XXXV

Вот уже несколько недель, как, забившись в свою дыру, я жду случая проскользнуть у них между пальцев. 
 Но удастся ли мне это?.. Не знаю. 
 Два раза я чуть было не выдал себя. Соседи могли видеть мою высунувшуюся из окна голову с бледным, как у утопленника, лицом. 
 Все равно! Возьмут – так возьмут! 
 
 Теперь моя совесть спокойна. 
 Обратив взор к горизонту, на столб Сатори[219] – нашу Голгофу – я много передумал в своем уединении и знаю теперь, что жестокости толпы – это преступления честных людей, и я не тревожусь больше за свою память, закопченную в пороховом дыму и запятнанную запекшейся кровью. 
 Время омоет ее, и имя мое сохранится в мастерской социальных войн как имя рабочего, который не был бездельником. 
 Моя злоба утихла – у меня все же был свой счастливый час. 
 Сколько других детей, как и я подвергавшихся побоям, сколько других бакалавров, голодавших, подобно мне, сошли в могилу, так и не получив отмщения за свою мрачную юность! 
 А ты – ты собрал свои лишения и горести и повел свой взвод новобранцев на восстание, ставшее великой федерацией страданий. 
 На что же ты жалуешься? 
 
 Это – правда. Так пусть же придут за мной, пусть солдаты заряжают свои ружья, – я готов. 
 …………………………………… 
 Я только что перешел пограничный ручей. 
 Я вырвался от них и снова могу быть с народом, если народ будет брошен на улицу и вовлечен в борьбу. 
 Смотрю на небо, в ту сторону, где Париж. 
 Оно ярко‑синее, с красными облаками – точно огромная блуза, залитая кровью.