Домашний способ производства: структура недопроизводства
Эта глава построена на рассмотрении данных, находящихся, на первый взгляд, в противоречиис представлением об исконном изобилии. Я беру на себя тяжелый труд защитить тезис: примитивные экономики являются недопроизводящими. Основа их организации — как земледельческих, так и доземледельческих — такова, что они, как представляется, не реализуют полностью свои собственные хозяйственные возможности. Рабочая сила недоиспользуется, технологические средства не задействованы полностью, природные ресурсы остаются недоовоенными.
Здесь дело не просто в том, что объем производимого продукта низок; сложность проблемы заключается в том, что уровень производства низок относительно существующих возможностей. Понимаемое таким образом «недопроизводство» не обязательно не согласуется с исконным «изобилием». Все человеческие потребности могут легко удовлетворяться и тогда, когда уровень организации экономики ниже возможного. На деле, первое является условием второго: если где-то превалируют скромные понятия об «удовлетворении», то там нет нужды полностью использовать рабочую силу и ресурсы.
Как бы там ни было, указания на недопроизводство поступают из многих областей примитивного мира, и задача настоящего раздела — попытаться как-то осмыслить эти свидетельства. Но прежде, чем приступить к таким попыткам, следует отметить, что открытие означеной выше тенденции — вернее, нескольких взаимосвязанных тенденций — примитивной экономической деятельности представляется чрезвычайно важным. Я выдвигаю предположение, что недопроизводство заложено в самой природе рассматриваемых экономических систем, тсистем, организуемых домашними группами и строящихся на принципах отношений родства.
Параметры недопроизводства
Недоиспользование ресурсов
Основные свидетельства о недоиспользовании производственных ресурсов исходят от земледельческих обществ, в особенности тех, что практикуют подсечноогневые системы. Но похоже, здесь мы сталкиваемся с возможностями исследовательской процедуры, а не с отражением того обстоятельства, что это сомнительное достоинство является прерогативой только такого способа жизнеобеспечения. Сходные наблюдения были сделаны и у охотников, и у скотоводов, но по большей части они носят характер рассказов-анекдотов и не содержат никаких количественных данных. Подсечно-огневое земледелие, в противоположность этому, оказывается уникально подходящим для количественного измерения его экономического потенциала.
И почти во всех случаях такого анализа, пока еще немногочисленных, но относящихся к различным районам земного шара, особенно к тем, где люди не были вверены опеке «туземных резерватов», реальное производство, насколько эти данные позволяют судить, было значительно ниже возможного.
Подсечно-огневое земледелие, ведущее свое происхождение из неолита, широко практикуется и в наши дни в тропических лесах. Это техника, состоящая в расчистке и подготовке для обработки участков лесной территории. Сначала с помощью топора или мачете вырубают всю растительность на данном участке. Когда она подсыхает, ее выжигают — отсюда неэлегантное название «подсечно-огневое». После этого участок культивируется в течение одного-двух сезонов, редко дольше, затем забрасывается на несколько лет — чтобы восстановилось плодородие почвы благодаря возвращению леса. Потом этот участок опять может быть расчищен для нового цикла возделывания и залежи. Обычно период, когда участок пребывает под залежью, в несколько раз превосходит период его обработки и использования. Поэтому община земледельцев, чтобы сохранять стабильность, должна иметь в запасе территорию, в несколько раз превосходящую размеры участка, который она в данное время культивирует. Измерения производительной способности должны принимать в расчет это требование, а также время использования участка, время его пребывания под залежью, количество земли на душу населения, необходимое для жизнеобеспечения, количество пригодной для обработки земли в пределах, доступных общине, и тому подобное. Если такие измерения ведутся в строгом соответствии с нормальной и обычной практикой исследуемого населения, то конечный расчет «производительной способности» (экономических возможностей) не будет утопическим — т. е. он не будет показывать, что могло бы быть сделано при свободном выборе техники культивации земли, а будет показывать только то, что может быть сделано при данном земледельческом режиме.
Тем не менее, определенные неточности неизбежны. Любая «производительная способность», таким образом подсчитанная, является частичной и выведенной или производной: частичной, потому что исследуется только производство пищи, а другие сферы производства остаются в стороне; производной, потому что «экономическая возможность» выводится в расчете на максимум населения. Что дает такое исследование, так это определение оптимального числа людей, которое может быть прокормлено с помощью существующих средств производства. «Экономическая возможность» оказывается детерминантой численности или плотности населения, критической массы, которую нельзя превысить, не меняя земледельческой практики или понятий о том, каким должно быть жизнеобеспечение. Сразу же за этим пунктом начинается опасная почва спекуляций, на которую тем не менее без колебаний вступают отважные экологи, определяющие оптимальное население как «критическую несущую способность земли» или «критическую плотность населения». «Критическая несущая способность земли» — это теоретически определенные пределы, до которых может доходить население, не истощая почву и не ставя под угрозу будущее земледелия. Но ведь чрезвычайно трудно вывести из существующей «оптимальности» постоянную величину «критичности»; подобные проблемы долгосрочной адаптации не решаются исходя из данных краткосрочных наблюдений. Мы должны удовлетворяться более ограниченной, пусть даже неполноценной, исходной установкой: стремиться понять лишь то, что может дать сложившаяся земледельческая система.
У. Аллан был первым, кто вывел и применил при изучении подсечно-огневого земледелия индекс популяционной способности (возможности) (Allan, 1949,1965) [40]. С тех пор появилось несколько версий или вариантов формулы Аллана, в частности, варианты Конклина (Conklin, 1959), Карнейро (Carneiro, I960) и сложное усовершенствование, произведенное Браун и Брукфилдом для Ново-Гвинейского Нагорья (Brown and Brookfield, 1963). Эти формулы прилагались к данным по отдельным этнографическим группам и, с меньшей точностью результатов, к данным по целым культурным провинциям, где господствовало подсечно-огневое земледельческое производство. Исключая резервации, традиционные земледельческие системы дают результаты, хотя и сильно варьирующиеся по разным параметрам, но определенно в высокой степени согласующиеся в одном: численность действительно существующего населения, как правило, ниже, причем существенно, чем вычисляемый максимум [41].
Табл. 2.1 суммирует данные по некоторому числу этнографических исследований популяционной несущей способности в ряде районов мира, где практикуется «передвижное» земледелие (смена и чередование обрабатываемых участков по мере истощения почвы - прим. ред.). Два из этих исследований — исследования чимбу (этническая общность папуасов горной части Папуа-Новой Гвинеи - прим ред.) и куикуру (этническая группа индейцев Бразилии - прим. ред.) — заслуживают специального комментария.
Таблица 2.1. Отношение действительного населения к потенциальному, подсечно-огневое земледелие
| Группа | Местонахождение | Население (размер или плотность) Действ. | Население (размер или плотность) Потенциальный максимум | Действ. в % к потенц. | Источник |
|---|---|---|---|---|---|
| Нарегу | Новая Гвинея | 288/м² | 453/м² | 64 | Brown and Brookfield, 1963 |
| Тсембага (Maring)1 | Новая Гвинея | 204 (местное население) | 313–373 | 55 | Rappaport, 1967 |
| Иагау Ханаоо | Филиппины | 30/км² (землепашцы) | 48/км² (землепашцы) | 63 | Conklin, 1957 |
| Ламет† | Лаос | 2,9/км² | 11,7–14,4/км² | 20–25 | Izikowitz, 1951 |
| Ибан | Борнео | 23/м² (Долина Сут) 14/м² (Baleh) | 35–46 м² | 50–66 (s) 30–40 | Freeman, 1955 |
| Кункуру | Бразилия | 145 (деревня) | 2041 | 7 | Carneiro, 1960 |
| Ндембу (Kanongesha Chiefdom) | Сев. Родезия | 3,17/м² | 17–38/м² | 8–19 | Turner, 1957 |
| Зап. Лала‡ | Сев. Родезия | <3/м² | 4/м² | <75 | Allan, 1965: 114 |
| Свака‡ | Сев. Родезия | <4/м² | 10+/м² | <40 | Allan, 1965: 122–123 |
| Догомба‡ | Гана | 25–50/м² | 50–60/м² | 42–100 | Allan, 1965: 240 |
1 Средняя «несущая способность», между максимумом и минимумом поголовья свиней, сюда внесенных.
† Цифры для ламет выведены на основе приблизительных подсчетов Изиковица с последующим допущением, что только пять процентов их территории пригодны для обработки. Результаты, вероятно, далеки от точности. Однако, мы располагаем уверениями этнографа в том, что деревни ламет имеют в своем распоряжении больше земли, чем им требуется (или используется).
‡ Аллан приводит данные по нескольким африканским популяциям, оказавшимся в резервациях или какимто другим образом подвергшимся неблагоприятному воздействию колонизации, численность которых превышает «несущую способность» традиционной системы. Они здесь не учитываются. Серенджи лала, однако, могут быть исключением. (Большая часть подсчетов Аллана представляется более приблизительной, чем данные других исследований, приведенные в таблице выше.)
Пример чимбу действительно имеет особую теоретическую ценность, не только потому, что исследователи выработали необыкновенно изощренную технику анализа, но и потому, что эта техника была испытана на системе, функционировавшей на пике плотности населения в одном из наиболее густо населенных районов примитивного мира. Нагеру, подгруппа чимбу, изучавшаяся Браун и Брукфилдом, безусловно поддерживает репутацию Ново-Гвинейского Нагорья: средняя плотность населения 288 чел. на кв. милю. И все-таки эта плотность составляет лишь 64% преобладающей земледельческой несущей возможности (эти 64% — средний результат для территорий 12 кланов и субкланов нагеру; разброс был от 22 до 97% возможности; табл. 2.2 дает разбивку по территориям). Браун и Брукфилд сделали также подсчеты более широкого охвата, но меньшей точности, для 26 племенных и субплеменных групп чимбу, приведшие к выводам того же порядка: население, составляющее 60% возможного [42].
Таблица 2.2. Действительные и максимальные популяционные возможности групп нагеру чимбу
| Группа | Общее население (действ.) | Общее население (максимум) | Плотность насел./кв. милю (действ.) | Плотность насел./кв. милю (максимум) | Отношение действ. плотности к потенц. |
|---|---|---|---|---|---|
| Кингун-сумбаи | 279 | 561 | 300 | 603 | 0,49 |
| Биндегу | 262 | 289 | 524 | 578 | 0,91 |
| Тогл-Конда | 250 | 304 | 373 | 454 | 0,82 |
| Каманиамбуго | 205 | 211 | 427 | 439 | 0,97 |
| Монду-Нинга | 148 | 191 | 361 | 466 | 0,77 |
| Сунггвакани | 211 | 320 | 271 | 410 | 0,66 |
| Домкани | 130 | 223 | 220 | 378 | 0,58 |
| Бурук-Маима, Домагу | 345 | 433 | 371 | 466 | 0,80 |
| Кому-Конда | 111 | 140 | 347 | 438 | 0,79 |
| Бау-Аундугу | 346 | 618 | 262 | 468 | 0,56 |
| Ионггомакани | 73 | 183 | 166 | 416 | 0,40 |
| Вугукани | 83 | 370 | 77 | 343 | 0,22 |
| ИТОГО | Σ 2443 | Σ 3843 | X = 288 | X = 453 | X = 0,64 |
Источник: Brown and Brookfleld, 1963. pp. 11
«Несущие способности», указываемые Брауном и Брукфилдом, включают небольшую поправку (0,03 акра на душу) на посадки культуры, идущей на продажу (кофе), так же как и поправку на посадки деревьев (пандануса — 0,02 акра на душу). Цифра, определяющая потребности в размерах посадок для еды, — 0,25 акра на душу — включает также то, что требуется для прокорма свиней, и некоторое количество еды, идущей на продажу. Поправка на свиней, однако, не рассчитана на максимум поголовья.
Куикуру, напротив, иллюстрируют другую крайность: масштаб различий, которые могут существовать между потенциалом и реальностью. Деревня куикуру численностью в 145 человек составляет лишь 7% от вычисляемого максимума населения (Carneiro, 1960). В соответствии с существующей у куикуру земледельческой практикой их настоящее население в 145 человек кормится с обрабатываемой территории в 947,25 акров. Фактически же община располагает земледельческой базой в 13 350 акров (пригодных для обработки), достаточной для 2041 человека.
Хотя таких исследований, как эти, немало, представленные ими результаты не кажутся исключительными или характерными только для конкретных рассматриваемых случаев. Напротив, авторы, имеющие репутацию авторитетных и трезвых, склонны делать подобные же обобщения для обширных географических ареалов, с которыми они знакомы. Например, Карнейро (проецируя ситуацию куикуру, причем так, что они представляются необычно благополучными) считает, что традиционное земледелие в зоне южноамериканских тропических лесов могло бы обеспечивать деревни численностью порядка 450 человек, в то время как типичные общины этой области экстенсивного земледелия насчитывали от 50 до 150 (Carneiro, 1960).
fïeca Конго в Африке, по Аллану, были также «недонаселены» на огромных пространствах — «значительно не дотягивали до несущей способности земли при существующей традиционной системе землепользования» (Allan, 1965, р. 223). Опять-таки относительно Западной Африки, особенно Ганы в период, предшествующий «какао буму», Аллан сообщает, что «плотность населения в центральной лесной зоне была значительно ниже критических уровней» (там же, р. 228; ср. pp. 229, 230, 240). Дж. Э. Спенсер выражает сходное мнение о «передвижном» земледелии в Юго-Восточной Азии. Будучи впечатлен необычайно высокими плотностями населения в нагорных областях Новой Гвинеи, Спенсер был склонен думать, что «большинство „передвижных" земледельцев функционируют на уровне ниже максимума их потенциала, если исходить из возможностей их земледельческих систем» (Spencer, 1966, р. 16). Его интерпретация этого обстоятельства интересна:
Низкие плотности населения на обширных площадях естественно ассоциируются с тем, что многочисленные группы занимаются «передвижным» земледелием в соответствии с характерными чертами, присущими их социальной системе... Эта культурная традиция не может быть интерпретирована как следствие несущей способности земли, так что скорее собственно социальные явления, нежели несущая способность земли как таковая, берут на себя динамическую функцию контроля плотности населения (Spencer, 1966, pp. 15-16).
Подчеркнем эту мысль и в тоже время зарезервируем ее для обстоятельного обсуждения позже. Спенсер говорит, что социокультурная организация не конструируется так, чтобы при ограниченных возможностях технологических средств производства максимально увеличить объем производства, но, скорее, наоборот, препятствует развитию средств производства. Хотя эта позиция ведет в сторону, противоположную экологическому мышлению, она тем не менее повторяется рядом этнографов, изучавших недопроизводство. У ндембу*, по мнению Тэрнера (Turner, 1957), именно противоречия традиционных моделей поселения и десцента [43] вкупе с отсутствием политической ценфализации делают уровень дисперсии населения и дробности состава деревень ниже их земледельческих возможностей. Изиковиц (Izikowitz, 1951), говоря о ламет [44], и Карнейро — об индейцах Амазонии, оба одинаково возлагают ответственность за чрезмерную центробежную сегментацию на слабость общинных институтов власти. И представляется, что у племенных земледельцев, почти как правило, интенсивность использования земли определяется спецификой социополитической организации.
Возвращаясь к техническим фактам и их распределению: подсечно-огневое земледелие — это основная форма производства в сохранившихся до наших дней примитивных обществах, возможно даже господствующая форма [45]. Исследования в ряде сообществ из нескольких различных областей мира (за пределами туземных резерваций) подтверждают, что земледельческая система действует ниже уровня своей технической способности. Более широко: районы экстенсивного хозяйства в Африке, Юго-Восточной Азии и Южной Америке, занимаемые подсечно-огневыми земледельцами, авторитетно признаны недоиспользуемыми. Будет ли нам позволено заключить, что доминирующая форма примитивного производства — это недопроизводство [46]?
Много меньше можно сказать о функционировании других традиционных способов производства. Имеются предположения, что охота и собирательство, возможно, являются не более интенсивными, чем подсечно-огневое земледелие. Но интерпретация недопроизводства у охотников и собирателей даже помимо недостатка в практически доступных приемах измерений связана с особыми трудностями. Обычно нельзя быть уверенным, что очевидное на данный момент недопроизводство не является следствием долгосрочной адаптации к периодическим нехваткам пищи, плохим годам, когда оказывается возможным прокормить лишь часть имеющегося населения. Тем более уместным будет тогда привести следующее замечание Ричарда Ли о системе жизнеобеспечения бушменов !кунг, так как период его наблюдений включал третий год длительной засухи, такой, какие редко посещают даже пустыню Калахари.
Невозможно дать определение абсолютного «изобилия» ресурсов. Однако одним из показателей относительного изобилия служит то, исчерпывает или нет население источники пищи, которыми располагает данный конкретный район. По этому критерию населяемый бушменами район Добе изобилует естественными источниками пищи. Безусловно, наиболее важным предметом питания являются орехи монгомонго (мангетти)... Хотя десятки тысяч фунтов этих орехов собираются и съедаются ежегодно, еще тысячи каждый год остаются несобранными и сгнивают, валяясь на земле (Lee, 1968, р. 33; см. также pp. 33-35).
Комментарии Вудберна относительно охоты хадза свидетельствуют о сходной тенденции:
Я уже отмечал исключительное изобилие дичи в этом районе. Хотя хадза, так же как и представители всех других человеческих сообществ, не употребляют в пищу все виды животных, которых они могут добыть — среди прочих они отвергают виверу, варана, змей, водяных черепах, — они не едят необычайно большое число видов животных... Несмотря на то, что на очень многих животных, мясо которых считается съедобным, хадза могут охотиться, они значительную часть животных игнорируют, и вероятно, даже в том весьма сильно урезанном районе, который они занимали в 1960 г., они могли бы убивать больше особей от каждого вида, не угрожая выживанию этих конкретных видов (Woodburn, 1968, р. 52).
В работе, посвященной преимущественно земледелию как способу жизнеобеспечения, Кларк и Хасуэл (Clark and Haswell 1964, p. 31) высказывают смелое утверждение о доземледельческом использовании ресурсов, которое, по крайней мере, побуждает задуматься. Основывая свои расчеты на некоторых данных по Восточной Африке, суммированных Пири (Pirie, 1962) [47], и исходя из консервативных допущений о темпах воспроизводства у животных в дикой природе, Кларк и Хасуэл подсчитали, что естественно обеспечиваемый объем мяса в четыре раза превосходит объем, достаточный для прокорма охотничьего населения, имеющего плотность 1 чел. на 20 кв. км (1/7,7 кв. миль) и питающегося исключительно животной пищей. Иными словами, если бы употреблялся весь объем воспроизводства животных, то могло бы прокормиться пять человек на кв. милю, и это не вело бы к уменьшению поголовья животных. Нуждались ли охотники в подобном запасе прочности, это уже другой, нерешенный вопрос, хотя Кларк и Хасуэл склонны думать, что нуждались.
Еще один вывод, следующий из анализа данных Пири, относящихся к Восточной Африке, состоит в том, что в дикой природе прирост поголовья животных на единицу площади в условиях естественных пастбищ выше, чем прирост поголовья скота у пастухов-номадов в прилегающих районах (ср. Worthington, 1961). И снова Кларк и Хасуэл делают обобщение, ведущее к интересному суждению о землепользовании при пастушеском скотоводстве:
Нам следует помнить, что примитивные пастушеские общины встречаются там, где земля не покрыта лесами... и живут при плотности около 2 чел. на кв. км. У них, конечно, уже не столько земли и ресурсов остается неиспользованными, как у примитивных охотничьих народов, и все же они далеки от того, чтобы полностью использовать потенциальную среднюю отдачу земли, которую Прайс оценивает в 50 кг прироста живого веса на гектар в год (5 тонн прироста живого веса на кв. км). Даже если мы уменьшим эту цифру вдвое, как сделали бы некоторые, представляется очевидным, что примитивные пастушеские скотоводы... не в силах использовать весь прирост травы в благоприятное время года (Clark and Haswelt, 1964).
Не имея технических средств для накопления фуража, как признают авторы, скотоводы, конечно, вынуждены ограничивать поголовье скота тем количеством, которое может прокормиться скорее в плохие периоды года, нежели в благоприятные. Все же суждение Кларка и Хасуэл находит некоторую поддержку у Аллана. В качестве грубой гипотезы он выдвигает предположение, что скотоводы Восточной Африки знали «критическую плотность населения» порядка семи человек на кв. милю. Но на основании ряда реальных ситуаций «представляется, что плотность населения у уцелевших до наших дней пастушеских скотоводов значительно ниже этой цифры даже в самых благоприятных районах из тех, что они все еще занимают» (Allan, 1965, р. 309) [48].
Мы, кажется, подошли опасно близко к той черте, за которой обычно терпят крах междисциплинарные исследования — предприятия, часто, по-видимому, заслуживающие быть определенными как процесс, посредством какового неясные вопросы собственной дисциплины приумножаются неясными проблемами других наук. Но сказано уже достаточно, чтобы породить сомнение в эффективности использования ресурсов примитивными экономиками.
Недоиспользование рабочей силы
То, что недоиспользуются рабочие силы, легче документировать, благодаря большему вниманию этнологов к этому аспекту. (Кроме того, эта сторона примитивного недопроизводства находится в близком соответствии с европейскими предрассудками, и помимо антропологов множество других наблюдателей подмечали ее, хотя с не меньшей справедливостью можно было бы заключить, что все как раз наоборот: это европейцы перерабатывают.) Необходимо только все время помнить, что способы, которыми рабочая сила выделяется из производства, повсюду различны. Институализированные модальности варьируют весьма значительно: от определяемого средствами данной культуры урезания рабочего времени индивида на протяжении его жизни до неумеренных стандартов досуга или — что, возможно, сделает последнее более понятным — до весьма умеренных стандартов «достаточной работы».
Один из основных выводов Мэри Дуглас из ее блестящего сравнения экономик леле и бушонг [49] состоит в том, что в одних обществах люди посвящают работе значительно большую часть своей жизни, чем в других.
«Все то, что леле имеют или делают, — писала Дуглас, — бушонг имеют в большем объеме и могут делать гораздо лучше. Они производят больше, живут лучше и населяют свою страну гуще, чем леле» (Douglas, 1962, р. 211).
Они производят больше главным образом потому, что больше работают. Это очень хорошо иллюстрируется замечательной диаграммой, составленной Дуглас. На ней представлены традиционные периоды трудовой активности в жизни мужчин леле и бушонг (рис. 2.1).
Рисунок 2.1. Период мужской трудоспособности леле и бушонг
Источник: Douglas. 1962. р. 231.
Мужчина бушонг занимается производственной деятельностью почти вдвое дольше, чем мужчина леле, начиная с возраста моложе 20 и кончая возрастом 60. Мужчины леле завершает свою трудовую карьеру сравнительно рано, начиная ее во вполне зрелые годы. Не имея намерения повторять детальный анализ Дуглас, упомянем некоторые причины такой разницы, так как они имеют отношение к существу нашего разговора. Одна — практика полигинии у леле: она, являясь привилегией старших мужчин, ведет к значительной отсрочке женитьбы младших, а отсюда — и к позднему принятию ими на себя обязанностей взрослых мужчин [50]. Переходя в сферу политики, мы в более общих объяснениях, которые дает Дуглас разительным различиям между леле и бушонг, слышим уже знакомый мотив. Но она вводит в анализ новые измерения. Не только масштабы политической активности или ее структура делают одну систему более эффективной экономически, чем другую, но и различия в отношениях между имеющимися мощностями и процессом производства [51]. Ограниченное использование труда молодых людей характерно, однако, не для одних только леле. Это не является даже исключительной чертой земледельческих обществ. Охота и собирательство не требуют от бушменов !кунг знаменитого «максимума усилий максимума людей». Они прекрасно обходятся, не вовлекая в производство молодых людей, которые почти ничем не заняты приблизительно до 25-летнего возраста.
Еще одна примечательная черта структуры рабочей силы [бушменов !кунг] — позднее принятие на себя обязанностей взрослых молодым поколением. От молодых людей не ждут регулярных поставок пищи, пока они не вступят в брак. Девушки обычно выходят замуж между 15 и 20 годами, молодые люди женятся в среднем на пять лет позднее, так что нередко можно встретить здоровых активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей (Lee, 1968, р. 36).
Такой контраст между бездеятельностью молодых и занятостью старших можно встретить также и в развитых политических системах, таких как централизованные африканские вождества, например, вождество бемба [52]. В наши дни бемба не практикуют полигинию в сколько-нибудь значительных размерах. Однако Одри Ричардс предлагает иное объяснение, такое, какое приводит на ум антропологу еще и иные примеры:
В доевропейские дни происходила полная смена честолюбивых устремлений... при переходе от молодого возраста к зрелому. Юноша при системе матрилокального послебрачного поселения (предполагающего отработку за жену в ее семье) не имел индивидуальных обязанностей по уходу за посевами. Он должен был рубить деревья (при расчистке леса для возделывания земли), но основное свое продвижение на пути к жизненному успеху он связывал со службой вождю или какому-то другому лицу высокого ранга и не стремился иметь большие поля или копить добро. Он часто отправлялся в далекие рейды за пределы страны или в охотничьи экспедиции. От него не ждали серьезной работы до наступления среднего возраста, когда его дети «уже плачут от голода», и он остепеняется. В наши дни мы наблюдаем конкретные примеры огромной разницы в регулярности труда старших и младших [53]. Частично это связано с тем, что молодые оказались в подчинении у новых властей, но частично и с сохранением старых традиций. В нашем обществе подростки и юноши, грубо говоря, имеют одинаковые экономические устремления и в юности, и в первые годы взрослой мужской жизни... У бемба было не так, и в этом они мало отличались от таких воинственных народов, как масаи [54] с их регулярными возрастными формированиями [55]. И у тех, и у других считалось, что мужчина сначала должен стать воином, а позже земледельцем и отцом семейства (Richards, 1961, р. 402)
Итак, по разнообразным причинам культурного свойства рабочее время в течение жизни человека может быть серьезно урезанным. Действительно, хозяйственные обязанности могут быть совершенно не сбалансированы относительно физических возможностей людей, более молодые и сильные взрослые могут быть в значительной мере освобождены от производственной деятельности, так что основной груз общественных работ ложится на более старших и слабых.
Подобный же несбалансированный характер с соответствующим эффектом может приобрести и разделение труда по полу. Половина имеющейся рабочей силы может обеспечивать непропорционально малую долю производимого обществом продукта. Диспропорции такого рода встречаются, по крайней мере в сфере жизнеобеспечения, достаточно часто, чтобы обусловить устойчивое доверие к упрощенным материалистическим объяснениям традиционных правил десцента (патрилинейный или матрилинейный) пропорциями вклада мужского и женского труда.
У меня у самого была возможность этнографического наблюдения подобной диспропорции в половом разделении труда. Будучи исключенными из земледельческого хозяйства, женщины на острове Моала (архипелаг Фиджи) проявляют гораздо меньше интереса к производственной деятельности, чем их мужчины. Правда, женщины, особенно младшие, следят за домом, готовят еду, ловят рыбу (время от времени) и имеют некоторые обязанности по изготовлению различных предметов обихода. Тем не менее жизнь, которую они ведут, достаточно легка — по сравнению с жизнью их сестер на других островах, где женщины заняты в земледелии, — чтобы поверить местной поговорке: «в этой стране женщины отдыхают». Один мой друг с острова Моала доверительно сообщил мне, что все женские дела — сидеть себе целый день и пускать ветры (это была клевета; у них имелось более приятное занятие — сплетни). Обратное соотношение — главный упор на женский труд — вероятно, более распространено в примитивных обществах (исключение должно быть сделано для пастушеских скотоводов, у которых женщины — но иногда также и многие мужчины — не заняты повседневным уходом за скотом) [56].
Один пример, уже упоминавшийся выше, стоит того, чтобы его повторить, ведь он (относится к охотникам, которые, кажется, меньше, чем кто-либо еще, могут позволить себе экстравагантность иметь один из двух существующих полов бездельничающим, Тем не менее, хадза именно такие: у них мужчины проводят шесть месяцев в году (сухой сезон) за карточными играми, успешно избавляющими проигравших свои стрелы с металлическими наконечниками от необходимости охотиться на крупную дичь в остальное время года (Woodburn, 1968, р. 54).
На основании этих нескольких случаев невозможно определить размеры половозрастных диспропорций экономической занятости, не говоря уж о том, чтобы приписать таким диспропорциям универсальность. Я опять-таки хотел бы только поднять проблему, которая тоже порождает сомнения в привычных исходных посылках. Проблема касается структуры рабочей силы. Эта структура, совершенно очевидно, определяется не только простыми естественными (физиологическими) факторами, но и культурными. Ясно также, что культурные и естественные факторы не обязательно находятся в соответствии друг с другом. Обычай различными способами сокращает или продлевает индивидуальную трудовую карьеру, и целые категории физически полноценных людей, может быть даже наиболее полноценных физически, освобождаются от хозяйственных забот. В результате реально имеющаяся рабочая сила несколько меньше, чем доступная рабочая мощность, и остаток последней расходуется как-то иначе или просто растрачивается даром. То, что иногда такое отвлечение мужской силы от экономической деятельности бывает оправданным, несомненно. Оно может быть важно, даже совершенно необходимо, для функционирования общества и экономики как организационных систем. И здесь особая проблема: мы имеем дело с организованным изъятием существенной социальной энергии из экономического процесса. Причем это не единственная проблема. Другая заключается в том, насколько много остальные, эффективные произподители, в действительности работают.
В то время как никто из антропологов в наши дни не допустит истинности империапистических идеологических утверждений, что туземцы генетические лентяи, а многие, напротив, будут утверждать, что эти люди способны напряженно трудиться, большинство все же, вероятно, отметит, что мотивация к напряженному труду не является у этих людей постоянной, поэтому работа у них бывает нерегулярной, приуроченной к определенным, более или менее длительным периодам. Трудовой процесс чувствителен к вторжению различных внешних обстоятельств и подвержен прерываниям ради других видов деятельности: и таких серьезных, как ритуалы, и таких легкомысленных, как просто отдых. Традиционный рабочий день часто бывает коротким, а если он растянут, то работа часто прерывается; если же он и длинный и непрерывный, то обычно связан с сезонными работами. Более того, в общине обычно одни люди работают много больше других. По существующим в обществе нормам (оставим в стороне стахановцев*), значительные трудовые мощности остаются недоиспользованными. Как пишет Морис Годелье, примитивные общества не испытывают нехватку трудовых ресурсов (Godelier, I960, р. 32) [57].
В сфере жизнеобеспечения рабочий день человека может составлять лишь четыре часа (в сезон работ); таким он бывал, например, у бемба (Richards, 1961, pp. 398-399), у гавайцев (Stewart, 1828, p. 111), у куикуру (Carneiro, 1968, р. 164); или может равняться шести часам, как у бушменов !кунг (Lee, 1968, р. 37) или у капауку (PospisiL 1963, pp. 144-145), а может продолжаться и с раннего утра до позднего вечера:
Но давайте последуем за (тикопийской [58]) группой работников, отправляющихся из дома прекрасным утром, чтобы заняться земледельческими работами. Они идут копать куркуму, так как теперь август, время заготовки этого высоко ценимого священного красителя. Группа выходит из деревни Матауту, беспорядочно бредет вдоль берега до Рафаеа и затем, поворачивая внутрь острова, начинает подниматься по тропинке, ведущей к гребню гор. Куркума... растет на склоне горы, и чтобы достичь плантации... требуется крутой подъем на несколько сотен футов... Группа состоит из Па Нукунефу, его жены, их юной дочери и трех девушек постарше; эти последние были взяты на подмогу из домохозяйств друзей и соседей... Вскоре после того, как эти люди пришли, к ним присоединился Ваитере, юноша, семья которого владеет соседней плантацией... Работа очень простого свойства... Па Нукунефу и женщины делят почти всю работу между собой, он берет на себя почти полностью выкапывание и отделение корней от стеблей, они немного тоже выкапывают и пересаживают растения, а также делают всю работу по очистке выкопанных корней от земли и их сортировке... Темп работы не напряженный. Время от времени члены группы приостанавливаются, чтобы отдохнуть, и жуют бетель. Для этого Ваитере, который в самой работе не принимает активного участия, забирается на близрастущее дерево сорвать несколько листьев пита, так называется бетель... Примерно в середине утра они по обычаю освежаются молоком зеленых кокосовых орехов, за которыми Ваитаре снова посылают на дерево... В целом царит атмосфера работы, по желанию перемежающейся отдыхом... Ваитере находит себе занятие: мастерит кепи из банановых листьев — его собственное изобретение, не имеющее практического применения... Так, в работе и отдыхе, проходит время, пока солнце основательно не отклоняется от зенита, теперь работа окончена. Поднимая свои корзины, наполненные корнями куркумы, они спускаются со склона горы и направляются к дому (Firth, 1936, pp. 92-93).
А вот дневные труды капауку [59] кажутся более напряженными. Их рабочий день начинается примерно в 7.30 утра и практически не прерывается до ленча в конце утра. Мужчины возвращаются с работы вскоре после полудня, но женщины продолжают трудиться до четырех или пяти часов. Тем не менее, у капауку «имеется идея, что все в жизни должно быть уравновешено»: если они усиленно работают в один день, то в другой они отдыхают.
Так как у капауку есть представление о необходимости равновесия в жизни, то предполагается, что лишь каждый второй день должен быть рабочим. За рабочим днем следует день отдыха, чтобы можно было «восстановить потраченные силы и здоровье». Эту монотонно текущую, состоящую из работы и досуга жизнь делают привлекательнее внедряющиеся в их распорядок продолжительные праздники, или каникулы (проводимые в танцах, хождении по гостям, занятиях рыбной ловлей и охотой). Соответственно, мы обычно можем видеть идущими по утрам на поля лишь некоторых людей, у других в это время «выходные». Однако многие индивиды следуют такому идеалу не вполне строго. Некоторые наиболее сознательные земледельцы часто интенсивно работают в течение нескольких дней, чтобы довести до конца расчистку участка, построить изгородь или выкопать ров. Закончив дело, они несколько дней отдыхают, компенсируя тем самым «пропущенные» выходные (Pospisil, 1963, р. 145).
Следуя этому курсу умеренности во всех делах, капауку в конечном счете посвящают земледелию не экстраординарно много времени. На основании записей, которые он вел в течение восьми месяцев (земледелие капауку не сезонно), и принимая потенциальный рабочий день за восьмичасовой, Посписил подсчитал, что мужчины капауку проводили на земледельческих работах приблизительно четверть «рабочего времени», женщины — около одной пятой. Более точно: мужчины — в среднем 2 часа 18 мин. в день, женщины — 1 час 42 мин. Посписил пишет: «Эти сравнительно небольшие доли общего рабочего времени, как представляется, ставят под сомнение часто звучащие утверждения, что туземные земледельческие приемы малопроизводительны, поглощают много времени и экономически неадекватны» (Pospisil, 1963, р. 164). В остальном, если оставить в стороне периоды отдыха и «продолжительные праздники», мужчины капауку больше поглощены политической деятельностью и обменом, нежели другими видами производства (ремеслами, охотой, строительством домов) [60].
В этом размеренном режиме капауку — день работы, день передышки — необычным, по-видимому, является регулярность экономического темпа [61], но не его прерывистость. Подобные же стили работы документально представлены в первой главе для охотников: австралийцев, бушменов и других — их труды постоянно перемежаются днями бездействия, не говоря уж о сне. Та же каденция, хотя и в иных временных рамках, повторяется у земледельцев с их сезонным режимом. Сезоны, свободные от земледельческих работ, посвящаются столько же расслаблению и развлечениям (отдыху, церемониям, хождению по гостям), сколько и другим видам работы. Взятые в больших временных промежутках, все такие образы жизни обнаруживают свою неинтенсивность: при них имеющиеся трудовые мощности востребованы лишь частично.
Частичное использование трудовой мощности проявляется и в дневниках индивидуального рабочего времени, которые иногда ведутся этнографами. Хотя такие дневники обычно охватывают всего несколько человек и очень короткие временные отрезки, они все же, как правило, достаточно содержательны, чтобы показать существенные различия в трудовых усилиях представителей различных домохозяйств. По крайней мере, один из семи или восьми человек, чья деятельность фиксируется, оказывается деревенским лоботрясом (ср. Provinse, 1937; Titiev, 1944, p. 196). Эти дневники, таким образом, подтверждают предположение о неравноценности производственных вкладов, иными словами, относительную «недозанятость» некоторых даже при ненавязчивой добросовестности всех. Если не точные количественные показатели, то некоторые особенности подобной модели отражены в табл. 2.3, которая воспроизводит данные журнала Ф. Наделя, фиксировавшего деятельность трех живших земледелием семей нупе [62] (Nadel 1942, pp. 222-224) [63]. Две недели наблюдений приходятся на разные периоды годового цикла. Вторая неделя — на время пиковой интенсивности.
Дневники Одри Ричардс, составленные в двух деревнях бемба, дают материал для количественных оценок. Первый дневник, более длинный, ведшийся в деревне Касака, использован для табл. 2.4. Он фиксирует деятельность 38 взрослых в течение 23 дней (с 13 сентября по 5 октября 1934 года). Это было время сниженного земледельческого труда, хотя и не период голода. Примерно 45% времени мужчины не были или почти не были заняты работой. У них только половина дней могла считаться рабочими или продуктивными днями длительностью в 4,72 часа рабочего времени (но см. ниже, где дана цифра 2,75 часа рабочего времени в день, выведенная как приблизительное среднее значение для всех включенных в наблюдение дней). У женщин время более равномерно распределялось между рабочими днями (30,3%), частично рабочими днями (35,1%) и днями нерабочими или почти нерабочими (31,7%). И у мужчин, и у женщин этот ненапряженный график изменялся в периоды наиболее интенсивных земледельческих работ [64].
Табл. 2.5 представляет работу 33 взрослых жителей деревни Кампамба в течение семи-десяти дней в январе 1934 года и относится к периоду интенсификации производственного темпа [65].
Таблица 2.3. Журнал деятельности трех земледельческих семей нупе
| Дата | N Трудовая группа: отец и три сына | M Трудовая группа: отец и один сын | K Трудовая группа: один человек |
|---|---|---|---|
| 31.5.1936 | Идет на огород около 8 часов утра. Ест в полдень на огороде и возвращается около 4 часов пополудни. | Идет на огород вместе с N, чей огород расположен рядом с его огородом. Возвращается также вместе с N. | Ушел из Кутиги, отправился в соседнюю деревню на похороны своей сестры. |
| 1.6.1936 | Как в предшествующий день. | Как в предшествующий день. | Как в предшествующий день. |
| 2.6.1936 | Остается дома вместе с сыновьями | Остается дома, вечером идет в гости к N. | Идет на огород около 10 часов утра, возвращается около 4 пополудни. |
| 3.6.1936 | Остается дома, сыновья идут на огород утром и возвращаются около 2 часов пополудни, чтобы успеть на рынок, который устраивается в этот день. | Остается дома и работает на приусадебном участке возле дома. Сын идет на огород. | Остается дома, говорит что устал после посещения другой деревни. |
| 4.6.1936 | Идет на огород около 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе, сыновья остаются на огороде. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы. |
| 5.6.1936 (пятница) | Остается дома вместе с сыновьями. Днем идет в мечеть. | Остается дома. Вечером идет в гости к N. | Остается дома, к нему приходит в гости брат, который живет на отдаленном хуторе. |
| 6.6.1936 | Остается дома, говорит, что устал. Работает на приусадебном участке возле дома. На огород, говорит, пойдет завтра. Сыновья идут на огород. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. |
| 22.6.1936 | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 4 пополудни. Один из сыновей уходит в Сакпе на свадьбу друга. | Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни. |
| 23.6.1936 | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. Он ушиб руку и не может как следует работать. Сыновья остаются на огороде, один, правда, все еще в Сакпе. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни. |
| 24.6.1936 | Идет на огород в 8 утра, но рано возвращается, так как болит рука. Сын, который ходил в Сакпе, возвращается к вечеру. | Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни. | Остается дома, так как устал и у него неприятности с желудком. |
| 25.6.1936 | Остается дома, рука еще не в порядке. Сыновья идут на огород. | Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни. | Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 5 пополудни. |
| 26.6.1936 (пятница) | Остается дома. | Остается дома. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни. |
| 27.6.1936 | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 5 пополудни. | Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни. | Идет на огород в 7 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. |
| 28.6.1936 | Остается дома, потому что сборщик налогов или деревенский голова собирают всех старших мужчин. Сыновья идут на огород. | Остается дома по той же причине, что и N. Сын идет на огород. | Идет на огород, но рано возвращается, чтобы встретиться со сборщиком налогов. |
Источник: NadеL1942. рр..222-224.
Таблица 2.4. Распределение деятельности. Деревня Касака, бемба
| Мужчины (n = 19) | Женщины (n = 19) | |
|---|---|---|
| 1. Дни, преимущественно занятые работой † | Работа на огородах, охота, рыбная ловля, домашние промыслы, строительство домов, работа на европейцев... 220 (50%) | Работа на огородах, рыбная ловля, работа на вождей, работа на европейцев... 132 (30,3%) |
| Средняя продолжительность полного рабочего дня | 4,72 часа в день | 4,42 часа в день |
| 2. Дни, частично занятые работой ‡ | «В деревне», «за пределами деревни», «дома»... 22 (5%) | «В деревне», «никакой работы на огороде», «за пределами деревни»... 153 (35,19%) |
| 3. Дни, преимущественно не занятые работой | «Досуг», посещение родственников §, питье пива... 196 (44,5%) | «Досуг», посещение родственников, питье пива... 138 (31,7%) |
| 4. Болезни | Недомогание в связи с ношением тяжестей... 2 (0,5%) | Уединение в связи с месячными... 13 (3%) |
Источник: Richards, 1961. Приложение Е.
N = 38; дни наблюдений = 23
† Категории 1-4 и классификация данных под этими рубриками — мои.
‡ Ричардс подчеркивает, что, даже оставаясь в деревне, женщины делают много домашней работы, поэтому она редко использует категорию «досуг», предпочитая «нет работы на полях». «Досуг» в то же время означает «день, который проводят, сидя просто так, разговаривая, выпивая или мастеря что-нибудь (занимаясь рукоделием)». Я сделал следующим образом: «нет работы на полях» (как и — «в деревне», «дома», и, за неимением более точной информации, — «отсутствует») включил в категорию «частичная работа», а «досуг» квалифицировал как «дни преимущественно нерабочие». «Досуг» включает христианские воскресные дни. § Ричардс указывает, что «прогулки» в ее таблице означают «визиты к родственникам» (если нет других уточнений); я включил сюда эти «прогулки»
Таблица 2.5. Распределение деятельности: деревня Кампамба, бемба
| Мужчины (n = 16,1 дня) | Женщины (n = 17,7 дня) | |
|---|---|---|
| 1. Дни, преимущественно занятые работой | 114 (70,8%) | 66 (62,9%) |
| 2. Дни, частично занятые работой | 9 (5,6%) | 21 (20%) |
| 3. Дни, преимущественно не занятые работой | 29 (18%) | 17 (16,2%) |
| 4. Болезни | 9 (5,6%) | 1 (1%) |
Источник: Richards, 1961, Приложение Е.
Если бы данные этих таблиц можно было бы распространить на весь год, они, возможно, дали бы результаты, сходные с теми, что получил Гуилард (1958) для тоупоури Северного Камеруна; они отражены в табл. 2.6 [66].
Таблица 2.6. Распределение деятельности в течении года, тоупоури
| Мужчины (n = 11) Число | Мужчины (n = 11) Процент | Мужчины (n = 11) Диапазон | Женщины (n = 18) Число | Женщины (n = 18) Процент | Женщины (n = 18) Диапазон | |
|---|---|---|---|---|---|---|
| Земледелие | 105,5 | 28,7 | 66,5–155,5 | 82,1 | 22,5 | 42–116,5 |
| Другие работы | 87,5 | 23,5 | 47–149 | 106,6 | 29,0 | 83–134,5 |
| Отдых и непродуктивная деятельность † | 161,5 | 44,5 | 103,5–239 | 164,4 | 45,2 | 151–192 |
| Болезни | 9,5 | 2,6 | 0–30 | 3,0 | – | 0–40 |
Ν - 29 работающих человек
† Категория включает хождение на рынок и в гости (часто одно невозможно отделить от другого), пиры, ритуалы и просто отдых. Не вполне очевидно, что время, которое мужчины тратят на охоту и рыболовство, не было включено сюда. Дни, которые женщины проводили в деревне, Гуилард считал как наполовину занятые «другой работой», наполовину — отдыхом.
А если бы такие системы, как у бемба и тоупоури, были представлены графически и отражали бы наблюдения целого года, то они, вероятно, напоминали бы диаграммы де Шлиппе, составленные для азанде [67]. Одна из них дана на рис. 2.2.
Рисунок 2.2. Готовое распределение деятельности. Азанде (Зеленая Зона)
Источник: de Schlippe. 1956.
1. Земледельческая работа.
2. Собирание даров природы, включая мед, перец, грибы, гусениц, ягоды, корни, соленую траву и многое другое.*
3. Охота и рыбная ловля.*
4. Домашняя обработка продуктов земледелия и собирательства, включая варку пива, приготовление растительного масла и соли и т. п.
5. Хождение на рынки (включая хлопковые рынки, так же как и еженедельные рынки предметов питания) либо чтобы продавать, либо чтобы покупать; отсутствие с целью приобретения инструментов, одежды и других предметов в магазинах или где-то еще.
6. Другие занятия дома, преимущественно строительство домов и ремесло, а также починка вещей, наведение порядка среди вещей и т. п.
7. Работа за пределами дома, включая походы на охоту и рыбную ловлю, работа на вождя или на администрацию округа, оплачиваемая работа на правительство или Е.Р.В. и работа на соседей во время пивных сборищ.
8. Никакой работы по различным причинам, включая судебные разбирательства у вождя, церемонии и ритуалы, пребывание дома по болезни, посещение госпиталя или местного знахаря, роды, отдых и досуг.
Но распорядок труда, подобный этим, с щедро зарезервированным временем для отдыха и праздников, не должен интерпретироваться с позиций европейской тревожности, воспитанной стандартами принудительного труда [68]. У таких народов, как тикопийцы или фиджийцы, периодические перерывы в «работе» ради «ритуалов» должны делаться без всяких нравственных сомнений, так как их языковые категории не знают подобных разграничений, у них оба вида деятельности воспринимаются как достаточно серьезные, чтобы стоить общего обозначения. А что мы скажем об этих австралийских аборигенах — йир-йоронт, — которые не делают оценочных различий между «работой» и «игрой»? (Sharp, 1958, р. 6)
Вероятно, столь же произвольны культурные определения дурной погоды, которые, как кажется, служат предлогом, чтобы в условиях, когда в той или иной мере исчерпывается человеческая способность терпеть дискомфорт, откладывать производство. Тем не менее, было бы недопустимым упрощением полагать, что производство, таким образом, подвержено произвольным вмешательствам: прерыванию ради других обязательных дел, которые сами по себе являются «неэкономическими», хотя и не являются в силу этого не заслуживающими людского уважения. Эти другие требующиеся людям вложения времени — церемонии, развлечения, общение и отдых — на деле представляют собой дополнение к экономике, или, если хотите, неотъемлемую суперструктурную часть динамики, присущей экономике. Они не просто навязаны экономике извне, ведь внутри нее, в самой организации производства, существует органично свойственная ему прерывистость. У экономики есть свой собственный «выключатель», так как это экономика конкретных и ограниченных целей.
Рассмотрим данные по сиуаи [69] о-ва Бугенвиль. Дуглас Оливер пишет в уже знакомых нам выражениях о том, как полевые работы подвержены вмешательству всевозможных препятствий культурного свойства, делающих реальный объем производства явно ниже возможного:
Конечно, нет никакой физической причины, по которой бы этот конечный продукт труда не мог бы быть увеличен. Нет сколько-нибудь значительной нехватки земли, и дополнительный труд мог бы осуществляться и часто осуществляется. Женщины сиуаи старательно работают на своих полях, но все же не так напряженно, как папуасские женщины; очевидно, что они могли бы работать дольше и усиленней, не нанося себе при этом вреда. Но это очевидно только, если исходить из других трудовых стандартов. На существующие у сиуаи стандарты «максимума рабочих часов» влияют скорее культурные, нежели физические факторы. Работа на полях табуирована в течение длительного периода после смерти родственников или друзей. Кормящие матери могут проводить лишь несколько часов в день вдали от своих детей, которых из-за религиозных запретов нельзя часто приносить на поля. Помимо этих запретов религиозного характера, мешающих непрерывности работы на полях, существуют менее впечатляющие ограничения. Принято прекращать работу даже при слабом, моросящем дожде; имеется обыкновение отправляться на поля, когда солнце уже вполне взошло, и уходить домой в середине дня. Бывает, что супружеская пара остается в поле на ночь и спит под навесом, но такое неудобство доставляют себе только самые старательные и честолюбивые (Oliver, 1949 [3], р. 16).
Но в другой связи Оливер объясняет более основательно, почему трудовые стандарты сиуаи столь скромны — потому что, за исключением людей честолюбивых, склонных к политике, они удовлетворяются немногим:
По сути дела, туземцы гордятся своей способностью рассчитать нужды личного потребления и вырастить как раз столько таро, сколько требуется, чтобы удовлетворить их. Я пишу «нужды личного потребления» намеренно, потому что коммерческий или ритуальный обмен таро очень невелик. Тем не менее, нужды личного потребления сильно разнятся: существует большое различие между количеством таро, потребляемым обычным человеком и его одной или двумя свиньями, и количеством, потребляемым амбициозным честолюбцем с его десятью или двадцатью свиньями. Последний должен обрабатывать все больше и больше земли, чтобы кормить растущее поголовье своих свиней и обеспечивать растительную пищу, распределяемую между гостями на устраиваемых им пирах (Oliver, 1949 [4], р. 89).
Производство обладает своими собственными сдерживающими факторами. Это не должно ускользать от анализа из-за того, что такие факторы иногда проявляют себя как прерывание работы ради других целей. Порой это даже не скрыто от наблюдения, как, скажем, у некоторых охотников, уже в который раз выступающих в качестве разоблачающего примера: ведь они, прекращая работу, когда у них довольно еды, кажется, не нуждаются в оправданиях [70]. Все это можно сформулировать иначе: с точки зрения существующего способа производства значительная пропорция доступной трудовой мощности — излишество. И система, в которой таким образом определяется достаточность, не обнаруживает избытка производства, который она вполне способна выдать:
Нет сомнений в том, что куикуру могли бы производить излишки еды в течение всего производственного цикла. В настоящее время мужчина тратит около трех с половиной часов в день на жизнеобеспечение: два часа на земледельческие работы и полтора — на рыбную ловлю. Из остающихся 12 часов бодрствования мужчины куикуру значительную часть времени проводят в танцах, борьбе, которая служит своего рода формой отдыха, и просто слоняясь без дела. Большая часть этого времени спокойно могла бы быть отдана возделыванию земли. Даже дополнительные полчаса β день на плантациях позволили бы мужчине производить некоторое дополнительное количество маниока. Однако в тех условиях, которые имеются на сегодняшний день, у куикуру нет резона производить такой избыток, нет и никаких признаков того, что они станут делать это в будущем (Carneiro, 1968, р. 134)
Короче говоря, это производство для потребления, для жизнеобеспечения производителей. Придя к такому заключению, наше рассмотрение смыкается с устоявшейся теорией экономической истории. Оно также вступает в соприкосновение с пониманием, давно заявленным в антропологической экономике. Фёрс удачно сформулировал это, комментируя прерывистость труда маори [71] в сравнении с европейскими темпами и стимулами (Firth, 1959а, р. 192 и след.). В 1940-х годах Глакман писал столь же хорошо о банту [72], в целом, и о лози, в частности (Gluckman, 1943, р. 36; ср. Leacock, 1954, р. 7).
Будет еще сформулировано много других теоретических положений, касающихся домашнего производства для потребления. Теперь же я дам себе отдых, сделав замечание описательного свойства о том, что в примитивных обществах существенная часть имеющихся трудовых ресурсов может быть превращена в избыточные самим способом производства.