Таннер, будучи «лучшим, чем тот, индейцем, отказался, пошел на охоту, убил четырех медведей и раздал мясо голодающим (р. 163).

А вот об особом экономическом поведении индейцев, ставших на тропу войны: если у участника боевого отряда недоставало мокасин или чего-то еще из амуниции, он брал в руки вещь, в которой нуждался, и подходил к хорошо обеспеченному человеку на стоянке — последний обычно молча давал желаемое; или же предводитель отряда шел от одного к другому, собирая то, что было нужно неимущему воину (р. 124).

С. 3.0 Разное

С.3.1

Нуэры — См. цитаты в тексте этой главы: «Родственники-мужчины должны помогать друг другу, и если у одного есть в избытке что-то хорошее, он должен поделиться с соседями. Соответственно, ни у одного нуэра никогда не было накоплений» (Evans-Pritchard, 1940, р. 183). Характерна генерализованная реципрокность между имущими и неимущими, особенно между близкими родственниками и соседями — в скученных поселениях и в засушливые сезоны, а также в периоды общей нехватки пищи (pp. 21, 25, 84-85, 90-92; 1951, р. 132; Howell 1954, pp. 16,185-186).

С.3.2

Куикуру (верхн. Ксигну) — Контраст между тем, как обращаются с урожаем главной культуры — маниока, — с одной стороны, и с урожаем маиса, с другой, может служить поучительной иллюстрацией соотношения между дележом и имеющимися в распоряжении дающих запасами. Домохозяйства куикуру в основном самодостаточны; они редко делятся друг с другом, особенно маниокой, которая выращивается с легкостью и в избытке. Но маис во время пребывания Карнейро у куикуру выращивали только пятеро человек в деревне, и их урожай делился на все сообщество (Caкneiro, 1957, р. 162).

С.3.3

Чукчи — Вопреки тому, что у антропологов они имеют противоположную репутацию, в действительности чукчи удивительно щедры «со всяким, кто попал в беду» (Bogoras, 1904-09, р. 47). Сюда относятся и чужаки, такие, как бедные семьи ламутов [243], получавших пропитание от соседних богатых чукчей бесплатно, а также голодающие русские поселенцы, для которых чукчи забивали оленей за малую плату или даром (р. 47). Во время ежегодного осеннего забоя оленей около третьей части мяса выделялось гостям, которые не должны были ничего давать взамен, особенно если были бедны; однако чукчи соседствующих стойбищ могли в таких случаях обмениваться забитыми животными (р. 375). При серьезных напастях, резко снижавших поголовье оленей, соседние стойбища — не обязательно родственники — могли оказывать помощь (р. 628). Табак высоко ценится у чукчей, но не экономится, когда его мало; «...табак для последней трубки делится между курильщиками или же трубка пускается по кругу» (pp. 549, 615 и след., 624, 636-638).

С.3.4

Калифорния и Орегон — «Богатый человек» Толова-Тутутни был, как мы уже отмечали, источником помощи для своих людей (Drucker, 1937). Более бедные люди зависели от щедрости более богатых. «В деревенской общине преуспевающий делился пищей с непреуспевающим» (DuBois, 1936, р. 51). Кребер пишет, что у юрок пища иногда продавалась, «хотя ни один достаточно обеспеченный человек не опускался до подобной практики» (Kroeber, 1925, р. 40), имея склонность скорее к генерализованному, нежели к сбалансированному обмену. Кребер также отмечает, что небольшие подарки у юрок обычно реципроцировались, так как «дарить, считали они, — это роскошь богатых» (р. 42, ср. р. 34 о шедром разделе рыбы удачливыми рыболовами). Мясо, рыба и тому подобное, добытое в большом количестве семьями патвин, шли деревенскому вождю для распределения среди нуждающихся семей; более того, неимущая семья могла потребовать пищу у удачливых соседей (МсКеrn, 1922, р. 245).

С.3.5

Океания — Комплекс меланезийского бигмена, где бы он ни существовал, свидетельствует о преобладании генерализованной реципрокности в обмене между людьми, в разной степени состоятельными.

То представление о таитянской щедрости, которое дает описание миссионеров с корабля Дафф, особенно представление о принципеrichesse oblige [244], возможно, слишком хорошо, чтобы быть правдой, во всяком случае слишком хорошо, чтобы быть аналитически адекватным: «Все дружелюбны и щедры, даже безгранично; они едва ли в чем-то откажут друг другу, если просьбы настойчивы. Подарки они дарят с легкостью, даже очень дорогие. Бедность никогда не делает человека презираемым; но быть пресыщенным и завистливым — величайший стыд, и это заслуживает порицания. Если человек проявляет признаки неисправимой жадности и отказывается поделиться с кем-то при необходимости, его соседи скоро уничтожат все, чем он владеет, и поставят его на один уровень с беднейшими, едва ли оставив ему крышу над головой. Они скорее отдадут последнюю рубашку, чем позволят называть себя пире-пире, или „скупой"» (Duff Missionaries, 1799, p. 334).

Ферс описывает дележ у маори в пользу нуждающихся более умеренно: «Во времена трудностей с продовольствием... люди, как правило, не удерживают для себя продуктов своего труда, а делят их среди других жителей деревни» (Firth, 1959a, р. 162). Для новозеландских лесов так же верно, как и для суданских саванн, то, что «Голод или нехватка самого необходимого в одной семье были невозможны, пока другие семьи в деревне имели пищу в достатке» (р. 290).

Интересный вариант реакции на общую скудость представляет возделывание резервных участков земли, организовавшееся властями для общего блага на бедных пищей полинезийских атоллах: урожаем с этих участков общинники периодически пользовались совместно (напр., Beaglehole, Ε. and P., 1938; Hogbin, 1934; MacGregor, 1937). Однако повторное изучение тикопиа Ферсом и Спиллиусом дает, возможно, наиболее содержательный и репрезентативный отчет о реакциях примитивного общества на продолжительный и острый недостаток пищи. Реакции зашли далеко: в то время как широкое перераспределение пищи не получило развития, воровство, а также ограничение дележа рамками домохозяйства — получили. Такие реакции — увеличение негативной реципрокности и уменьшение сектора генерализованного обмена — видимо, прогрессировали, усиливаясь по мере углубления кризиса. Нам трудно судить об адекватности анализа Ферса и Спиллиуса, но, по крайней мере, полезно процитировать некоторые замечания Ферса, суммирующие наблюдения о поведении при обмене во время голода: «В общем, можно сказать... что, в то время как нравы под натиском голода падали, манеры выстаивали. В периоды самого острого дефицита пищи сохранялись традиционные способы подавать еду... Но хотя по форме весь этикет гостеприимства продолжал соблюдаться в течение всего голодного периода, по сути обычаи в корне изменились. Фактически, с гостями перестали делиться пищей. Более того, приготовив еду, ее... прятали — иногда даже запирали в ящике... И это проявлялось даже по отношению к родственникам, хотя и не в той же мере, как по отношению к тем, на кого распространялись общие правила гостеприимства. С родными, являвшимися в дом, обходились так же, как с обычными гостями; с ними не делились пищей... Если в доме имелась еда, кто-то из домашних всегда оставался, чтобы охранять ее. При этом, как говорили Спиллиусу, обитатели дома часто не столько боялись посторонних воров, сколько неожиданно нагрянувших родственников, которых в хорошие времена непременно пригласили бы войти и взять, что понравится.

В условиях кризиса родственные отношения модифицировались так, что крупные родственные группы — когда дело касалось потребления — дробились и атомизировались, а мелкие индивидуальные домохозяйства, напротив, интегрировались. (Домохозяйство, чаще всего, представляло собой элементарную семью, но порой включало и других родственников). Создавалось впечатление, что даже на пике голода внутри элементарной семьи полный раздел пищи продолжал быть нормой. Атомизация имела тенденцию быть наиболее сильной, когда пищи оказывалось отчаянно мало — и следует помнить, что запасы еды значительно варьировали в разных группах, в зависимости от их размеров и количества земли, которой они владели. Но в одном сила родственных связей все же проявляла себя: в обычной практике соединения запасов — пусть и очень скудных — если только нехватка пищи не достигала крайнего предела. Близкородственные домохозяйства „объединяли печи" (tau uma): каждое домохозяйство делало свой вклад, принося продукты, и затем вся „соединенная" пища готовилась в общей печи и потреблялась во время совместной трапезы... Тикопия во время голода избегали, где возможно, общей ответственности или неопределенной ответственности по отношению к родственникам, но не проявляли расположения отвергать ответственность, если рамки ее были особо определены предварительными условиями или договоренностью. Что голод сделал, так это выявил солидарность внутри элементарной семьи. Но он также ясно показал силу других персонально признанных родственных связей...» (Firth, 1959a, pp. 83-84).

С.3.6

Бемба — Высокий уровень генерализованной реципрокности, связанной с различиями в обеспеченности пищей, а также во время общих голодных сезонов. Так, «Если урожай человека был погублен неким внезапным катаклизмом или если человек посеял недостаточно для собственных нужд, родственники в его деревне могли оказаться в силе помочь ему, давая корзины с зерном или предлагая участвовать в их трапезах. Но если все сообщество посетила одна и та же напасть, например, налетели тучи саранчи или бродячий слон потоптал посевы, глава домохозяйства вместе с семьей переберется жить в другое место, где тоже есть родственники, которые окажут гостеприимство, и где пища не так скудна... Гостеприимство такого рода обычно практикуется в голодные сезоны, когда семьи ходят по стране, „ища каши"... или „убегая от голода"... Поэтому нормативные родственные обязательства приводят к особому типу распределения пищи, как внутри деревни, так и среди живущих по-соседству. Такого не найти в современных сообществах, где господствует индивидуализированная домашняя экономика» (Richards, 1961, pp. 108-109). «Экономические условия, при которых живет [женщина бемба], делают необходимым скорее реципрокный дележ пищевыми продуктами, нежели их накопление, и простирают ответственность индивида за пределы его собственного домохозяйства. Очевидно, поэтому женщине бемба невыгодно иметь намного больше зерна, чем имеют ее подруги. Она все равно вынуждена будет раздать его. После очередного нашествия саранчи жители деревни, чьи участки избежали опустошения, жаловались, что на самом деле они не богаче, чем их соседи, потому что „наши люди приходят и живут с нами или просят у нас корзины проса"» (pp. 201-202).

С.3.7

Пилага — Таблица I в работе Генри (Henry, 1951, р. 194) указывает на то, что все «непродуктивные» (малопроизводящие или непроизводящие) люди в изучавшейся деревне — а это был, как мы помним, период очень скудный — получали пищу от большего числа людей, чем число тех, кому они сами давали еду. «Отрицательный» баланс этих случаев — старые и слепые, пожилые женщины и т. п. — изменялся от -3 до -15, и восемь человек, перечисленных как «непродуктивные», составляли более половины тех, кто проявлял такой отрицательный баланс. Это противоречит основной тенденции пилага: «Из таблиц сразу станет ясно, что один пилага в целом дает большему числу людей, чем то, от которого получает, но что с непродуктивными пилага дело обстоит наоборот» (pp. 195-197). Отрицательный баланс непродуктивных людей проявляется как в количестве трансакций, так и количестве людей, которым дают, за вычетом тех, от кого получают (р. 196). В таблице III, представляющей приблизительные отношения полученного количества пищи к отданному, десять человек перечислены как непродуктивные, и для восьми из них поступление превышало отдачу; шестеро перечислены как очень или необычайно продуктивные, и у четверых отдача превышала поступление, у одного поступление превышало отдачу, и еще у одного они были равны (р. 201). Я привожу здесь эти примеры, чтобы показать, что в основном те, кто имел пищу, делился ею с теми, у кого ее не было.