Безопасность и государство

1977 [1].1977. Интервью [1].

— Как объяснить легкость, с какой французскому правительству удалось изгнать Круассана2 ? И как объяснить то, что левые силы во Франции отвернулись от дела Круассана, предоставив правительству возможность действовать, как оно сочтет нужным?

— Левым трудно заниматься критикой или самокритикой. Несомненно одно: партию можно было выиграть, но ее не довели до победы. Одним из встреченных препятствий, разумеется, стала проблема терроризма, которая — что бы ни говорили — оказалась в центре не дела Круассана в его юридическом аспекте, но позиций и реакций людей в связи с Круассаном. Очевидно, что всякий выбор осуществлялся, с одной стороны, на явном уровне — на уровне дела Круассана, — с другой же стороны, на уровне более скрытого регистра: регистра выбора, осуществляемого в отношении терроризма.

— Вот именно, похоже, что левые не сумели избежать западни, состоящей в отождествлении дела Круассана, сведенного к его юридическому аспекту, с терроризмом.

— Ни одна политическая партия, являющаяся кандидатом в правительство какого-либо государства, не может не осуждать терроризм — ведь он, по определению, представляет собой антигосударственную борьбу, яростную борьбу против государства. Сюда добавляется и тот факт, что общественное мнение с трудом узнает себя в любой серии террористических актов. Но когда терроризм укореняется в каком-либо национальном движении, его до известной степени принимают.

— Потому что он морально оправдан?

— Он морально оправдан. Революционные движения оказываются успешными и вызывают всю полноту исторических последствий лишь в той мере, в какой они сопряжены с националистическими движениями: этот закон превращает национализм в условие исторической динамики масс в XX веке; он верен для терроризма, как и для всякой другой формы действия. Коммунистические партии смогли осуществить определенные исторические преобразования — там, где они осуществили таковые, — лишь в той мере, в какой они позаимствовали все требования националистических движений, или же часть их. Когда терроризм проявляется в виде самовыражения национальности, у которой пока еще нет ни независимости, ни государственных структур, и отстаивает свои права, чтобы получить независимость и государство, его в конечном итоге принимают. Возьмем еврейский терроризм до создания государства Израиль, терроризм палестинский, а также ирландский терроризм: даже если мы можем проявлять большую враждебность к той или иной форме действия, то от самого принципа этого терроризма, в основном, отказаться невозможно. Зато не оправданны террористические движения, которые выступают от имени класса, от имени какой-то политической группы, от имени какого-то авангарда, от имени маргинальной группы: «Я встаю, кладу куда-нибудь бомбу и угрожаю кого-нибудь убить, чтобы добиться чего-то». Вот это уже не проходит. Я не говорю здесь — справедливо это или несправедливо. Я описываю происходящее.

— Представлять существенный факт национализма как условие исторической динамики масс в XX в. означает, что западные державы располагают колоссальной свободой маневра, чтобы погасить всякое движение протеста или всякое народное движение, сила которого, возможно, такова, что привела бы к ожесточенной борьбе?

— Да. Посмотри, что происходит на уровне Европы в трех частях Европы: в Западной Европе, Восточной Европе и Советском Союзе. На крайнем Западе и на крайнем Востоке Европы отвержение существующего общества, отвержение политического режима может кристаллизироваться вокруг национальных требований лишь в некоторых локальных точках (Ирландия, Каталония...). Возьми Советский Союз: там национальные движения относительно локальны (например, на Украине), но советский диссидент, как правило, имеет реальную опору лишь в случае, если он укоренен в национальном движении. В противном случае он выступает в качестве неудовлетворенного интеллектуала, drop-out'a?, маргинала.

Зато возьми Восточную Европу, т. е. центр Европы, находящийся под советским контролем, где существуют феномены диссидентства, отвержения общества, режима, политических и экономических структур; это отвержение с гораздо большей легкостью подключается к антисоветизму, корень которого — в чаянии национальной независимости. В Польше и в Чехословакии эти феномены сыграли большую роль, и национализм послужил проводящей средой для диссидентства. Когда такой проводящей среды нет, эти феномены диссидентства не встречают даже отклика.

— Ты писал в «Матэн»: «Отныне безопасность превыше законов». Термин «безопасность» ставит проблему. О безопасности кого идет речь ? И где, по-твоему, располагается граница между протестом допустимым и протестом запрещенным? Граница нового типа тоталитаризма?

— Тоталитаризмом длительное время называли режимы фашистского или сталинистского типа. Мы присутствуем отнюдь не при таком типе воскресения. Как бы там ни было, воскресений в истории не бывает вообще; точнее говоря, всякий анализ, состоящий в желании произвести политический эффект воскрешения старых призраков, обречен на провал. Попытки воскресить призраки прошлого объясняются неспособностью анализировать конкретные явления.

Так что же сегодня происходит? Отношение государства к населению осуществляется преимущественно в форме того, что можно назвать «договором о безопасности». В былые времена государство могло сказать: «Я дам вам территорию» или же: «Я гарантирую вам, что вы сможете жить в мире в ваших границах». Это был территориальный пакт, и гарантия сохранения границ представляла собой существенную функцию государства.

Сегодня проблема границ почти не ставится. В качестве пакта государство предлагает следующее: «Вам предоставят гарантии». Гарантии от всего, что может породить неуверенность, несчастный случай, ущерб, риск. Вы больны? Вы получите социальную страховку! У вас нет работы? Вы получите пособие по безработице! Вас беспокоит цунами? Вам создадут фонд солидарности! Имеются правонарушители? Вам обеспечат их перевоспитание и хороший полицейский надзор!

Несомненно, этот договор о безопасности не может быть того же типа, что и система законности, благодаря которой в былые времена государство могло сказать: «Послушайтека, вы будете наказаны, если сделаете вот то-то, и вы не будете наказаны, если этого не сделаете». Государство, гарантирующее безопасность, есть государство, которое обязано вмешиваться во всех случаях, когда течение повседневной жизни нарушается каким-либо исключительным событием. И сразу же закон оказывается неприемлемым; и сразу же оказываются необходимыми упомянутые разновидности вмешательства, исключительный и незаконный характер которых отнюдь не должен выглядеть знаком произвола или избытка власти, но выглядит, напротив, знаком заботы: «Посмотрите, как мы готовы вас защищать, ведь поскольку происходит нечто чрезвычайное, мы собираемся вмешаться всеми необходимыми способами, очевидно, не учитывая эти старые привычки — законы или юриспруденцию». Эта сторона вездесущей заботы и есть аспект, в котором предстает государство. И развивается как раз такая модальность власти.

Что безусловно шокирует в терроризме, что вызывает реальный, а не притворный гнев правителей, так это как раз то, что терроризм нападает на них именно в той плоскости, где правители утверждали возможность гарантировать людям, что с ними ничего не произойдет.

Теперь мы выходим за рамки несчастных случаев, от которых оградит это «гарантийно-страховое» общество; мы сталкиваемся с политическим действием, которое подвергает опасности не только жизнь индивидов, но и отношения индивидов со всеми институтами, которые до сих пор их защищали. Вот откуда тревога, вызванная терроризмом. Тревога у правителей. Тревога у граждан, которые, выражая лояльность государству, соглашаются со всем — и с налогами, и с иерархией, и с покорностью, — потому что государство защищает их и предоставляет им безопасность.

— Принцип «ты мне, я тебе». Но разве это все-таки не тоталитарная система в той мере, в какой она позволяет власти обозначить какую-нибудь социальную группу или какое-нибудь поведение как опасные для всего населения в целом? Стало быть, надо, не обращаясь к власти, предоставить возможность народу осудить то или иное поведение или ту или иную социальную группу.

— Призвание государства — как раз быть тоталитарным, т. е. в конечном итоге осуществлять неукоснительный контроль надо всем. Но я все-таки думаю, что тоталитарное государство в строгом смысле слова есть такое государство, где политические партии, государственный аппарат, институциональные системы образуют своего рода единство, контролируемое сверху донизу, без трещин, лакун и возможных девиаций.

Имеется в виду наложение всех аппаратов контроля на одну и ту же пирамиду, а также монолитность идеологий, дискурсов и разновидностей поведения.

Складывающиеся сейчас общества безопасности терпимо относятся к целому ряду разновидностей поведения, в пределе — отклоняющихся от нормы и даже антагонистичных по отношению друг к другу; правда, при условии, что такое поведение оказывается «защищенным оболочкой», не допускающей таких людей и форм поведения, которые считаются неподконтрольными и опасными. И отграничивать такие «опасные случайности» — дело власти. Но в упомянутой оболочке имеется свобода маневра и некий плюрализм, к которому относятся со значительно большей терпимостью, нежели при тоталитаризме. Это более ловкая и хитрая власть, чем власть тоталитарная.

То, что власть сама характеризует опасность, не позволяет говорить о власти тоталитарного типа. Это власть нового типа. Проблема не в том, чтобы называть современные явления старыми историческими понятиями. В том, что происходит сегодня, надо выделить специфическое, обратиться к этой специфичности и начать с ней борьбу, пытаясь эту специфику анализировать и находить подходящие для нее слова и описания.

— Ты говоришь «надо с ней бороться»; эта борьба очень трудна в той мере, в какой упомянутая потребность в безопасности как будто бы повсеместно признается — следовательно, в той мере, в какой государство, на взгляд населения, может оправдать свои действия, оправдать репрессии, которыми оно встречает определенные разновидности поведения, когда государству представляется, что такое поведение нарушает общепринятые правила безопасности. Какое поле для размышления и действий этот тип власти открывает левым силам?

— Именно здесь следует предпринять радикальное усилие по переосмыслению. Старые схемы борьбы, которые, начиная с XIX в., позволяли бороться с национализмом и его последствиями, бороться с империализмом, представляющим собой другой аспект и другую форму национализма; бороться с фашизмом — эти старые схемы не годятся. Надо попробовать объяснить людям, что акцентирование старых политических ценностей, старой ренты Пине4 для политической мысли и протеста уже непригодно. Такое наследие сегодня утратило актуальность.

К тому же надо доверять политическому сознанию людей. Когда ты говоришь им: «Вы живете в фашистском государстве и об этом не знаете», то люди знают, что им лгут. Когда людям говорят: «Никогда свободы не были более ограниченными и угрожаемыми, чем теперь», то люди знают, что это не так. Когда им говорят: «Новые Гитлеры вот-вот появятся, а вы об этом и не догадываетесь», они знают, что это ложь. Зато если им говорят об их реальном опыте, об их беспокойных и тревожных отношениях с механизмами безопасности — что, например, влечет за собой полностью медикализированное общество? что влекут за собой механизмы социального страхования, которые надзирают за вами изо дня в день? — тогда они прекрасно ощущают, они знают, что это не фашизм, но нечто новое.

— Нечто их связывающее?

— Нечто их связывающее. По-моему, то что надо сделать, так это...

— Так это выявить их новые потребности, эти новые требования, которые возникают из-за их отказа от новых разновидностей принуждения, представляющих собой цену безопасности...

— Именно так. Надо обнаружить точку, благодаря которой людям все-таки удастся оторваться от этой системы безопасности: безопасность достается людям дорогой ценой, и они не хотят ее платить. И действительно — не надо, чтобы они ее платили. Пусть не злоупотребляют их доверием, называя эту цену необходимой!

— Но тогда преимущество, извлекаемое властью из этой новой системы, и в то же время из этого камуфляжа принуждений, проистекающих из такой потребности в безопасности, в конечном счете служит увековечению власти, опирающейся на безопасность, — в той мере, в какой — как ты уже сказал — поскольку формы протеста возможны, а система стала гибче, то удары для нее не столь болезненны, и она легче их парирует?

— Это действительно так. Нельзя сказать, что государства все более теряют подвижность; они становятся все гибче, развивают возможности продвижения вперед и отхода назад, а также эластичность: эластичность государственных структур иногда позволяет проводить то, что может показаться отступлением от функционирования государственного механизма: атомизацию производственных структур, усиление региональной автономии, то, что кажется совершенно несовместимым с развитием государства.