Салинз Маршалл. Экономика Каменного века

• Коротаев Андрей. Предисловие
• Введение
• Общество первоначального изобилия
• Домашний способ производства: структура недопроизводства
• Примечания
• Домашний способ производства: интенсификация производства

Коротаев Андрей. Предисловие

Родился Маршалл Д. Салинз в 1930 г. в Чикаго, где и прошло его детство. Университетское антропологическое образование Салинз получил в Мичиганском университете (в Анн-Арборе). После окончания университетского курса он продолжил обучение здесь в аспирантуре, однако закончил ее в Колумбийском университете, где в 1954 г. защитил докторскую диссертацию. Затем Салинз преподавал культурную антропологию в Колум­бийском и Мичиганском университетах, проводил полевые антропологические исследования на Фиджи, в Новой Гвинее и Турции. С 1973 г. работает в Чикагском университете. Хотя 1997 г. Салинз официально ушел на пенсию, он продолжает активную исследовательскую и преподавальскую деятельность на Кафедре антропологии этого университета.

«Экономика каменного века» подводит своего рода итог первого, «неоэволюционистского», типа его научной биографии.

Первой работой Салинза, получившей широкую известность, была его монография «Социальная стратификация в Полинезии» (Sahlins 1958). В этой книге Салинз попытался объяснить причины существенных различий в социальной стратифицированности различных традиционных полинезийских обществ. Объяснение это он нашел в разной степени экономической про­дуктивности полинезийских хозяйственно-экологических систем. Более экономически продуктивные системы смогли произвести более значительный прибавочный продукт (surplus), что и стало основой развития в них более глубокой социальной стратификации.

Российскому читателю подобные объяснения, конечно, набили оскомину. Однако, в США «экономический материализм» был в конце 50-х годов в моде, популярность его с каждым годом росла [1], так что первая книга Салинза, то что называется, «попала в струю» (и до сих пор имеет достаточно высокий индекс цитирования). Самому Салинзу потребовалось много лет упорной исследовательской работы для того, чтобы показать неадекватность примитивных «прибавочно-продуктных» объяснительных моделей этой книги и предложить более тонкие и адекватные объяснения генезиса социальной стратификации, нашедшие отражение в «Экономике каменного века».

Несравненно большее позитивное значение имело другое построенное на океанийских материалах раннее исследование Салинза, статья «Бедняк, богач, большой человек, вождь: ТИПОЛОГИЯ политических систем в Меланезии и Полинезии» (Sahlins 1963). Салинз здесь убедительно показал принципиальное различие природы власти политических лидеров в этих двух океанийских регионах. Для обозначения типичного политического лидера типичной меланезийской общины Салинз ввел понятие big man (буквально, «большой человек»). Термин этот прижился и в настоящее время широко употребляется в социоантропологической литературе, в том числе и русскоязычной (где нередко используется кириллическая транслитерация этого термина — бигмен). Бигмен — это неформальный политический лидер, обладающий высоким авторитетом и престижем, но лишенной какой-либо формальной, независящей от его личных качеств, власти. Для того чтобы сохранить свой авторитет бигмен должен постоянно прикладывать колоссальные усилия, проявлять щедрость, устраивать пиры. Необходимые для этого ресурсы он добывает во многом своим собственным тяжелым трудом. Образ бигмена, со лба которого после дня тяжелой работы в поле струится пот, будет еще неоднократно попадаться вам на страницах «Экономики каменного века». Выделение и концептуализация этого типа политического лидерства является несомненной заслугой Салинза. Типичные полинезийские полити­ческие лидеры, «вожди», разительно отличаются от меланезийских бигменов. Их власть несравненно более формализована. Рядовой общинник должен подчиняться вождю, даже если он придерживается самого плохого мнения о его личных качествах. Если бигмену он несет продукт своего труда для того, чтобы отдарить его за дар, полученный ранее от него, то вождю он вынужден платить подать, даже если он от вождя ранее ничего и не получил, и т. д. «Первобыт- ное/примитивное общество» оказывается, таким образом, малосодержательным понятием, обнимающим собою социально-политические системы принципиально разных типов. Выделение и теоретическое описание эволюционных типов «первобытных обществ» является несомненной заслугой раннего Салинза и его коллег-неоэволюционистов.

Однако наибольшее влияние на развитие неоэволюционизма имела статья Салинза «Эволюция: общая и специфическая» (I960). Работа эта оказала мощное воздействие на развитие неоэволюционизма двояким образом. Во- первых, в этой работе (Sahlins 1960:37) Салинз предложил довольно неудачную однолинейную эволюционистскую схему, получившую в дальнейшем, тем не менее, исключительно широкое распространение в социокультурной антропологии: «локальная группа — племя — вождество — государство» (band — tribe — chiefdom — state) [2]. Схема эта обычно приписывается единолично Э.Сервису, который, действительно, детально ее разработал (Service 1962/1971). Но предложил ее, подчеркну еще раз, именно Салинз.

Однако главная задача Салинза в этой работе была иной. Салинз попытался примирить, «синтезировать», эволюционистские подходы своих учителей, однолинейный эволюционизм Л.Уайта и многолинейный эволюционизм Дж. Стюарда. Для этого он предложил рассматривать многолинейную эволюцию как результат взаимодействия ее «общей» и «специфической» компонент. При этом «специфическая эволюция» определяется как «историческое развитие конкретных культурных форм.., филогенетическая трансформация через посредство адаптации»; в то же самое время «общая» эволюция понимается как «прогрессия классов форм, или, другими словами, как движение культуры по стадиям универсального прогресса» (Sahlins 1960: 43). «В целом, общая культурная эволюция представляет собой движение от меньшей к большей трансформации энергии, от более низких к более высоким уровням интеграции, и от меньшей к большей общей адаптированности» (Sahlins 1960: 38).

Эта идея Салинза также получила исключительно широкое распространение. Однако и ее трудно признать удачной.

Начнем с не самого важного из возможных критических замечаний. Уже сами по себе понятия «общей» и «специфической» эволюции, безусловно, вводят в заблуждение, в особенности если учесть тот факт, что Салинз применяет их к эволюции вообще, не только к социальной, но и к биологической. В самом деле, «диверсификация происходит на всех уровнях практически всегда, в то время как движение 'вверх' наблюдается крайне редко» (Ingold 1986: 19 со ссылкой на: Stebbins 1969:120). Таким образом, то, что Салинз называет «специфической эволюцией», является на самом деле как раз «общей» (= general) в общепринятом смысле этого прилагательного, в то время как так называемая «общая» эволюция является в высшей степени специфическим видом эволюционного движения.

Однако по-настоящему важно другое обстоятельство. Салинз в своей работе 1960г. совершает обе основных ошибки однолинейных эволюционистов: (1) он рассматривает в качестве единой переменной несколько слабо коррелирующих между собой параметров и (2) он настаивает на существовании полной корреляции (т. е. функциональной зависимости) между всеми основными интересующими его группами параметров.

Рассмотрим, например, «энергетический» параметр общей эволюции по Салинзу. В I960 г. Салинз утверждает:

«...Прогресс — это рост общего количества трансформируемой энергии, используемой для создания и поддержания культурной организации. Культура ставит энергию под контроль и направляет ее в нужном направлении; она извлекает энергию из природы и трансформирует ее в людей, материальные блага и работу, в политические системы и идеи, в социальные обычаи и в следова-ни» им. Общее количество энергии, трансформированной из свободного в культурное состояние, С учетом, возможно, той степени, насколько много ее теряется при этой трансформации (энтропийные потери), может рассматриваться как критерий общего уровня развития культуры, мера ее Достижений» (Sahlins I960: 35).

Сразу же отметим оговорку — «с учетом, возможно, той степени, насколько много ее теряется при этой трансформации (энтропийные потери)». Оговорка эта заставляет думать, что И ин Салинэ предполагает, что речь у него реально идет о двух переменных, а не об одной. Действительно, достаточно очевидно, что в подобном контексте имеет значение не только обще количество энергии, «используемой для создания и поддержания культурной организации», но то, насколько эффективно эта энергия используется. По всей видимости, Салинз решил, что эти две переменные могут рассматриваться в качестве одной, просто потому что, он повторил ошибку своего учителя, Л. Уайта, верившего, что рост по обоим этим параметрам идет одновременно (см., например: White 1949: гл. XIII). Однако конкретные данные показывают, что корреляция между этими двумя переменными значительно более сложна, при том что большую НИТЬ человеческой истории она была просто отрицательной: собиратель, расходуя 1 джоуль Мйргии, получил несколько сот джоулей в собранных им продуктах питания; в экстенсивном Имледелии этот показатель падает ниже 100, а затем опускается до 10 в интенсивном доиндустстриальном земледелии, В интенсивном индустриальном земледелии цифра эта уже стремится к 1 джоулю (на джоуль энергозатрат), а в наиболее интенсивном (парниковом) индустриальном земледелии она иногда падает до 0,001 (см., например: Коротаев 1997). Однако просто констатировал факт сильной негативной корреляции между этими двумя параметрами тоже было бы чрезмерным упрощением. Да, в главной отрасли доиндустриальной аграрной экономики наблюдалась именно такая корреляция; однако уже в доиндустриальном несельскохозяйственном производстве мы зачастую наблюдаем важные случаи роста эффективности использования энергии (связанные, например, с усовершенствованием печей, мельниц, трансмиссий и т. д. [см., например: White 1962]). Таким образом, то что представляется Салинзом в качестве единого параметра, на самом деле является множеством слабо скоррелированных между собой переменных. В любом случае, уже в рамках первого Салинзова параметра «общей» эволюции мы можем наблюдать вполне реальную и важную (в особенности для современной мир-системы) «общеэволюционную» альтернативу: будет ли рост социокультурной сложности идти за счет роста общего потребления энергии, или за счет роста эффективности ее использования. В целом же достаточно понятно, что уже с этими двумя переменными мы имеем по сути дела неограниченное количество «общеэволюционных» альтернатив (быстрый рост по обоим параметрам; рост эффективности использования энергии, более быстрый, чем скорость снижения ее потребления, противоположное сочетание и т. д.), а следовательно, и неограниченное количество «общеэволюционных» альтернатив.

Подчеркну, что в «Экономике каменного века» Салинз решительно отходит от представлений о некой единой линии общей эволюции, приводя и анализируя множество фактов, противоречащих подобным упрощенным представлениям.

Или, рассмотрим корреляцию между Салинзовыми первым и третьим параметрами «общей эволюции» — «переход от менее высоких к более высоким уровням трансформации энергии [1]», и «от меньшей к большей общей адаптивности [3]». На первый взгляд сильная корреляция между объемом энергии, трансформируемым данной культурной системой и ее более высокой общей адаптивностью кажется самоочевидной. Но опять же, только на первый взгляд. При более внимательном рассмотрении исследователь будет вынужден задать себе, скажем, такой вопрос: Является ли стабильность адаптации важной внутренней характеристикой показателя общей адаптивности? Конечно, да. Но если мы примем во внимание это обстоятельство, то сразу же поймем, что решающее значение имеет не просто объем энергии, который данная культурная система извлекает из природного окружения, но то, какой вид ресурсов используется, — восстановимый или ограниченный невозобновляемый. Общая адаптивность системы безусловно возрастает только тогда, когда эта система получает увеличивающийся объем энергии за счет восстановимых ресурсов.[3] В противном случае (то есть если система использует ограниченные невозобновляемые ресурсы) ее адаптация может рассматриваться лишь как временно стабильная. Мы можем утверждать, что данная культурная система действительно адаптирована к своему природному окружению, лишь в том случае, когда ббльшая часть используемой ею энергии поступает не из ограниченных невозобновляемых ресурсов, и когда скорость потребления энергии не превышает значительно скорость возобновления энергетических ресурсов.

В этом отношении далеко не ясно, являются ли современные сложные индустриальные системы лучше приспособленными к природному окружению, чем системы простых охотников-собирателей (или даже чем среднесложные системы доиндустриальных интенсивных земледельцев), поскольку первые осуществляют свое воспроизводство прежде всего именно за счет ограниченных невозобновляемых энергетических ресурсов. По-видимому, слишком рано утверждать, что современная мир-система лучше адаптирована к природной среде нашей планеты по сравнению с предшествующим ей историческими системами. Мы сможем с уверенностью утверждать это лишь тогда, когда наша система докажет свою способность перейти к модели устойчивого развития («sustainable development»), не превращаясь в качественно новую систему (ведь в этом случае высокую адаптивность докажет именно эта новая, а не современная, мир-система), да к тому же сможет совершить этот переход некатастрофическим путем.

В целом, существует негативная корреляция между объемом энергии, который данная кулыурная система извлекает из природной среды, и стабильностью адаптации этой системы. Чем больший объем энергии потребляет данная социокультурная система, тем более трудным дли нее является обеспечение полного восстановления своей энергетической базы.

Кстати, возникает вопрос, существует ли в принципе «общая адаптивность», и насколько полезным является это теоретическое понятие? Похоже, что адаптивность является не одномерной переменной, но опять же — группой слабо (а иногда негативно) скоррелированных многомерных параметров. Общество А может быть более адаптивно, чем общество Б в одном отношении, и менее адаптивно — в другом.

И по этим параметрам в «Экономике каменного века» Салинз демонстрирует несостоятельность своих ранних (но до сих пор популярных) упрощенных эволюционистских построений.

Несмотря на то, что в 1960 г. Салинз пытался представить свой подход в качестве истинно нноголинейного, на деле эта была попытка спасти именно однолинейный подход, самое его ядро. Признав монголинейность эволюции в целом, он фактически попытался доказать однолинейность социокультурного развития. Единственно реальной альтернативой в рамках ранней псевдомноголинейной модели Салинза оказывается лишь движение вверх или вниз вдоль единой линии «общей эволюции». Ранний Салинз таким образом признает неоднолинейность социальной эволюции, но настаивает на однолинейности социокультурного развития, упуская из вида самые интересные эволюционные альтернативы, альтернативы социокультурного развития. Действительно, самые важные эволюционные альтернативы вовсе не сводятся к тому, развивается данная социальная система, или нет. Значительно более важно, в каком именно направлении идет это развитие.

В «Экономике каменного века» Салинз решительно рвет с однолинейным эволюционизмом, намечая переход к его более адекватным нелинейным модификациям. Но перехода этого ОН так и не сделал.

После выхода в свет «Экономики каменного века» Салинз теряет интерес к эволюционистским изысканиям. Теоретическая его ориентация становится скорее структуралистской (тенденция к перехода от неоэволюционистской парадигмы к структуралистской уже отчетливо ощутима, скажем, в главе Дух дара «Экономики каменного века»).

Последующие его работы (см. например: Sahlins 1976; 1977; 1985; 1992; 1993; 1995; 1996) уже никак не могут быть охарактеризованы как «неоэволюционистские». Они становятся все более «идеографическими».

Скажем, в своей последней книге Как думают «аборигены»: о капитане Куке, например (Sahlins 1995) Салинз ставит такие вопросы как: Могут ли западные антропологи понять представителей незападных культур? Могут ли они адекватно артикулировать их смыслы и логику? Кто имеет право их представлять? Действительно ли гавайцы в 1779 г. приняли капитана Кука за божество? В настоящее время Салинз работает над монографией, посвященной войне и каннибализму на Фиджи в XIX в. Вопросы все эти безусловно исключительно важны. Но это уже не «эволюционистские» вопросы.

К сожалению, это своего рода/otum, преследующий разработку общей теории социокультурной эволюции в антропологии. Большинство антропологов до настоящего времени остается в плену ложной дихотомии между однолинейным эволюционизмом и антиэволюционизмом. Опровержение однолинейного эволюционизма воспринимается как основание для отказа от исследования эволюционистской проблематики вообще.

Убедительная критика однолинейного эволюционизма XIX в. (большинству российских читателей хорошо известны такие его представители как К. Маркс, Ф. Энгельс, Л. Г. Морган, и возможно в несколько меньшей степени, Э. Б. Тайлор и Г. Спенсер) Ф. Боасом (см., например: Boas 1896/1940) привела к практически полному отказу от разработки общей теории со­циокультурной эволюции в американской антропологии первой половины XX в. В «Экономике каменного века» Салинз не менее убедительно показывает несостоятельность однолинейного неоэволюционизма его учителей (прежде всего Л. Уайта), намечая пути перехода к более адекватным нелинейным моделям социокультурной эволюции. Но перехода этого он в дальнейшем так и не делает, отказываясь вообще от изучения эволюционистской проблематики.

Но вклад Салинза в развитие антропологического неоэволюционизма надо тем не менее признать неоценимым. Развитие общей теории социокультурной эволюции без учета открытий раннего Салинза (обобщенных в «Экономике каменного века») представляется уже в принципе невозможным.

Литература

Коротаев, А. В. 1997. Факторы социальной эволюции. М.: ИВ РАН.

Boas, F. 1940 [1896]. «The Limitations of the Comparative Method of Anthropology», in F. Boas. Race, Language and Culture. New York: Macmillan.

Ember, C. R. & M. Ember 1999. Cultural Anthropology. 9'" ed. Upper Saddle River, NJ: Prentice Hall.

Ingold, T. 1986. Evolution and Social Life. Cambridge: Cambridge University Press.

Sahilns.H. 0. 1958. Social Stratification in Polynesia. Seattle: University of Washington Press.

1960. «Evolutlon: Specific and General», in Marshall D. Sahlins and Elman R. Service (eds.), bitten and Culture. Ann Arbor: University of Michigan Press.

1963. «Poor Man, Rich Man, Big Man, Chief: Political Types in Melanesia and Polynesia», '"•hi CttMftWatiw Studies in Society and History 5: 285-303.

1976. Culture and Practical Reason. Chicago: University of Chicago Press.

1977. Jhf Use and Abuse of Biology: An Anthropological Critique ofSociobiology. London:Tivfstock.

1985. Islands of History. Chicago: University of Chicago Press.

1992. Anahulu: The Anthropology of History in the Kingdom of Hawaii (with Patrick Kirch), Vol. 1, Historical Ethnography. Chicago: University of Chicago Press.

1993. Goodbye to Tristes Tropes: Ethnography in the Context of Modern World History. Journal of Modern History, 65:1-25.

199\5. How «Natives» Think: About Captain Cook, For Example. Chicago:University of Chicago Press.

1996. The Sadness of Sweetness: The Native Anthropology of Western Cosmology. Current Anthropology, 37: 395-415. Service, E. R.

1971. [1962]. Primitive Social Organization. An Evolutionary Perspective. 2" rri.. New York, NY: Random House [1" ed. — 1962]. SMblnt. G. L.

1969. The Basis of Progressive Evolution. Chapel Hill: University of North Carolina Press. Whitl. L. A.

1949. The Science of Culture: A Study of Man and Civilization. New York: Ftrrai, StMus & Cudahy. Whit; L. Jr.

1962. Medieval Technology and Social Change. Oxford: Oxford University Press.

Введение

Посвящаю Джулии, Питеру и Элейн

Выражение признательности

Я особенно благодарен двум институтам и превосходным коллективам их сотрудников за помощь и предоставленные мне условия для научной работы в решающие периоды моих исследований и написания книги. В 1963-64 годах я был научным сотрудником Центра перспективных исследований в области наук о поведении (Пало Альто), в 1967-68 имел научный кабинет и возможность вести исследовательскую работу в Лаборатории социальной антропологии при Коллеж де Франс (Париж). Хотя у меня не было официальной должности в Лаборатории, ее директор г-н Клод Леви-Стросс принял меня с такими любезностью и предупредительностью, за которые мне было бы трудно отплатить, доведись ему в свою очередь когда-нибудь посетить меня в моем городке.

Инкорпорированное научное членство в Обществе Джона Симона Гуггенхайма в первый год моего пребывания в Париже (1967-68) и факультативное научное членство в Исследовательском Совете по общественным наукам (1958-61) также существенно поддержали меня в период вынашивания планов этих очерков.

Этот период был столь длителен и столь насыщен благотворными интеллектуальными контактами, что было бы невозможно перечислить всех коллег и исследователей, которые, тем или иным образом, повлияли на ход работы. И все же в кругу людей, с которыми меня связывают многолетние дружба и плодотворные научные дискуссии, я позволю себе в качестве исключения выделить три имени: Ремо Гуидиери, Элман Сэрвис и Эрик Вольф. Их идеи и критика, всегда сопровождавшаяся словами ободрения, имели неоценимое значение для меня и моей работы.

За последние несколько лет целиком, частично или в переводе были опубликованы некоторые из очерков. «Первоначальное общество изобилия» в сокращенном виде появилось как «La premiere société d'abondance» в журнале «Les temps modernes»- (No. 268, Oct. 1968, 641-680). Первая часть главы 4 вначале была опубликована как «Дух подарка» в «Echanges et communications» (изд. Жан Пуйон и П. Маранда, Гаага: Мутон, 1969). Вторая часть главы 4 увидела свет как «Philosophic politique de I'Essai sur le don» в журнале «L'Homme» (Vol.8 [4], 1968, 5-17). «О социологии примитивного обмена» вначале была опубликована в «The Relevance of Models for Social Anthropology» (изд. М. Бантон, Лондон: Тависток, 1965). Я благодарен издателям всех перечисленных материалов за разрешение воспроизвести эти статьи.

«Дипломатия первобытной торговли», первоначально опубликованная в «Эссе по экономической антропологии» (изд. Джун Хелм, Сиэтл: Американское этнологическое общество, 1965), была полностью пересмотрена для настоящего издания.

Введение

В разное время в течение последних десяти лет я писал отдельные очерки сборника. Некоторые написаны специально для настоящей публикации были задуманы и сейчас собраны здесь с упованием на антропологическую экономику, т. е. на такую экономическую теорию, которая могла бы быть противопоставлена толкованиям экономики примитивных обществ[4] в духе предпринимательского буржуазного бизнеса. Книга «подписывается» в пользу контроверзы, неизбежно ввязываясь в современное антропологическое противоборство между «формалистским» «субстантивистским» подходами к проблемам экономической теории.[5]

У периодически разгорающихся в Экономической Науке на протяжении вот уже более чем ста лет формалистско-субстантивистских споров, несмотря на столь солидный срок, как кажется, не такая уж богатая история, ибо похоже, что ничего существенно не изменилось с тех пор, как К. Маркс сформулировал свои фундаментальные положения как антитезу Адаму Смиту (ср. Althusser et al., 1966, vol. 2). Тем не менее, последнее по времени возрождение этих споров на почве антропологии сместило акцент всей дискуссии. Если вначале предметом обсуждения была «наивная антропология» Экономики, то сегодня это «наивная экономика» Антропологии. «Формализм против субстантивизма» эквивалентен следующему теоретическому выбору: между готовыми моделями ортодоксальной экономики, в особенности «микроэкономики», рассматривающимися в качестве универсально подходящих и grosso modo [6] применимых к примитивному обществу, с одной стороны, и с другой — убеждением, исходящим из посылки, что формализм недостаточно основателен и что необходима разработка новых аналитических методов, которые в большей мере бы подходили к историческим обществам, изучаемым антропологически, и в большей мере бы соответствовали интеллектуальной истории Антропологии. В широком понимании, это выбор между теоретической позицией экономики предпринимательского Бизнеса — ведь метод формализма неизбежно должен видеть в экономике примитивных обществ недоразвитые варианты нашей собственной — и культуралистской исследовательской установкой, которая принципиально принимает и ценит различные общества такими, какие они есть [7].

Не видно конца этим спорам, как нет и оснований для счастливого академического заключения: «истина лежит где-то посередине». Эта книга является субстантивистской. Она, таким образом, следует привычной структуре, какая задается традиционными субстантивистскими представлениями. Первые очерки посвящены производству: это «Общество первоначального изобилия» и «Домашний способ производства» (последний для удобства разделен на две части — главы 2 и 3, — но они посвящены одной теме). Предметом следующих глав становятся распределение и обмен: это «Дух подарка», «О социологии примитивного обмена» и «Меновая стоимость и дипломатия примитивной торговли». Но так как экспозиция является одновременно и оппозицией, эта последовательность изложения таит в себе завуалированную стратегию полемики. Лидирующая глава ведет бой оружием противника — использует теоретические категории формализма. В главе «Общество первоначального изобилия» еще не оспаривается обычное понимание «экономики» как отношения между средствами и целями; в ней лишь отрицается, что охотники ощущают большой разрыв между ними. Следующие очерки, однако, решительно отбрасывают это индивидуалистическое предпринимательское понимание сути экономики. «Экономика» становится категорией скорее культуры, нежели поведения, рассматривается скорее в одном ключе с политикой или религией, нежели в интеллектуальном русле рационализма или расчета: не как индивидуальная деятельность, направленная на удовлетворение потребностей, а как процесс материальной жизни общества. Далее, заключительная глава возвращается к ортодоксальной экономике, но не к ее probiematique [8]. а к ее проблемам. В конце предпринята попытка применить антропологический подход к традиционному делу микроэкономики — объяснению меновой стоимости.

При всем том цель книги остается скромной: всего лишь укрепить потенциал антропологической экономики с помощью немногих конкретных примеров. В недавнем выпуске «Current Anthropology» представитель противоположной точки зрения без видимого сожаления сообщил о безвременной кончине субстантивистской экономики: Набор слов, растрачиваемых в этом споре, не добавлял им интеллектуального веса. С самого начала субстантивисты (примером чему могут быть заслуженно знаменитые работы Поланьи и других) были высокопарно путаны и ошибочны. Как раз показателем зрелости экономической антропологии служит то, что мы за короткий шестилетний промежуток оказались способны обнаружить, в чем состояла ошибка. Статья... написанная Куком (Cook, 1966), когда ои только получил диплом о высшем образовании, элегантно расправляется с контроверзой... Однако поскольку социальная наука является своего рода свободным предпринимательством [!], постольку практически невозможно окончательно низвести даже жалкую, бесполезную и сбивающую с толку гипотезу, и я ожидаю, что следующее поколение творцов высокоинтеллектуальной путаницы возродит, в том или ином виде, взгляды субстантивистской экономики (Nash, 1967, р. 250).

Как же тогда охарактеризовать настоящую работу? Ведь она и не является вторым пришествием, и не несет даже самого легкого отпечатка бессмертия. Можно только надеться, что произошла какая-то ошибка. Наверное,— как с Марком Твеном в подобной же ситуации, — слухи о смерти субстантивизма были сильно преувеличены.

В любом случае я держусь в стороне от попыток применить искусственное дыхание из рта в рот в виде методологической дискуссии. Последние публикации по «экономической антропологии» уже и так чрезмерно разбухли от разговоров на этом уровне. И в то время как многие аргументы кажутся хорошими моделями, общий их эффект лишь утвердил каждую из сторон на своих исходных позициях. («Если кого-то убеждать против его воли, он остается при своем мнении») [9]. Разумные доводы оказались плохим арбитром. Между тем аудитория у спорящих сторон быстро тает — от скуки, склоняет даже самых рьяных участников противоборства объявить себя гонжыми пойти, наконец, поработать. Таков настрой и этой книги. Официально принадлежа к дисциплине, которая сама себя считает наукой, я бы предпочел полностью положиться на эти очерки в надежде, что они раскроют суть дела лучше, чем полемический способ георетического убеждения. Таков традиционный и здоровый путь: пусть цветут вес цисты, а мы увидим, какие из них принесут настоящие плоды.

Но официальная позиция, клянусь, не является моим глубочайшим убеждением. Мне нажегся, что эта самая официальная антропология, запутавшаяся в паутине метафор, сотканной из категорий естественных наук и выдаваемой за одежды «общественной науки», одинаково слабо проявила как способность привести теорию в согласив эмпирической реальностью, так и логическую состоятельность. В отличие от математики, где «истина и интересы людей не противостоят друг другу», как давным-давно сказал Гоббс, в общественной науке ничто не бесспорно, потому что общественная наука «сравнивает людей и вмешивается в их права и выгоду», так что «столь же часто, как довод выступает против человека, так и человек выступает против довода». Решающие различия между формализмом и субстантивизмом — постольку поскольку здесь признается их существование, но не то, что почитается ими за истину, — представляются идеологическими. Воплощая мудрость исконных буржуазных категорий, формальная экономика процветает как ведущая идеология у себя дома и как этноцентризм — за его пределами. Ведя борьбу с субстантивизмом, она черпает великую силу в глубокой своей совместимости с буржуазным обществом — которое также не отрицает, что конфликт с субстантивизмом может привести к конфронтации (двух) идеологий.

Когда в старые времена физики и астрономы, работая под сенью установленных церковных догм, воздавали хвалу Богу и Королю, они знали, что делали.

Данный труд играет на той же оппозиции: без иллюзии, что догмы проявят гибкость, но с надеждой, что божества проявят справедливость. Политико-идеологические различия между формальным и антропологическим мышлением можно было бы с легкостью проигнорировать при написании научного труда, но это не сделает последствия их противостояния менее значительными. Нам говорят, что субстантивизм мертв. Политически, по крайней мере для какой-то части мира, это может быть и так; растение перестало развиваться. Мы слышали также, что буржуазная экономическая наука обречена, осужденная историей разделить судьбу общества, которое ее породило. Во всяком случае, не современной антропологии решать, кто здесь прав, В нашей науке достаточно научности [10], чтобы по крайней мере знать, что является прерогативой общества, а также и академических небожителей, которые обладают его мандатом. Тем временем мы возделываем свои сады, ожидая, что боги пошлют нам дождь или — как думают в некоторых племенах Новой Гвинеи — просто помочатся на нас.

Общество первоначального изобилия

Если экономика в целом — это «мрачная наука», то изучение экономики охотников и собирателей должно быть самой мрачной ее отраслью. Почти все без исключения учебники, безоговорочно принимая априорную установку, что жизнь в палеолите была чрезвычайно тяжелой, как будто соревнуются в стремлении создать у читателя ощущение неминуемой гибели, заставляя его задаваться вопросом не только о том, как охотники умудрялись выживать, но и о том, было ли это вообще жизнью. Призрак голода охотится за охотником на страницах этих книг. Несовершенство его технических средств, как утверждается, вынуждает его трудиться не покладая рук, чтобы попросту выжить, не позволяя ему ни сделать передышку, ни накопить какой-нибудь запас и, следовательно, не оставляя «свободного времени» для «создания культуры». И даже при этом, несмотря на все свои усилия, охотник дотягивает лишь до низших уровней термодинамики — считается, что при таком способе производства на душу населения н год приходится меньше энергии, чем при любом другом. И в трактатах по экономическому развитию охотник обречен играть роль плохого примера — так называемой «экономики выживания».

Расхожие истины всегда упрямы, и противостоять им приходится полемически, формулируя необходимость ревизии в духе диалектики: на самом деле это было — если обратиться к его изучению — общество первоначального изобилия. Как это ни парадоксально, подобная формулировка ведет к другому плодотворному и неожиданному заключению. В обычном понимании общество изобилия — это такое общество, в котором все материальные потребности людей легко удовлетворяются. Утверждать, что охотники живут в условиях изобилия, значит отрицать, что исходная ситуация в эволюции человечества была предопределенной трагедией: тогда человек был пленником тяжелого труда, обусловленного постоянным несоответствием между его неограниченными потребностями и недостаточными средствами для их удовлетворения.

А ведь существуют два реальных пути к изобилию. Потребности можно «легко удовлетворять» либо много производя, либо немногого желая. Распространенные концепции в духе Гелбрейта [11] склонны к утверждениям, особенно подходящим для рыночных экономик: потребности человека велики, чтобы не сказать беспредельны, в то время как средства их удовлетворения ограничены, хотя и поддаются усовершенствованию, поэтому разрыв между средствами и целями может быть сокращен повышением продуктивности производства, по крайней мере настолько, чтобы «насущные товары» имелись в изобилии. Но существует и иной путь к изобилию — путь, указываемый дзенбуддизмом. В основе его лежат предпосылки, весьма отличные от наших: материальные потребности человека ограничены и немногочисленны, и технические средства для их удовлетворения не изменяются, но в целом они вполне достаточны. Приняв стратегию дзен-буддизма.люди могут наслаждаться не имеющим аналогов изобилием — при низком уровне жизни.

Так же, я думаю, можно описать и образ жизни охотников. И это поможет объяснить некоторые наиболее, казалось бы. странные особенности их хозяйственного поведения: их «расточительность», например, склонность истреблять единовременно всю снедь, имеющуюся под рукой, как будто они сами ее производят. Свободные от рыночной одержимости дефицитом, экономические «пристрастия» охотников более последовательно сориентированы на изобилие, чем наши. Дестют де Траси [12], хотя, быть может, и был «буржуазным доктринером с рыбьей кровью», но все же заставил Маркса согласиться с наблюдением, что «у бедных наций люди ощущают довольство», в то время как у богатых наций «они в большинстве своем бедны».

Все это говорится не для того, чтобы отрицать, что доземледельческая экономика испытывает давление серьезных сдерживающих факторов, но для того, чтобы настоять. опираясь на данные по современным охотникам и собирателям, на том, что человеческое существование ею обычно обеспечивается успешно. После рассмотрения фактического материала я в заключительном разделе этой главы снова вернусь к действительным трудностям экономики охотников и собирателей, ни одна из которых не определена правильно в современных концепциях палеолитической бедности.

Истоки ошибочных представлений

«Экономика простого выживания», «ограниченный досуг в исключительных случаях», «непрестанные поиски пищи», «скудные и весьма ненадежные» природные ресурсы, «отсутствие экономического избытка», «максимум энергии от максимального числа людей» — вот шаблонные суждения антропологов о жизни охотников и собирателей.

Австралийские аборигены являют собой классический пример народа, чьи экономические ресурсы относятся к числу самых скудных. Часто они обитают в местах еще более суровых, чем бушмены, хотя, очевидно, этого нельзя сказать про жителей севера страны... Список видов пищи, которую аборигены северо-западной части Центрального Квинсленда извлекают из своего природного окружения, поучителен... Разнообразие этих видов впечатляет, но не следует обманываться и думать, что разнообразие означает изобилие, так как количество каждого из перечисленных элементов в природе настолько незначительно, что только самое интенсивное их использование делает выживание возможным (Herskovits, 1958, р. 68-69).

Или, опять же, относительно южноамериканских индейцев:

Бродячие охотники и собиратели с трудом удовлетворяли минимум своих жизненных потребностей, а зачастую испытывали и острую нехватку самого необходимого. Это находит отражение в плотности их населения — 1 человек на 10 или 20 кв. миль. У них, вынужденных постоянно передвигаться в поисках пищи, явно не оставалось часов досуга для скольконибудь значительной деятельности, не направленной на удовлетворение самых насущных нужд, они и мало что могли бы унести с собой из вещей, которые сумели бы изготовить в свобод" ное время. Для них достаточность производства означала физическое выживание, и они редко располагали избытком продуктов или времени (Steward and Faron, 1959, р. 60; ср. Clirk, 1953, р. 27 и след.; Haury, 1962, р. 113; Hoebel, 1958, р. 188; Redfield, 1953, р. 5; White, 1959).

Но традиционный мрачный взгляд на образ жизни охотников также является и доантропологическим и внеантропологическим; в одно и то же время это и исторический взгляд, и взгляд, принадлежащий более широкому экономическому контексту, в котором ром оперирует антропология. Его корни уходят в эпоху, когда писал Адам Смит, или да» же в ту эпоху, когда не писал никто. Возможно, это был один из первых предрассудков определенно относящихся к неолитическому времени — идеологическая оценка этой собности охотника исследовать и использовать ресурсы планеты, как нельзя лучше со-отвегствующая исторической задаче лишить его этих последних. Должно быть, мы унаследовали этот предрассудок вместе с семенем Иакова, распространившимся «широко на запад, и на восток, и на север» на беду Исава, который был старшим сыном и искусным охотником, но оказался известным способом лишен первородства.

Однако современное низкое мнение об экономике охотников и собирателей не обязательно возводить к неолитическому этноцентризму. Буржуазный этноцентризм тоже подойдет. Современная экономика бизнеса (на каждом углу идеологические ловушки» коюрых антропологическим экономистам следует избегать) предложит такие же унылые заключения о жизни охотников.

Так ли парадоксально утверждать, что охотники и собиратели имели экономику изобилия, несмотря на их абсолютную бедность? Современные капиталистические общства, как бы прекрасно они ни были обеспечены, одержимы проблемой «дефицита». Недостаточность материальных средств — вот первый принцип богатейших нар мира. Представляется, что видимый материальный статус экономики не является чевым моментом с точки зрения ее достоинств: не менее важен здесь тип эком ской организации (ср. Polanyi, 1947,1957,1959; Dalton, 1961).

Рыночно-индустриальная система институирует отсутствие достатка в таких и таких степенях, которым нигде и никогда не было близких аналогов. Там, где призводстно и распределение регулируются колебаниями цен и все жизненное благосостояние мнисит от доходов и расходов, недостаточность материальных средств становится очевидной, поддающейся численному определению отправной точкой всей экономической деятельности. Предприниматель оказывается перед альтернативой вложения конечного капитала, рабочий (к счастью) — перед альтернативой выбора различных видов наемного труда, а потребитель... О, потребление — это двойная трагедия: то, что начинается как неадекватность средств, кончается как полное их отсутствие. Сводя воедино результаты международного разделения труда, рынок предоставляет головокружительный набор всевозможных товаров: все эти Хорошие Вещи, казалось бы, легко доступны, но завладеть всеми ими невозможно. Хуже того, в этой игре в «свободный выбор» покупателя каждое приобретение — это одновременно и лишение, так как всякая покупка — отказ от какой-нибудь другой, как правило, лишь чуть-чуть менее желанной, а в каких-то отношениях и более желанной покупки, которую можно было бы сделать вместо первой (так, вы покупаете автомобиль определенной марки, «плимут», например. Стало быть, вы уже не можете иметь «форд», и, как я могу судить по текущей телевизионной коммерческой рекламе, при этом ваши потери будут более чем материального свойства)[13].

Этот приговор — «жить тяжелым трудом» — выпал одним только нам. Нехватка средств — нечто вроде судебного определения, вынесенного нашей экономикой; таково же аксиоматическое положение нашей Экономической Науки: приложение минимальных средств, противопоставленное альтернативной цели извлечь максимально возможное удовлетворение в существующих условиях. И именно с высоты этой страстно желанной выгодной позиции оглядываемся мы назад на жизнь охотников. Если современный человек со всеми его технологическими достижениями не получил всетаки всего необходимого, каковы же шансы у этого обнаженного дикаря с его ничтожными луком и стрелами? Снабдив охотника буржуазными мотивами и палеолитическими орудиями, мы авансом выносим суждение о безнадежности его ситуации [14].

Однако нехватка средств не является неизбежным следствием слабых технических возможностей. Она — порождение соотношения между возможностями и целями. Мы должны допустить как эмпирическую вероятность, что охотники очень озабочены своим здоровьем, сохранить его — их главная цель, и для ее достижения лук и стрелы подходят больше всего [15].

Но все же другие идеи, свойственные антропологической теории и этнографической практике, в своей совокупности препятствуют подобному пониманию.

Стремление антропологов преувеличить неэффективность хозяйства охотников отчетливо явствует из того, каким неподобающим образом его сравнивают с неолитическим хозяйством. Охотники, как категорически утверждал Лоуи, «чтобы поддерживать свою жизнь, должны работать гораздо тяжелее, чем земледельцы и животноводы» (Lowie, 1946, р. 13). В этом конкретном пункте эволюционная антропология в особенности находила уместным, или даже теоретически необходимым, принять традиционный тон обвинения. Этнологи и археологи сделались «неолитическими революционерами»; в своем энтузиазм» преклонения перед Революцией они не останавливались ни перед чем, чтобы разоблачить «первобытный строй» («режим каменного века»), включая некоторые очень давние скандалы. И далеко не в первый раз философы стали относить раннюю стадию человеческой истории скорее к природе, чем к культуре. («Человек, который проводит всю свою жизнь, преследуя животных только для того, чтобы их убивать и съедать, или же бродит от одного куста ягод к другому, в действительности живет как самое настоящее животное» [Braidwood, 1957, р. 122],) Таким образом, охотники были повержены, и антропология могла беспрепятственно превозносить Великий Неолитический Скачок Вперед: основное технологическое достижение, которое принесло с собой «принципиальную возможность досуга благодаря освобождению от трудов, направленных исключительно на добывание пищи» (Braidwood, 1952, р. 5; ср. Boas, 1940, р. 285).

Лесли Уайт в своем оказавшем существенное влияние на умы эссе «Энергия и эволюция культуры» объяснял, что неолит произвел «огромный прогресс в культурном развитии.., как следствие огромного увеличения количества энергии в год на душу населения, осваиваемой и контролируемой благодаря земледельческому и скотоводческому мастерству» (White, 1949, р. 372). Уайт еще более подчеркнул эволюционный контраст, определив человеческм усилие как основной источник энергии палеолитической культуры и противопоставив его доместицированным растительным и животным ресурсам неолитической культуры. Такое определение источников энергии сразу позволило дать особенно низкую оценку «термоди» н.эмического потенциала» охотников — потенциала человеческого усилия: «средний ресурс мощности» в 1\2 лошадиной силы на душу (White, 1949, р. 369) — как раз, при устранении человеческого усилия из неолитической культурной деятельности, выходило, что люди высвобождались неким трудосберегающим изобретением (доместицированными растениями и животными). Но очевидно, что Уайт неправильно понимал проблему. ОсновивЯ механическая энергия, которой располагали как палеолитическая, так и неолитическм культуры, обеспечивалась человеческими существами, будучи в обоих случаях трансфорНИ-риванной из растительных и животных источников, так что, за несущественными исключениями (редкие случаи непосредственного использования нечеловеческой силы), количество энергии, «используемой» на душу населения в год, было одинаковым в палеолитическом и неолитическом хозяйствах — и оно остается примерно постоянным на протяжении человеческой истории вплоть до начала промышленной революции [16].

Другой специфически антропологический источник досадно неверных суждений о палеолите возникает на собственной почве этой науки, в контексте наблюдений европейцев над ныне живущими охотниками и собирателями, такими как коренные австралийцы, бушмены, она или яган [17]. Этот этнографический контекст имеет тенденцию искажать наше понимание охотничье-собирательской экономики в двух направлениях.

Прежде всего он предоставляет исключительные возможности для наивных суждений. Природные условия далеких экзотических краев, которые являются театром действия для современных охотничьих культур, создают у европейцев неблагоприятные впечатления для оценки жизненной ситуации первых, выносимой последними. Маргинальные (как, например, австралийские пустыни или пустыня Калахари по сравнению с районами земледелия или местами, в которых проходит повседневная жизнь европейца) эти края вызывают у неискушенного наблюдателя вопрос: «Как вообще кто-либо может жить в местности, подобной этой?» Умозрительное заключение о том, что аборигенам лишь кое-как удается поддерживать скудное существование, казалось бы, удачно подкрепляется удивительным разнообразием их диет (ср. Herskovits, 1958, цитированное выше). Местная кухня, включающая вещи, которые кажутся европейцам омерзительными и несъедобными, наводит на мысль, что эти люди смертельно бедствуют. Подобные заключения, конечно, скорее можно встретить в ранних, нежели в поздних сообщениях — в дневниках и журналах путешественников-первопроходцев и миссионеров скорее, чем в монографиях антропологов; но именно потому, что отчеты первопроходцев составлены давно и, следовательно, близки к исходной ситуации аборигенов, к ним относятся с известным почтением.

Но это почтение, очевидно, должно сопровождаться осторожностью. Больше внимания следует уделять свидетельствам людей, подобных сэруДжоржу Грею (Grey, 1841), чьи экспедиции в 1830-х годах охватили наиболее скудные районы запада Австралии, но чье необыкновенно пристальное внимание к местному населению обязало его развенчать именно сообщения коллег об отчаянном экономическом положении туземных охотников. Ошибка, очень часто совершаемая, писал Грей, — полагать, что коренные австралийцы «имеют мало средств к существованию или временами испытывают чрезвычайную нужду в пище». Многочисленны и «почти смешны» заблуждения, в которые впадают путешественники в этом отношении:

«В своих дневниках они горько сокрушаются о том, что несчастные аборигены, до крайности обездоленные судьбой, доведены до жалкой необходимости поддерживать свою жизнь всего несколькими видами пищи, которую они находят неподалеку от своих хижин... между тем, виды пищи, называемые этими авторами, во многих случаях на деле являются наиболее ценимыми аборигенами и отнюдь не лишенными хороших вкусовых и питательных качеств». Чтобы ярче продемонстрировать «невежество, которое превалировало при описании привычек и обычаев этих людей в их природном состоянии».

Грей приводит один замечательный пример — цитату из сообщения его коллеги-путешественника капитана Стерта, который, столкнувшись с группой аборигенов, занимавшихся собиранием в огромных количествах смолы дерева-мимозы, сделал вывод, что «несчастные создания дошли до последней крайности и, будучи не в состоянии добыть себе никакое иное пропитание, оказались вынужденными собирать эту мерзкую слизь». Но, замечает сэр Джордж, смола, о которой идет речь, — излюбленное кушанье в этом районе, и когда приходит сезон, именно ее обилие позволяет большому числу людей собраться вместе и устроить общую стоянку, что инлче было бы невозможно. Он заключает:

Вообще говоря, туземцы живут хорошо; в некоторых местах в определенные периоды года может ощущаться нехватка пищи, но в таком случае эти места на соответствующее время забрасываются. Однако путешественнику или даже туземwe-иноплеменнику совершенно невозможно судить о том, имеется ли в данной области в досг, .апке пища, или нет... Но на своей собственной земле туземец совсем в ином положении; оч точно знает, что эта земля родит, знает время, когда наступает сезон для определенных видов пищи, и лучшие способы эти виды пищи добыть. Исходя из этого, он регулирует свое пребывание в различных частях охотничьей территории; и я только ногу сказать, что всегда находил великое изобилие в их хижинах (Grey, 1841, vol. 2, pp. 259-262, выделено мною; ср. Eyre, 1845, vol. 2, р. 244 и след.) [18].

Вынося такую счастливую оценку. Грей особо позаботился о том, чтобы сделать исключение для «люмпен-пролетариев» — аборигенов, живущих по окраинам европейских городов (ср. Eyre, 1845, vol. 2, pp. 250,254-255). Это исключение поучительно. Оно н.шоминает о втором источнике неправильных суждений. Антропология охотников — но в значительной мере анахроническое изучение бывших дикарей: вскрытие, как сказал однажды тот же Грей, трупа одного общества, проводимое представителями другого.

Собиратели, уцелевшие до нашего времени как особая социальная категория, — ли, по-существу, перемещенные лица. Они представляют палеолитических «лишенцы», занимающих маргинальные убежища, не соответствующие их способу производства: заповедники другой эры, места, находящиеся столь далеко за пределами сферы действия основных центров культурного прогресса, что планетарный марш культурной »нолюции позволяет себе сделать там некоторую передышку, так как бедность этих краев выводит их за рамки интересов и внимания более продвинутых хозяйственных систем. Оставим в стороне живущих в благоприятных условиях собирателей, таких как индейцы северо-западного побережья Северной Америки, чье относительное процветание не вызывает споров. Остальные охотники, вытесненные из лучших районов земного шара сначала земледелием, а позднее промышленным хозяйством, оказались в заметно худших экологических условиях, чем типичные верхне-палеолитические11. боли того, разрушительное воздействие, сопровождавшее прошлые два века европейского ' империализма, было особенно суровым — до такой степени, что многие этнографические Свидетельства, составляющие антропологический «запас расхожих товаров», являются «фальсифицированным добром». Даже сообщения ранних путешественников-исследователей и миссионеров могут содержать не только этноцентрические ошибочные суждения, но и описан.ия экономик, изуродованных болезнью (ср. Service, 1962). Так, охотники Восточной Канады, о которых мы читали в «Повествовании иезуитов», были втянуты в пушную торговлю в начале семнадцатого века. У других охотников европейцы успели чересполосно опустошить природные ниши прежде, чем были получены надежные свидетельства об их традиционном производстве: эскимосы, как мы знаем, больше не могут охотиться на китов, бушмены лишены дичи, шошонская ореховая сосна была вырублена, а охотничьи земли шошонов [19] — вытоптаны скотом [20]. Если теперь этих людей описывают как пораженных бедностью, а их ресурсы как «скудные и ненадежные», указывает ли это на традиционную ситуацию или на колониальное разорение?

Огромные сложности (и проблемы), которые это глобальное отступление охотников под натиском цивилизации создает для эволюционистских интерпретаций, только недавно стали привлекать внимание исследователей (Lee and De Vore, 1968). Вопрос подлинной важности состоит в том, что современные условия жизни охотников и собирателей предлагают скорее не тест на их производственные возможности, а новые испытания высшего свойства. Тем более замечательными покажутся тогда следующие ниже сообщения об их действиях.

«Своего рода материальное изобилие»

С точки зрения концепции бедности, в которой, рассуждая теоретически, живут охотники и собиратели, можно удивиться тому, что бушмены в пустыне Калахари пользуются «своего рода материальным изобилием», по крайней мере в отношении необходимых для повседневной жизни вещей, помимо еды и пищи:

Как только !кунг [21] танут более тесно контактировать с европейцами — а это уже практически произошло, — они ощутят острый дефицит предметов нашего быта и будут нуждаться во все большем и большем их количестве. Находясь среди одетых иноземцев неодетыми, они будут чувствовать себя униженными. Однако в своей собственной среде, окруженные предметами своего труда, они были относительно свободными от материального прессинга. За исключением воды и пищи (важные исключения!), имевшихся у них — судя по тому, что !кунг все худые, но не тощие, — в достаточном, хотя и ограниченном количестве, они располагали всем необходимым или же могли сами изготовить все необходимое, так как любой мужчина умеет делать и делает все вещи, которые производятся мужчинами, а любая женщина — все, что изготовляется женщинами... они жили в своего рода материальном изобилии,потому что приспосабливали свои орудия труда под материалы, которые в избытке находились кругом и которые каждый легко мог взять и использовать (например, древесина, кость для изготовления оружия и орудий, тростник, волокно для плетения веревок, трава для хижин и ветровых заслонов и прочие материалы, которых также вполне достаточно для бытовых нужд обитателей этих мест). !Кунг всегда могли увеличить количество скорлупы страусиных яиц, идущей на изготовление бисера (чтобы носить на себе для красоты или пустить на обмен), у любой женщины останется еще не менее дюжины скорлуп для переноски воды — а больше она не унесет, — хватит и на бисер для выполнения орнаментов на украшениях. Ведя бродячий образ жизни, эти охотники и собиратели со сменой времен года передвигаются поближе к очередному источнику пищи, ходят взад и вперед то за пищей, то за водой и при этом постоянно носят на себе детей и все свои пожитки. В избытке имея под рукой почти любой материал, чтобы заменить при необходимости то или иное изделие, !кунг не выработали способов длительного хранения вещей и не нуждались в запасных вещах или в дубликат»)!, а может быть, просто не хотели обременять себя. Даже единственный имеющийся экземпляр они скорее всего не станут носить с собой. То, чего у них нет, они берут взаймы у других. Потому-то они и не обрастают имуществом, и накопление вещей не получило у них связи со статусом (Marshall, 1961, pp. 243-44).

При анализе производства охотников и собирателей полезно вслед за госпожой Маршалл выделить две сферы. Вода и пища — действительно «важные исключения», которые лучше оставить для отдельного углубленного изучения. Что касается остального — предметов не первой необходимости, — сказанное о бушменах в общем и в частности применимо к охотникам от Калахари до Лабрадора или Огненной Земли, где, как пишет Гузинде, премление яган обладать более чем одним экземпляром того или иного орудия часто преследует цель «самоутверждения». «Жителям Огненной Земли, — пишет он, — не требует-си больших усилий, чтобы добыть или изготовить орудия» (Gusinde, 1961, р. 213) [22].

Нужды, не относящиеся к числу первоочередных для выживания, удовлетворяются н цепом легко. Подобное «материальное изобилие» отчасти обусловлено легкостью производства, которая, в свою очередь, связана с простотой технологии и демократическим характером собственности. Изделия изготовляются из подручных материалов: камня, кости, дерева, кожи; все это находится вокруг в изобилии. Как правило, ни для получения сырья, ни для его обработки не требуется значительных усилий. Доступ к природным ресурсам обычно самый что ни на есть непосредственный — «каждый свободно берет, что хочет», — равно как и владение инструментами производства доступно всем, а требуемые инания и навыки общеизвестны. Разделение труда предельно простое, преимущественно по половому признаку. Добавим к этому «великодушный» обычай делиться друг с Другом, которым поистине прославились охотники, так что каждый, как правило, может приобщиться к существующему благосостоянию, каково бы оно ни было.

Но, конечно, «каково бы оно ни было» — это «благосостояние» соответствует объективно низкому уровню жизни. Решающее значение здесь имеет то, что обычная квота потребляемого (так же как и число потребителей) должна быть культурно закреплена на скромном уровне. Малое число людей считает малое количество легко получаемых вещей своей жизненной удачей: скудная фрагментарная одежда, эфемерное жилище, примерно одинаковое почти во всяких климатических условиях [23], плюс несколько украшений, несколько отшлифованных изделий из кремня, а также некоторых иных предметов, таких как «кусочки кварца, извлекаемые местными лекарями из своих пациентов» (Grey, 1841, vol.2, р.266), и, наконец, кожаные мешки, в которых верная жена несет все это, — вот «богатство австралийского дикаря» (там же).

Тот факт, что для большинства охотников их экономическая ситуация — есть достаток без реального изобилия, не требует долгого обсуждения. Куда интереснее другой вопрос — почему они довольствуются столь немногим? Ответ — потому что для них это, по словам Гузинде (Gusinde, 1961, р. 2), своего рода политика, «дело принципа», а отнюдь не несчастье.

Кто ничего не желает, тот ни в чем не нуждается. Но потому ли охотники столь нетребовательны к материальным условиям жизни, что поглощены поисками пропитания, которые требуют «максимума энергозатрат от максимального количества людей», не оставляя времени и сил для обеспечения дополнительного комфорта? Некоторые этнографы не соглашаются с этим. Задача пропитания, утверждают они, решается охотниками столь успешно, что половину всего времени они, кажется, не знают, чем занять себя. Однако условием такого «достатка» являются регулярные передвижения, в некоторых случаях более интенсивные, в других — менее, но всегда достаточные, чтобы быстро обесценить собственность. Об охотнике совершенно справедливо говорят, что его богатство — это его бремя. При его образе жизни материальные ценности могут, как отмечает Гузинде, оказаться «тяжелейшим бременем», тем большим, чем дальше он их переносит. У некоторых собирателей есть лодки, другие имеют собачьи упряжки, но большинство должно таскать на себе все свои пожитки, и поэтому в их имущество входит только то, что могут унести на себе люди. Или даже только то, что могут унести на себе женщины: мужчины должны быть свободны от поклажи, чтобы в любой момент иметь возможность преследовать дичь или защищаться от нападения врагов. Как отмечал в не слишком отличающемся контексте Оуэн Лэттимор, «настоящий кочевник — бедный кочевник». Подвижность и собственность несовместимы.

Тот факт, что добро вскоре делается в тягость, а не в радость, очевиден даже для наблюдателя со стороны. Когда Лоуренс ван дёр Пост готовил для своих бушменских друзей прощальные подарки, он столкнулся со следующей проблемой:

Вопрос «Что подарить?» заставил нас пережить несколько беспокойных моментов. Мы были обескуражены, обнаружив, как мало можем дать бушменам. Почти все, казалось, грозило усложнить их жизнь, прибавить ненужный вес к их повседневной ноше. Ведь у них практически отсутствовало имущество: набедренная повязка, одеяло из шкуры да кожаные заплечные мешки. Ничего такого, что они не могли бы в минуту собрать, завернуть в одеяла и понести на плечах за тысячу миль. У них не было чувства собственности (Van der Post, 1958, р. 276).

Потребность сводить к минимуму имущество, столь очевидная для случайного посетителя, должна быть второй натурой людей, ее испытывающих. Эта скромность материальных запросов институализирована: она сделалась позитивным культурным фактором, выраженным в целом наборе хозяйственных установлении. Ллойд Уорнер сообщает о мурнгин, например, что «портативность» имеет решающее значение в их симтеме ценностей. Мелкие вещи в целом лучше, чем крупные. В конечном счете, определяя форму будущего изделия, преимущество отдадут «относительной легкости транспортировки», а не «относительной нетрудоемкости его изготовления». Что, как пишет Уорнер, имеет «первоочередное значение», так это «свобода передвижения». И этим «стремлением к свободе от обременительного и ответственного „груза вещей"», который мешает образу жизни «общества странников», Уорнер объясняет «неразвитое чув-сто собственности» мурнгин и их «незаинтересованность в усовершенствовании своего технологического оснащения» (Warner, 1964, р. 136-137).

Еще одна своеобразная черта их экономики (я бы не сказал, что она является универсальной), возможно, тоже объясняется не только недостаточными навыками гигиены, но и привычным отсутствием интереса к материальному накоплению: некоторые охотники устойчиво демонстрируют вопиющую неряшливость в обращении с имуществом. Им свойственна своего рода беспечность, которая скорее бы пристала людям, мастерски овладевшим производством. Это особенно раздражает европейцев:

Они не знают, как ухаживать за своими вещами. Никому даже не приходит в голову располагать их в порядке, сушить или чистить, вешать или складывать в аккуратные стопки. Если они ищут какую-то определенную вещь, то беспорядочно перерывают все в своих корзинках, наполненных месивом из всякой всячины. Более крупные предметы, которые свалены в кучу в хижине, они таскают туда-сюда, не боясь их повредить. У европейского наблюдателя создается впечатление, что эти индейцы (яган) не ценят никаких вещей и как будто совершенно )абыли об усилиях, потраченных на их изготовление" [24]. В самом деле, никто особо не держится за свое добро и пожитки, которые, какими бы они ни были, часто с легкостью теряются и с такой же легкостью заменяются другими... Индеец никогда не заботится о вещах, даже если для этого имеются все условия. Европейцу остается только покачать головой при виде того безграничного безразличия, с которым эти люди волочат по грязи или отдают на растерзание детям и собакам совершенно новые вещи, хорошую одежду, свежие продукты и различные ценные изделия... Дорогими вещами, которые им дают, они любуются в течение нескольких скольких часов, пока не прошло любопытство. После этого они бездумно оставляют их портиться в грязи и сырости. Чем меньше они имеют, тем удобнее им путешествовать, и в случае, если что-то сломалось, они это заменяют. Таким образом, они полностью равнодушии» к материальной собственности (Gusinde, 1961, р. 86-87).

Охотник, могут сказать, — «человек неэкономический». По крайней мере, в том, что касаекя вещей, не первоочередных для выживания, он являет собой полную противоположность типичной карикатуре, увековеченной на первой странице любого издания основных принципов экономики». Потребности его скудны, а средства их достижения (относительно) многочисленны. Следовательно, он «относительно свободен от материального прессинга», не имеет «чувства собственности», демонстрирует «неразвитое чувство собственности», «полностью нечувствителен к материальному прессингу» и проявляет «недостаточную заинтересованность» в развитии технологического оснащения.

В таком отношении охотников к имуществу имеется один тонкий и важный момент. С точки зрения внутренней экономической перспективы, казалось бы, нельзя сказать, что их потребности «сдерживаются», желания — «подавляются» или даже что их понятие о благосостоянии «ограничено». Подобные формулировки заведомо предполагают наличие «Экономического человека» и борьбу охотника с собственной порочной натурой, которая в конечном счете подчиняется культурному обету бедности. Эти фразы предполагают добровольный отказ от жажды наживы, способность к которому реально никогда не была развита, и подавление желаний, о котором никогда не было речи. «Экономический человек» — это буржуазная конструкция, по выражению Марселя Мосса, «не позади нас, но впереди, как и „нравственный человек"». Это не означает, что охотники и собиратели обуздали свои материальные «импульсы»; они просто не сделали из них института.

«Более того, если великое благо — быть свободными от величайшего зла, наши дикари (монтаны) счастливы, так как в их лесах не царствуют два тирана, приносящих ад и пытки множеству европейцев, — амбиции и скупость… — они довольствуются скромной жизнью и никто из них не продает душу дьяволу, чтобы обрести богатство» (LeJeune, 1897, р. 231).

Мы склонны считать охотников и собирателей бедными, потому что у них ничего нет; возможно, правильнее было бы считать их свободными, потому что у них ничего нет. «Крайняя ограниченность имущества освобождает их от всех забот за исключением самых насущных и позволяет наслаждаться жизнью» (Gusinde, 1961, р. 1).

Жизнеобеспечение

В то время, когда Херсковиц писал свою «Экономическую антропологию» (1958), было принято рассматривать бушменов или австралийских аборигенов в качестве «классической иллюстрации народов, у которых экономические ресурсы крайне скудны» и которые живут в столь ненадежных местах, что «только самые интенсивные усилия могут сделать выживание возможным». Сегодня есть все основания пересмотреть это «классическое» понимание. Основания дают факты, относящиеся преимущественно к тем же двум группам. Хорошим доводом может служить хотя бы то, что охотники и собиратели работают меньше нас и добыча пропитания является у них не постоянным изнурительным занятием, а задачей, возникающей лишь периодически; времени на досуг у них — сколько угодно, а количества «дневного сна на душу населения в год» куда больше, чем в любом другом обществе.

Некоторые убедительные факты, относящиеся к Австралии, появляются уже в ранних источниках, но сейчас нам особенно посчастливилось получить многочисленные матеириалы, собранные в 1948 году американо-австралийской научной экспедицией к Арнемленде. Опубликованные в 1960 году, эти поразительные данные должны побудить к пересмотру взглядов на австралийский материал более чем вековой давности, возможно, и потребовать ревизии всей антропологической мысли за еще более дли-и-льный период. Ключевым здесь стало исследование Маккарти и Макартура (McCarthy diid McArthur, 1960), посвященное распределению времени, затрачиваемого на охоту и собирательство, и дополненное проделанным Макартуром анализом питательной ценности добываемых продуктов.

Рис. 1.1 и 1.2 суммируют основные результаты исследований. Это были кратковременные наблюдения, проведенные во время нецеремониальных периодов* . Наблюдения ia жителями района Фиш Крик велись и фиксировались дольше (14 дней), чем наблюдении за жителями побережья Хемпл Бэй (7 дней). Насколько я могу судить, в отчетах речь идет только о работе взрослых. Диаграммы отражают информацию о расписанных этнографами буквально по минутам занятиях охотой, сбором растений, приготовлением пищи и починкой оружия. На обеих стоянках люди были свободно кочующими коренными австралийцами, жившими в период исследования вне миссии или других поселков, хотя это не обязательно была постоянная или даже обычная для них обстановка [25].

Рисунок 1.1. Количество часов в день, потраченное на деятельность по добыванию пищи, Группа Фиш Крик. Источник: McCarthy and McArthur. 1960.

Следует серьезно остерегаться делать общие выводы и исторические проекции исключительно на основании данных по Арнемленду. И не только потому, что контекст наблюдений был более чем далек от изначального традиционного, а время исследования было слишком кратким, но и потому, что определенные аспекты современной ситуации (например, появление металлических орудий или уменьшение нагрузки на ресурсы связи с депопуляцией) могли повысить уровень производства аборигенов. Другие обстоятельства, которые, строго говоря, должны были бы понизить экономическую продуктивность, скорее удваивают, нежели устраняют наши сомнения: к примеру, эти «полунезависимые» охотники, вероятно, не настолько умелы, как их предки. На данный момент мы предлагаем относиться к выводам по Арнемленду как к экспериментальным, достоверным в той степени, в которой они подтверждаются другими этнографическими и историческими отчетами.

Первое и наиболее очевидное заключение состоит в том, что труд этих людей не изнурителен. Время, затрачиваемое человеком на добывание и приготовление пищи, в среднем составляло 4-5 часов в день. Второе: они работают не непрерывно. Проблема добывания пищи не стоит перед ними постоянно; временами они добывают достаточно, чтобы снабдить себя впрок, благодаря чему у них остается масса времени, которое они могут проводить, ничего не делая. В сфере производства средств жизнеобеспечения, так же как и в других сферах, мы сталкиваемся с добыванием отдельных предметов, круг которых ограничен. При охоте и собирательстве запас подобных предметов пополняется нерегулярно, соответственно и распорядок работы оказывается неустойчивым.

Третья характерная черта охоты и собирательства, которую невозможно вообразить, исходя из имеющихся ранее представлений: создается впечатление, что эти австралийские аборигены скорее недоиспользуют свои объективно существующие экономические возможности, чем исчерпывают трудовые усилия и имеющиеся в их распоряжении ресурсы до предела возможного.

Рисунок 1.2. Количество часов в день, потраченное на деятельность по добыванию пищи. Группа Хемпл Бэй. Источник: McCarthy and McArthur. 1960.

Количество пищи, собираемой за день, во всех случаях могло бы быть большим. Хотя поиск еды был для женщин работой, которая продолжалась без конца день за днем (однако см. рис. 1.1 и 1.2), отдыхали они довольно часто, не проводя все дневное время в поисках и приготовлении пищи. Работа по добыванию пищи у мужчин была менее регулярна, и если в один день им доставалась хорошая добыча, они зачастую отдыхали весь следующий день. Возможно, неосознанно они сопоставляют преимущества большого запаса пищи с усилиями, необходимыми для ее добывания, и, возможно, они сами решают, какое количество считать достаточным, и останавливаются, когда добывают его (McArthur, I960, р. 92).

Следовательно, в-четвертых, хозяйство не требовало больших физических усилий. В полевых заметках исследователей показано, что эти люди сами задают себе темп, и лишь в одном случае охотник описан как «крайне утомленный» (McCarthy and McArthur, 1960, р. 150 и след.). Сами жители Арнемленда также не находили задачу выживания обременительной. «Они, очевидно, не подходили к этому ни как к неприятной работе, от которой нужно отделаться как можно скорее, ни как к неизбежному злу, которое нужно откладывать, насколько возможно» (McArthur, I960, р. 92) [26]. В этой связи, а также в связи с недоиспользованием экономических ресурсов, стоит обратить внимание, что охотники Арнемленда, как представляется, не довольствуются «прожиточным минимумом». Как и другим австралийцам (ср. Worsley, 1961, р. 173), им надоедает однообразный пищевой рацион; похоже, часть их времени уходит на обеспечение разнообразия пищи сверх просто достаточной (McCarthy and McArthur, I960, р. 192).

В любом случае, рацион охотников был, согласно стандартам Американского национального исследовательского совета (NRCA), адекватным. В среднем, на человека в Хемпл Бэй приходилось 2160 калорий в день (по четырехдневным наблюдениям), а в Фиш Крик — 2130 калорий (11 дней). В табл. 1.1 представлено дневное потребление различных питательных веществ в процентах, подсчитанное Макартуром в соответствии с нормами,рекомендуемыми NRCA.

И что же, наконец, говорит нам это арнемлендское исследование в связи со знаменитой проблемой досуга? Складывается впечатление, что охота и собирательство дают необычайно высокую степень свободы от хозяйственных забот. Группа из Фиш Крик имела на иждивении человека, который якобы был профессиональным (занятым полный день) мастером-ремесленником. Ему было лет 35-40, и, по-видимому, основной его специальностью было безделье.

Он совсем не ходил на охоту с другими мужчинами, но однажды ловил сетью рыбу со всей возможной энергией. Иногда он ходил в буш за гнездами диких пчел. Уилира был искусным умельцем, он чинил копья и копьеметалки, изготовлял курительные трубки и «музыкальные трубы» [27] и однажды приделал рукоять к топору (по особой просьбе) с большим мастерством. Помимо этих занятий, большую часть времени он тратил на разговоры, еду и сон (McCarthy and McArthur, I960, р.148).*

Таблица 1.1. Дневное потребление питательных веществ в процентах, в соответствии с рекомендуемыми нормами

	калории	белки	железо	кальций	витамин C
Хемпл Бэй	116	444	80	128	394
Фиш Крик	104	544	33	355	47

Источник: McCarthy and HcArthur. 1960.

Уилира не был полным исключением. Мужчины проводили большую часть времени, прокодя его в буквальном смысле: оно уходило на отдых и сон (см. табл. 1.2 и 1.3).

Таблица 1.2. Дневной отдых или сон, группа Фиш Крик

День	Мужчины в среднем	Женщины в среднем
1	2 ч. 15 мин	2 ч. 45 мин
2	1 ч. 30 мин	1 ч. 00 мин
3		Большая часть дня
4		Урывками
5		Урывками и большую часть дня
6		Большая часть дня
7		Несколько часов
8	2 ч. 00 мин	2 ч. 00 мин
9	50 мин	50 мин
10		Дневное время
11		Дневное время
12		Урывками, дневное время
13	-	-
14	3 ч. 15 мин	3 ч. 15 мин

Источник: McCarthy and HcArthur. 1960.

Таблица 1.3. Дневной отдых или сон, группа Хемпл Бэй

День	Мужчины в среднем	Женщины в среднем
1	-	45 мин
2	Большая часть	2 ч. 45 мин
3	1 ч. 00 мин	-
4	Урывками	Урывками
5	-	1 ч. 50 мин
6	Урывками	Урывками
7	Урывками	Урывками

Источник: McCarthy and HcArthur. 1960.

Помимо времени (главным образом, в промежутках между определенными занятиями и во нремя приготовления еды), проводимого в повседневном общении, болтовне, сплетнях и тому подобном, несколько дневных часов тратилось на сон и отдых. Как правило, мужчины, если они оставались на стоянке, спали после завтрака в течение одного-полутора часов, иногда даже дольше. Также, возвратившись с охоты или рыбной ловли, они обычно ложились поспать либо сразу по приходе, либо пока дичь готовилась. На стоянке Хемпл Бэй мужчины спали, когда они возвращались рано, и не спали, если они приходили после 4.00 пополудни. Если они оставались на стоянке в течение всего дня, они спали, когда придется, и всегда после завтрака. Женщины, занимаясь собирательством в лесу, отдыхали, казалось, чаще, чем мужчины. Оставаясь на стоянке весь день, они тоже спали в свободные часы, иногда подолгу (McCarthy and McArthur, 1960, р. 193).*

Арнемлендцы не смогли «построить культуру», строго говоря, не из-за нехватки врени, а из-за праздных рук.

Такова была ситуация у охотников и собирателей Арнемленда. Относительно бушменов, которых Херсковиц экономически уподоблял австралийским охотникам, два недавних псликолепных отчета Ричарда Ли показывают, что их положение было no-существу Пким же (Lee, 1968; 1969). К сообщениям Ли следует особо прислушаться не только по-тому, что они касаются бушменов вообще, но — бушменов !кунг района Добе, соседствующих с бушменами района Най Най, о системе жизнеобеспечения которых г-жа Маршалл вынесла важные заключения совсем не в духе идеи «материального изобилия». Жители обе населяют тот район Ботсваны, в котором бушмены !кунг обитали по крайней мере в течении ста лет и лишь теперь стали испытывать давление факторов, требующих переселения. (К ним, однако, поступал металл с 1880-90-х гг.) Проводилось интенсивное увеличение процесса производства средств к существованию в сухой сезон на стоянке обитателем (обычная численность подобных поселений). Наблюдения осуществлись в течении течение четырех недель в июле-августе 1964 г. в период перехода от более благоприятного к менее благоприятному времени года, представляющийся в связи с этим вполне репрезентативным по насыщенности обычными трудностями жизнеобеспечения.

Несмотря на низкий годовой уровень осадков (от 6 до 10 дюймов), Ли обнаружил в районе Добе «удивительное изобилие растительности». Источники пищи были «мночисленны и разнообразны», особенно богатые калориями орехи мангетти — «их было такое изобилие, что они ежегодно несобранные миллионами сгнивали на земле» ее цитаты из: Lee, 1969, р. 5919. Его сообщения о времени, проводимом за добыванием пищи, поразительно близки к результатам наблюдений в Арнемленде. Данные Ли суммированы в табл. 1.4.

Таблица 1.4. Сводка повседневной работы бушменов Добе [28]

Неделя	Средний размер группы	Человеко-дни потребления	Человеко-дни работы	Рабочие дни в неделю одного взрослого	Показатель жизнеобеспечения усилия
1 (6-12 июля)	25,6 (23-29)	179	37	2,3	0,21
2 (13-19 июля)	28,3 (23-37)	198	22	1,2	0,11
3 (20-26 июля)	34,3 (29-40)	240	42	1,9	0,18
4 (21 июля - 2 авг.)	35,6 (32-40)	249	77	3,2	0,31
Итого за 4 недели	30,9	866	178	2,2	0,21
Скорректированный итог	31,8	668	156	2,5	0,23

Получается, что на каждого работающего приходится около полутора-двух дней труда в неделю. («Иными словами, каждый продуктивный индивид содержал себя и иждивенцев и тем не менее имел еще от трех с половиной до пяти с половиной дней, свободных для других видов деятельности»). Если считать полноценным «рабочим днем» б часов, то у жителей Добе, работавших 15 часов в неделю, оказывается в среднем 2 часа 9 мин. труда в день. Это даже ниже, чем нормы Арнемленда. Однако приведенные цифры не учитывают труд, затраченный на приготовление еды и изготовление различных трудовых принадлежностей. Принимая во внимание все, можно считать трудовые затраты бушменов очень близкими к трудовым затратам коренных австралийцев.

Как и австралийцы, бушмены проводили время, не посвященное добыванию средств к существованию, ничего не делая или в занятиях досуга. Здесь опять обнаруживается тот самый характерный палеолитический ритм — день-два активной работы, день-два передышки. Эти последние проходят на стоянке без особых дел. Хотя добывание пищи является первостепенной производственной деятельностью, пишет Ли, «большая часть времени у этих людей (от четырех до пяти часов в неделю) проходит в иных занятиях, таких, как отдых или посещение других стоянок» (Lee, 1969, р. 74):

Женщина за один день собирает достаточно еды, чтобы кормить свою семью три дня, и остальное время проводит, отдыхая, занимаясь рукоделием, навещая другие стоянки или принимая гостей с других стоянок. Такая ежедневная хозяйственная рутина, как приготовление пищи, колка орехов, собирание дров для костра и хождение за водой, занимает от одного до трех часов ее времени. Этот ритм размеренного труда и размеренного досуга поддерживается в течение всего года. Мужчины как будто склонны работать интенсивнее, чем женщины, но их распорядок жизни не является столь равномерным. Нередко мужчина со страстью охотится всю неделю, а потом не ходит на охоту в течение двух или трех недель. Так как охота — дело непредсказуемое и подлежащее магическому контролю, бывает, что охотники переживают полосу неудач и прекращают охоту на месяц или дольше. В такие периоды хождение в гости и различные развлечения, особенно танцы, являются основными занятиями мужчин (Lee, 1968, р. 37).

Добываемые у бушменов района Добе средства к существованию обеспечивали 2140 калорий на душу в день. Однако Ли подсчитал, что, принимая во внимание вес тела, нормальную активность, возрастной и половой состав населения Добе, этим людям необходимо всего 1975 калорий на душу. Некоторый избыток пищи, вероятно, доставался собакам, которые поедали то, что оставляли люди.

«Можно сделать заключение, что бушмены отнюдь не вели существование на уровне ниже стандарта прожиточного минимума, на грани голода, как это обычно полагали» (Lee, 1969, р.73).

Будучи изолированными, арнемлендский и бушменский отчеты дают вносящий сумятицу, если не решающий, бой прочно окопавшимся теоретическим позициям. Арнемлендское исследование, искусственное по замыслу и исполнению, не без оснований считается особенно сомнительным. Но свидетельства этой экспедиции во многих отношениях звучат в унисон с наблюдениями, сделанными в других местах Австралии, равно как и в других областях охотничье-собирательского мира. Много таких сведений по Ипралийцам идет из девятнадцатого столетия, при этом некоторые исходят от весьма Проницательных наблюдателей, достаточно осторожных, чтобы сделать исключения для Иворигена, вошедшего в контакт с европейцами, так как «его источники пищи урезаны И... он во многих случаях оттеснен от водоемов, являющихся центрами лучших охотичьих угодий» (Spencer and Gillen, 1899, р. 50).

Абсолютно надежный пример дают хорошо обеспеченные водой районы Юго-Восточной Австралии. Там аборигены были облагодетельствованы рыбными ресурсами, столь Сильными и легко доступными, что одному скваттеру, жившему и занимавшемуся хозяйством в Виктории 1840-х гг., оставалось только задаваться вопросом: «Как эти люди умудрились убивать время, пока не явился мой отряд и не научил их курить?» (Curr, 1965, р.109). Курение, по крайней мере, решало хозяйственную проблему — ту, что нечем заняться. «Это дополнительное новшество пришлось им очень кстати... жизнь потекла плавно, часы досуга делились между отправлением трубки по месту назначения и выпрашиванием у меня табака». В минуты более серьезного настроя старый скваттер сделал попытку подсчитать количество времени, затрачиваемого на охоту и собирательство рдьми, населявшими бывший Порт Филипп Дистрикт. Женщины проводили вне стоянки Моих собирательских походах примерно по шесть часов в день, «половина этого времени приходила без дела в тени деревьев или у костра»; мужчины отправлялись на охоту вскоре после того, как женщины покидали стоянку, и возвращались приблизительно в одом с ними время (там же, р. 118). Кёрр находил, что еда, полученная таким образом, была «посредственного качества», «хотя и легко доставалась», что шести часов в день «с избытком хватало» для ее добывания и что на деле эта страна «могла бы прокормить вдвое уми? чернокожих, чем мы в ней обнаружили» (там же, р. 120). Очень сходные комментарии оставлены другим ранним автором, Клементом Ходжкинсоном, описавшим аналогичную природную среду в северо-восточной части Нового Южного Уэллса. Несколько минут рыбной ловли могут дать достаточно, чтобы прокормить «все племя» (Hodgkinson, 45, р.223; ср. Hiatt, 1965, pp. 103-104). «В действительности на всей территории военною побережья чернокожие никогда так не страдали от недостатка пищи, как это полагали многие соболезнующие авторы» (Hodgkinson, 1845, р. 227).

Но люди, которые населяли эти более плодородные районы Австралии, преимущественно на юго-востоке, не инкорпорированы в сегодняшний стереотип аборигена. Они были рано стерты с лица земли [29]. Отношение европейцев к этим «черным парням» определялось конфликтами из-за природных богатств страны; будучи поглощены процессом разрушения, они имели мало времени или склонности позволить себе роскошь созерцания. В итоге, этнографическое сознание унаследовало лишь мелкие осколки: главным образом — группы из внутренних районов, главным образом — жители пустынь, главным образом — арунта. Не то чтобы абориген арунта был обеспечен хуже всех — в среднем, «его жизнь ни в коем случае нельзя назвать жалкой или очень тяжелой» (Spencer and Gillen, 1899, р. 7) [30]. Но племена Центральной Австралии не должны считаться — с точки зрения численности или экологической адаптации — типичными представителями коренных австралийцев. Следующая сводка сведений о туземной экономике, сделанная Джоном Эдвардом Эйром, который пересек южное побережье, преодолел хребет Флиндерс и жил некоторое время в более обильном районе Муррея, с достаточным основанием может быть признана по крайней мере репрезентативной.

На большей части территории Новой Голландии, там, где не случилось еще поселиться европейцам и где всегда можно найти свежую воду на поверхности**, туземец без труда добывает достаточное количество еды в течение всего года. Это правда, что состав его рациона изменяется в зависимости от времени года и природного устройства страны, которую он населяет; но редко бывает, чтобы какие-либо сезонные условия или какие-либо природные обстоятельства не позволяли бы ему обеспечить себя животной и растительной пищей... Многие из этих [главных] видов [пищи] доступны не просто в изобилии, но в таких огромных количествах, что их хватает в течение весьма длительного времени на прокорм многих сотен туземцев, собирающихся в одном месте... Во многих районах на морском побережье и во внутренних частях страны в реках, что покрупнее, ловят рыбу очень хороших сортов и в больших количествах. У озера Виктория... я видел шестьсот туземцев, расположившихся в одном месте, все они питались рыбой из озера, возможно, с добавкой листьев mesembryanthemum. Когда я оказывался среди них, я ни разу не заметил признаков нужды на их стоянках... В Мурунде, когда Муррей ежегодно затапливает низкие берега, речные раки выползают на поверхность земли... в таких огромных количествах, что я видел, как четыреста туземцев в течение нескольких недель жили вместе, питаясь ими, и при этом множества испорченных или просто выброшенных за ненадобностью раков хватило бы на прокорм еще четыремстам... На Муррее в начале декабря также можно добыть неограниченное количество рыбы.

...Количество [рыбы], вылавливаемое... за несколько часов, невероятно... Другой излюбленный вид пищи, столь же изобилующий в определенные сезоны в восточной части континента — мотыльки особой породы, которых туземцы достают из впадин и расщелин в горах в определенных местах... Верхушки, листья и стебли определенного вида кресс-салата, собираемого в надлежащий сезон... обеспечивают высоко ценимый и неисчерпаемый источник пищи для неограниченного числа туземцев... У туземцев есть много других видов пищи, столь же обильных и ценимых, как те, что я перечислил (Eyre, 1845, vol. 2, pp. 250-254).

Оба — и Эйр, и сэр Джордж Грей, чьи оптимистические взгляды на экономику аборигенов мы уже отметили, оставили специальные оценки трудовых затрат австралийцев и обеспечение средств к существованию, измеряемых количеством часов в день. (Материалы Грея включают данные о жителях весьма непривлекательных районов Западной Австралии.) Свидетельства этих джентльменов и исследователей очень близки к средним показателям по Арнемленду, полученным Маккарти и Макартуром.

«Во все обычные сезоны, — писал Грей (что значит — когда люди не вынуждены из-за плохой погоды безвылазно сидеть в хижинах), — они могут за два-три часа добыть пропитание на целый день, но они имеют обыкновение бесцельно брести от одного места к дру-юму, лениво собирая то, что попадается по дороге» (Grey, 1841, vol. 2, р. 263).

Также и Эйр утверждает:

«Почти в каждой области континента, которую я посетил, там, где присутствие европейцев или их скота не ограничило или не уничтожило традиционные местные средства жизнеобеспечения, я обнаруживал, что туземцы могли обычно за три или четыре часа добыть столько еды, сколько нужно на день, и это без всяких мучений или утомления» (Eyre, 1845, pp. 254-255).

То же самое отсутствие непрерывности жизнеобеспечения, непрерывности труда, о котором сообщают Маккарти и Макартур — модель перемежающихся поисков пищи и сна, — многократно отражается в ранних и поздних наблюдениях, сделанных по всему континенту (Eyre, 1845, vol. 2, pp. 253-254; Bulmer, in Smyth, 1878, vol. 1, p. 142; Mathew, 1ч10, р. 84; Spencer and Gillen, 1899, p. 32; Hiatt, 1965, pp. 103-104). Базедов принимал но за всегдашнее обыкновение аборигена: «Когда его дела идут гармонично, пища добы-тл, вода имеется, абориген делает свою жизнь возможно более легкой, так что постороннему наблюдателю он может даже показаться ленивым» (Basedow, 1925, р. 116) [31].

Вернемся, однако, в Африку, где хадза [32] долгое время наслаждались сравнительно лс1кой жизнью, неся нагрузку по жизнеобеспечению не более напрягающую, если измерять ее часами труда в день, чем бушмены или австралийские аборигены (Woodburn, 1968). Живя в районе «исключительного изобилия» животных и регулярного созревании плодов (вблизи озера Эйязи), мужчины хадза, кажется, гораздо чаще добывают дичь по случаю, нежели ищут случая добыть дичь. В течение продолжительного сухого сеюна они проводят большую часть дня, без конца играя в карты, может быть, только »ак'м, чтобы проиграть свои стрелы с металлическими наконечниками, которые нужны для охоты на крупную дичь в другое время года. Как бы там ни было, многие мужчины «совершенно не готовы или неспособны к охоте на крупную дичь, даже когда у них есть необходимые для этого стрелы». Только незначительное меньшинство мужчин, пишет Вудберн, являются активными охотниками на крупных животных и, если женщины в целом более прилежны в своем собирании растений, то это делается в свободной неспешной манере и без продолжительной работы (ср. р. 51; Woodburn, 1966). Несмотря на такую небрежность и лишь ограниченную хозяйственную кооперацию, хадза «тем не менее добывают достаточно еды без чрезмерных усилий». Вудберн предлагает такую «очень грубую приблизительную оценку» потребностей в труде по жизнеобеспечению:

«Вероятно, в течение года в целом меньше двух часов в день расходуется на добывание пищи» (Woodburn, 1968, р. 54).

Интересно, что хадза, обученные жизнью, а не антропологами, отвергают неолитическую революцию, чтобы сохранить свой досуг. Окруженные земледельцами, они вплоть до недавнего времени отказывались культивировать растения «главным образом, на том основании, что это потребовало бы слишком много тяжелой работы» [33]. В этом они подобны бушменам, которые на неолитический вопрос отвечают своим вопросом: «Почему мы должны выращивать растения, когда в мире так много орехов монгомонго?» (Lee, 1968, р. 33). Более того, Вудберн вынес впечатление, правда, все еще не подтвержденное, что хадза действительно тратят меньше энергии и, возможно, меньше времени на обеспечение себя средствами существования, чем соседствующие с ними земледельцы Восточной Африки (Woodburn, 1968, р. 54) [34]. Теперь сменим континент (но не концепцию* ). Прерывистая хозяйственная деятельность южноамериканского охотника также может показаться стороннему европейскому наблюдателю безнадежной чертой «природного склада»:

Ямана [35] неспособны к постоянному, ежедневному тяжелому труду. Это очень досаждает европейским фермерам и нанимателям, на которых ямана часто работают. Их работа — «то стоп, то поехали», но и при нерегулярных усилиях они могут развивать значительную энергию в течение некоторого времени. Потом, однако, они выказывают стремление к неограниченно долгому отдыху, во время которого лежат, ничего не делая и не проявляя признаков большой усталости... Очевидно, что такие перерывы в работе приводят европейского нанимателя в отчаяние, но индеец ничего не может с этим поделать. Таков его природный склад (Gusinde, 1961, р. 27) [36].

Охотничья экономика часто может также недооцениваться из-за ее предполагаемой неспособности поддерживать специализированное производство (ср. Sharp, 1934-35, р. 37; Radcliff-Brown, 1948, р. 43; Spencer, 1959, pp. 155,196, 251; Lothrup, 1928, р. 71; Steward, 1938, р. 44). Если у охотников и нет специализации, то скорее всего из-за отсутствия «рынка», а не из-за отсутствия времени.

Отношение охотников к возделыванию земли подводит нас, наконец, к нескольким характерным особенностям их восприятия проблемы питания. Здесь мы снова осмелимся вторгнуться во внутреннюю сферу экономики, сферу иногда субъективную и всегда трудную для понимания. Более того, в сферу, где, кажется, охотники своими данными обычаями как будто нарочно перенапрягают нашу способность понимать их. Так что напрашиваются самые крайние интерпретации: либо эти люди дураки, либо им дгйствительно не о чем беспокоиться. Первая интерпретация могла бы быть результатом правильной логической дедукции, основанной на факте беззаботности охотников и в то же время исходящей из предпосылки, что их экономическое положение в действительности бедственно. Но, с другой стороны, если жизнеобеспечение обычно дается легко, если обычно можно рассчитывать на успех, то тогда кажущееся неблагоразумие людей перестает казаться таковым. Рассуждая о невиданном развитии рыночной экономики, об институализации ею нехватки средств, Карл Поланьи сказал, что «наша животная зависимость от пищи разоблачила себя, и голому страху перед голодом позволено было вырваться на свободу. Наше унизительное рабское преклонение перед материальным, которое вся мировая человеческая культура стремилась смягчить, было намеренно сделано более жестким» (Polanyi, 1947, р. 115). Но наши проблемы — не их проблемы, не проблемы охотников и собирателей. Их хозяйственные установки окрашены скорее верой и богатство природных ресурсов, верой в исконное изобилие, нежели отчаянием по поноду несовершенства технических возможностей человека. Я утверждаю, что, наоборот, странные беспорядочные привычки находят объяснение в устойчивой уверенности людей, уверенности, которая является нормальным психологическим атрибутом вполне утешной экономики [37].

Рассмотрим постоянные перемещения охотников со стоянки на стоянку. Это «бродяжничество», часто принимаемое за признак некоторой беспокойности, осуществляется с известной непринужденностью. Аборигены Виктории, сообщает Смит, являются, как правило, «ленивыми путешественниками. У них нет мотивов, которые побудили бы их ускорить свои передвижения. Обычно они начинают свой поход только поздним утром и делают множество остановок по пути» (Smyth, 1878, vol. 1, р. 125; курсив мой). Преподобный отец Биар в своем «Повествовании» 1616-го года после восторженного описания еды, которую микмак [38] могут добыть в сезон (Дворец Соломона никогда не содержали и не снабжался пищей лучше) продолжает в том же духе:

Стремясь вдоволь насладиться своей счастливой долей, наши лесные жители отправляются в путешествия с таким удовольствием, будто идут на прогулку или на экскурсию; у них это легко получается благодаря большому удобству их лодок и мастерскому обращению с ними... ход такой быстрый, что безо всяких усилий в хорошую погоду можно делать тридцать или сорок лиг [39] в день; тем не менее мы едва ли видели этих дикарей двигающимися с такой скоростью, так как их дни — не что иное, как времяпрепровождение. Они никогда не спешат. В противоположность нам, которые никогда и ничего не могут делать без спешки и волнений... (Biard, 1897, pp. 84-85).

Конечно, охотники покидают стоянку, потому что ресурсы в округе исчерпываются. Но видеть в этом «номадизме» только бегство от голода — значит понимать суть дела лишь наполовину и игнорировать то обстоятельство, что надежды людей найти в другом месте свежие угодья обычно не бывают обмануты. Соответственно, их скитания — скорее не следствие тревоги, а предприятия, обладающие всеми движущими мотивами пикника на Темзе.

Более серьезная проблема связана с частыми и раздражающими европейцев проявлениями «недостатка предусмотрительности» у охотников и собирателей. Сориентированный всегда на настоящее, «без малейшей мысли или заботы о том, что может принести с собой завтрашний день» (Spencer and Gillen, 1899, р. 53), охотник не желает экономить провизию и представляется стороннему наблюдателю неспособным заранее планировать ответы на удары судьбы, которые непременно ожидают его впереди. Вместо того он принимает стратегию нарочитой беззаботности, которая выражает себя в двух взаимодополняющих хозяйственных наклонностях.

Первая — расточительность, обыкновение сразу поедать всю имеющуюся на стоянке еду, даже в объективно трудные времена, «как если бы, — сказал Лежён об индейцах монтанье, — дичь, на которую они собирались охотиться, была заперта в стойле». Базедов писал о коренных австралийцах, что их девиз, «облеченный в словесную форму, мог бы звучать так: если всего много сегодня, никогда не заботься о завтрашнем дне. В соответствии с этим, абориген склонен скорее устроить одно-единственное пиршество из всех имеющихся запасов, нежели растягивать их на скромные трапезы, совершаемые от времени до времени» (Basedow, 1925, р. 116). Лежён даже наблюдал своих монтанье, сохраняющих подобную экстравагантность на самой грани бедствия:

Если вовремя голода, который мы все переживали, моему хозяину удавалось поймать двух, трех или четырех бобров, то немедленно, будь то день или ночь, устраивался пир для всех дикарей в округе. А если тем случалось добыть что-нибудь, то и они тут же устраивали такой же. Так что, приходя с одного пиршества, вы могли сразу же пойти на другое, а иногда и на третье и четвертое. Я сказал им, что они неправильно распоряжаются и что лучше было бы отложить эти пиршества на последующие дни — сделав так, они избежали бы столь сильных мук голода. Они посмеялись надо мной. «Завтра, — они сказали, — мы устроим еще один пир из того, что добудем». Да, но чаще они «добывали» только холод и ветер (LeJeune, 1897, pp. 281-283).

Симпатизирующие охотникам авторы пытались дать рациональные объяснения такой непрактичности. Быть может, люди от голода теряли способность рассуждать разумно: они объедались до смерти потому, что слишком долго были без мяса, и потом — они зна-ни — скоро опять повторится все то же самое. Или, может быть, пуская все свои припасы на один пир, человек выполняет связывающие его общественные обязательства, следует важнейшему императиву взаимопомощи. Опыт Лежёна мог бы подтвердить любое из этих предположений, но он также наводит и на третье. Или, скорее, монтанье имеют свое собственное объяснение. Они не беспокоятся о завтрашнем дне, так как знают, что »автрашний день принесет с собой примерно то же самое — «другое пиршество». Какова бы ни была ценность иных интерпретаций, эта уверенность должна заставить пересмотреть представление о непредусмотрительности охотников. Более того, у их уверенности должны иметься и некоторые объективные основания, ведь если бы охотники действительно предпочитали неумеренность хозяйственному здравому смыслу, они никогда бы не оставили охоту и не сделались бы приверженцами новой религии.

Вторая и дополнительная хозяйственная наклонность — это только оборотная сторона предполагаемой непредусмотрительности: отсутствие обыкновения делать запасы еды, стремления развивать средства хранения пищи. Представляется, что для многих групп Охотников и собирателей хранение пищи отнюдь не является технически нереальным, и нет никакой уверенности, что эти люди не были знакомы с такой возможностью (ср. Woodburn, 1968, р. 53). Однако следует разобраться в том, что в их ситуации могут дать подробные попытки. Гузинде задался таким вопросом относительно яган и дал ответ все в том же духе обоснованного оптимизма. Хранение припасов было бы «излишним».

Потому что на протяжении всего года море с почти неограниченной щедростью предоставляет все виды животных в распоряжение мужчин, которые охотятся, и все виды растений в распоряжение женщин, которые собирают. Шторм или какое-то иное бедствие может лишить семью всего этого не более чем на несколько дней. Как правило, ни у кого нет оснований опасаться голода, и каждый почти повсюду в изобилии находит все, в чем нуждается. Зачем при этом за-(хниться о еде на будущее!.. Наши огнеземельцы хорошо знают, что им нечего беспокоиться о будущем, поэтому они не копят про запас. В начале ли года, в конце ли — они могут встречать следующий день свободные от тревог... (Gusinde, 1961, pp. 336, 339).

Объяснение Гузинде, вероятно, достаточно убедительно, но оно, по-видимому, неполно. Представляется, что на деле действует более сложный и тонкий хозяйственный расчет — основанный, однако, на весьма простой социальной арифметике. Преимущества накопления запасов еды должны быть противопоставлены уменьшающейся отдаче охотничье-собирательских усилий в пределах соответствующей территории. Неконтролируемая тенденция к снижению способности данной местности содержать некое количество людей является для охотников au fond des choses (фр. сутью всего - прим. ред.): основным условием их производства и главной причиной их передвижений. Потенциальное негативное последствие хранения запасов как раз в том и состоит, что оно ведет к противоречию между богатством и подвижностью. Оно как бы фиксирует стоянку в районе, который вскоре лишается своих природных ресурсов. Таким образом, привязанные к накопленному добру, люди могут терпеть лишения по сравнению с тем, как они жили бы, охотясь и собирая понемногу гденибудь в другом месте, там, где природа, образно говоря, сама сделала значительные запасы — причем еды более привлекательной своим разнообразием и обилием, чем доступно сохранить человеку. Но эти прекрасные расчеты — в любом случае, вероятно, символически невозможные — следовало бы свести к гораздо более простой бинарной оппозиции, выраженной с помощью таких социальных категорий, как «любовь» и «ненависть». Ведь не случайно Ричард Ли подметил, что технически «нейтральная» деятельность по накоплению или хранению еды в моральном отношении представляет собой нечто иное — «утаивание». Эффективный охотник, которому удается сделать запасы, достигает этого за счет потери хорошей репутации, а если он делится с другими, то за счет своих (чрезмерных) усилий. Как оказывается на практике, попытки собирать еду впрок только уменьшают общий объем производства охотничьей общины, так как неимущие будут довольны, оставаясь на стоянке и проедая избыток, добытый более продуктивными охотниками. Запасание еды, таким образом, может быть технически возможным, но экономически нежелательным и социально невыгодным.

Итак, практика запасания еды не получает развития у охотников. А вот хозяйственная уверенность, порожденная нормальными условиями, в которых все человеческие потребности удовлетворяются с легкостью, становится постоянным их состоянием, позволяющим им смеясь переживать даже такие времена, которые являются тяжелым испытанием для сильного духом иезуита и так угнетают его, что — как предупреждают индейцы — грозят болезнью:

Я видел их в бедствиях и мучениях, с бодростью переносящими страдания. Я оказался вместе с ними под угрозой тяжелейших испытаний; они сказали мне: «Мы будем иногда по два, иногда по три дня без еды, потому что пищи мало; мужайся, чихине, пусть твоя душа будет сильной, чтобы вынести страдания и лишения; не позволяй себе печалиться, иначе ты заболеешь; смотри, мы не перестаем смеяться, хотя у нас почти нечего есть» (LeJeune, 1897, р. 283; ср. Needham, 1954, р. 230).

Переосмысляя охотников и собирателей

Жизнь у них, всегда испытывающих нужду и всегда имеющих возможность удовлетворить ее, переместившись в другую местность, лишена и глубоких огорчений, и больших радостей (Smyth, 1878, vol. 1, p. 123).

Ясно, что экономика охотников и собирателей должна быть переоценена, как с точки зрения ее истинных преимуществ, так и с точки зрения ее истинных бед. Ошибка традиционного хода мысли заключается в том, что материальные обстоятельства отождествляются с характеристиками хозяйства, абсолютная трудность такого образа жизни дедуктивно выводится из абсолютной его бедности. Но всегда культура с творческой диалектикой откликается на вызов природы. Не находя средств для преодоления сдерживающих факторов экологии, культура вступала бы в противоречие с ними; система же охотников и собирателей демонстрирует одновременно печать, налагаемую природными условиями, и оригинальность социального реагирования на них: при бедности — изобилие.

Каковы же настоящие барьеры в «гандикапе» охотников и собирателей? Безусловно, это не «низкая производительность труда», если имеющиеся примеры что-нибудь значат. Но серьезнейший изъян экономики охотников и собирателей — неизбежность уменьшения отдачи. Беря начало в сфере жизнеобеспечения и распространяясь затем на все другие сферы, первоначальные успехи, кажется, только множат вероятность того, что дальнейшие усилия принесут худшие результаты. Это отражает характерную кривую производительности при добывании пищи в одной определенной местности. Даже небольшое число людей рано или поздно сокращает источники пищи в окрестностях стоянки. Оставаться на ней после этого люди могут только мирясь с увеличением чистых затрат труда или уменьшением чистой отдачи: увеличение затрат труда имеет место, если люди предпочитают ходить за добычей все дальше и дальше от стоянки, уменьшение отдачи — если они удовлетворяются сокращающимся количеством или худшим качеством пищи, добывая ее в ближних пределах. Решение, конечно, в том, чтобы переместиться куда-нибудь еще. Таким образом, первое и главное «узкое место» охоты и собирательства: эти занятия требуют передвижений для поддержания производства на должном уровне.

Но перемещения, более или менее частые и более или менее дальние — в зависимости от обстоятельств — только переводят в другие сферы производства то самое уменьшение отдачи, которое их порождает. Изготовление орудий труда, одежды, утвари, как ни легко оно дается, оказывается бессмысленным, когда эти вещи становятся скорее обузой, чем удобством. Практичность, качество вещей падают ради их портативности. Сооружение постоянных жилищ также становится абсурдным, раз их предстоит вскоре покинуть. Отсюда столь аскетические представления охотников о материальном благосостоянии: стремление ограничиться минимальным оснащением, если вообще его иметь; предпочтение, отдаваемое мелким вещам перед крупными; нежелание иметь вещи в двух или нескольких экземплярах и т. п. Экологический пресс обретает на редкость конкретную форму, когда его приходится взваливать на плечи. Если валовой продукт оказывается низким по сравнению с другими экономическими системами, то виной тому не низкая производительность труда охотника, но его подвижность.

Почти то же самое можно сказать и о демографических проблемах, а также способах их решения при охоте и собирательстве. Люди используют ту же стратегию избавления от хлопот; ее можно описать в подобных же выражениях и приписать подобным же причинам. Выражения эти, если отставить сантименты, будут таковы: уменьшение отдачи ради портативности, минимальная ноша, избавление от дубликатов и тому подобное. Это значит: инфантицид, геронтоцид, половое воздержание в период кормления и т. д. — практики, хорошо известные у многих собирателей. Предположение, что все они обусловлены невозможностью содержать больше людей, будет верным, только если «содержание» понимать как «ношение» людей на себе (на руках), а не как их кормление. Как говорят иногда охотники с грустью, люди, которых убивают, — это именно те, кто не может самостоятельно передвигаться в нужном темпе, те, кто может затруднить перемещения семьи или общины в целом. Охотники могут быть вынуждены ограничивать количество людей и вещей сходными способами; драконовская демографическая политика оказывается таким же следствием экологии, что и аскетическая экономика. Более того, эта тактика ограничения демографического роста является опять-таки частью общей стратегии противодействия уменьшению отдачи в сфере жизнеобеспечения. Локальная группа становится уязвимой из-за уменьшения ресурсов и, следовательно, вынужденной интенсифицировать свои передвижения или дробиться — пропорционально своим размерам. Для того, чтобы люди могли поддерживать производство на выгодном уровне и сохранять определенную физиологическую и социальную стабильность, мальтузианская практика оказывается жестокой необходимостью. Современные охотники и собиратели, осваивая свою значительно менее благоприятную природную среду, проводят большую часть жизни в маленьких группах, разбросанных на обширных пространствах. Но эта демографическая модель будет лучше понята, если ее рассматривать не как признак недопроизводства и расплату за бедность, а как цену, которую приходится платить за хорошую жизнь.

Охота и собирательство обладают всеми сильными качествами, которые являются оборотной стороной всех их слабостей. Периодические передвижения и практика сдерживания роста населения и имущества — это императивы экономической деятельности и творческой адаптации, суровая необходимость, которая порождает благо, «худо», которое ведет к «добру». Именно в рамках такой системы оказывается возможным изобилие. Мобильность и регулирование демографической ситуации, а также использования ресурсов приводят жизненные цели охотников и собирателей в соответствие с их техническими средствами. Недостаточно развитый способ производства оказывается, таким образом, высоко эффективным. В ряде отношений их экономика является отражением жестокой экологии и в то же время представляет полную противоположность этой последней.

Сообщения об охотниках и собирателях этнологического настоящего — в частности, о живущих в маргинальных экологических условиях — дают средний показатель от трех до пяти часов труда в день взрослого человека в сфере производства пищи. Охотник держится на уровне рабочего времени банковского служащего, значительно меньшего, чем рабочее время промышленных рабочих (входящих в профсоюзы), которых безусловно устроили бы эти 21-35 часов в неделю. Интересный сравнительный материал дают недавние исследования трудовых затрат у земледельцев неолитического типа. Например, взрослый хануну, неважно, мужчина или женщина, в среднем посвящает примитивному подсечно-огневому земледелию 1200 часов в год (Conklin, 1957, р. 151); в пересчете получается — три часа двадцать минут в день. Причем эти цифры не включают время, затрачиваемое на собирательство, выращивание домашних животных, приготовление еды и иные, непосредственно связанные с жизнеобеспечением, трудовые усилия представителей этого филиппинского племени. Сопоставимые данные начинают появляться и в других отчетах о примитивных земледельцах из различных районов мира. Вывод будет звучать весьма скромно, если его сформулировать негативно: охотникам и собирателям не приходится дольше работать, чтобы добыть пропитание, чем примитивным земледельцам. Производя экстраполяцию из этнографии в «доисторию», можно сказать о неолите то же, что Джон Стюарт Милль сказал обо всех сберегающих трудовые усилия изобретениях: никогда не было изобретено ни одного, которое сберегло хотя бы кому-нибудь хотя бы минуту труда. Неолит не увидел никаких особенных улучшений по части количества времени, требующегося на душу населения для произизводства средств существования по сравнению с палеолитом; возможно, с внедрением земледелия людям пришлось работать тяжелее.

Ничего не стоят также обычные утверждения, что охотники и собиратели, поглощеннные решением задачи обеспечить себе пропитание, располагают малым досугом. С этим связывают экономическую несостоятельность палеолита, в то время как неолит все кругом поздравляют с высвобождением досуга. Но традиционные формулировки могут стать правдивее, если произвести инверсию: по мере эволюции культуры количество труда на душу населения увеличивается, а количество досуга — уменьшается. Охотничий труд имеет характерный прерывистый ритм — день работы, день передышки, и по крайней мере современные охотники склонны проводить свое время в такой «деятельности», как сон среди дня. В тропических экологических нишах, занимаемых многими из этих ныне существующих охотников, собирание растений — более надежное дело, чем охота. Поэтому женщины, которые осуществляют сбор растительной пищи, работают гораздо более регулярно, чем мужчины, и производят большую часть потребляемой пищи. Мужская работа часто оказывается уже сделанной. Вместе с тем, она сплошь и рядом бывает очень неравномерной, а возникновение нужды в ней — непредсказуемым. Если мужчинам действительно не хватает досуга, то скорее не в буквальном смысле, а в том смысле, который мог бы вложить в это понятие философ эпохи Просвещения. Когда Кондорсе связывал «непрогрессивную» ситуацию охотника с нехваткой «досуга, во время которого можно было бы задуматься и обогатить свои понятия новыми комбинациями идей», он признавал при том, что хозяйство охотника являло собой «обязательный цикл, состоявший из напряженной деятельности и полного безделья». Очевидно, то, в чем нуждался охотник — это гарантированный досуг аристократа-философа.

Охотники и собиратели сохраняют оптимистический взгляд на свое экономическое положение, несмотря на бедствия, которые иногда им приходится испытывать. Может быть, иногда они испытывают бедствия из-за оптимистического взгляда на свое экономическое положение. Вероятно, их уверенность только усиливает их непредусмотрительность до такой степени, что люди оказываются неспособными предвидеть беду при первых признаках ее приближения. Но именно такие установки и делают возможной экономику изобилия. Поэтому я не отрицаю, что некоторые охотники переживают трудные моменты. А некоторые из них, однако, находят «почти недоступным пониманию», как это человек может умереть с голоду или как он может оказаться неспособным удовлетворить свой голод в течение времени большего, чем один-два дня (Woodburn, 1968, р. 52). Но другие, особенно отдельные категории «совсем периферийных» охотников, разбросанных маленькими группами в экстремальных природных условиях, время от времени сталкиваются с суровыми климатическими обстоятельствами, препятствующими передвижениям или закрывающими доступ к добыче. Они страдают — хотя, по-видимому, только частично — от недостатка пищи, болезненно сказывающегося скорее на отдельных, лишенных возможности передвигаться, семьях, чем на обществе в целом (ср. Gusinde, 1961, pp. 306-307).

И все же, даже принимая во внимание такую подверженность непредвиденным бедствиям и допуская к сравнительному анализу материал по современным охотникам, живущим в наиболее неблагоприятных условиях, было бы трудно доказать, что нужда определенно характерна для быта охотников и собирателей. Недостаток пищи не является типичным атрибутом этого способа производства, отличающим его от иных. Лоуи спрашивает:

Ну а что сказать о пасущих на бедных растительностью равнинах скотоводах, чье существование периодически оказывается под угрозой бедствий, так что они — подобно некоторым группам лопарей XIX века — оказываются вынужденными возвращаться к рыболовству? А о примитивных земледельцах, которые начисто и до конца, никак не пытаясь улучшить почву, истощают одно поле и переходят на следующее, живя под постоянной угрозой голода при каждой засухе? Могут ли они лучше совладать с несчастиями, вызываемыми природными условиями, чем охотники и собиратели? (Lowie, 1938, р. 286).

И, наконец, что можно сказать о современном мире? Считается, что от одной трети до половины человечества каждую ночь ложатся спать голодными. В Древнем Каменном Веке эта категория должна была быть куда малочисленнее. Наша эра — эра беспрецедентного голода. Теперь, во времена величайшего развития технической мощи, недоедание институализировано. Произведем инверсию еще одной весьма уязвимой формулы: голод как явление растет абсолютно и относительно по мере эволюции культуры.

Этот парадокс — суть моей концепции. Охотники и собиратели объективно и в силу обстоятельств имеют низкий стандарт жизни. Но взятые как объективные и как обеспеченные адекватными средствами производства, все человеческие нужды обычно могут быть ими легко удовлетворены. Эволюция экономики в таком случае знала два противоречивых движения: обогащение и в то же время обнищание; присвоение природных богатств и экспроприация человека. Прогрессивным, конечно, является технологический аспект. Он прославлялся многими путями: как рост количества услуг и вещей, удовлетворяющих потребности; как увеличение количества энергии, освоенной и направленной на службу культуре; рост производительности труда; развитие разделения труда; растущая независимость от воздействия природных условий. Последнее, если его рассматривать в определенном смысле, особенно полезно для понимания ранних стадий технологического прогресса. Земледелие не только подняло общество над простым распределением природных ресурсов пищи, оно позволило неолитическим обществам сохранять высокий уровень организации социальной жизни там, где природная организация вообще не обеспечивала условий для человеческого существования. В некоторые сезоны можно было запасти достаточно еды, чтобы содержать людей в периоды, когда ничего не произрастало; последующая стабильность социальной жизни имела решающей опорой рост материального производства. Затем культура шла от триумфа к триумфу, в прогрессирующем темпе нарушая даже действие элементарных биологических законов, пока не доказала, что может поддерживать человеческую жизнь в космическом пространстве — где нет ни гравитации, ни кислорода.

А тем временем люди умирали от голода на рыночных площадях Азии. Это была эволюция социальных структур, так же как и эволюция технологий; эволюция эта походила на мифическую дорогу, идя по которой, путник с каждым новым шагом удаляется от места своего назначения на целых два. Развивающиеся структуры были одновременно и политическими, и экономическими: структурами силы и структурами нищеты. Сначала они развивались в пределах отдельных обществ, а теперь — все больше интегрируют разные общества. Нет сомнений в том, что эти структуры были функциональными, необходимыми организациями технического развития, но внутри обществ они при распределении благ, помогая обогащению одних, дискриминировали других и дифференцировали людей по образу жизни. Наиболее примитивные из народов мира почти не имеют имущества, но они не бедны. Бедность не есть малое количество предметов потребления, не является она и отражением простого соотношения между целями и средствами; она, прежде всего, выражает отношения между людьми. Бедность — это социальный статус. И как таковая она является изобретением цивилизации. Она выросла вместе с цивилизацией, одновременно с несправедливым разделением на классы и, что особенно важно, налогообложением, из-за которого крестьяне-земледельцы могут оказаться более беззащитными перед лицом стихийных бедствий, чем аляскинские эскимосы на зимней стоянке.

Весь предшествующий анализ свободно позволяет нам рассматривать современных охотников и собирателей в исторической перспективе как представителей магистральной эволюционной линии. И не следует считать эту свободу легко добытой. Дают ли маргинальные охотники, такие как бушмены Калахари, более репрезентативный материал для реконструкции палеолитической ситуации, чем индейцы Калифорнии или северо-западного побережья Северной Америки? Похоже, что нет. Похоже также, что бушмены Калахари не являются репрезентативными даже как маргинальные охотники. Подавляющее большинство уцелевших до наших дней охотников и собирателей ведут жизнь до странности неорганизованную и чрезвычайно ленивую в сравнении с немногими другими. Эти немногие другие отличаются очень сильно. Вот, например, мурнгин*: «Первое впечатление, которое получает человек со стороны в нормально функционирующей группе жителей Восточного Арнемленда, — это впечатление налаженной деятельности...

И на него должно произвести впечатление то обстоятельство, что за исключением очень маленьких детей... здесь никто не бывает без работы» (Thomson, 1949a, pp. 33-34). При этом нет никаких указаний на то, что проблемы жизнеобеспечения для этих людей более трудны, чем для других охотников (ср. Thomson, 1949b). «Предприятия» их деятельности сосредоточены в других сферах: «в сфере сложной и изнурительной церемониальной жизни», главным образом, в циклах сложного церемониального обмена, который придает особый престиж занятиям ремеслом и торговлей (Thomson, 1949а]. рр. 26, 28, 34 и след., 87, passim). У большинства остальных охотников нет таких забот. Их существование сравнительно бесцветно и состоит, главным образом, в том, чтобы с удовольствием есть и потом переваривать пищу на досуге. Их культурная ориентация не дионисовская или аполлоновская, но, как выразился Джулиан Стюарт о шошонах, «желудочная». Но можно назвать ее и дионисовской, если вспомнить, что Дионис отождествлялся с Бахусом:

«Еда для этих дикарей — все равно что выпивка для пьяниц в Европе. Те вечно жаждущие души были бы рады окончить свои дни на дне бочки с мальвазией,** а дикари — на дне горшка, наполненного мясом. Те там только и говорят, что о выпивке, а эти здесь — только о еде» (LeJeune, 1897, р. 249).

Создается впечатление, что надстроечные структуры у таких обществ повреждены и осталась только базисная «основная порода», и, поскольку само по себе производство легко дается, постольку у людей полно времени, чтобы разлечься и поговорить о том, о сем. Я вынужден выдвинуть предположение, что этнография охотников и собирателей — это, главным образом, собрание сообщений о неполноценных культурах. Хрупкие обрядовые циклы и системы обмена могли без следа исчезнуть на ранних стадиях колонизации, когда попали под удар и были совершенно нарушены именно сферы межгруппового взаимодействия, где преимущественно и функционируют обряд и обмен. Если это так, то «общество первоначального изобилия» должно быть снова переосмыслено с точки зрения его первоначальности, а эволюционные схемы должны быть пересмотрены еще раз. И все же важнейшую информацию по истории всегда можно извлечь из материалов по существующим охотникам: «экономическая проблема» легко разрешима с помощью палеолитической техники. Позднее она перестала быть таковой, особенно когда человечество достигло вершин своих материальных завоеваний и воздвигло храм Недостижимому: бесконечным потребностям.

Домашний способ производства: структура недопроизводства

Эта глава построена на рассмотрении данных, находящихся, на первый взгляд, в противоречиис представлением об исконном изобилии. Я беру на себя тяжелый труд защитить тезис: примитивные экономики являются недопроизводящими. Основа их организации — как земледельческих, так и доземледельческих — такова, что они, как представляется, не реализуют полностью свои собственные хозяйственные возможности. Рабочая сила недоиспользуется, технологические средства не задействованы полностью, природные ресурсы остаются недоовоенными.

Здесь дело не просто в том, что объем производимого продукта низок; сложность проблемы заключается в том, что уровень производства низок относительно существующих возможностей. Понимаемое таким образом «недопроизводство» не обязательно не согласуется с исконным «изобилием». Все человеческие потребности могут легко удовлетворяться и тогда, когда уровень организации экономики ниже возможного. На деле, первое является условием второго: если где-то превалируют скромные понятия об «удовлетворении», то там нет нужды полностью использовать рабочую силу и ресурсы.

Как бы там ни было, указания на недопроизводство поступают из многих областей примитивного мира, и задача настоящего раздела — попытаться как-то осмыслить эти свидетельства. Но прежде, чем приступить к таким попыткам, следует отметить, что открытие означеной выше тенденции — вернее, нескольких взаимосвязанных тенденций — примитивной экономической деятельности представляется чрезвычайно важным. Я выдвигаю предположение, что недопроизводство заложено в самой природе рассматриваемых экономических систем, тсистем, организуемых домашними группами и строящихся на принципах отношений родства.

Параметры недопроизводства

Недоиспользование ресурсов

Основные свидетельства о недоиспользовании производственных ресурсов исходят от земледельческих обществ, в особенности тех, что практикуют подсечноогневые системы. Но похоже, здесь мы сталкиваемся с возможностями исследовательской процедуры, а не с отражением того обстоятельства, что это сомнительное достоинство является прерогативой только такого способа жизнеобеспечения. Сходные наблюдения были сделаны и у охотников, и у скотоводов, но по большей части они носят характер рассказов-анекдотов и не содержат никаких количественных данных. Подсечно-огневое земледелие, в противоположность этому, оказывается уникально подходящим для количественного измерения его экономического потенциала.

И почти во всех случаях такого анализа, пока еще немногочисленных, но относящихся к различным районам земного шара, особенно к тем, где люди не были вверены опеке «туземных резерватов», реальное производство, насколько эти данные позволяют судить, было значительно ниже возможного.

Подсечно-огневое земледелие, ведущее свое происхождение из неолита, широко практикуется и в наши дни в тропических лесах. Это техника, состоящая в расчистке и подготовке для обработки участков лесной территории. Сначала с помощью топора или мачете вырубают всю растительность на данном участке. Когда она подсыхает, ее выжигают — отсюда неэлегантное название «подсечно-огневое». После этого участок культивируется в течение одного-двух сезонов, редко дольше, затем забрасывается на несколько лет — чтобы восстановилось плодородие почвы благодаря возвращению леса. Потом этот участок опять может быть расчищен для нового цикла возделывания и залежи. Обычно период, когда участок пребывает под залежью, в несколько раз превосходит период его обработки и использования. Поэтому община земледельцев, чтобы сохранять стабильность, должна иметь в запасе территорию, в несколько раз превосходящую размеры участка, который она в данное время культивирует. Измерения производительной способности должны принимать в расчет это требование, а также время использования участка, время его пребывания под залежью, количество земли на душу населения, необходимое для жизнеобеспечения, количество пригодной для обработки земли в пределах, доступных общине, и тому подобное. Если такие измерения ведутся в строгом соответствии с нормальной и обычной практикой исследуемого населения, то конечный расчет «производительной способности» (экономических возможностей) не будет утопическим — т. е. он не будет показывать, что могло бы быть сделано при свободном выборе техники культивации земли, а будет показывать только то, что может быть сделано при данном земледельческом режиме.

Тем не менее, определенные неточности неизбежны. Любая «производительная способность», таким образом подсчитанная, является частичной и выведенной или производной: частичной, потому что исследуется только производство пищи, а другие сферы производства остаются в стороне; производной, потому что «экономическая возможность» выводится в расчете на максимум населения. Что дает такое исследование, так это определение оптимального числа людей, которое может быть прокормлено с помощью существующих средств производства. «Экономическая возможность» оказывается детерминантой численности или плотности населения, критической массы, которую нельзя превысить, не меняя земледельческой практики или понятий о том, каким должно быть жизнеобеспечение. Сразу же за этим пунктом начинается опасная почва спекуляций, на которую тем не менее без колебаний вступают отважные экологи, определяющие оптимальное население как «критическую несущую способность земли» или «критическую плотность населения». «Критическая несущая способность земли» — это теоретически определенные пределы, до которых может доходить население, не истощая почву и не ставя под угрозу будущее земледелия. Но ведь чрезвычайно трудно вывести из существующей «оптимальности» постоянную величину «критичности»; подобные проблемы долгосрочной адаптации не решаются исходя из данных краткосрочных наблюдений. Мы должны удовлетворяться более ограниченной, пусть даже неполноценной, исходной установкой: стремиться понять лишь то, что может дать сложившаяся земледельческая система.

У. Аллан был первым, кто вывел и применил при изучении подсечно-огневого земледелия индекс популяционной способности (возможности) (Allan, 1949,1965) [40]. С тех пор появилось несколько версий или вариантов формулы Аллана, в частности, варианты Конклина (Conklin, 1959), Карнейро (Carneiro, I960) и сложное усовершенствование, произведенное Браун и Брукфилдом для Ново-Гвинейского Нагорья (Brown and Brookfield, 1963). Эти формулы прилагались к данным по отдельным этнографическим группам и, с меньшей точностью результатов, к данным по целым культурным провинциям, где господствовало подсечно-огневое земледельческое производство. Исключая резервации, традиционные земледельческие системы дают результаты, хотя и сильно варьирующиеся по разным параметрам, но определенно в высокой степени согласующиеся в одном: численность действительно существующего населения, как правило, ниже, причем существенно, чем вычисляемый максимум [41].

Табл. 2.1 суммирует данные по некоторому числу этнографических исследований популяционной несущей способности в ряде районов мира, где практикуется «передвижное» земледелие (смена и чередование обрабатываемых участков по мере истощения почвы - прим. ред.). Два из этих исследований — исследования чимбу (этническая общность папуасов горной части Папуа-Новой Гвинеи - прим ред.) и куикуру (этническая группа индейцев Бразилии - прим. ред.) — заслуживают специального комментария.

Таблица 2.1. Отношение действительного населения к потенциальному, подсечно-огневое земледелие

Группа	Местонахождение	Население (размер или плотность) Действ.	Население (размер или плотность) Потенциальный максимум	Действ. в % к потенц.	Источник
Нарегу	Новая Гвинея	288/м²	453/м²	64	Brown and Brookfield, 1963
Тсембага (Maring)1	Новая Гвинея	204 (местное население)	313–373	55	Rappaport, 1967
Иагау Ханаоо	Филиппины	30/км² (землепашцы)	48/км² (землепашцы)	63	Conklin, 1957
Ламет†	Лаос	2,9/км²	11,7–14,4/км²	20–25	Izikowitz, 1951
Ибан	Борнео	23/м² (Долина Сут) 14/м² (Baleh)	35–46 м²	50–66 (s) 30–40	Freeman, 1955
Кункуру	Бразилия	145 (деревня)	2041	7	Carneiro, 1960
Ндембу (Kanongesha Chiefdom)	Сев. Родезия	3,17/м²	17–38/м²	8–19	Turner, 1957
Зап. Лала‡	Сев. Родезия	<3/м²	4/м²	<75	Allan, 1965: 114
Свака‡	Сев. Родезия	<4/м²	10+/м²	<40	Allan, 1965: 122–123
Догомба‡	Гана	25–50/м²	50–60/м²	42–100	Allan, 1965: 240

1 Средняя «несущая способность», между максимумом и минимумом поголовья свиней, сюда внесенных.

† Цифры для ламет выведены на основе приблизительных подсчетов Изиковица с последующим допущением, что только пять процентов их территории пригодны для обработки. Результаты, вероятно, далеки от точности. Однако, мы располагаем уверениями этнографа в том, что деревни ламет имеют в своем распоряжении больше земли, чем им требуется (или используется).

‡ Аллан приводит данные по нескольким африканским популяциям, оказавшимся в резервациях или какимто другим образом подвергшимся неблагоприятному воздействию колонизации, численность которых превышает «несущую способность» традиционной системы. Они здесь не учитываются. Серенджи лала, однако, могут быть исключением. (Большая часть подсчетов Аллана представляется более приблизительной, чем данные других исследований, приведенные в таблице выше.)

Пример чимбу действительно имеет особую теоретическую ценность, не только потому, что исследователи выработали необыкновенно изощренную технику анализа, но и потому, что эта техника была испытана на системе, функционировавшей на пике плотности населения в одном из наиболее густо населенных районов примитивного мира. Нагеру, подгруппа чимбу, изучавшаяся Браун и Брукфилдом, безусловно поддерживает репутацию Ново-Гвинейского Нагорья: средняя плотность населения 288 чел. на кв. милю. И все-таки эта плотность составляет лишь 64% преобладающей земледельческой несущей возможности (эти 64% — средний результат для территорий 12 кланов и субкланов нагеру; разброс был от 22 до 97% возможности; табл. 2.2 дает разбивку по территориям). Браун и Брукфилд сделали также подсчеты более широкого охвата, но меньшей точности, для 26 племенных и субплеменных групп чимбу, приведшие к выводам того же порядка: население, составляющее 60% возможного [42].

Таблица 2.2. Действительные и максимальные популяционные возможности групп нагеру чимбу

Группа	Общее население (действ.)	Общее население (максимум)	Плотность насел./кв. милю (действ.)	Плотность насел./кв. милю (максимум)	Отношение действ. плотности к потенц.
Кингун-сумбаи	279	561	300	603	0,49
Биндегу	262	289	524	578	0,91
Тогл-Конда	250	304	373	454	0,82
Каманиамбуго	205	211	427	439	0,97
Монду-Нинга	148	191	361	466	0,77
Сунггвакани	211	320	271	410	0,66
Домкани	130	223	220	378	0,58
Бурук-Маима, Домагу	345	433	371	466	0,80
Кому-Конда	111	140	347	438	0,79
Бау-Аундугу	346	618	262	468	0,56
Ионггомакани	73	183	166	416	0,40
Вугукани	83	370	77	343	0,22
ИТОГО	Σ 2443	Σ 3843	X = 288	X = 453	X = 0,64

Источник: Brown and Brookfleld, 1963. pp. 11

«Несущие способности», указываемые Брауном и Брукфилдом, включают небольшую поправку (0,03 акра на душу) на посадки культуры, идущей на продажу (кофе), так же как и поправку на посадки деревьев (пандануса — 0,02 акра на душу). Цифра, определяющая потребности в размерах посадок для еды, — 0,25 акра на душу — включает также то, что требуется для прокорма свиней, и некоторое количество еды, идущей на продажу. Поправка на свиней, однако, не рассчитана на максимум поголовья.

Куикуру, напротив, иллюстрируют другую крайность: масштаб различий, которые могут существовать между потенциалом и реальностью. Деревня куикуру численностью в 145 человек составляет лишь 7% от вычисляемого максимума населения (Carneiro, 1960). В соответствии с существующей у куикуру земледельческой практикой их настоящее население в 145 человек кормится с обрабатываемой территории в 947,25 акров. Фактически же община располагает земледельческой базой в 13 350 акров (пригодных для обработки), достаточной для 2041 человека.

Хотя таких исследований, как эти, немало, представленные ими результаты не кажутся исключительными или характерными только для конкретных рассматриваемых случаев. Напротив, авторы, имеющие репутацию авторитетных и трезвых, склонны делать подобные же обобщения для обширных географических ареалов, с которыми они знакомы. Например, Карнейро (проецируя ситуацию куикуру, причем так, что они представляются необычно благополучными) считает, что традиционное земледелие в зоне южноамериканских тропических лесов могло бы обеспечивать деревни численностью порядка 450 человек, в то время как типичные общины этой области экстенсивного земледелия насчитывали от 50 до 150 (Carneiro, 1960).

fïeca Конго в Африке, по Аллану, были также «недонаселены» на огромных пространствах — «значительно не дотягивали до несущей способности земли при существующей традиционной системе землепользования» (Allan, 1965, р. 223). Опять-таки относительно Западной Африки, особенно Ганы в период, предшествующий «какао буму», Аллан сообщает, что «плотность населения в центральной лесной зоне была значительно ниже критических уровней» (там же, р. 228; ср. pp. 229, 230, 240). Дж. Э. Спенсер выражает сходное мнение о «передвижном» земледелии в Юго-Восточной Азии. Будучи впечатлен необычайно высокими плотностями населения в нагорных областях Новой Гвинеи, Спенсер был склонен думать, что «большинство „передвижных" земледельцев функционируют на уровне ниже максимума их потенциала, если исходить из возможностей их земледельческих систем» (Spencer, 1966, р. 16). Его интерпретация этого обстоятельства интересна:

Низкие плотности населения на обширных площадях естественно ассоциируются с тем, что многочисленные группы занимаются «передвижным» земледелием в соответствии с характерными чертами, присущими их социальной системе... Эта культурная традиция не может быть интерпретирована как следствие несущей способности земли, так что скорее собственно социальные явления, нежели несущая способность земли как таковая, берут на себя динамическую функцию контроля плотности населения (Spencer, 1966, pp. 15-16).

Подчеркнем эту мысль и в тоже время зарезервируем ее для обстоятельного обсуждения позже. Спенсер говорит, что социокультурная организация не конструируется так, чтобы при ограниченных возможностях технологических средств производства максимально увеличить объем производства, но, скорее, наоборот, препятствует развитию средств производства. Хотя эта позиция ведет в сторону, противоположную экологическому мышлению, она тем не менее повторяется рядом этнографов, изучавших недопроизводство. У ндембу*, по мнению Тэрнера (Turner, 1957), именно противоречия традиционных моделей поселения и десцента [43] вкупе с отсутствием политической ценфализации делают уровень дисперсии населения и дробности состава деревень ниже их земледельческих возможностей. Изиковиц (Izikowitz, 1951), говоря о ламет [44], и Карнейро — об индейцах Амазонии, оба одинаково возлагают ответственность за чрезмерную центробежную сегментацию на слабость общинных институтов власти. И представляется, что у племенных земледельцев, почти как правило, интенсивность использования земли определяется спецификой социополитической организации.

Возвращаясь к техническим фактам и их распределению: подсечно-огневое земледелие — это основная форма производства в сохранившихся до наших дней примитивных обществах, возможно даже господствующая форма [45]. Исследования в ряде сообществ из нескольких различных областей мира (за пределами туземных резерваций) подтверждают, что земледельческая система действует ниже уровня своей технической способности. Более широко: районы экстенсивного хозяйства в Африке, Юго-Восточной Азии и Южной Америке, занимаемые подсечно-огневыми земледельцами, авторитетно признаны недоиспользуемыми. Будет ли нам позволено заключить, что доминирующая форма примитивного производства — это недопроизводство [46]?

Много меньше можно сказать о функционировании других традиционных способов производства. Имеются предположения, что охота и собирательство, возможно, являются не более интенсивными, чем подсечно-огневое земледелие. Но интерпретация недопроизводства у охотников и собирателей даже помимо недостатка в практически доступных приемах измерений связана с особыми трудностями. Обычно нельзя быть уверенным, что очевидное на данный момент недопроизводство не является следствием долгосрочной адаптации к периодическим нехваткам пищи, плохим годам, когда оказывается возможным прокормить лишь часть имеющегося населения. Тем более уместным будет тогда привести следующее замечание Ричарда Ли о системе жизнеобеспечения бушменов !кунг, так как период его наблюдений включал третий год длительной засухи, такой, какие редко посещают даже пустыню Калахари.

Невозможно дать определение абсолютного «изобилия» ресурсов. Однако одним из показателей относительного изобилия служит то, исчерпывает или нет население источники пищи, которыми располагает данный конкретный район. По этому критерию населяемый бушменами район Добе изобилует естественными источниками пищи. Безусловно, наиболее важным предметом питания являются орехи монгомонго (мангетти)... Хотя десятки тысяч фунтов этих орехов собираются и съедаются ежегодно, еще тысячи каждый год остаются несобранными и сгнивают, валяясь на земле (Lee, 1968, р. 33; см. также pp. 33-35).

Комментарии Вудберна относительно охоты хадза свидетельствуют о сходной тенденции:

Я уже отмечал исключительное изобилие дичи в этом районе. Хотя хадза, так же как и представители всех других человеческих сообществ, не употребляют в пищу все виды животных, которых они могут добыть — среди прочих они отвергают виверу, варана, змей, водяных черепах, — они не едят необычайно большое число видов животных... Несмотря на то, что на очень многих животных, мясо которых считается съедобным, хадза могут охотиться, они значительную часть животных игнорируют, и вероятно, даже в том весьма сильно урезанном районе, который они занимали в 1960 г., они могли бы убивать больше особей от каждого вида, не угрожая выживанию этих конкретных видов (Woodburn, 1968, р. 52).

В работе, посвященной преимущественно земледелию как способу жизнеобеспечения, Кларк и Хасуэл (Clark and Haswell 1964, p. 31) высказывают смелое утверждение о доземледельческом использовании ресурсов, которое, по крайней мере, побуждает задуматься. Основывая свои расчеты на некоторых данных по Восточной Африке, суммированных Пири (Pirie, 1962) [47], и исходя из консервативных допущений о темпах воспроизводства у животных в дикой природе, Кларк и Хасуэл подсчитали, что естественно обеспечиваемый объем мяса в четыре раза превосходит объем, достаточный для прокорма охотничьего населения, имеющего плотность 1 чел. на 20 кв. км (1/7,7 кв. миль) и питающегося исключительно животной пищей. Иными словами, если бы употреблялся весь объем воспроизводства животных, то могло бы прокормиться пять человек на кв. милю, и это не вело бы к уменьшению поголовья животных. Нуждались ли охотники в подобном запасе прочности, это уже другой, нерешенный вопрос, хотя Кларк и Хасуэл склонны думать, что нуждались.

Еще один вывод, следующий из анализа данных Пири, относящихся к Восточной Африке, состоит в том, что в дикой природе прирост поголовья животных на единицу площади в условиях естественных пастбищ выше, чем прирост поголовья скота у пастухов-номадов в прилегающих районах (ср. Worthington, 1961). И снова Кларк и Хасуэл делают обобщение, ведущее к интересному суждению о землепользовании при пастушеском скотоводстве:

Нам следует помнить, что примитивные пастушеские общины встречаются там, где земля не покрыта лесами... и живут при плотности около 2 чел. на кв. км. У них, конечно, уже не столько земли и ресурсов остается неиспользованными, как у примитивных охотничьих народов, и все же они далеки от того, чтобы полностью использовать потенциальную среднюю отдачу земли, которую Прайс оценивает в 50 кг прироста живого веса на гектар в год (5 тонн прироста живого веса на кв. км). Даже если мы уменьшим эту цифру вдвое, как сделали бы некоторые, представляется очевидным, что примитивные пастушеские скотоводы... не в силах использовать весь прирост травы в благоприятное время года (Clark and Haswelt, 1964).

Не имея технических средств для накопления фуража, как признают авторы, скотоводы, конечно, вынуждены ограничивать поголовье скота тем количеством, которое может прокормиться скорее в плохие периоды года, нежели в благоприятные. Все же суждение Кларка и Хасуэл находит некоторую поддержку у Аллана. В качестве грубой гипотезы он выдвигает предположение, что скотоводы Восточной Африки знали «критическую плотность населения» порядка семи человек на кв. милю. Но на основании ряда реальных ситуаций «представляется, что плотность населения у уцелевших до наших дней пастушеских скотоводов значительно ниже этой цифры даже в самых благоприятных районах из тех, что они все еще занимают» (Allan, 1965, р. 309) [48].

Мы, кажется, подошли опасно близко к той черте, за которой обычно терпят крах междисциплинарные исследования — предприятия, часто, по-видимому, заслуживающие быть определенными как процесс, посредством какового неясные вопросы собственной дисциплины приумножаются неясными проблемами других наук. Но сказано уже достаточно, чтобы породить сомнение в эффективности использования ресурсов примитивными экономиками.

Недоиспользование рабочей силы

То, что недоиспользуются рабочие силы, легче документировать, благодаря большему вниманию этнологов к этому аспекту. (Кроме того, эта сторона примитивного недопроизводства находится в близком соответствии с европейскими предрассудками, и помимо антропологов множество других наблюдателей подмечали ее, хотя с не меньшей справедливостью можно было бы заключить, что все как раз наоборот: это европейцы перерабатывают.) Необходимо только все время помнить, что способы, которыми рабочая сила выделяется из производства, повсюду различны. Институализированные модальности варьируют весьма значительно: от определяемого средствами данной культуры урезания рабочего времени индивида на протяжении его жизни до неумеренных стандартов досуга или — что, возможно, сделает последнее более понятным — до весьма умеренных стандартов «достаточной работы».

Один из основных выводов Мэри Дуглас из ее блестящего сравнения экономик леле и бушонг [49] состоит в том, что в одних обществах люди посвящают работе значительно большую часть своей жизни, чем в других.

«Все то, что леле имеют или делают, — писала Дуглас, — бушонг имеют в большем объеме и могут делать гораздо лучше. Они производят больше, живут лучше и населяют свою страну гуще, чем леле» (Douglas, 1962, р. 211).

Они производят больше главным образом потому, что больше работают. Это очень хорошо иллюстрируется замечательной диаграммой, составленной Дуглас. На ней представлены традиционные периоды трудовой активности в жизни мужчин леле и бушонг (рис. 2.1).

Рисунок 2.1. Период мужской трудоспособности леле и бушонг

Источник: Douglas. 1962. р. 231.

Мужчина бушонг занимается производственной деятельностью почти вдвое дольше, чем мужчина леле, начиная с возраста моложе 20 и кончая возрастом 60. Мужчины леле завершает свою трудовую карьеру сравнительно рано, начиная ее во вполне зрелые годы. Не имея намерения повторять детальный анализ Дуглас, упомянем некоторые причины такой разницы, так как они имеют отношение к существу нашего разговора. Одна — практика полигинии у леле: она, являясь привилегией старших мужчин, ведет к значительной отсрочке женитьбы младших, а отсюда — и к позднему принятию ими на себя обязанностей взрослых мужчин [50]. Переходя в сферу политики, мы в более общих объяснениях, которые дает Дуглас разительным различиям между леле и бушонг, слышим уже знакомый мотив. Но она вводит в анализ новые измерения. Не только масштабы политической активности или ее структура делают одну систему более эффективной экономически, чем другую, но и различия в отношениях между имеющимися мощностями и процессом производства [51]. Ограниченное использование труда молодых людей характерно, однако, не для одних только леле. Это не является даже исключительной чертой земледельческих обществ. Охота и собирательство не требуют от бушменов !кунг знаменитого «максимума усилий максимума людей». Они прекрасно обходятся, не вовлекая в производство молодых людей, которые почти ничем не заняты приблизительно до 25-летнего возраста.

Еще одна примечательная черта структуры рабочей силы [бушменов !кунг] — позднее принятие на себя обязанностей взрослых молодым поколением. От молодых людей не ждут регулярных поставок пищи, пока они не вступят в брак. Девушки обычно выходят замуж между 15 и 20 годами, молодые люди женятся в среднем на пять лет позднее, так что нередко можно встретить здоровых активных тинэйджеров, которые ходят в гости то на одну стоянку, то на другую, а старшие родственники снабжают их пищей (Lee, 1968, р. 36).

Такой контраст между бездеятельностью молодых и занятостью старших можно встретить также и в развитых политических системах, таких как централизованные африканские вождества, например, вождество бемба [52]. В наши дни бемба не практикуют полигинию в сколько-нибудь значительных размерах. Однако Одри Ричардс предлагает иное объяснение, такое, какое приводит на ум антропологу еще и иные примеры:

В доевропейские дни происходила полная смена честолюбивых устремлений... при переходе от молодого возраста к зрелому. Юноша при системе матрилокального послебрачного поселения (предполагающего отработку за жену в ее семье) не имел индивидуальных обязанностей по уходу за посевами. Он должен был рубить деревья (при расчистке леса для возделывания земли), но основное свое продвижение на пути к жизненному успеху он связывал со службой вождю или какому-то другому лицу высокого ранга и не стремился иметь большие поля или копить добро. Он часто отправлялся в далекие рейды за пределы страны или в охотничьи экспедиции. От него не ждали серьезной работы до наступления среднего возраста, когда его дети «уже плачут от голода», и он остепеняется. В наши дни мы наблюдаем конкретные примеры огромной разницы в регулярности труда старших и младших [53]. Частично это связано с тем, что молодые оказались в подчинении у новых властей, но частично и с сохранением старых традиций. В нашем обществе подростки и юноши, грубо говоря, имеют одинаковые экономические устремления и в юности, и в первые годы взрослой мужской жизни... У бемба было не так, и в этом они мало отличались от таких воинственных народов, как масаи [54] с их регулярными возрастными формированиями [55]. И у тех, и у других считалось, что мужчина сначала должен стать воином, а позже земледельцем и отцом семейства (Richards, 1961, р. 402)

Итак, по разнообразным причинам культурного свойства рабочее время в течение жизни человека может быть серьезно урезанным. Действительно, хозяйственные обязанности могут быть совершенно не сбалансированы относительно физических возможностей людей, более молодые и сильные взрослые могут быть в значительной мере освобождены от производственной деятельности, так что основной груз общественных работ ложится на более старших и слабых.

Подобный же несбалансированный характер с соответствующим эффектом может приобрести и разделение труда по полу. Половина имеющейся рабочей силы может обеспечивать непропорционально малую долю производимого обществом продукта. Диспропорции такого рода встречаются, по крайней мере в сфере жизнеобеспечения, достаточно часто, чтобы обусловить устойчивое доверие к упрощенным материалистическим объяснениям традиционных правил десцента (патрилинейный или матрилинейный) пропорциями вклада мужского и женского труда.

У меня у самого была возможность этнографического наблюдения подобной диспропорции в половом разделении труда. Будучи исключенными из земледельческого хозяйства, женщины на острове Моала (архипелаг Фиджи) проявляют гораздо меньше интереса к производственной деятельности, чем их мужчины. Правда, женщины, особенно младшие, следят за домом, готовят еду, ловят рыбу (время от времени) и имеют некоторые обязанности по изготовлению различных предметов обихода. Тем не менее жизнь, которую они ведут, достаточно легка — по сравнению с жизнью их сестер на других островах, где женщины заняты в земледелии, — чтобы поверить местной поговорке: «в этой стране женщины отдыхают». Один мой друг с острова Моала доверительно сообщил мне, что все женские дела — сидеть себе целый день и пускать ветры (это была клевета; у них имелось более приятное занятие — сплетни). Обратное соотношение — главный упор на женский труд — вероятно, более распространено в примитивных обществах (исключение должно быть сделано для пастушеских скотоводов, у которых женщины — но иногда также и многие мужчины — не заняты повседневным уходом за скотом) [56].

Один пример, уже упоминавшийся выше, стоит того, чтобы его повторить, ведь он (относится к охотникам, которые, кажется, меньше, чем кто-либо еще, могут позволить себе экстравагантность иметь один из двух существующих полов бездельничающим, Тем не менее, хадза именно такие: у них мужчины проводят шесть месяцев в году (сухой сезон) за карточными играми, успешно избавляющими проигравших свои стрелы с металлическими наконечниками от необходимости охотиться на крупную дичь в остальное время года (Woodburn, 1968, р. 54).

На основании этих нескольких случаев невозможно определить размеры половозрастных диспропорций экономической занятости, не говоря уж о том, чтобы приписать таким диспропорциям универсальность. Я опять-таки хотел бы только поднять проблему, которая тоже порождает сомнения в привычных исходных посылках. Проблема ка­са­­ется структуры рабочей силы. Эта структура, совершенно очевидно, определяется не только простыми естественными (физиологическими) факторами, но и культурными. Ясно также, что культурные и естественные факторы не обязательно находятся в соответствии друг с другом. Обычай различными способами сокращает или продлевает индивидуальную трудовую карьеру, и целые категории физически полноценных людей, может быть даже наиболее полноценных физически, освобождаются от хозяйственных забот. В результате реально имеющаяся рабочая сила несколько меньше, чем доступная рабочая мощность, и остаток последней расходуется как-то иначе или просто растрачивается даром. То, что иногда такое отвлечение мужской силы от экономической деятельности бывает оправданным, несомненно. Оно может быть важно, даже совершенно необходимо, для функционирования общества и экономики как организационных систем. И здесь особая проблема: мы имеем дело с организованным изъятием существенной социальной энергии из экономического процесса. Причем это не единственная проблема. Другая заключается в том, насколько много остальные, эффективные произподители, в действительности работают.

В то время как никто из антропологов в наши дни не допустит истинности империапистических идеологических утверждений, что туземцы генетические лентяи, а многие, напротив, будут утверждать, что эти люди способны напряженно трудиться, большинство все же, вероятно, отметит, что мотивация к напряженному труду не является у этих людей постоянной, поэтому работа у них бывает нерегулярной, приуроченной к определенным, более или менее длительным периодам. Трудовой процесс чувствителен к вторжению различных внешних обстоятельств и подвержен прерываниям ради других видов деятельности: и таких серьезных, как ритуалы, и таких легкомысленных, как просто отдых. Традиционный рабочий день часто бывает коротким, а если он растянут, то работа часто прерывается; если же он и длинный и непрерывный, то обычно связан с сезонными работами. Более того, в общине обычно одни люди работают много больше других. По существующим в обществе нормам (оставим в стороне стахановцев*), значительные трудовые мощности остаются недоиспользованными. Как пишет Морис Годелье, примитивные общества не испытывают нехватку трудовых ресурсов (Godelier, I960, р. 32) [57].

В сфере жизнеобеспечения рабочий день человека может составлять лишь четыре часа (в сезон работ); таким он бывал, например, у бемба (Richards, 1961, pp. 398-399), у гавайцев (Stewart, 1828, p. 111), у куикуру (Carneiro, 1968, р. 164); или может равняться шести часам, как у бушменов !кунг (Lee, 1968, р. 37) или у капауку (PospisiL 1963, pp. 144-145), а может продолжаться и с раннего утра до позднего вечера:

Но давайте последуем за (тикопийской [58]) группой работников, отправляющихся из дома прекрасным утром, чтобы заняться земледельческими работами. Они идут копать куркуму, так как теперь август, время заготовки этого высоко ценимого священного красителя. Группа выходит из деревни Матауту, беспорядочно бредет вдоль берега до Рафаеа и затем, поворачивая внутрь острова, начинает подниматься по тропинке, ведущей к гребню гор. Куркума... растет на склоне горы, и чтобы достичь плантации... требуется крутой подъем на несколько сотен футов... Группа состоит из Па Нукунефу, его жены, их юной дочери и трех девушек постарше; эти последние были взяты на подмогу из домохозяйств друзей и соседей... Вскоре после того, как эти люди пришли, к ним присоединился Ваитере, юноша, семья которого владеет соседней плантацией... Работа очень простого свойства... Па Нукунефу и женщины делят почти всю работу между собой, он берет на себя почти полностью выкапывание и отделение корней от стеблей, они немного тоже выкапывают и пересаживают растения, а также делают всю работу по очистке выкопанных корней от земли и их сортировке... Темп работы не напряженный. Время от времени члены группы приостанавливаются, чтобы отдохнуть, и жуют бетель. Для этого Ваитере, который в самой работе не принимает активного участия, забирается на близрастущее дерево сорвать несколько листьев пита, так называется бетель... Примерно в середине утра они по обычаю освежаются молоком зеленых кокосовых орехов, за которыми Ваитаре снова посылают на дерево... В целом царит атмосфера работы, по желанию перемежающейся отдыхом... Ваитере находит себе занятие: мастерит кепи из банановых листьев — его собственное изобретение, не имеющее практического применения... Так, в работе и отдыхе, проходит время, пока солнце основательно не отклоняется от зенита, теперь работа окончена. Поднимая свои корзины, наполненные корнями куркумы, они спускаются со склона горы и направляются к дому (Firth, 1936, pp. 92-93).

А вот дневные труды капауку [59] кажутся более напряженными. Их рабочий день начинается примерно в 7.30 утра и практически не прерывается до ленча в конце утра. Мужчины возвращаются с работы вскоре после полудня, но женщины продолжают трудиться до четырех или пяти часов. Тем не менее, у капауку «имеется идея, что все в жизни должно быть уравновешено»: если они усиленно работают в один день, то в другой они отдыхают.

Так как у капауку есть представление о необходимости равновесия в жизни, то предполагается, что лишь каждый второй день должен быть рабочим. За рабочим днем следует день отдыха, чтобы можно было «восстановить потраченные силы и здоровье». Эту монотонно текущую, состоящую из работы и досуга жизнь делают привлекательнее внедряющиеся в их распорядок продолжительные праздники, или каникулы (проводимые в танцах, хождении по гостям, занятиях рыбной ловлей и охотой). Соответственно, мы обычно можем видеть идущими по утрам на поля лишь некоторых людей, у других в это время «выходные». Однако многие индивиды следуют такому идеалу не вполне строго. Некоторые наиболее сознательные земледельцы часто интенсивно работают в течение нескольких дней, чтобы довести до конца расчистку участка, построить изгородь или выкопать ров. Закончив дело, они несколько дней отдыхают, компенсируя тем самым «пропущенные» выходные (Pospisil, 1963, р. 145).

Следуя этому курсу умеренности во всех делах, капауку в конечном счете посвящают земледелию не экстраординарно много времени. На основании записей, которые он вел в течение восьми месяцев (земледелие капауку не сезонно), и принимая потенциальный рабочий день за восьмичасовой, Посписил подсчитал, что мужчины капауку проводили на земледельческих работах приблизительно четверть «рабочего времени», женщины — около одной пятой. Более точно: мужчины — в среднем 2 часа 18 мин. в день, женщины — 1 час 42 мин. Посписил пишет: «Эти сравнительно небольшие доли общего рабочего времени, как представляется, ставят под сомнение часто звучащие утверждения, что туземные земледельческие приемы малопроизводительны, поглощают много времени и экономически неадекватны» (Pospisil, 1963, р. 164). В остальном, если оставить в стороне периоды отдыха и «продолжительные праздники», мужчины капауку больше поглощены политической деятельностью и обменом, нежели другими видами производства (ремеслами, охотой, строительством домов) [60].

В этом размеренном режиме капауку — день работы, день передышки — необычным, по-видимому, является регулярность экономического темпа [61], но не его прерывистость. Подобные же стили работы документально представлены в первой главе для охотников: австралийцев, бушменов и других — их труды постоянно перемежаются днями бездействия, не говоря уж о сне. Та же каденция, хотя и в иных временных рамках, повторяется у земледельцев с их сезонным режимом. Сезоны, свободные от земледельческих работ, посвящаются столько же расслаблению и развлечениям (отдыху, церемониям, хождению по гостям), сколько и другим видам работы. Взятые в больших временных промежутках, все такие образы жизни обнаруживают свою неинтенсивность: при них имеющиеся трудовые мощности востребованы лишь частично.

Частичное использование трудовой мощности проявляется и в дневниках индивидуального рабочего времени, которые иногда ведутся этнографами. Хотя такие дневники обычно охватывают всего несколько человек и очень короткие временные отрезки, они все же, как правило, достаточно содержательны, чтобы показать существенные различия в трудовых усилиях представителей различных домохозяйств. По крайней мере, один из семи или восьми человек, чья деятельность фиксируется, оказывается деревенским лоботрясом (ср. Provinse, 1937; Titiev, 1944, p. 196). Эти дневники, таким образом, подтверждают предположение о неравноценности производственных вкладов, иными словами, относительную «недозанятость» некоторых даже при ненавязчивой добросовестности всех. Если не точные количественные показатели, то некоторые особенности подобной модели отражены в табл. 2.3, которая воспроизводит данные журнала Ф. Наделя, фиксировавшего деятельность трех живших земледелием семей нупе [62] (Nadel 1942, pp. 222-224) [63]. Две недели наблюдений приходятся на разные периоды годового цикла. Вторая неделя — на время пиковой интенсивности.

Дневники Одри Ричардс, составленные в двух деревнях бемба, дают материал для количественных оценок. Первый дневник, более длинный, ведшийся в деревне Касака, использован для табл. 2.4. Он фиксирует деятельность 38 взрослых в течение 23 дней (с 13 сентября по 5 октября 1934 года). Это было время сниженного земледельческого труда, хотя и не период голода. Примерно 45% времени мужчины не были или почти не были заняты работой. У них только половина дней могла считаться рабочими или продуктивными днями длительностью в 4,72 часа рабочего времени (но см. ниже, где дана цифра 2,75 часа рабочего времени в день, выведенная как приблизительное среднее значение для всех включенных в наблюдение дней). У женщин время более равномерно распределялось между рабочими днями (30,3%), частично рабочими днями (35,1%) и днями нерабочими или почти нерабочими (31,7%). И у мужчин, и у женщин этот ненапряженный график изменялся в периоды наиболее интенсивных земледельческих работ [64].

Табл. 2.5 представляет работу 33 взрослых жителей деревни Кампамба в течение семи-десяти дней в январе 1934 года и относится к периоду интенсификации производственного темпа [65].

Таблица 2.3. Журнал деятельности трех земледельческих семей нупе

Дата	N Трудовая группа: отец и три сына	M Трудовая группа: отец и один сын	K Трудовая группа: один человек
31.5.1936	Идет на огород около 8 часов утра. Ест в полдень на огороде и возвращается около 4 часов пополудни.	Идет на огород вместе с N, чей огород расположен рядом с его огородом. Возвращается также вместе с N.	Ушел из Кутиги, отправился в соседнюю деревню на похороны своей сестры.
1.6.1936	Как в предшествующий день.	Как в предшествующий день.	Как в предшествующий день.
2.6.1936	Остается дома вместе с сыновьями	Остается дома, вечером идет в гости к N.	Идет на огород около 10 часов утра, возвращается около 4 пополудни.
3.6.1936	Остается дома, сыновья идут на огород утром и возвращаются около 2 часов пополудни, чтобы успеть на рынок, который устраивается в этот день.	Остается дома и работает на приусадебном участке возле дома. Сын идет на огород.	Остается дома, говорит что устал после посещения другой деревни.
4.6.1936	Идет на огород около 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе, сыновья остаются на огороде.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после полуденной трапезы.
5.6.1936 (пятница)	Остается дома вместе с сыновьями. Днем идет в мечеть.	Остается дома. Вечером идет в гости к N.	Остается дома, к нему приходит в гости брат, который живет на отдаленном хуторе.
6.6.1936	Остается дома, говорит, что устал. Работает на приусадебном участке возле дома. На огород, говорит, пойдет завтра. Сыновья идут на огород.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.
22.6.1936	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 4 пополудни. Один из сыновей уходит в Сакпе на свадьбу друга.	Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.
23.6.1936	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе. Он ушиб руку и не может как следует работать. Сыновья остаются на огороде, один, правда, все еще в Сакпе.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.
24.6.1936	Идет на огород в 8 утра, но рано возвращается, так как болит рука. Сын, который ходил в Сакпе, возвращается к вечеру.	Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.	Остается дома, так как устал и у него неприятности с желудком.
25.6.1936	Остается дома, рука еще не в порядке. Сыновья идут на огород.	Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 4 пополудни.	Идет на огород в 7 часов утра, возвращается после 5 пополудни.
26.6.1936 (пятница)	Остается дома.	Остается дома.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.
27.6.1936	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается в 5 пополудни.	Идет на огород в 8 часов утра, возвращается после 4 пополудни.	Идет на огород в 7 часов утра, возвращается к полуденной трапезе.
28.6.1936	Остается дома, потому что сборщик налогов или деревенский голова собирают всех старших мужчин. Сыновья идут на огород.	Остается дома по той же причине, что и N. Сын идет на огород.	Идет на огород, но рано возвращается, чтобы встретиться со сборщиком налогов.

Источник: Nadеl,1942. рр. 222-224.

Таблица 2.4. Распределение деятельности. Деревня Касака, бемба

	Мужчины (n = 19)	Женщины (n = 19)
1. Дни, преимущественно занятые работой †	Работа на огородах, охота, рыбная ловля, домашние промыслы, строительство домов, работа на европейцев... 220 (50%)	Работа на огородах, рыбная ловля, работа на вождей, работа на европейцев... 132 (30,3%)
Средняя продолжительность полного рабочего дня	4,72 часа в день	4,42 часа в день
2. Дни, частично занятые работой ‡	«В деревне», «за пределами деревни», «дома»... 22 (5%)	«В деревне», «никакой работы на огороде», «за пределами деревни»... 153 (35,19%)
3. Дни, преимущественно не занятые работой	«Досуг», посещение родственников §, питье пива... 196 (44,5%)	«Досуг», посещение родственников, питье пива... 138 (31,7%)
4. Болезни	Недомогание в связи с ношением тяжестей... 2 (0,5%)	Уединение в связи с месячными... 13 (3%)

Источник: Richards, 1961. Приложение Е.

N = 38; дни наблюдений = 23

† Категории 1-4 и классификация данных под этими рубриками — мои.

‡ Ричардс подчеркивает, что, даже оставаясь в деревне, женщины делают много домашней работы, поэтому она редко использует категорию «досуг», предпочитая «нет работы на полях». «Досуг» в то же время означает «день, который проводят, сидя просто так, разговаривая, выпивая или мастеря что-нибудь (занимаясь рукоделием)». Я сделал следующим образом: «нет работы на полях» (как и — «в деревне», «дома», и, за неимением более точной информации, — «отсутствует») включил в категорию «частичная работа», а «досуг» квалифицировал как «дни преимущественно нерабочие». «Досуг» включает христианские воскресные дни. § Ричардс указывает, что «прогулки» в ее таблице означают «визиты к родственникам» (если нет других уточнений); я включил сюда эти «прогулки»

Таблица 2.5. Распределение деятельности: деревня Кампамба, бемба

	Мужчины (n = 16,1 дня)	Женщины (n = 17,7 дня)
1. Дни, преимущественно занятые работой	114 (70,8%)	66 (62,9%)
2. Дни, частично занятые работой	9 (5,6%)	21 (20%)
3. Дни, преимущественно не занятые работой	29 (18%)	17 (16,2%)
4. Болезни	9 (5,6%)	1 (1%)

Источник: Richards, 1961, Приложение Е.

Если бы данные этих таблиц можно было бы распространить на весь год, они, возможно, дали бы результаты, сходные с теми, что получил Гуилард (1958) для тоупоури Северного Камеруна; они отражены в табл. 2.6 [66].

Таблица 2.6. Распределение деятельности в течении года, тоупоури

	Мужчины (n = 11) Число	Мужчины (n = 11) Процент	Мужчины (n = 11) Диапазон	Женщины (n = 18) Число	Женщины (n = 18) Процент	Женщины (n = 18) Диапазон
Земледелие	105,5	28,7	66,5–155,5	82,1	22,5	42–116,5
Другие работы	87,5	23,5	47–149	106,6	29,0	83–134,5
Отдых и непродуктивная деятельность †	161,5	44,5	103,5–239	164,4	45,2	151–192
Болезни	9,5	2,6	0–30	3,0	–	0–40

Ν - 29 работающих человек

† Категория включает хождение на рынок и в гости (часто одно невозможно отделить от другого), пиры, ритуалы и просто отдых. Не вполне очевидно, что время, которое мужчины тратят на охоту и рыболовство, не было включено сюда. Дни, которые женщины проводили в деревне, Гуилард считал как наполовину занятые «другой работой», наполовину — отдыхом.

А если бы такие системы, как у бемба и тоупоури, были представлены графически и отражали бы наблюдения целого года, то они, вероятно, напоминали бы диаграммы де Шлиппе, составленные для азанде [67]. Одна из них дана на рис. 2.2.

Рисунок 2.2. Готовое распределение деятельности. Азанде (Зеленая Зона)

Источник: de Schlippe. 1956.

1. Земледельческая работа.

2. Собирание даров природы, включая мед, перец, грибы, гусениц, ягоды, корни, соленую траву и многое другое.*

3. Охота и рыбная ловля.*

4. Домашняя обработка продуктов земледелия и собирательства, включая варку пива, приготовление растительного масла и соли и т. п.

5. Хождение на рынки (включая хлопковые рынки, так же как и еженедельные рынки предметов питания) либо чтобы продавать, либо чтобы покупать; отсутствие с целью приобретения инструментов, одежды и других предметов в магазинах или где-то еще.

6. Другие занятия дома, преимущественно строительство домов и ремесло, а также починка вещей, наведение порядка среди вещей и т. п.

7. Работа за пределами дома, включая походы на охоту и рыбную ловлю, работа на вождя или на администрацию округа, оплачиваемая работа на правительство или Е.Р.В. и работа на соседей во время пивных сборищ.

8. Никакой работы по различным причинам, включая судебные разбирательства у вождя, церемонии и ритуалы, пребывание дома по болезни, посещение госпиталя или местного знахаря, роды, отдых и досуг.

Но распорядок труда, подобный этим, с щедро зарезервированным временем для отдыха и праздников, не должен интерпретироваться с позиций европейской тревожности, воспитанной стандартами принудительного труда [68]. У таких народов, как тикопийцы или фиджийцы, периодические перерывы в «работе» ради «ритуалов» должны делаться без всяких нравственных сомнений, так как их языковые категории не знают подобных разграничений, у них оба вида деятельности воспринимаются как достаточно серьезные, чтобы стоить общего обозначения. А что мы скажем об этих австралийских аборигенах — йир-йоронт, — которые не делают оценочных различий между «работой» и «игрой»? (Sharp, 1958, р. 6)

Вероятно, столь же произвольны культурные определения дурной погоды, которые, как кажется, служат предлогом, чтобы в условиях, когда в той или иной мере исчерпывается человеческая способность терпеть дискомфорт, откладывать производство. Тем не менее, было бы недопустимым упрощением полагать, что производство, таким образом, подвержено произвольным вмешательствам: прерыванию ради других обязательных дел, которые сами по себе являются «неэкономическими», хотя и не являются в силу этого не заслуживающими людского уважения. Эти другие требующиеся людям вложения времени — церемонии, развлечения, общение и отдых — на деле представляют собой дополнение к экономике, или, если хотите, неотъемлемую суперструктурную часть динамики, присущей экономике. Они не просто навязаны экономике извне, ведь внутри нее, в самой организации производства, существует органично свойственная ему прерывистость. У экономики есть свой собственный «выключатель», так как это экономика конкретных и ограниченных целей.

Рассмотрим данные по сиуаи [69] о-ва Бугенвиль. Дуглас Оливер пишет в уже знакомых нам выражениях о том, как полевые работы подвержены вмешательству всевозможных препятствий культурного свойства, делающих реальный объем производства явно ниже возможного:

Конечно, нет никакой физической причины, по которой бы этот конечный продукт труда не мог бы быть увеличен. Нет сколько-нибудь значительной нехватки земли, и дополнительный труд мог бы осуществляться и часто осуществляется. Женщины сиуаи старательно работают на своих полях, но все же не так напряженно, как папуасские женщины; очевидно, что они могли бы работать дольше и усиленней, не нанося себе при этом вреда. Но это очевидно только, если исходить из других трудовых стандартов. На существующие у сиуаи стандарты «максимума рабочих часов» влияют скорее культурные, нежели физические факторы. Работа на полях табуирована в течение длительного периода после смерти родственников или друзей. Кормящие матери могут проводить лишь несколько часов в день вдали от своих детей, которых из-за религиозных запретов нельзя часто приносить на поля. Помимо этих запретов религиозного характера, мешающих непрерывности работы на полях, существуют менее впечатляющие ограничения. Принято прекращать работу даже при слабом, моросящем дожде; имеется обыкновение отправляться на поля, когда солнце уже вполне взошло, и уходить домой в середине дня. Бывает, что супружеская пара остается в поле на ночь и спит под навесом, но такое неудобство доставляют себе только самые старательные и честолюбивые (Oliver, 1949 [3], р. 16).

Но в другой связи Оливер объясняет более основательно, почему трудовые стандарты сиуаи столь скромны — потому что, за исключением людей честолюбивых, склонных к политике, они удовлетворяются немногим:

По сути дела, туземцы гордятся своей способностью рассчитать нужды личного потребления и вырастить как раз столько таро, сколько требуется, чтобы удовлетворить их. Я пишу «нужды личного потребления» намеренно, потому что коммерческий или ритуальный обмен таро очень невелик. Тем не менее, нужды личного потребления сильно разнятся: существует большое различие между количеством таро, потребляемым обычным человеком и его одной или двумя свиньями, и количеством, потребляемым амбициозным честолюбцем с его десятью или двадцатью свиньями. Последний должен обрабатывать все больше и больше земли, чтобы кормить растущее поголовье своих свиней и обеспечивать растительную пищу, распределяемую между гостями на устраиваемых им пирах (Oliver, 1949 [4], р. 89).

Производство обладает своими собственными сдерживающими факторами. Это не должно ускользать от анализа из-за того, что такие факторы иногда проявляют себя как прерывание работы ради других целей. Порой это даже не скрыто от наблюдения, как, скажем, у некоторых охотников, уже в который раз выступающих в качестве разоблачающего примера: ведь они, прекращая работу, когда у них довольно еды, кажется, не нуждаются в оправданиях [70]. Все это можно сформулировать иначе: с точки зрения существующего способа производства значительная пропорция доступной трудовой мощности — излишество. И система, в которой таким образом определяется достаточность, не обнаруживает избытка производства, который она вполне способна выдать:

Нет сомнений в том, что куикуру могли бы производить излишки еды в течение всего производственного цикла. В настоящее время мужчина тратит около трех с половиной часов в день на жизнеобеспечение: два часа на земледельческие работы и полтора — на рыбную ловлю. Из остающихся 12 часов бодрствования мужчины куикуру значительную часть времени проводят в танцах, борьбе, которая служит своего рода формой отдыха, и просто слоняясь без дела. Большая часть этого времени спокойно могла бы быть отдана возделыванию земли. Даже дополнительные полчаса β день на плантациях позволили бы мужчине производить некоторое дополнительное количество маниока. Однако в тех условиях, которые имеются на сегодняшний день, у куикуру нет резона производить такой избыток, нет и никаких признаков того, что они станут делать это в будущем (Carneiro, 1968, р. 134)

Короче говоря, это производство для потребления, для жизнеобеспечения производителей. Придя к такому заключению, наше рассмотрение смыкается с устоявшейся теорией экономической истории. Оно также вступает в соприкосновение с пониманием, давно заявленным в антропологической экономике. Фёрс удачно сформулировал это, комментируя прерывистость труда маори [71] в сравнении с европейскими темпами и стимулами (Firth, 1959а, р. 192 и след.). В 1940-х годах Глакман писал столь же хорошо о банту [72], в целом, и о лози, в частности (Gluckman, 1943, р. 36; ср. Leacock, 1954, р. 7).

Будет еще сформулировано много других теоретических положений, касающихся домашнего производства для потребления. Теперь же я дам себе отдых, сделав замечание описательного свойства о том, что в примитивных обществах существенная часть имеющихся трудовых ресурсов может быть превращена в избыточные самим способом производства.

Неуспешные домохозяйства

Третье и последнее из рассматриваемых здесь измерений примитивного недопроизводства, вероятно, наиболее драматично; по крайней мере, оно представляет наиболее серьезную проблему для людей, которых касается непосредственно. Определенный процент домашних общин постоянно не справляется с производством для обеспечения своего собственного существования, хотя они и обладают организационной структурой, необходимой, чтобы справляться. Такие домашние общины занимают последние места в ряду домохозяйств с различными объемами производства; эти различия в объемах производства могут показаться на первый взгляд случайными, но они неизменно наблюдаются в согласующихся соотношениях во всех примитивных обществах при различных обстоятельствах и традициях, в различных местах обитания. Еще раз подчеркнем, что фактические данные не являются точными. Но в сочетании с логическим анализом ситуаций они представляются достаточными, чтобы лечь в основу следующего теоретического предположения: эти различия в объемах производства, включая значительное число несправляющихся домохозяйств, являются конституционной чертой примитивной экономики [73].

Я сам сначала был поражен размахом различий в объемах домашнего производства во время своих полевых исследований на Фиджи, когда собирал данные о выращиваемой пище у глав домохозяйств ряда деревень о-ва Моала. Это были в основном приблизительные оценки, поэтому я цитирую их обобщение в качестве примечательного примера таких комментариев, которые нередко можно встретить в монографической литературе:

Различия по количеству производимой продукции внутри каждой конкретной деревни даже более значительны, чем различия по объему производства между отдельными деревнями. По крайней мере, складывается впечатление, что ни одна из деревень на Моала не бедствует, в то время как очевидно, что некоторые мужчины не производят достаточного для нужд своей семьи количества пищи. В то же время, эти деревни (за одним возможным исключением) не имеют, кажется, сколько-нибудь значительного избытка, тогда как некоторые семьи производят значительно больше еды, чем могут потребить... Различия такого размаха в количестве производимой семьями еды наблюдаются в каждой деревне и, по существу, характерны как для основных видов продукции, так и для второстепенных и малозначительных (Sahlins, 1962a, р. 59).

Исследование выращивания ямса в качестве ведущей культуры 97 семьями деревни Умор (народность яко [74]), проведенное К. Дарилом Форде и отраженное на рис. 2.3, является более точным и определенно более наглядным.

Рисунок 2.3. Производство ямса, деревня Умор, яко

Источник: Forde, 1964.

Форде отмечает, что хотя репрезентативная семья яко, состоящая из мужа, одной или двух жен и троих или четверых детей, должна обрабатывать полтора акра земли ежегодно, на деле 10 семей из 97, которые он исследовал, обрабатывали менее половины акра и 40% семей — между половиной акра и одним акром. Такие же «недоработки» прослеживаются на кривой объема производства: средний показатель производимой одним домохозяйством продукции был 2400-2500 корней (клубней) ямса (экземпляры средних размеров), но типичным было только 1900; большое число семей оказалось тяготеющим к низким показателям на шкале производимой продукции. И некоторые из этих последних производили меньше, чем требуется по обычным нормам потребления:

Было бы... неправильно считать, что нет основательных вариаций от домохозяйства к домохозяйству по потреблению ямса. Хотя, по-видимому, нет значительных нехваток в снабжении этой основной едой, на одном конце шкалы находятся домохозяйства, которые в силу неэффективности работы, болезней или других бед производят намного меньше, чем им нужно по местным стандартам; на противоположном же конце — семьи, у которых чан для фуфу всегда наполнен горкой (Forde, 1946, р. 59; ср. р. 64).

Ситуация, отраженная в классическом исследовании Дерека Фримана, посвященном производству риса у ибан [75], еще более серьезна (Freeman, 1955). Но этот пример, охватывающий 25 семей деревни Румах Нияла, можно учитывать только с двумя важными оговорками. Во-первых, ибан ведут весьма значительную по своему размаху торговлю с торговыми центрами Саравака — хотя, на деле, семьи ибан не всегда производят достаточно для собственного пропитания, не говоря уж об избытке для экспорта [76]. Во-вторых, период наблюдений — 1949/50 — был исключительно неблагоприятным годом. По подсчетам Фримана — приблизительным, как он предупреждает, — только восемь из 25 домохозяйств смогли вырастить нормальную потребительскую квоту (включая рис на семена, на прокорм животным, на ритуальные нужды и на варку пива). В табл. 2.7 обобщены подсчеты урожая в соотношении с нуждами потребления на 1949/50 годы. В нормальные годы это соотношение, вероятно, будет обратным, так что пропорция несправляющихся домохозяйств окажется порядка 20-30%.

Таблица 2.7. Объем производства риса β соотношении с нормальными потребительскими нуждами. 25 семей Румах Нияла (1949-50)

Процент произведенного риса в отношении к нормальным потребностям	Количество домохозяйств	Процент, составляемый данным количеством домохозяйств в общине в целом
более 100%	8	32
76–100%	6	24
51–75%	6	24
26–50%	4	16
менее 25%	1	4

Источник: Freеman. 1955. р. 104.

На первый взгляд тот факт, что только трети семей билек удалось обеспечить свои нормальные потребности, кажется удивительным. Но нужно помнить, что этот сезон — 1949/50 — был исключительно плохим... Тем не менее, вероятно, даже в нормальные годы не было ничего необычного в том, что некоторый (относительно меньший) процент домохозяйств опускался ниже привычного уровня жизнеобеспечения, как мы его определили. За отсутствием надежных данных нам остается только высказать возникающие на основе имеющейся информации догадки. Из разговоров с моими информаторами я смог предположительно заключить, что в нормальные годы от 70 до 80% семей билек могут обеспечить свои обычные нужды, а в благоприятные сезоны успешно с этим справиться могут практически все... Очевидно, лишь очень немногие семьи (а может быть, таковые вовсе отсутствуют) не оказывались в то или иное время в стесненных обстоятельствах, не имея достаточно пади для своих самых насущных нужд (Freeman, 1955, р. 104).

Другой этнографический пример, в какой-то мере подводящий итог β силу своей точности, которая, 8 свою очередь, связана со скромными размерами выборки, — это исследование Тайера Скаддера (Scudder, 1962) о выращивании зерновых 25 семьями деревни Мазулу (гвембе тонга [77], Северная Родезия). Район этот сейчас страдает от страшного голода, но рассматриваемые результаты земледельческой деятельности семей Мазулу не относятся к настоящему времени. Первый вопрос: обрабатывали ли эти домохозяйства достаточные площади земли, чтобы обеспечить свое существование? ( Каддер считает цифру один акр на душу населения обычно достаточной [78]. Но, как это показано в табл. 2.8, представляющей результаты полевого исследования Скаддера, четыpeсемьи Мазулу сильно не дотягивали до этого уровня, а не могли его достигнуть целых десять из двадцати. Различия между домохозяйствами, по-видимому, распределя­сь в виде нормальной кривой вокруг точки показателя средств существования на душу населения.

Таблица 2.8. Различия между домохозяйствами по производству на душу населения, деревня мазулу, долина Тонга. 1956-57

Дом	Количество возделываемой земли на душу населения в акрах	Отношение к вычисленной норме жизнеобеспечения на душу населения
A	1,52	+ 0,52
B	0,86	– 0,14
C	1,20	+ 0,20
D	1,13	+ 0,13
E	0,98	– 0,02
F	1,01	+ 0,01
G	1,01	+ 0,01
H	0,98	– 0,02
I	0,87	– 0,13
J	0,59	– 0,41
K	0,56	– 0,44
L	0,78	– 0,22
M	1,05	+ 0,05
N	0,91	– 0,09
O	1,71	+ 0,71
P	0,96	– 0,04
Q	1,21	+ 0,21
R	1,05	+ 0,05
S	2,06	+ 1,06
T	0,69	– 0,31

Источник: Scudder. 1962. рp. 258-261.

Не достаточно ли сказано? Нет ничего более утомительного, чем антропологическая книга «у таких-то»: у арунта — это, у кариера [79] — то. Ничего нельзя удовлетворительно доказать бесконечным умножением примеров — можно только сделать антропологию скучной. Но последнее утверждение не нуждается в пространных иллюстрациях, как, впрочем, и обсуждаемый вопрос. Для определенных видов производства, в частности для охоты и собирательства, вероятность переменного успеха хорошо известна и по обыденным представлениям, и по опыту. Кроме того, есть и уровень более сложных обобщений: когда производство организуется домашними группами, оно основывается на хрупкой и уязвимой базе. Семейные трудовые силы обычно малы и сильно нагружены, В каждой «достаточно большой общине» несколько домохозяйств обязательно обнаружат большой разброс по размерам и структуре; при этом некоторые окажутся подверженными драматическим неудачам. Ведь у некоторых из них непременно будет неблагоприятный состав — соотношение между эффективными работниками и зависимыми непроизводящими членами (это по большей части дети и престарелые). Конечно, другие будут лучше (балансированными в этом отношении, может быть, даже доля полноценных производителей в них будет чрезмерной. Тем не менее, любая семья в этом отношении с течением времени, по мере прохождения циклов роста семейного состава, подвергается изменениниям, и в каждый конкретный период какие-то семьи неизбежно сталкиваются с экономическими трудностями. Таково третье открытое для обозрения измерение примитивного недопроизводства: значительный процент домохозяйств хронически не справляется с обеспечением своего собственного существования в рамках традиционных норм.

Элементы домашнего способа производства

Вышеизложенное является первым эмпирическим представлением широко распространеи имеющих глубокие корни тенденций недопроизводства в примитивных экономиках. Нижедующее является первой попыткой объяснить эти тенденции теоретически, обратившк анализу широко распространенных и имеющих глубокие корни структурных основ рассмаваемых экономик, т. е. домашнего способа производства. Анализ неизбежно будет столь нерализован, сколь широко распространены и разнообразно выражены изучаемые явления. процедура требует в качестве первоначальной задачи определенного методологического обоснования.

Апологетика обобщений

Когда сталкиваешься с конкретным этнографическим примером недопроизводства, никакое абстрактное объяснение не может быть так полезно, как анализ специфических факторов в действии: существующих социальных и политических отношений, прав собственности, ритуальных оснований для откладывания труда и т. п. [80]. Но поскольку несколько форм недопроизводства, отмеченных выше, открыты для примитивных экономик в целом, постольку никакой конкретный анализ не может удовлетворительно объяснить ни одну из них по отдельности. Ведь они принадлежат самой природе анализируемых экономик, и в этом качестве и должны интерпретироваться, исходя из условий экономической организации, имеющих общий характер (присущих всем примитивным экономикам в равной мере). Вот такой анализ мы и пытаемся предпринять здесь.

Тем не менее, общее существует только в конкретных формах. Так что хорошо известнoe методологическое замечание хорошо известного социального антрополога осталось уместным: какой может быть толк, — спросил он, — в использовании для сравнения общества, которое вы сначала как следует не поняли? На это один из моих коллег однажды, когда мы шли по темному академическому коридору, ответил: «Как вы можетe понять общество, которое вы сначала не сравнили с другими?» Это печальное столкновение истин, кажется, оставляет антропологию в том же положении, в какое попадают организаторы железнодорожного движения в штате Коннектикут, где (мне говорили) на бумаге существует закон, гласящий, что два поезда, идущие в противоположных направлениях по параллельным путям, должны при встрече затормозить до полной остановки, и ни один не может двинуться снова, пока другой совершенно не скроется из вида. Неустрашимые антропологи находят хитрые способы разорвать этот замкнутый круг.

Примером может быть обобщение с помощью «идеального типа». «Идеальный тип» — это логическая конструкция, основанная одновременно на воображаемом знании и воображаемом же игнорировании реального многообразия, царящего в мире, — конструкция, которой приписывается мистическая сила делать понятным любой конкретный случай. Решение, достойное проблемы. Возможно, сказанное будет извинением за настоящий раздел, написанный в означенном жанре.

Но как оправдать некоторые иные тактики, еще менее заслуживающие почтения? Время от времени обсуждение будет явно отрываться от «реальности», игнорируя очевидные факты в угоду тому, что хочется считать «постоянным фактом». Прорываясь сквозь родство, ритуал, лидерство — в общем, минуя основные институты примитивного общества, — наш анализ претендует на то, чтобы обнаружить в системе домохозяйств главные принципы экономического процесса. Однако домашнюю экономику нельзя «видеть» изолированно, несогласующейся с более могущественными институтами, которым она всегда подчинена. И даже еще более предосудительным, чем такая самонадеянность аналитика, хотя в каком-то смысле это ее неизбежное следствие, является то, что в ходе рассуждений порой будет очевиден бесстыдный флирт с идеей «естественного состояния» — прямо скажем, не самым современным антропологическим подходом. Как писал Руссо, все философы, изучавшие основы общества, чувствовали потребность вернуться к естественному состоянию, но ни один туда не попал. Сам маэстро пошел тем же путем и потерпел ту же неудачу, но столь блистательно, что осталось подлинное убеждение в реальной пользе обсуждения вещей, «которые больше не существуют, которые, возможно, никогда не существовали, которые, вероятно, никогда не будут существовать, но о которых, тем не менее, необходимо иметь правильное представление, чтобы лучше судить о настоящем состоянии».

Но тогда даже говорить об «экономике» примитивных обществ — значит, упражняться в нереальном. Как структурная единица «экономика» не существует. «Экономика» — это не самостоятельная специализированная организация, а скорее нечто такое, что целые социальные группы или сообщества, в первую очередь, родственные группы и сообщества, делают. Экономика — это скорее функция общества, нежели его структура, так как основы экономического процесса обеспечиваются группами, которые классически рассматриваются как «неэкономические». В частности, производство организуется домашними группами, а они обычно строятся на базе семей того или иного типа. Домохозяйство для племенной экономики является тем же, чем манор (феодальное поместье) для средневековой экономики или корпорация для современной капиталистической: все это доминирующие производящие институты своих эпох. Более того, каждый из них представляет определенный способ производства с соответствующими технологией и разделением труда, с характерными экономическими целями или конечными результатами, специфическими формами собственности, определенными социальными отношениями и системами обмена между производящими объединениями — и каждый со своими собственными противоречиями [81]. Короче говоря, чтобы объяснить наблюдаемое в примитивных экономиках предрасположение к недопроизводству, я хотел бы реконструировать «независимую домашнюю экономику» Карла Бюхера [82] и других ранних авторов, но переместив ее куда-нибудь к Марксу [83] и сменив этнографические декорации на более современные.

Ведь домашние группы примитивного общества еще не подверглись низведению до статуса простых потребителей, их рабочая сила, выделенная из семейного круга и задействованная в иных сферах, подчинена более широким организации и целям. Домохозяйство как таковое обременено производством, несет обязанность поставлять и использовать рабочую силу и определять экономические интересы. Его собственные внутренние взаимоотношения — взаимоотношения между мужем и женой, между детьми и родителями — составляют в таком обществе основные производственные отношения. Традиционный этикет родственных статусов, доминирование и субординация в домашней жизни, взаимный обмен ценностями и услугами, кооперация — все это делает «экономическое» в таких обществах модальностью близких отношений. То, как труд будет расходоваться, сроки и продукты его применения — вот основные домашние решения. И эти решения принимаются преимущественно с позиций домашних интересов. Производство приспособлено к традиционным семейным нуждам. Производство направлено на благо производителей.

Я спешу добавить две оговорки, которые одновременно являются и двумя последними апологиями обобщений.

Во-первых, очень удобное отождествление «домашней группы» с «семьей», которое я позволяю себе делать, слишком вольно и неточно. Домашняя группа в примитивных обществах обычно основывается на семейной организации, но так бывает не всегда, и там, где так бывает, термин «семья» должен охватывать несколько вариантов особых форм. Домохозяйства в общине иногда являются гетерогенными: помимо семей они включают некоторые иные виды домашних объединений, состоящих, например, из лиц определенного возрастного класса. Далее, хотя это также бывает сравнительно редко, семьи домашних групп могут как бы полностью растворяться в структурах, имеющих размеры и признаки линиджей [84]. Там же, где домохозяйство является семейной системой, формы ее могут варьировать от нуклеарной до расширенной [85], а в пределах последней категории — от полигинной и матрилокальной или патрилокальной [86] до целого набора других типов. Наконец, домашняя группа может быть разными способами и в разной степени внутренне интегрированной, о чем можно судить по моделям общежития, формам совместных трапез и видам кооперации. Хотя сущностные качества производства, которые будут рассмотрены ниже — господство полового разделения труда, сегментарное производство для потребления, автономный доступ к средствам производства, центробежные отношения между производящими ячейками, — по-видимому, остаются в силе при любых вариантах форм домохозяйств, все же предлагаемая здесь категория «домашний способ производства» является сугубо идеальным типом (абстракцией высокой степени). И если, тем не менее, позволительно говорить о домашнем способе производства, то всегда и только как о сумме многих разных домашних способов производства.

Во-вторых, я не предполагаю, что домохозяйство везде является единственной производящей группой, а производство — исключительно деятельностью домашних групп. Локальные технологии требуют в одних случаях большей, в других меньшей кооперации, поэтому организация производства порой бывает связана с разными формами социального взаимодействия и осуществляется на более высоких уровнях, чем домохозяйство. Члены одной семьи могут регулярно сотрудничать с родными и близкими из других домов (на индивидуальной основе); некоторые мероприятия проводятся коллективно целыми корпоративными группами, такими, как линидж или деревенская община. Но дело не в составе участников работы. Организация более крупных рабочих групп — это как раз один из многочисленных путей, которыми домашний способ себя реализует. Часто коллективная организация труда только затемняет своей массовостью сущностную социальную простоту. Некоторое число лиц или маленьких групп работают бок о бок, выполняя параллельные и дублирующие друг друга задачи; или же они трудятся все вместе, делая какую-то однотипную работу для каждого из участников поочередно. Коллективные усилия, таким образом, в течение некоторого непродолжительного времени подавляют сегментарность структуры производства, не изменяя ее кардинально (навечно и фундаментально). И, что более значительно, кооперация не создает собственной производственной структуры sui generis [87], в завершенном виде, которая была бы отличной от привычного взаимодействия ради существования нескольких домашних групп, превосходила бы его по размерам и доминировала бы в производственном процессе общества. Кооперация остается по большей части техническим средством и не имеет независимой социальной реализации на уровне контроля над экономикой. Она не угрожает автономии домохозяйств и их экономическим целям, домашней организации рабочей силы или преобладанию домашних интересов в трудовой социальной деятельности.

Итак, предложив такие апологии, я перехожу к описанию принципиальных черт домашнего способа производства (ДСП), имея в виду прежде всего то, как этот способ производства определяет характер экономического процесса в целом.

Разделение труда

Домохозяйство по своей структуре представляет в известном смысле petite [88] экономику. Она даже до известной степени подвержена расширению — в ответ на технические масштабы и разнообразие производства: комбинирующиеся в форме расширенной семьи того или иного типа нуклеарные (элементарные) семьи представляют собой ее дебют в качестве социальной организации соответствующей экономической сложности. Но главное здесь не ее размеры, а то, что осуществляемый семьей контроль над производством опирается на иной аспект ее структуры. Семья заключает в себе систему разделения труда, господствующую в обществе в целом. Семья начинается с (и как минимум состоит из) мужчины и женщины — взрослого мужчины и взрослой женщины. Следовательно, с самого начала семья объединяет два существенных социальных элемента производства. Половое разделение труда является не единственной хозяйственной специализацией в примитивных обществах. Но это доминирующая форма, превосходящая все другие виды специализации в том смысле, что обычная деятельность взрослого мужчины в сочетании с обычной деятельностью взрослой женщины фактически покрывает все имеющиеся в обществе виды труда. Поэтому брак помимо прочего основывает универсальную экономическую группу, призванную создать локальную модель жизнеобеспечения.

Отношения между человеком и орудиями в примитивном обществе

Вот вторая корреляция, столь же элементарная: между домашним способом производства — атомизированным и мелкомасштабным — и технологией с подобными же признаками. Основные технические средства могут находиться в руках отдельных домохозяйств, многие из них — в автономном владении индивидов. Другие технологические ограничения также согласуются с преобладанием домашней экономики: орудия изготовляются в домашних условиях и поэтому они — как и большинство приемов их изготовления — достаточно просты и широкодоступны; процессы их изготовления едины, а не разложены на составные части разработанным разделением труда, так что одни и те же исполнители могут осуществить весь цикл процедур — от сбора сырья до окончательной отделки готового изделия.

Но технологию нельзя понимать как одни только физические объекты. При употреблении они оказываются в определенных отношениях с теми, кто ими пользуется. В широкой перспективе, именно эти отношения, а не орудия сами по себе определяют исторические свойства технологии. С эволюционной точки зрения, значение имеют не столько чисто физические различия между ловушками определенных видов пауков и ловушками определенных охотничьих народов, между сотовыми элементами конструкции пчелиных ульев и жилищ банту, сколько — различия в отношениях «орудия/пользователь». Эти предметы сами по себе не отличаются друг от друга по принципу действия или устройству—и даже по эффективности. Антропологи удовлетворяются лишь внешним наблюдением над технологией, отмечая, что изобретение и использование человеческих инструментов связано с «сознательным творчеством» (символизирование), тогда как в орудиях насекомых выражается наследуемая физиология («инстинкт»): «самого худшего архитектора от самой лучшей пчелы отличает то, что архитектор воздвигает свое строение в воображении, прежде чем воплощает его в действительности» (Marx, 1967a, vol. 1, р. 178). Орудия, и даже очень хорошие, существовали до человека. Великая эволюционная разница заключается в отношении «орудия/организм».

Как только был достигнут уровень собственно «человеческого», изобретательность потеряла значение дифференцирующего фактора. Наиболее примитивные народы мира — помещаемые в самом низу на единой шкале культурной сложности — создают не имеющие аналогов технические шедевры. Разобранные на части и доставленные морем в Нью-Йорк или Лондон ловушки бушменов лежат теперь в подвалах музеев, покрытые пылью и не пригодные даже для экспонирования, потому что никто не может понять, как их собрать вновь. С точки зрения предельно широкой перспективы культурной эволюции, технические усовершенствования накопили не так много в плане творческой изобретательности, как в разных аспектах отношения «человек/орудие». Это вопрос распределения энергии, мастерства и разума между ними. В примитивных обществах во взаимоотношениях между человеком и орудием маятник склонялся в сторону человека, с началом же «века машин» маятник отклонился определенно в сторону орудий [89].

Примитивные формы отношений между человеком и орудием являются условием домашнего способа производства. Характерно, что инструмент служит как бы искусственным продолжением человека вовне, он не просто сконструирован для индивидуального пользования, но представляет собой некое приложение к человеку, увеличивающее механические возможности его тела (например, лук или копьеметалка) или выполняющее операции (например, вырезание, копание), для которых тело человека от природы не слишком хорошо приспособлено. Орудие, таким образом, несет в себе больше энергии и мастерства человека, чем собственно мастерство и энергия человека. Но последующая технология перевернет отношения между человеком и орудием. И тогда возникают споры о том, что есть орудие:

В машинной индустрии роль работника (обычно) — это роль обслуживающего или ассистирующего, чья обязанность поддерживать ход механического процесса и помогать заменяющим рабочие руки манипуляциям, когда механические действия являются недостаточными. Его работа скорее дополняет механический процесс, нежели использует его. Напротив, механический процесс использует рабочего (Veblen, 1914, р. 306-307) [90].

Теоретическое значение, которое придается технологии в современной эволюционной антропологии, является исторической случайностью. Человек теперь зависит от механизмов, а эволюционное будущее культуры, как кажется, привязано к прогрессу этих «скобяных изделий». В то же время, доистория в значительной мере — это свидетельские показания орудий; как сказал один хорошо известный археолог (по крайней мере это ему приписывается): «А люди, ...они мертвы». Эти банальные истины, я думаю, помогают объяснить аналитические привилегии, которые отдаются примитивной технологии, столь же ошибочные, вероятно, сколь и закрепленные за нею же приоритеты, которые связаны якобы с превосходством значения орудий над значением мастерства, в силу чего, соответственно, прогресс человека от животного состояния до древних империй воспринимается как серия маленьких технологических революций, инициируемых развитием новых видов орудий и освоением новых источников энергии. В действительности же, на протяжении большей части человеческой истории труд был более важен, чем орудия, и решающее значение имели интеллектуальные усилия производителей, а не их несложное оснащение. Вся история труда вплоть до недавнего времени была историей квалифицированного труда. Только индустриальная система способна выжить с тем небольшим числом рабочих (в основном, низкой квалификации), которое сейчас имеется; при подобном условии палеолитическая система бы погибла. А главные «революции» примитивных обществ, прежде всего неолитическая доместикация пищевых ресурсов, были чистейшими триумфами технических приемов человеческой деятельности: новые способы отношений с существующими источниками энергии (растениями и животными), а не новые орудия и новые источники (см. главу 1). Орудийное оснащение в сфере производства средств жизнеобеспечения вполне может прийти в упадок при переходе от палеолита к неолиту — даже когда общий объем производства растет. Что есть меланезийская палка-копалка в сравнении с экипировкой аляскинского эскимоса, используемой для охоты на морского зверя? Вплоть до времени истинной промышленной революции продукт человеческого труда рос в гораздо большей степени в ответ на рост мастерства работника, чем на усовершенствование его орудий.

Вопрос о значении человеческих трудовых техник не так уж косвенно касается нашего анализа ДСП, как это может показаться. Правильное понимание их роли помогает подстраховать основное теоретическое положение, предлагаемое здесь: в архаических обществах давление социально-политических интересов должно было часто преподносить себя как самая выгодная стратегия экономического развития. Люди являются наиболее гибкой, также как и наиболее важной, стороной отношения «человек/орудие» в примитивном обществе. Примем во внимание, кроме того, этнографические свидетельства недоиспользования: ресурсы часто не полностью осваиваются, но между реальным производством и его возможностями остается значительное пространство для маневра. Большой вопрос: что есть интенсификация труда? Интенсификация труда — это когда люди начинают работать больше или же это когда больше людей начинают работать? Иными словами, судьба экономики общества решается производственными отношениями, особенно политическими коллизиями, тяжесть давления которых может быть взвалена на экономику домохозяйств.

Но интенсификация труда должна осуществляться диалектически, потому что многие качества ДСП вынуждают его противиться одновременно и давлению политической силы, и расширению производства. Первостепенную значимость имеет свойство экономики домохозяйства удовлетворяться выполнением ею самой устанавливаемой задачи: обеспечением средств к существованию. ДСП, по-существу, является антиизбыточной системой.

Производство для обеспечения существования

Классическое разграничение между «производством для потребления» (т. е. производством для производителей) и «производством для обмена» оказалось с самого начала существования экономической антропологии — по крайней мере, в англосаксонских странах — похороненным на кладбище допотопных понятий. Правда, Турнвальд принимал и использовал эти понятия, чтобы отделить примитивные экономики от современных денежных (Thumwald, 1932). И ничто не могло предотвратить их воскрешения в различных этнографических контекстах (см. выше: «Недоиспользование рабочей силы»). Но, когда Малиновский (Malinowski, 1921) ввел понятие «племенной экономики», противопоставив его (отчасти) «независимой домашней экономике» Бюхера (Bücher, 1907), представление о производстве для потребления получило эффектную отставку прежде, чем был исчерпан его теоретический потенциал.

Возможно, дело было в том, что «производство для потребления» или «независимая домашняя экономика» могут толковаться двумя различными способами, один из которых показал свою несостоятельность, а другой поэтому остался преимущественно в пренебрежении. Приведенные выше формулировки как бы предполагают состояние домашней автаркии, что нереально для производящих ячеек любого общества. Домохозяйства в примитивных общинах обычно не являются самодостаточными, т. е. производящими все, в чем они нуждаются, и нуждающимися во всем, что они производят. Непременно существует обмен. Даже помимо того, что люди регулярно дарят и получают подарки, повинуясь непреложным обязательствам, они также часто работают ради откровенно утилитарного обмена ценностями, посредством которого приобретают все, что им нужно.

Но все же остается «что им нужно»: и обмен, и потребление ориентированы здесь на обеспечение существования, а не на получение прибылей. Вот это и есть второе истолкование классических разграничений, и оно более фундаментально; оно более фундаментально, чем определенно: обмен есть отношение производителя к процессу производства. Это не просто «производство для потребления», это производство потребительских ценностей (даже если они обретаются через акты обмена) — в противоположность производству меновых стоимостей. В таком прочтении ДСП находит себе место среди уже имеющихся категорий экономической истории. Даже и при существовании обмена домашний способ приходится кузеном марксовому «простому циркулированию товаров», а таким образом, и прославленной формуле «Т-Д—Т'» : изготовление предметов для продажи на рынке с целью получения необходимых средств (Д, денег) для приобретения других, особых предметов (Г, товаров). «Простое циркулирование», конечно, категория, которая в большей мере относится к крестьянским, чем к примитивным экономикам. Но, подобно крестьянам, люди примитивной культуры остаются постоянными в своем стремлении потреблять ценности и ориентированными на обмен в интересах потребления, а значит, и на производство в интересах обеспечения средств к существованию. И в этом отношении и тем и другим исторически противостоит буржуазный предприниматель с его интересом к меновой стоимости.

У капиталистического процесса иные отправные пункты и иные расчеты. «Общая формула капитала» представляет превращение данной суммы денег в большую через посредство товара: Д-»Т-»Д', задействование рабочей силы и физических средств для изготовления товара, продажа которого дает возможно более высокую отдачу на первоначальный капитал. Жизнеобеспечение и прибыль, «производство для потребления» и «производство для обмена» имеют, таким образом, противоположные конечные цели — и соответственно связаны с глубоко отличными интенсивностями производства. Ведь одна экономическая система ставит определенные и ограниченные задачи, в то время как другая преследует неопределенную цель «как можно больше». Здесь различие в качестве, так же как и в количестве: в качестве — в первую очередь. Производство для жизнеобеспечения предполагает не только скромную квоту хороших вещей, но — именно вещей особого потребительского свойства, которое отвечает обычным потребительским запросам производителей. В самом деле, в то время как домашняя экономика направлена на то, чтобы просто воспроизводить себя, производство для обмена (стоимостями) постоянно стремится приумножать себя: путем накопления некоего генерализованного «богатства». Это есть не просто производство конкретных товаров, но производство абстрактного богатства. И «небеса — ему предел». По определению, Д'<Д — это провал практики Д->Т-»Д'; в духе конкуренции — Д' — & — есть формула успеха. Какой возвышенной, писал Маркс, кажется древняя установка, видевшая в человеке конечную цель производства, — в сравнении с современным миром, в котором производство является целью человека, а богатство — целью производства (Marx, 1967b, vol. 1, p. 450).

Рассмотрим одно из сопутствующих этому обстоятельств, этнографические свидетельства которому уже приводились: работа в системе производства для потребления обладает уникальной возможностью ставить пределы самой себе. Ничто не понуждает к наращиванию производства до предела физических и материальных возможностей, но, скорее, напротив, производство подвержено прерыванию на какое-то время, когда средства к существованию обеспечены на какое-то время. Производство для потребления прерывисто, нерегулярно и в целом неэффективно расходует рабочую силу. В то время как в производстве, организованном обменом и для обмена стоимостями:

С тех пор целью труда больше не является какой-то специфический продукт, имеющий частные отношения к той или иной потребности индивида, это — деньги, богатство, имеющее универсальную форму, так что рвение в труде индивида уже не знает пределов: став безразличным к своим особенностям, труд облачается в любые формы, служащие этой цели. Рвение становится изобретательным 90 и создает новые предметы для общественных нужд... (Marx).

Итак, очень жаль, что Экономическая Антропология предпочла в основном игнорировать разграничение между производством для потребления и производством для обмена. Между тем, признание различий в их продуктивности сослужило добрую и почетную службу при изучении экономической истории. Один из наиболее известных примеров — то, как с помощью этого разграничения Анри Пирен объяснил упадок сельского хозяйства в Европе раннего средневековья, когда экономика из-за арабских завоеваний в Средиземноморье осталась без рынков сбыта и сразу же скатилась от коммерческого обмена к локальной самодостаточности и от более высокой производительности — к более низкой:

...регресс земледельческих приемов очевиден. Не было смысла делать почву более плодородной, чем это требовалось для удовлетворения нужд производителя: поскольку излишки не могли быть реализованы, постольку они не могли ни улучшить материальное положение возделывателя почвы, ни увеличить рентовую стоимость земли. Земледелец поэтому довольствовался минимумом забот и усилий, а агрономической науке позволено было впасть в забвение до тех пор, пока возможность продавать урожай снова не побудит владельцев земли перейти к улучшенным и доходным методам ее обработки. Но тогда землю станут считать меновой стоимостью, а не средством к существованию (Pirenne, 1955, р. 99).

А теперь классическая оппозиция вновь появляется в виде «двойной экономики» «слаборазвитых стран». Боэк, автор этой концепции (двойной экономики), так описывает контрастные различия двух типов экономических укладов:

Восточное общество отличается от западного еще и тем, что потребности очень ограничены. Это связано с ограниченным развитием обмена, в силу чего большинство людей вынуждено производить для самих себя, и, соответственно, потребности неизбежно должны оставаться скромными и по качеству и по количеству. Другое следствие из этого — то, что экономические мотивы не действуют непрерывно. Поэтому... экономическая деятельность также дискретна. Западная экономика имеет диаметрально противоположные тенденции... (Воеке, 1953, р. 39).

Но, будучи свидетелями конфронтации двух экономик в условиях колониализма, антропологи имели возможность наблюдать исторические различия как этнографическое явление. В косных моделях туземного труда и в «иррациональной» реакции на цены они видели производство для потребления в его кризисных проявлениях, следовательно, видели его сущность. Ведь традиционная экономика с ее определенными целями стремится утвердить себя даже тогда, когда она сломана и втянута в рынок. Возможно, это поможет объяснить, как на рациональном Западе могли долгое время уживаться два противоречащих друг другу предрассудка относительно «туземной» способности к работе. С одной стороны, вульгарная антропология утверждала, что эти люди должны были не переставая трудиться, чтобы при имеющихся технических несовершенствах просто выжить; с другой стороны, было абсолютно очевидно, что «туземцы — прирожденные ленивцы». Если первое являлось колонизаторским «рациональным суждением», то второе — свидетельством определенной идеологической ущербности: по каким-то причинам представлялось нужным вдолбить в этих людей убеждение в необходимости взвалить на свои плечи груз белого человека. Когда их привлекали к работам на плантациях, они часто проявляли явное нежелание напряженно трудиться. Втянутые в производство коммерческих культур, они не хотят реагировать «правильно» на колебания рыночных цен: так как они преимущественно заинтересованы в получении конкретных предметов потребления, то при повышении цен они стремятся выращивать на продажу как раз настолько меньше, насколько нужно, чтобы обеспечить желаемую сумму денег, а при понижении — как раз настолько больше. И внедрение новых орудий или культур, увеличивающих производительность туземного труда, может повести лишь к сокращению периода обязательной работы — преимущества будут служить скорее для увеличения времени отдыха, нежели для увеличения производимого продукта (ср. Sharp, 1952; Sahlins, 1962a). Эти и подобные проявления выражают непреходящие свойства традиционного домашнего производства, а именно производства потребительских стоимостей (ценностей), определенного в своих целях и, следовательно, не непрерывного в процессе осуществления.

Короче говоря, характеризуя ДСП как производство потребительских стоимостей (ценностей), мы возвращаемся к недопроизводству, эмпирический обзор которого был сделан в начале анализа. Домашняя система служит ограниченным экономическим целям, определяемым качественно условиями образа жизни, а не количественно — как абстрактное богатство. Соответственно работа является и неинтенсивной: дискретной, подверженной всевозможным видам прерывания ради культурно обусловленных альтернатив и в связи с теми или иными препятствиями — от мощных ритуалов до слабого дождичка. Экономика — это деятельность, поглощающая лишь часть рабочего времени в примитивных обществах, или иначе — это деятельность лишь части общества.

Другими словами, ДСП основывается на принципе антиизбытка. Приспособленный к производству для жизнеобеспечения, он имеет тенденцию «застывать» по достижении «пункта своего назначения». Отсюда, если понимать «избыток» как производство продукта сверх потребностей производителей, вытекает, что система домохозяйств не создана для этого. Ничто в структуре производства для потребления не толкает его превзойти самое себя. Все общество построено на косной экономической базе, а поэтому — на противоречии, ведь если экономика не принуждается преодолеть себя, общество в целом не выживает. С экономической точки зрения, примитивное общество основано на антиобществе.

Правило Чаянова

Существует более точный способ оценить это неинтенсивное использование производительных сил. Я предлагаю целую серию смешанных статистических и теоретических выкладок, которые ведут к заключению, что домашняя система устанавливает нормы жизнеобеспечения, ограниченные не только абсолютно, но и относительно потенциала общества; что, на деле, чем больше относительные трудовые способности домохозяйства в общине, состоящей из производственных домашних групп, тем меньше его члены работают. Последнее является капитальным открытием А. В. Чаянова. Здесь признание значимости этого открытия выражено в том, что оно именуется «правилом Чаянова».

Предварительно необходимо усвоить, что все три элемента ДСП, так подробно обрисованные, — небольшая рабочая сила, разделенная в значительной мере по половому признаку, простая технология и ограниченные конечные цели производства — соотносятся системно. Дело не только в том, что каждый из них находится во взаимосвязи с остальными, но и в том, что каждый по скромности своих масштабов приспособлен к характерным свойствам других. Стоит одному из этих элементов проявить неожиданную склонность к развитию, он столкнется с возрастающим сопротивлением других в силу их несоответствия. Нормальным, обусловленным системой, разрешением такого конфликта является восстановление status quo («отрицательная обратная связь»). Только в случае, если историческая конъюнктура внесет дополнительные противоречия извне («сверхдетерминация»), кризис перерастет в разрушение системы и приведет к ее трансформации. Характерно, что норма домашнего жизнеобеспечения проявляет тенденцию к инертности. Она не способна подняться выше определенного уровня, не подвергая испытанию возможности домашней рабочей силы либо непосредственно, либо через посредство технологических изменений, необходимых для более высоких показателей производства. Стандарт жизнеобеспечения не может значительно повыситься, не поставив под вопрос существующую семейную организацию. А она обладает универсальным защитным механизмом в виде имеющейся у каждой домохозяйственной ячейки возможности обеспечить адекватные производительные силы и производственные отношения. Так что до тех пор, пока домашний способ производства превалирует, представление о достаточном жизнеобеспечении будет соответственно ограниченным.

Более того, если внутренние противоречия, порожденные повышением стандартов, тем самым установят абсолютный предел, внешние противоречия определят уровень равновесия, который будет низким относительно экономических возможностей общества.

Поэтому, каков бы ни был характер социальных отношений между домохозяйствами — от анархии по природе до согласия по родству, — традиционное представление о нормальном благосостоянии должно быть зафиксировано на уровне, доступном для их большинства и оставляющем недоиспользованными силы наиболее эффективного меньшинства. Потенциально отдельные домохозяйства в общине сильно отличаются Друг от друга по объему производимого продукта на душу хотя бы только потому, что находятся на разных стадиях цикла семейного развития и, следовательно, должны отличаться по соотношению эффективных работников и иждивенцев (детей и престарелых). Но допустим, что установки относительно домашнего благосостояния приведены в соответствие с возможностями наиболее работоспособных домохозяйств. Общество тогда оказывается перед лицом двух одинаково нетерпимых вариантов развития ситуации. То, какой из вариантов вероятнее, зависит от состояния взаимоотношений домохозяйств: их позиции относительно полюсов анархии и солидарности. Если ни первое, ни второе не перевешивает (или отношения враждебны), то успех немногих и неизбежная неудача многих — это экономический призыв к насилию. Если же господствуют тесные родственные отношения, то регулярное распределение благ немногими благополучными между многими неблагополучными лишь создает общее и постоянное несоответствие между представлением о домашнем благосостоянии и реальностью.

Теперь сведем воедино все эти предварительные и абстрактные рассуждения: во избежание внешних и внутренних противоречий, восстаний, войн или просто устойчивых мятежных настроений, традиционные экономические показатели ДСП должны удерживаться в определенных пределах, которые находятся ниже возможностей общества в целом и особенно нерациональны (расточительны) по отношению к рабочей силе наиболее эффективных домохозяйств.

«В семейном хозяйстве, — пишет Чаянов, — показатели интенсивности труда значительно ниже, чем они были бы, если бы труд был полностью утилизирован. Во всех изучавшихся районах семейные хозяйства располагают значительными запасами неиспользуемого времени» (Chajanov, 1966, pp. 75-76). Это заключение, суммирующее результаты обширного исследования российского сельского хозяйства в годы, непосредственно предшествовавшие революции, позволяет нам продолжить свою аргументацию в совершенно другом регистре, не теряя основного ритма. Это правда, что Чаянов и его сотрудники развивали свою теорию докапиталистической домашней экономики в особом контексте простой циркуляции товаров [91]. Однако, как это ни парадоксально, раздробленная крестьянская экономика способна более отчетливо, чем любая примитивная община, представить на эмпирическом уровне некоторые основополагающие тенденции ДСП. В случае с примитивными обществами эти тенденции скрыты и преобразованы общими социальными отношениями солидарности и иерархии статусов. А крестьянская домашняя экономика, сопряженная скорее с рынком посредством обмена, чем с другими домохозяйствами посредством корпоративного родства, «честно» открывает для обозрения глубинную структуру ДСП. Особенно явно, как свидетельствуют многочисленные таблицы Чаянова, она обнаруживает недоиспользование рабочей силы.

Чаянов пошел дальше простой констатации регулярного недоиспользования мужской силы. Он детально исследовал различия в интенсивности труда от домохозяйства к домохозяйству. Пустив в ход свое собственное исследование 25 крестьянских семей района Волоколамска, он смог показать прежде всего, что эти различия весьма значительны: троекратный разброс показателей — от 78,8 рабочих дней на одного работника в год в наименее производительных хозяйствах до 216 рабочих дней на работника в самых производительных [92]. Далее, что наиболее выразительно, Чаянов сопоставил различия в показателях интенсивность/домохозяйство с вариациями в структуре домохозяйств, представленной как число потребителей. Отношение размеров домохозяйства к полноценной мужской силе (отношение зависимости) представляет собой в сущности индекс экономической силы домохозяйства в соотношении со стоящими перед ним задачами жизнеобеспечения. Относительная работоспособность домашней группы может считаться возрастающей, по мере того как этот индекс приближается к единице. Чаянов показывает, что интенсивность труда в домашней группе соответственно уменьшается.

Может показаться, что выкладки Чаянова — это чрезмерное усложнение очевидного, особенно если считать сущность домашней экономики как экономики ограниченных конечных целей заранее данной. Все, что они утверждают статистически, можно предположить логически, а именно: чем меньше относительная пропорция работников, тем больше они должны работать, чтобы обеспечить данный уровень домашнего благосостояния, а чем больше пропорция, тем меньше должны они работать. Однако сформулированное в более общем виде и таким образом, что ничто в нем не указывает на окончательные выводы о сущности ДСП, а предлагается только сравнить эту систему с другими экономиками, правило Чаянова вдруг оказывается чрезвычайно укрепляющим мощь ряда теоретических положений: интенсивность труда в системе домашнего производства для потребления варьирует в обратной зависимости с относительной работоспособностью производящих ячеек.

Интенсивность производства всегда соотносится с продуктивной способностью. Правило Чаянова удачно суммирует и подкрепляет несколько предварительных обобщений, которые мы сделали по ходу рассмотрения выше. Оно подтверждает дедуктивное положение, что норма жизнеобеспечения не приспособлена к максимальной эффективности домохозяйства, но закрепляется где-то на уровне, доступном большинству, тем самым расточительно тратя даром некоторый потенциал наиболее эффективных. В то же время это значит, что в ДСП не заключено никакого импульса к производству избыточного продукта. Но тогда трудности наименее эффективных домашних групп, в особенности тех (составляющих значительный процент), которые не удовлетворяют свои собственные запросы, оказываются тем более серьезными. Ведь домохозяйства с большей работоспособностью отнюдь не расширяют автоматически свою деятельность во благо беднейших. Ничто в самой этой организации не обеспечивает систематической компенсации своих собственных системных изъянов.

Собственность

Напротив, определенная автономия в сфере собственности усиливает приверженность каждого домохозяйства своим собственным интересам и не стимулирует производство для других.

Мы не должны поддаваться гипнозу понятия «право» на собственность (важнее его реализация), равно как и абстрактных претензий на «владение», — куда важнее реальные привилегии пользования и распоряжения. Акционер компании AT&T верил, что его пять акций дают ему право повалить телефонный столб, зловредно установленный прямо против его окна с прекрасным видом. Антропологи на собственном опыте научились отделять друг от друга разные составляющие права собственности — получение дохода, использование, контроль — ввиду того, что они могут быть разделены между несколькими держателями одной и той же вещи. Мы также проявили достаточную гибкость, чтобы признать отдельные права, не являющиеся исключительными по своей сути, но отличающиеся преимущественно тем, что один держатель имеет власть отвергать решения другого: ранговые сверхправа, как у вождя по отношению к его подданным, или сегментарные сверхправа, как у линиджа в целом по отношению к составляющим его домохозяйствам. Путь антропологического прогресса теперь усеян трупами, призраков большинства из них лучше избегать. Предмет, интересующий нас здесь, — привилегированное положение домашних групп, каковы бы ни были сосуществующие держатели прав.

Ведь эти сосуществующие держатели находятся скорее над семьями, нежели между семьями и их средствами производства. Так, верховные «владельцы» в примитивных обществах — вожди, линиджи, кланы — стоят к производству в отношениях второй степени, а связующим звеном являются расположившиеся между ними домашние группы. Владение вождя — «землей, морем и людьми», как говорят фиджийцы, — особенно показательный случай. Это «владение» скорее «включительное», чем исключительное, и скорее политического свойства, чем экономического: производное или вторичное право на продукты и средства производства, обретенное в силу предписанного традицией статусного превосходства над производителями. В этом его отличие от буржуазного владения, которое дает контроль над производителями в силу права на средства производства. Каковы бы ни были сходства в идеологиях «владения», эти две системы собственности действуют по-разному: одна (вождеская) — это право на вещи, реализованное через власть над людьми; другая (буржуазная) — это власть над людьми, реализованная через право на вещи [93]. «Владение» вождя — производители — средства производства. Буржуазное владение — средства производства — производители.

В племенных обществах домохозяйство обычно не является исключительным владельцем своих ресурсов: полей, пастбищ, охотничьих и рыболовных угодий. Но вопреки владению более крупных групп или высших авторитетов, или даже — благодаря их владению, домохозяйство сохраняет первичные или непосредственные отношения и производственным ресурсам. Там, где ресурсы не разделены, домашняя группа имеет неограниченный доступ к ним; там же, где земля разделена на участки, домашняя группа имеет право на соответствующую долю. Семья обладает узуфруктом [94], иными словами — правом пользования, но все реальные привилегии не эксплицитны в этом термине. Производители на основе повседневной реализации этого права определяют, как земля будет использоваться. И им дан приоритет в присвоении произведенного продукта и распоряжении этим продуктом; никакое право любой стоящей над домохозяйством группы или высшего авторитета не простирается так далеко, чтобы лишить домохозяйство средств к существованию. При этом право семьи как члена группы-собственника или общины-собственницы непосредственно и независимо использовать соответствующую долю общественных ресурсов для поддержания своего существования не подлежит отчуждению или урезанию.

Как правило (как экономическое правило), в примитивном обществе отсутствует категория безземельных пауперов. Если и происходит какая-то экспроприация, то это, с точки зрения способа производства как такового, несчастный случай: виной тому могут быть злосчастья войны, например, но не системные свойства экономической организации. Примитивные народы изобрели множество способов «поднять» человека над его товарищами. Но право производителя контролировать свои собственные экономические средства делает невозможным самый неотразимый из таких способов, известных истории: исключительный контроль над этими средствами некоторых немногих, ставящий в зависимое положение остающихся многих. Политические игры должны вестись на уровнях, находящихся над производством, к тому же с «разменной монетой» вроде пищи или иных готовых продуктов. И вообще обычно лучший ход в игре, так же как и лучший способ конвертировать собственность, — это раздавать добро.

Домашнее соединение ресурсов

Сегрегация домохозяйств, как бы вмонтированная в производство и отношения собственности, довершается внутренне направляемой циркуляцией продуктов домашнего производства. Будучи неизбежным следствием производства, которое одновременно специализировано по половому признаку и ориентировано на коллективное потребление, это центростремительное движение предметов производства отделяет экономику домохозяйства от остального мира, хотя и поддерживает внутреннюю солидарность группы. Этот эффект умножается во много раз там, где распределение принимает форму совместных трапез — ежедневного ритуала, объединяющего группу в одно целое. Обычно домохозяйство является потребительским союзом, реализующим свое единство именно таким способом. Но, по крайней мере, потребности домашнего хозяйствования Диктуют какое-то объединение ресурсов и услуг, чтобы предоставлять людям все, что им необходимо. С одной стороны, распределение доносит до потребителей результаты деятельности в соответствии с взаимодополняющими функциями, например, функциями мужчины и женщины, на союзе которых основывается домохозяйство. Объединение ресурсов и услуг нивелирует разделение на части ради единства целого; это основополагающая деятельность группы. С другой стороны, домохозяйство, благодаря этому, является раз и навсегда отделенным от других ему подобных. Данная группа может периодически поддерживать отношения реципрокности [95] с этими другими. Но реципрокность — это всегда отношения между субъектами; какова бы ни была солидарность, реципрокность может только разделять и продлять существование экономически обособленных идентичностей — тех, кто состоит в отношениях обмена.

Льюис Генри Морган именовал жизненную схему домашней экономики «живым коммунизмом». Выражение представляется удачным, так как организация домохозяйств являет собой высшую форму экономического обобществления: «от каждого по способностям, каждому по потребностям» — от трудоспособных взрослых то, что им надлежит производить и делать в соответствии с разделением труда, а взрослым — то, в чем они нуждаются; но в то же время, и старикам, и детям, и нетрудоспособным, независимо от их вклада, — то, что им требуется. Это своего рода социологический осадок — группа, имеющая судьбу и интересы, отдельные от судьбы и интересов остального мира, и отдающая приоритет тем правам и чувствам, которые действуют внутри нее. Объединение замыкает домашний круг; окружность превращается в экономическую и социальную демаркационную линию. Социологи называют это «первичной группой», а люди «домом».

Анархия и дисперсия

Домашний способ производства, если его рассматривать в пределах, которые он сам себе ставит, исключительно как структуру производства, — это вид анархии. ДСП не предполагает никаких социальных и материальных отношений между домохозяйствами помимо того, что они единообразны. Он предлагает обществу лишь конституированную дезорганизацию, сеть механически действующей солидарности, наложенную на россыпь раздробленных сегментов. Экономика общества разбита на тысячу крошечных существований, каждое из которых организовано так, чтобы продвигаться по жизни независимо от других, и каждое действует по незамысловатому принципу — заб.отиться о самом себе. Разделение труда? За пределами домохозяйства оно теряет качество органичности. Вместо того чтобы объединять общество в одно целое, жертвуя автономией производящих групп, разделение труда здесь, поскольку оно в основном является разделением труда по признаку пола, жертвует единством общества ради автономии производящих групп. Ни в организации доступа домохозяйств к производственным ресурсам, ни, опять-таки, в экономических приоритетах, заложенных в домашнем объединении, нет никакого стимула к более сложным формам разделения труда. Если посмотреть с политической точки зрения, ДСП — это своего рода естественное состояние. Ничто в пределах этой инфраструктуры производства не понуждает домохозяйства вступать в соглашения и отдавать часть собственной автономии. Поскольку домашняя экономика в конечном счете — это племенная экономика в миниатюре, постольку, с точки зрения политической, она подкрепляет такое состояние примитивного общества — общества без Суверена. В принципе каждый дом воспроизводит и все потребности, и все средства, которые требуются, чтобы удовлетворить эти потребности. Будучи, таким образом, разделено на многочисленные единицы, занятые сами собой, т. е. функционально не скоординированным, производство домашним способом обладает той самой организацией, которую имеют картофелины, сложенные в один мешок.

Вот что, в сущности, представляет собой структура производства в примитивном обществе. И, конечно, это не только на первый взгляд. На первый взгляд, примитивное общество — это лишь жалкое подобие первобытной «бессистемности». Повсюду мелкой анархичности домашних производственных групп противостоят более мощные силы и более крупные организации, институты социально-экономического характера, которые связывают один дом с другим и подчиняют все их общему интересу. Все же, эти крупные интегрирующие силы не встроены изначально в господствующие и непосредственные производственные отношения. Напротив, именно потому, что являются отрицанием домашней анархии, они отчасти ответственны за существование беспорядка, который должны были бы подавлять. И если в конце концов анархия оказывается скрытой от поверхностного обозрения, она, тем не менее, не является изжитой. Она продолжает вносить постоянную дезорганизацию, таясь на заднем плане, покуда домохозяйство остается ответственным за производство.

И здесь я призываю за видимыми фактами осознать постоянный факт. «На заднем плане» — дискретность власти и интересов, обусловливающая нечто большее — дисперсию людей. На заднем плане — естественное состояние.

Любопытно, что почти все философы, ощущавшие потребность вернуться к этому состоянию — при том, что это никому не удавалось, — видели в нем особую форму распределения населения. Почти все подозревали какую-то центробежную тенденцию. Гоббс проецировал в прошлое этнографические сообщения о том, что жизнь человека была одинокой, бедной, гнусной, грубой и краткосрочной. Подчеркнем (на данный момент), одинокой. Это была жизнь отдельно. И то же представление о первоначальной изоляции упорно появляется снова и снова — от Геродота до К. Бюхера — в построениях тех, кто отваживался строить гипотезы о человеке в естественном состоянии. Руссо сделал несколько попыток, к нам в наибольшей мере относится I ssari sur l'origine des langues [96]. В первоначальные времена единственным обществом была семья, единственными законами — законы природы, а единственным регулятором отношений между людьми — сила. Другими словами, это было нечто вроде домашнего способа производства. И для Руссо «варварская» эпоха была чем-то вроде золотого века:

не потому, что люди были объединены, но потому, что они были разделены. Каждый, так сказать, считал самого себя хозяином всего; так могло быть, но никто не знал никого, кто домогался бы большего, чем то, что было у него в руках; его потребности были далеки от того, чтобы приближать его к его товарищам, напротив, они отдаляли его. Если хотите, то да — люди нападали друг на друга, когда встречались. Но встречались-то они редко. Всюду царило состояние войны, но вся земля была мирной.

Максимальная дисперсия — это модель расселения при естественном состоянии. Чтобы понять, какое вообще значение все это может иметь для настоящего исследования — конечно, если предположить, что читатель не отказался еще от всяких попыток «никнуть в это явное безумие, — важно задаться вопросом, почему политические философы представляли естественного человека заброшенным далеко от других и по Польшей части одиноким. Ответ очевиден — дело в том, что эти ученые мужи противопоставляли в виде самой простой оппозиции природу культуре и отделяли от нее (природы) все искусственное, а чем иным, как не искусственным творением, является общество? («L'état de nature, с' est le bourgeois sans société» - "Состояние природы — это буржуа без общества"). Но помимо этого очевидного противопоставления, мысль о рассеянном распределении людей по земле являлась также логической и функционалистской дедукцией, рассуждением о том, как должна была бы проявить себя человеческая натура, если бы она оказалась в естественном состоянии, а не в политической системе. Когда право продвигаться по жизни помощью силы рассматривается как всеобщее, а не как монополизированное политической организацией, тогда осторожность есть лучшая часть доблести [97], а пустое пространство вокруг — самый надежный залог безопасности. Сводя к минимуму конфликты из-за ресурсов, добра и женщин, дисперсия является лучшим защитником личности и имущества. Иными словами, это воображаемое философами вынужденное разделение сил вынудило их вообразить также и разделение человечества: в порядке воображаемой предосторожности поместить этих воображаемых людей как можно дальше друг от друга.

Я нахожусь на взлете наиболее абстрактной, наиболее гипотетической, а короче — безоглядной спекуляции: глубинная структура экономики, домашний способ производства подобен естественному состоянию, и характерные движения последнего — это есть и характерные движения ДСП. Предоставленный самому себе, ДСП стремится к максимальной дисперсии домашних ячеек, так как максимум дисперсии — это отсутствие взаимозависимости и общей власти, что как раз и является, в основном, путем, по которому идет организация производства. Если внутри домашнего круга основные движения центростремительны, то между домохозяйствами они центробежны. И всю совокупность домохозяйств они превращают в возможно более жидкую смесь, которая способна растекаться до бесконечности, если более мощные институты порядка и равновесия не поставят ей предела.

Сказанное выглядит таким экстремистским, что я должен сослаться на некоторые возможности его этнографической релевантности, даже ценой повторения уже известных фактов и предвосхищения последующей аргументации. Карнейро, как мы видели ранее, позаботился показать, что деревни в тропических лесах Амазонии обычно имеют менее 1000 или даже 2000 [?] жителей, которых можно было бы прокормить при существующей земледельческой практике. Он отвергает поэтому традиционные объяснения столь малых размеров деревенского населения, полагающие причину в ограниченных возможностях подсечно-огневого (передвижного) земледелия. Он пишет:

Я бы хотел поспорить, что фактором куда большей важности являлась легкость и частота распада деревень, не связанная с жизнеобеспечением (т. е. с техническими приемами жизнеобеспечения).. . Легкость, с которой это явление происходит, наводит на мысль, что деревни редко могут получить шанс так увеличить свое население, что оно окажется тяжелой нагрузкой для несущей способности земли. Центробежные силы, понуждающие деревни дробиться, как кажется, достигнут критической силы намного раньше, чем это может случиться. Что за силы толкают к распаду деревень — вопрос, остающийся за пределами нашего рассмотрения. Будет достаточным сказать, что многое может возбуждать фракционные столкновения внутри общины, и чем больше община, тем более частыми должны быть такие столкновения. К тому времени, когда деревня в тропическом лесу достигает численности в 500 или 600 человек, стрессы и напряженность внутри нее доходят до того, что открытый раскол, ведущий к выкидыванию несогласной фракции, легко может случиться. При сильном внутриполитическом контроле большая община может остаться целостной, несмотря на фракционность. Но лидерство было откровенно слабым в большинстве амазонских деревень, так что политические механизмы поддержания единства растущей общины перед лицом возрастающей мощи сил раскола были более чем недостаточны (Carneiro, 1968, р. 136).

Моя позиция состоит в том, что примитивное общество основывается на экономической несогласованности, сегментарной непрочности, которая создает особые локальные причины для столкновений и усиливает последствия таких столкновений; при отсутствии же «механизмов поддержания единства растущей общины» кризисы реализуются и разрешаются путем раскола. Мы отметили, что домашний способ производства является прерывистым во времени; теперь мы также видим, что он является прерывающимся в пространстве. И если первый вид прерывистости ответствен за некоторое недоиспользование рабочей силы, то второй предполагает постоянное недоиспользование ресурсов. Наш весьма окольный и сугубо теоретический тур вокруг домашнего способа производства, таким образом, привел нас обратно к эмпирическому пункту отправления. Строящийся на ненадежной основе домохозяйств, которые в любом случае имеют ограниченные материальные интересы, скованный в своем использовании рабочей силы и изолированный в своем процессе от остальных групп, домашний способ производства не создан для того, чтобы давать блестящие результаты.

Примечания

1 Да и сейчас его популярность в США явно выше, чем в России.

2 Несмотря на всю критику в ее адрес схема эта до сих пор некритически используется целым рядом авторов (см., например: Ember & Ember 1999: 221-242). Подробную критику этой схемы см., например, в коллективной монографии Альтернативные пути к цивилизации (М.: Логос, 2000 [в печати]).

3 Само собой разумеется, что здесь необходимы два дополнительных условия: (1) темпы падения эффективности использования энергии не должна превышать темпов роста объема трансформируемой энергии: (2) объем энергии, потребляемый за данный промежуток времени, не должен превышать объем энергии, возобновляемой за тот же промежуток времени.

Введение

4 В нашей этнографической литературе термин «primitive societies» чаще всего переводится как «первобытные общества», что определенным образом искажает теоретические позиции большинства западных авторов, им пользующихся. Для них, в том числе и для М. Салинза, примитивные общства — это, в первую очередь (хотя не только), уцелевшие до нашего или существовавшие до недавнего времени и изучавшиеся этнографически догосударственные общества, характеризующиеся относительно менее сложной социальной организацией, чем государственные системы. При этом многие западные авторы считают (несомненно справедливо), что все эти общества прошли длительную самостоятельную историю со времени дописьменной эпохи и поэтому не могут рассматриваться как первобытные в подлинном смысле этого слова. Для авторов, не приверженных марксистскому формационному подходу к социальной истории, термин «первобытные общества» в целом нетипичен; говоря об обществах, известных лишь по археологическим памятникам, они предпочитают пользоваться термином «доисторические общества». Поэтому мы сочли правильным по всему тексту воспроизводить слово «примитивные», несмотря на некоторый негативный оттенок, который может быть усмотрен в нем неподготовленным читателем. Специалисты, пользующиеся этим термином, не вкладывают в это оценочного значения. Следует оговорить также, что М. Салинз, будучи (в годы написания этой книги) по своим теоретическим позициям неоэволюционистом (см. предисловие), показал себя не вполне чуждым также марксистскому подходу к экономической истории и имел склонность проецировать некоторые выводы из изучения современных догосударственных обществ в историческую древность. Следовательно, «доисторические общества» в его понимании как общества относительно структурно менее сложные, чем развитые государственные, также включаются в категорию «примитивные общества».

5 М. Салинз, как он сам пишет ниже, «субстантивист», для «формалистов» никакой контроверзы ,которая заключается в неприменимости категорий классической экономической науки к докапиталистическим экономическим системам, не существует. Более подробно суть полемики раскроется в дальнейшем изложении.

6 Грубо, приблизительно (итал.)

7 Т. е. отказывается видеть в каких-либо человеческих обществах реликт, окаменевший «пережиток» прошлого или одну из ранних стадий социально-экономического развития, почему-то застывшего в своем движении, но рассматривает любую исправно функционирующую социально-экономическую систему как результат нормальной (а не какой-то тупиковой) исторической эволюции, шедшей своими собственными путями; иными словами, отказывается признавать «нормальным» направлением исторической эволюции только, скажем, европейский путь.

8 Проблематика (фр.).

9 В оригинале стихи: Не who's convinced against his will/ Is ofth» same opinion stiff.

10 Саркастический выпад против распространенной в большей мере на Западе и в меньшей мере у hic точки зрения, что общественные науки, лишенные точных методов исследования, вообще к» науки — в противовес естественным наукам и математике.

Общество первоначального изобилия

11 Гелбрейт, Джон Квннет, род. 1908 — канадский экономист, введший понятие «общество изобилия», и автор одноименной книги (1958).

12 Дестют де Трасси, Антуан-Луи-КлЬд (1754-1836) — французский философ.

13 О дополнительных способах институирования принципа «нехватки средств» (дефицита) в условиях капиталистического производства см. Gorz, 1967, pp. 37-38.

14 Стоит отметить, что теория современных европейских марксистов зачастую находится в согласии с буржуазными экономическими суждениями о бедности первобытных людей. Ср. Boukharine, 1967; Mandet, 196Z,vol. 1; Учебник по экономической истории, используемый студентами Университета им. Лумумбы (в Библиографии см. «Anonymous, n. d.»).

15 Элман Сервис в течение длительного времени был чуть ли не единственным среди этнологов, кто противостоял традиционному мнению об убожестве жизни охотников. Замечания о досуге у аранда, высказанные им в печати (Service, 1963, р. 9), равно как и личные беседы с ним, в огромной степени вдохновили автора настоящей работы к ее созданию.

16 Очевидный изъян «эволюционного закона» Уайта заключается в использовании единицы измерения «на душу населения». В основном, неолитические общества «осваивают» большее общее количество энергии, чем доземледельческие общины, потому что доместикация поддерживает большее число людей, высвобождающих энергию. Общее увеличение общественного продукта, однако, не обязательно нгцет к увеличению производительности труда, которое, по мысли Уайта, также сопровождает неолити-чгскую революцию. Этнографические материалы, имеющиеся теперь в нашем распоряжении (см. текст ниже), позволяет допустить, что простые земледельческие хозяйства не являются более эффективными «термодинамически», чем охотничьи и собирательские — т. е. по выработке энергии на единицу человеческого труда. Аналогичным образом, некоторые археологи в последние годы при объяснили причины неолитического прогресса. Они склонны отдавать предпочтение фактору стабильности последнего перед фактором производительности труда (ср. Braidwood and Wiley, 1962).

17 Она и яган — этнические группы огнеземельцев.

18 У Хиджкинсона имеется сходный комментарий, сопровождающий ошибочную интерпретацию обычия пить кровь (в действительности, это лечебный прием — Hodgkinson, 1845, р. 227).

19 Шошоны — собирательное название ряда этнических групп индейцев Северной Америки, в частности — Калифорнии.

20 Сквозь тюремные решетки аккультурации можно мельком увидеть, чем могли бы быть охота и собирательство в достойных условиях, как у индейцев чипева в северном Мичигане (по отчету Александра Генри о его полном радужных впечатлений кратковременном пребывании там). См. Quimoy, 1962.

21 !Кунг — название одной из этнических групп бушменов Калахари; восклицательный знак передает один из так называемых щелкающих звуков, характерных для языков койсанской семьи, в которую входят и языки большей части бушменов Южной Африки.

22 Нечто подобное можно найти у Тернбула о пигмеях Конго: «В любой момент под рукой имеется мчериал для создания жилища, одежды и прочих предметов материальной культуры». Он такж» отмечает, что нет недостатка и в самом необходимом: «В течение всего года всегда в изобилии имеются дичь и растительная пища» (Turnbull 1965, р. 18).

23 Некоторые собиратели, в недавнее время отнюдь не отличавшиеся архитектурными достижениями, по-видимому, строили более основательные жилища до того, как были превращены европейцами в беженцев (см. Smyth, 1878, vol. 1, pp. 125-128).

24 Однако вспомним комментарий Гуэинде: «Огнеземельцы добывают и изготавливают свои орудия без особых усилий».

25 Фиш Крик — стоянка во внутренних районах Западного Арнемленда, с шестью взрослыми мужчинами и тремя взрослыми женщинами. Хемпл Бэй — прибрежное поселение на о-ве Грот Эйланд; оно включало четырех взрослых мужчин и четырех женщин, а также пятерых детей и подростков. Исследование в Фиш Крик проводилось в конце сухого сезона, когда обеспеченность растительной пищей была низка; охота на кенгуру была успешной, хотя животные становились все более осторожными в условиях постоянных преследований. В Хемпл Бэй растительная пища имелась в изобилии, рыбная ловля протекала по-разному, но в целом была успешной по сравнению с другими прибрежными стоянками, посещаемыми экспедицией. Ресурсы в Хемпл Бэй были богаче, чем в Фиш Крик. То, что в Хемпл Бэй уходило больше времени на добывание пищи, было, может быть, связано с необходимостью кормить пятерых детей. Группа Фиш Крик, однако, содержала первоклассного специалиста, занимавшегося исключительно своим делом, а различия в трудовых и временных затратах частично могли быть следствием естественно обусловленных различий между побережьем и континентом. При охоте во внутренних районах добыча часто попадается в больших количествах, так что один день работы может обеспечить два дня существования. Занятия рыболовством и собирательством, возможно, менее продуктивны и, чтобы быть результативными, требуют более длительных и регулярных усилий.

26 У некоторых австралийцев, например, йир-йоронт, в языке даже не различаются слова «работать» и «играть» (Sharp, 1958, р. 6).

27 Духовые музыкальные инструменты крупных размеров, сделанные из полого ствола небольшого дерева.

28 Примечание Артемовой:

Средний размер группы - Указаны средние размеры группы и диапазон колебаний в размерах группы. Для стоянок 6ушменов характерны значительные флуктуации численности в короткие промежутки времени.

Человеко-дни потребления - Включает и детей и взрослых, чтобы дать комбинированный итог дней, требующихся для добывания пищи потребляемой за неделю.

Показатель жизнеобеспеченияусилия - был придуман Ли, чтобы проиллюстрировать соотношение между потреблением и необходимой для обеспечения работой: S - W/C, где W — число рабочих человеко-дней, а С — число дней потребления. Обратное отношение покажет, сколько человек могло бы существовать на добытое в течсни дня работы.

Скорректированный итог - Неделя 2 была исключена из окончательных подсчетов, потому что исследователь дал на стоянку часть пищи (на два дня).

29 Как тасманийцы, и которых Бонуик писал: «Аборигены никогда не испытывали недостатка в пище, хотя г-жа жл Снмррвиль и пыталась утверждать в своей „Физической географии", что они были „поистине жалки в стране, где средства к существованию столь скудны". Д-р Дженнент, служивший одно время протектором [Протектор (от англ. protect, защищать) — в колониальной Австралии чиновник, Мномочениый следить за соблюдением интересов аборигенов в определенном административном округе. - Примеч. пер.], пишет: „Они должны быть обеспечены сверхдостаточно, и им требовалось немного нипряжения или технических средств, чтобы прокормить себя" (Bonwick, 1870, р. 14).

30 Это по контрасту с другими племенами, обитавшими в более глубинных частях Центрально-Австралийской пустыни, и именно в «обычных обстоятельствах», а не во времена продолжительных засух, когда «ему приходилось терпеть лишения» (там же).

31 Далее Базедов продолжает, оправдывая безделье этих людей перееданием, а переедание он оправдывает периодами голода, переживаемыми туземцами; периоды же голода он, в свою очередь, объясняет засухами, которым подвержена Австралия, а последствия засух еще усугубляются ситуацией страны белым человеком.

32 Хадза — малочисленная (по одним данным 400 чел., по другим — 600) группа охотников и собирателей в Танзании. Существует гипотеза об отдаленном родстве их языка с языками бушмено» и готтентотов Южной Африки. - Прим. ред.

33 Эта фраза появилась в тексте доклада Вудберна, розданном участникам Веннер-Греновского симпозиума «Человек — охотник»; в опубликованном варианте она повторена с пропусками (Woodburn, 1968, р. 55). Я надеюсь, что не будет бестактным или неэтичным процитировать ее здесь.

34 «Земледелие фактически было первым примером рабского труда в истории человека. Согласно библейской традиции, первый преступник. Каин, был возделыватель земли» (Lafargue, 1909 [1883] p.lln.). Примечательно также, что соседи-земледельцы и бушменов, и хадза быстро обращаются к менее надежным охоте и собирательству, когда в их жизни возникает угроза засухи и голода (Woodburn, 1968,р. 54; Lee, 1968, pp. 39-40).

35 Ямана — другое название яган, группа огнеземельцев. - Прим. ред.

36 Эта распространенная неприязнь, проявлявшаяся при работе по найму у европейцев людьми, еще недавно «первобытными» — неприязнь, присущая не одним лишь охотникам, — могла бы подготовить антропологию к восприятию того факта, что традиционная экономика знала только скромные цели, такие, которые давали бы исключительную свободу, значительные «передышки от единственной заботы — добычи пропитания».

37 Когда буржуазная идеология дефицита «распоясалась» (с неизбежно вытекающим отсюда следствием - принижением более ранних культур), она стала искать и нашла в природе идеальную модель для подражания, если человек — по крайней мере, рабочий человек — хочет улучшить свою жалкую долю: вот ему образец — муравей, трудолюбивый муравей. Но и здесь эта идеология, по-видимому, впала в столь же глубокое заблуждение, как в своей оценке охотников. Вот такая заметка появилась и «Лип Aitiui News» (Jan. 27,1927) под заголовком «Двое ученых утверждают, что муравьи немного ленивы». «Муравьи оказались не совсем такими, как о них думали», — говорят доктора Джордж и Джанет Уилер. Эти исследователи — муж и жена — посвятили годы изучению крохотных созданий, героев басен о трудолюбии. «Когда бы мы ни поглядели на муравейник, нас всегда поражала огромнаян активность. Но это голько потому, что муравьев так много и они так похожи друг на друга», — заключили Уилеры. «Отдельные индивиды-муравьи проводят массу времени, просто бездельничая. И хуже того, рабочие муравьи (все они самки) тратят массу времени на прихорашивание».

38 Мимак - одна из групп индейцев, населявших французскую колонию на юге Северной Америки. - Прим. ред.

39 Лига, или лье — три морских мили, 5560 м. - Прим. ред.

Домашний способ производства: структура недопроизводства

40 Используя вслед за Браун и Брукфилдом слегка перефразированный ее вариант, формулу Аллена можно представить так: «несущая способность» = 100 CL/P, где Ρ — это процентное выражение площади, пригодной для культивации и доступной для общины, L — средний показатель культивируемой площади в акрах, приходящейся на душу населения, и С — фактор количества обрабатывающих землю единиц (объединений людей), необходимых для осуществления полного цикла, который считается как период залежи + период культивации в отношении к периоду залежи (период культивации/период залежи). Итоговое 100 CL/P — количество земли, постоянно необходимое, чтобы прокормить одного человека. Затем это конвертируется в плотность населения на милю или кв. км.

41 Этот вывод относится к рассматривавшемуся в глобальных масштабах населению, практикующему определенную форму земледелия; он не исключает, что локализованные подгруппы (семьи, линиджи, деревни) в заданных условия комплектования и землепользования не будут испытывать «популяционного прессинга». Это, конечно, проблема структурного свойства, она не порождена технологией или ресурсами как таковыми.

42 Четыре из 26 групп имели численность, превышающую «несущую способность». Все четыре, однако, попадают в две низшие из четырех категорий надежности, на которые разбили свои данные Браун и Брукфилд. Только нагеру были отнесены к первой высшей категории надежности. Группы из второй высшей категории имели следующие индексы отношения действительного населения к возможному: 0,8 (два случая); 0,6; 0,5; 0,4 и 0,3.

43 Десцент — способ фиксации и организации родственных отношений, при котором первостепенное значение придается вертикальным родственным связям, идущим от предков к потомкам либо по мужской (патрилинейный десцент), либо по женской линии (матрилинейный десцент). В русском языке десцент часто переводится как «счет родства». - Прим. ред.

44 Ламет — этническая общность в Лаосе. - Прим. ред.

45 Согласно недавнему отчету FA0, около 14 миллионов кв. миль, занимаемых 200 миллионами людей, все еще используются под подсечно-огневое земледелие (цитируется по Conklin, 1961, р. 27). Конечно, не вся эта территория является вотчиной примитивных обществ.

46 Существенное несоответствие между плотностью населения и земледельческими возможностями, даже там, где первая достигает более двухсот человек на кв. милю, поднимает не один острый теоретический вопрос. Что нам делать с популярной склонностью призывать на помощь демографический прессинг на ресурсы при объяснениях причин разнообразных сдвигов в экономическом и политическом развитии — от интенсификации производства до усложнения патрилинейной структуры и формирования государства? С одной стороны, не очевидно, что архаические экономики знают тенденцию к достижению, не говоря уже о превышении популяционных возможностей своих средств производства. С другой стороны, очевидно, что расхожие механистические ссылки на демографические причины или же, напротив, объяснения, привлекающие «популяционный прессинг», исходя из наблюдаемого экономического и политического «эффекта», часто являются весьма упрощенными. В каждой данной культурной формации «прессинг на землю» является в первую очередь не функцией технологии и ресурсов, но скорее — функцией доступа производителей к удовлетворительным средствам к существованию. А последнее, совершенно ясно, обуславливается спецификой культурной системы — отношениями производства и отношениями собственности, правилами землепользования, взаимоотношениями между локальными группами и т. д. За исключением такого теоретически невероятного случая, когда правила, регулирующие доступ к ресурсам и организующие труд, находятся в полном соответствии с оптимальной эксплуатацией земли, общество может испытывать «популяционный прессинг» различных видов и степеней в глобальных масштабах, функционируя при этом на уровне ниже технических возможностей производства. Таким образом, порог демографического прессинга не является абсолютно детерминированным средствами производства, но релевантен обществу, которое его переступает. Более того, то, как этот прессинг организационно переживается, уровень социальной системы, на который он передается, а также и характер ответной реакции, гоже зависят от имеющихся социальных институтов. (Этот пункт хорошо обоснован Келли, изучавшим данную проблему на Ново-Гвинейском Нагорье, — Kelly, 1968.) Отсюда ясно, что и определение популяционного прессинга, и его социальное воздействие идут по каналам существующей структуры. Следовательно, всякое объяснение исторических событий или эволюционных подвижек, таких, как войны или происхождение государства, игнорирующее этот фактор структуры, теоретически сомнительно.

47 Эти данные сам Пири получил на симпозиуме «Консервирование природы и природных ресурсов в современных африканских государствах» (1961). Публикация материалов этого симпозиума была мне недоступна в период написания книги. Статья Пири, помимо прочего, поднимает вопрос о контролирующей роли хищников (Pirie, 1962, р. 411), значение которой неясно, но которая может сказы ваться на цифрах, отражающих воспроизводство поголовья диких животных.

48 Аллан, однако, находит у скотоводов некоторое стремление накапливать скот, что может перенапрягать несущую способность пастбищ. Он указывает на по крайней мере два народа — массаев и мукогодо — с очевидно «большим количеством скота, чем требуется при простом пастушеском хозяйстве» (Allan, 1965, р. 311).

49 Леле — этническая общность в Западной тропической Африке. Бушонг (бушонго, куба, бакуба) — народ в Заире. - Прим. ред.

50 Это вовсе не является уникальной особенностью леле. Полигиния в обществах с относительно сбалансированным соотношением численности полов обычно означает поздние женитьбы для большинства мужчин. В то же время их нерегулярное участие в производстве отнюдь не является обязательным, оно лишь коррелирует с полигинией и часто сопутствует ей.

51 Опять-таки, я лишь поднимаю этот вопрос здесь, оставляя его для полноценного обсуждения позже (см. главу 3).

52 Бемба — этническая общность на севере Замбии. - Прим. ред.

53 Конкретный случай, описанный очень подробно, касается деревни Касака, для которой Ричардс составила полный календарь деятельности, охватывающий в основном сентябрь 1933 г., а также дневники рабочего времени 38 взрослых в течение 23 дней (Richards, 1961, pp. 162-64 и таблица Е). Только старые мужчины работали регулярно, «те, кого правительство посчитало слишком немощными, чтобы платить налог». Ричардс свидетельствует: «Пятеро старых мужчин работало 14 дней из 20; семеро молодых мужчин работало семь дней из 20... очевидно, что любое сообщество, в котором молодые и активные мужчины работают ровно вдвое меньше, чем старые, будет в неблагоприятном положении в том, что касается производства пищи» (р. 164 п.). Эти сообщения относятся к периоду земледельческой интенсивности ниже среднего, но не к знаменитому периоду голода у бемба.

54 Масаи — скотоводческий народ в пограничных районах Кении и Танзании. - Прим. ред.

55 «Уход за стадом не поглощает усилий всего населения [масаи], и молодые мужчины от шестнадцати примерно до тридцати лет ведут жизнь воинов отдельно от своих семей и кланов» (Forde, 1963 [1934], р. 29 и след.).

56 Ср. Clark, 1938, p. 9; Rivers, 1906, pp. 566-67. Однако, что касается арабов Ближнего Востока, то мужчина-араб вполне доволен, проводя дни за курением, болтовней и питьем кофе. Пасти верблюдов — его единственное дело. Всю остальную работу — установку шатров, уход за овцами и козами, снабжение водой — он оставляет своим женщинам» (Awad, 1962, р. 335).

57 У тив [народ в Нигерии. — Примеч. ред.] «трудовые ресурсы — это фактор производства, обеспеченный в изобилии» (Bohannan and Bohannan, 1968, p. 76).

58 Тикопия — остров в Океании, населенный полинезийцами. - Прим. ред.

59 Капауку — этническая общность папуасов в индонезийской части Новой Гвинеи (Ириан-Джая). - Прим. ред.

60 Вот, кстати, и другое общество, в котором трудовые обязанности неравно делятся между половозрастными группами. Вдобавок к заботам о посадках преимущественно женщины у капауку занимаются рыбной ловлей, уходом за свиньями и работой по дому. А их мужья иногда отсутствуют по три-четыре месяца кряду, находясь в военных или торговых экспедициях. Неженатые же мужчины постоянно ведут жизнь, никак не связанную с земледельческой деятельностью (Pospisil, 1963, р. 189).

61 Хотя тив тоже «предпочитают работать очень напряженно и с ужасающей скоростью, а потом ничего не делать день или два» (Bohannan and Bohannan, 1968, p. 72).

62 Нупе — этническая общность в Нигерии. - Прим. ред.

63 Конечно, помимо вопроса о том, могут ли такие фрагментарные данные быть репрезентативными для экономической ситуации нупе в целом, проблематично также, являет ли хозяйство самих нупе подлинный пример примитивной экономики.

64 Теоретически, это с ноября по март, но см. Richards, 1961, p. 390.

65 Комментарии Ричардс по поводу продолжительности рабочего дня дают дополнительную информацию, относящуюся к нашей проблеме: «Бемба встают в 5 часов утра в жаркую погоду, но в холодное время года неохотно покидают свои хижины в 8 или даже позже, и их рабочий день организуется соответственно... Бемба в своем неспециализированном обществе ежедневно делают различные виды работы и совершают каждый день неодинаковую по объему работу. Дневник деятельности женщин и мужчин... показывает, что в Кампамбе мужчины были заняты семью различными, вполне самостоятельными, видами деятельности... в течение десяти дней, а в Касаке... всевозможные ритуальные обязанности, а также визиты друзей или европейцев нарушали повседневную рутину постоянно. Домашние нужды связывают женщин определенными ежедневными обязанностями... но даже и при этом их работа на полях существенно отличается день ото дня. Рабочее время распределяется, как нам может показаться, самым что ни на есть беспорядочным образом. Я не думаю, чтобы эти люди когда-нибудь вообще имели представление о периодах регулярной работы, будь то месяц, неделя или день... Весь физиологический ритм бемба абсолютно отличается от такового у крестьянина Западной Европы, уж не говоря о промышленном рабочем. Например, в Касаке в период спада старые мужчины работали 14 дней из двадцати, а молодые — семь; в то время как в Кампамбе в сезон наиболее интенсивных работ мужчины всех возрастов работали в среднем 8 из 9 рабочих дней (воскресенья не включаются). Средний рабочий день в первом случае был 2-3/4 часа для мужчин и 2 часа на полях плюс 4 часа домашней работы для женщин, но разброс цифр был от 0 до 6 часов в день. Во втором случае средние показатели были 4 часа для мужчин и б — для женщин, и цифры различались день ото дня подобным же образом» (Richards, 1961, pp. 393-394).

66 Ср. аналогичные сообщения Камеруна, цитируемые Кларком и Хасуэл (Clark and Haswelt 1964, p. 117).

67 Азанде (занде) — этническая общность в Заире и пограничных районах Центральной Африканской Республики и Судана. - Прим. ред.

68 «Странная иллюзия имеется у рабочих классов тех наций, которые живут под господством капиталистической цивилизации. Эта иллюзия влечет за собой целую вереницу людских и общественных бед, которые вот уже два столетия мучают несчастное человечество. Эта иллюзия — любовь к работе, бешеная страсть к работе, доводящая до полного истощения жизненные силы индивида и его потомства. Вместо того, чтобы разоблачать эту ментальную аберрацию, священники, экономисты и моралисты возвели ореол святости вокруг работы» (Lafargue, 1909, р. 9).

69 Сиуаи — этническая общность меланезийцев.

70 См. ссылку на исследование охоты австралийцев Маккарти и Макартуром в первой главе. «Количество собираемой еды в любой день, любой группой, в каждом конкретном случае могло бы быть увеличено...» Вудберн пишет о том же применительно к хадза: «Когда мужчина отправляется в буш с луком и стрелами, его основное стремление — утолить свой голод. Если он утолил свой голод, поев ягод или подстрелив и съев какое-то мелкое животное, он вряд ли станет предпринимать усилия, чтобы убить крупное животное... Мужчины чаще всего возвращаются из буша с пустыми руками, но утолив голод» (Woodburn, 1968, 53; ср. р. 51). Женщины, между тем, делают, в сущности, то же самое.

71 Маори — обобщенное название коренного населения Новой Зеландии - Прим. ред.

72 Ванту — обширная группа народов в Африке южнее Сахары. - Прим. ред.

73 Опять-таки это вовсе не обязательно противоречит концепции «общества первоначального изобилия», отстаивавшейся в первой главе. Эта концепция была сформулирована для целых коллективов и с точки зрения потребления, а не с точки зрения производства. Наличие упомянутых дефицитов в домашнем производстве отнюдь не исключает компенсации их отрицательного эффекта за счет распределения продукции между домохозяйствами. Напротив, они (эти дефициты) делают понятной интенсивность подобного распределения.

74 Яко (якё) — этническая общность в Нигерии. - Прим. ред.

75 Ибан — этническая общность на о-ве Калимантан (Борнео), Индонезия. - Прим. ред.

76 В противоположность этому, во время аналогичного исследования результатов производства шести домохозяйств ламет (Лаос), Изиковиц обнаружил значительные различия по другую сторону черты, отмечающей необходимый для жизнеобеспечения уровень, — различия по количеству избытка. (Ламет совершенно очевидно больше зависели в своем жизнеобеспечении от продажи риса, чем ибан, и совершенно очевидно занимались такой торговлей гораздо дольше.) Ср. также Geddes, 1954, о стране даяков [Даяки — собирательное название группы народов Индонезии, Малайзии, Брунея, коренного населения о. Калимантан (Борнео). — Примеч. пер.]

77 Тонга — народ группы банту в современной Замбии. - Прим. ред.

78 Однако, может быть, цифра один аир на душу отчасти определяется фактической тенденцией обрабатываемых участков тяготеть к таким размерам — вкупе с полученными в соседнем районе сведениями, что такие размеры должны быть достаточными. Более того, норма один акр на душу не учитывает различий в пищевых потребностях мужчин, женщин и детей, которые очень важны для оценки экономических достижений конкретных домохозяйств. В следующем разделе, при обсуждении интенсивности труда домохозяйств (глава 3), в данные по Мазулу внесены соответствующие поправки.

79 Арунта и кариера — этнические общности аборигенов Австралии. - Прим. ред.

80 Чтобы, например, мы ни сказали здесь о леле, ничто не будет столь удовлетворительным как блестящий анализ Мэри Дуглас (Douglas, 1963).

81 «Способ производства» имеет здесь несколько иное содержание, чем у Терре (следовавшего за Алтуссером и Бабиларом) в его очень важной работе «Марксизм перед лицом примитивных обществ» (Теггау, 1969). Помимо очевидных различий в степени внимания к суперструктурным «примерам», основное расхождение связано с большим теоретическим значением, придаваемым различным формам кооперации; последние рассматриваются им как лежащие в основе корпоративных структур, которые контролируют производительные силы, находясь как бы над домашними объединениями и в противостоянии к ним. Здесь же кооперации не придается такого большого значения, а из этого расхождения следуют многие другие. Тем не менее, несмотря на такие существенные различия, далее будет очевидно, что наши взгляды совпадают с позицией Терре по многим пунктам — так же, как и с позицией Мейасу (Meillassoux, 1960; 1964), который создал базу работы Терре.

82 Карл Бюхер (1847-1930) — немецкий экономист, автор лекций и этюдов о развитии форм народного хозяйства. - Прим. ред.

83 Букв.: «chez Marx», возможно, по ассоциации с названием знаменитого романа Марселя Пруста «Du cote de chez Swann» (В сторону Свана). - Прим. ред.

84 Линидж — объединение кровных родственников, ведущих свое происхождение от общего предка по одной из линий родства — мужской или женской (патрилинейная или матрилинейная десцентная группа). - Прим. ред.

85 Нуклеарная семья — муж, жена и дети; расширенная — несколько нуклеарных, связанных родством. - Прим. ред.

86 Матрилокальность и патрилокальность — формы поселения брачных пар; в первом случае пара селится там, где жила до брака невеста и где живет ее мать, во втором — там, где жил жених и где живет его отец. - Прим. ред.

87 Особого рода (лат.). - Прим. ред.

88 petite - маленькую (φρ.). - Прим. ред.

89 Конечно, для развития современной техники и поддержания ее на должном уровне требуются огромные знания; но последнее слово все же остается за взаимоотношениями человека и орудия в процессе производства.

90 Данная Марксом — конечно ранее, чем Вебленом — оценка индустриальной революции весьма близка по используемым выражениям к этой последней: «Наряду с орудием мастерство рабочего в обращении с ним переходит к машине... В кустарном производстве и в мануфактуре рабочий использует орудие, а на фабрике машина использует рабочего. Там движения инструмента исходят от рабочего, здесь же он должен следовать за движением машины. В мануфактуре (дофабричной) рабочие являются частями как бы живого механизма. На фабрике мы имеем безжизненные механизмы, не зависящие от рабочего, который становится просто их живым придатком... Любой вид капиталистического производства, поскольку он является не только трудовым процессом, но и процессом создания прибавочной стоимости, имеет эту универсальную характеристику: не рабочий дает работу орудию труда, а орудие труда дает работу рабочему» (Marx, 1967a, vol. 1, р. 420-423).

Следует отметить, что для Маркса решающий поворотный пункт в отношении «человек/орудие» заключается не в замене человека неодушевленной силой, а в приспособлении орудий к движущему процессу и движущему устройству; последнее еще может быть одушевленным, но рабочий уже эффективно отчужден от орудий труда, и мастерство в обращении с ними теперь переходит к машине. Это определяющий признак машины и подлинное начало промышленной революции.

91 Долгое время остававшаяся неизвестной в англосаксонском мире, работа Чаянова (1966) сводит воедино массу статистической информации и глубоких интеллектуальных размышлений, представляющих острый интерес для исследователя докапиталистической экономики. (Эта оценка не должна умаляться очевидным расхождением между теоретической позицией настоящей работы и маржиналистским [Маржинализм — экономическая теория предельной полезности производительности. — Примеч. пер.] истолкованием, которое Чаянов дает под конец наиболее важным достижениям своей 93 мысли.)

92 Чаянов приводит таблицу, содержащую полные данные по 25 семьям (Chayanov, 1966, р. 77). Среднее количество рабочих дней на одного работника в год было 131,8; срединное значение — 125,8.

93 «Во-первых, богатство в старинных племенных или деревенских сообществах ни в коем случае не было источником господства над людьми. И во-вторых, даже в обществах, продвигавшихся к классовым антагонизмам, коль скоро богатство давало господство над людьми, это было преимущественно и почти исключительно господство над людьми β силу и через посредство господства над вещами» (Engels, 1966, р. 205).

94 Узуфрукт — юридический термин, означающий право пожизненного пользования чужим 96 имуществом и доходами от него. - Прим. ред.

95 Реципрокность, или реципрокация (от лат. reсiproco — возвращаться назад, двигать взад и вперед) — термин, введенный Б. Малиновским и используемый преимущественно субстантивистами. Разные авторы вкладывают в этот термин не совсем одинаковые значения, но чаще всего понимают его как взаимный, имеющий институализированный характер и производимый по нормативно обусловленной процедуре обмен услугами и материальными ценностями между людьми, связанными комплексом прав и обязанностей. Ведущий представитель субстантивизма К. Поланьи считал реципрокацию наряду с редистрибуцией и рыночным обменом одной из трех основных форм экономической интеграции. М. Салинз выделял три формы реципрокации: генерализованную, при которой требование взаимности и эквивалентности даров и услуг реализуется лишь в конечном счете в течение длительного времени; сбалансированную, требующую эквивалентной отдачи при каждом даре и каждой услуге; и негативную, связанную со стремлением получить что-либо без отдачи (Ю. И. Семенов. Реципрокация // Свод этнографических понятий и терминов. Социальноэкономические отношения и социононормативная культура. М., 1986). Авторы настоящего перевода транслитерируют термин reciprocity двумя способами в зависимости от контекста: реципрокность, когда характеризуются отношения между людьми, реципрокация — когда речь идет о процессах их деятельности. - Прим. ред.

96 "Этюд о происхождении языков". Cхема «Дискурса о происхождении неравенства у людей» имеет более сложный характер. Правда, что люди в начальном периоде были изолированы друг от друга, но это потому, что им не хватало языков общения. С течением времени Руссо привел к потенциальному конфликту то, что в рассуждениях других авторов (таких, как Гоббс) было функционально связано с дисперсией. У Руссо получалось, что позднее общество уже существовало и земля была полностью заселена. Однако ясно, что Руссо имел то же самое понятие о соотношении между частной силой и дисперсией, так как он нашел необходимым пояснить в примечании, почему в это более позднее время люди не были центробежно рассеяны. Это потому, что земля уже была заполнена (Rousseau, 1964, wol.3, pp. 221-222).

97 Перефразированная поговорка: "Discretion is the better part of valour" (без осторожности нет добести), часто приводится как шутливое оправдание трусости.

Домашний способ производства: интенсификация производства

98 Детерминация основной организации производства отношениями родства на инфраструктурном уровне - это один из путей, позволяющих снять дилемму, предъявленную примитивными обществами марксистскому анализу, а именно дилемму между решающей ролью, которую теория приписывает экономическому базису, и тем фактом, что господствующие экономические отношения по качеству своему являются суперструктурными, например, отношениями родства (см. Godelier, 1966; Terray, 1969). Схема, данная в предыдущих разделах, должна быть прочтена как перенесение разграничения инфраструктуры и суперструктуры с институциональных уровней (экономика, родство) на различные уровни родства (домохозяйство против линиджа, клана). По правде сказать, однако, настоя щая problématique не была должным образом оформлена для того, чтобы разрешить эту дилемму.

99 То же самое может быть сформулировано и как обратное отношение между интенсивностью и про порцией работников. Эта формулировка использовалась раньше, и к ней мы теперь возвращаемся.

100 Все те, кто были отмечены в таблице Скаддера как «не состоящие в браке, для которых жена должна готовить», а в дальнейшем не были внесены в таблицу как работники, были приняты за младших подростков. Возможно, некоторые зависимые старики были, таким образом, учтены как 0,50 потребителя.

101 Помимо неопределенности в данных, имеются также усложняющие обстоятельства, частично отраженные в примечаниях к табл. 3.2. На одном, однако, мы должны сосредоточиться особо. Речь идет о небольшом количестве урожая (особенно табака), выращиваемого в Мазулу на продажу. Выручка от проданного табака вкладывается, главным образом, в скот. Влияние этого обстоятельства на домашнее производство зерна не вполне ясно, но имеющиеся в нашем распоряжении цифры, вероятно, не были серьезно деформированы из-за продажи урожая. Общий объем производимого на продажу весьма ограничен; особенно невелико количество продаваемого продукта, который является главной статьей потребления. Ко времени исследования, как писал Скаддер, «большинство долинных тонга по существу производили для потребления, им редко доводилось продать свою продукцию на гинею в год» (Scudder, 1962, р. 89). Выращивание урожая на продажу не кажется также альтернативой производства для жизнеобеспечения, т. е. средством получить деньги на покупку еды, способным повлиять на объем производства злаков. Наконец, в каждом таком случае простого товарного производства необходимо выяснять, действительно ли торговля изымает пригодный для об мена излишек из циркуляции внутри общины. Получается так, что конвертировали свою продукцию в скот именно те крестьяне тонга, к кому особенно часто обращались родственники с настоятельными просьбами о помощи в периоды нехватки пищи — скот создавал для них фонд, который можно было вновь продать и на вырученные деньги купить пшеницы (там же, р. 89 и след., 179-180; Colson, 1960, р. 38 и след.).

102 п/р — потребители/работник, а/р — площадь в акрах/работник. 6ху= сумма(ху)/сумма(х-квадрат), где х=отклонение каждой единицы от среднего значения χ (сред него п/р), у = отклонение от среднего значения у (а/р). Следует подчеркнуть, что при таком ограниченном и рассеянном распределении различий между домохозяйствами регрессия в случае Мазулу (и в последующих рассматриваемых случаях) имеет малое предсказательное и объяснительное значение. Она приведена здесь только как характеризующая основную тенденцию вариаций.

103 Диаграмматическое выражение правила Чаянова, сформулированного как обратное отношение, представлено в интересном анализе коррелирующих вариаций домашней рабочей силы и предпочтительной интенсивности труда в индейских земледельческих семейных хозяйствах — см. Clark and Haswelt 1964, p. 116.

104 Очевидно, имеется в виду активно использовать в престижном обмене. - Прим. ред.

105 Здесь заложена опасность, которая действительно реализуется в Ботукебо, где производство бигменов не является экстраординарным, так что лидер, который успешно накапливает похвалы и приверженцев, рискует в конце концов свести на нет все свои усилия.

106 Может быть высказан довод о необходимости включить в домашние квоты потребления, а следовательно, и в наклонную нормальной интенсивности, добавочное количество сладкого картофеля, эквивалентное количеству корма для свиней, который необходим для обеспечения нормального рациона свинины на душу. Помимо того, что могут быть приведены и доводы против этого, опубликованные данные не дают возможности сделать подобные подсчеты.

107 Включены и свиньи; показатель производства деревни в целом все же выше нормы коллективного жизнеобеспечения (Pospisil 1963, р. 394 и след.).

108 Десцентные группы — линиджи, кланы и т. п.

109 Система родства — выраженная в специальных наименованиях (терминах родства, номенклатурах родства) совокупность принципов группировки родственников, сложившаяся в каждом конкретном обществе. Точкой отсчета в любой системе родства является индивид — эго, т. е. системы родства всегда эгоцентричны. Системы родства чрезвычайно многообразны; многочисленны также и их научные классификации и типологии. Подробнее см.: М. В. Крюков. Системы родства китайцев. М., 1972; Алгебра родства. Вып. I. Под ред. В. А. Попова. М., 1995. Гавайская система родства (лучше всего изучена на о-вах Полинезии) строится по так называемому генерационному принципу, при котором терминологически дифференцируются только группы родственников, относящихся к разным поколениям. Различия между прямыми и боковыми линиями родства, между отцовской и материнской сторонами родства игнорируются. Т. е., в поколении эго все родственники будут именоваться (условно) «братьями» и «сестрами», независимо от степени кровного родства и безотносительно к тому, кто является их прародителями в старших поколениях; в поколении отца и матери все будут (условно) «отцами» и «матерями». В поколении детей — «сыновьями» и «дочерьми». Таким образом, одни и те же категории родства распространяются на весьма широкий круг людей. Эскимосская система родства в основных чертах сходна с нашей. См. также примеч. к с. 184.

110 Разоблачающий кризис (φρ.). - Прим. ред.

111 Подобные же побуждения обнаруживались и у пигмеев Итури: «Когда охотники возвращаются на стоянку, все немедленно приходят в возбуждение: остававшиеся на стоянке толпятся, ожидая рассказов о том, как прошла охота, и, возможно, нескольких кусков сырого мяса. В этой суматохе можно заметить мужчин и женщин, но чаще женщин, украдкой прячущих часть своей доли под листья, которыми крыта крыша их хижины, или в стоящий поблизости пустой горшок. Ведь хотя какой-то дележ произойдет прямо здесь, самый главный будет на семейной стоянке, и семейные интересы отнюдь не полностью подчинены лояльности общине, так что здесь нет никакого мошенничества» (Turnbull 1965, р. 120; ср. Marshall 1961, р. 231).

112 Это выражение Л. Алтуссера. См. его разбор «L'object du Capital» [«Предмет капитала». — Примеч. пер.] (Althusser, Ranciere, et al., 1966, vol. 2).

113 Данная Ферсом интерпретация конфликтов социальных интересов, согласно которой они являются оппозицией между индивидом и обществом, к сожалению, провоцирует грандиозные мистификации, превалирующие в настоящее время в сравнительной экономике: здесь антропологи объединяются с экономистами в попытках доказать, что дикарями часто руководит грубый эгоизм и что даже бизнесмены преследуют более высокие цели. Отсюда вытекает, что люди везде действуют, руководствуясь смешанными мотивами — как «экономическими», так и «не экономическими», и классическое «экономическое» поведение везде, в принципе, одинаково, его валидность при анализе универсальна. С одной стороны, хотя «туземец» вступает в реципрокный обмен не ради непосредственной материальной прибыли, он все же видит в нем реальную пользу, коль скоро подарок, сделанный сейчас, когда дарящий смог это себе позволить, возможно, будет возвращен позднее, когда в нем будет острая необходимость. С другой стороны, буржуазия известна своими вкладами в благотворительность и прочими способами извлечения духовной пользы из материальной прибыли. Объективная отдача при конкретном использовании ресурсов, направленном на извлечение максимальной выгоды или на что-то еще, смешивается таким образом с собственным конечным отношением субъекта экономики к процессу. И то и другое называется «пользой» или «результатами». Возвраты de facto таким образом смешиваются с удовлетворением интересов субъекта, мотивации субъекта — с существом его деятельности. Но ведь при этом игнорируются реальные различия в обращении товаров ради кажущегося сходства получаемого удовлетворения. Несостоятельность попыток «школы формализма» извлечь принцип индивидуальной максимизации из его буржуазного контекста-и распространить на весь мир убийственно демонстрируется данной путаницей (ср. Burling, 1962; Сооk 1966; Robbins, 1935; Sahlins, 1969).

114 Эти колебания обсуждаются дальше в главе 5. Они определяются, с одной стороны, правилом, согласно которому щедрость имеет тенденцию к расширению, когда в обществе проявляются различия в благосостоянии, и, с другой стороны, способностью социальной системы, при той форме конституциональной солидарности, которая ей присуща, к поддержанию этой исключительной щедрости, — способностью, снижающейся по мере нарастания общего бедствия.

115 Если придерживаться терминологии, принятой в главе 5, можно сказать, что в этот период снижались показатели объединения и генерализованной реципрокности параллельно с возрастанием негативной реципрокности.

116 Са'а — одна из этнических общностей меланезийцев Соломоновых о-вов. - Прим. ред.

117 Вогео — этническая общность меланезийцев Соломоновых о-вов. - Прим. ред.

118 Манус (моанус) — жители о-ва Манус в архипелаге Адмиралтейства (Меланезия) - Прим. ред.

119 С еще большим основанием (φρ.). - Прим. ред.

120 Намбиквара — собирательное название ряда этнических общностей индейцев в Бразилии.

121 Мы сможем вскоре увидеть, что этот принцип реализуется в разных формах. А в некоторых случаях вся схема иерархии статусов отдается в распоряжение свободной игры щедрости, как, например, у бусама, где «отношения между должниками и кредиторами создают основу системы власти» 128 (Hogbin, 1951, р. 122).

122 «Взаимопомощь» (Mead, 1934, р. 335), «постоянная реципрокность между вождем и народом» (Firth, 1959а, р. 133), «взаимная зависимость» (Ivens, 1927, р. 255). Другие примеры см. Richards, 1939, pp. 147-150, 214; Oliver, 1955, p. 342; Drucker, 1937, p. 245. См. также главу 5. Говоря о «реципрокности», я имею в виду идеологическо-экономические отношения между лидером и населением, над которым он стоит, а не какую бы то ни было ее конкретную форму. Этой формой, с точки зрения технической, может быть и «редистрибуция». [Редистрибуция — «термин, получивший широкое распространение в экономической антропологии, особенно среди сторонников субстантивизма. В самом общем виде редистрибуцию можно определить как собирание воедино большей или меньшей части продукта, созданного в той или иной человеческой группе, чаще всего его концентрацию в руках ее главы, с последующим его распределением внутри той же самой группы». Основоположник субстантивизма К. Поланьи «рассматривал редистрибуцию как одну из трех основных, наряду с реципрокацией и рыночным обменом, форм интеграции экономики» (Ю. И. Семенов. Редистрибуция / / Свод этнографических понятий и терминов. Социально-экономические отношения и соционормативная культура. М., 1986, с. 169). — Примеч. пер.] Ведь редистрибуцию можно понимать и как форму реципрокности. Она и санкционируется как централизация реципрокностей.

123

124

125

126

127

128

129

130

Домашний способ производства: интенсификация производства

Очевидно, что домашний способ производства может быть лишь «сумбуром, мелькающим на заднем плане», этот сумбур всегда присутствует, но никогда не выходит на сцену. На самом деле, не бывает, чтобы домохозяйство само по себе осуществляло экономический процесс; ведь если домашнее хозяйство само по себе схватит производство мертвой хваткой, то общество задохнется. Почти каждая семья, существующая исключительно за счет своих собственных средств, рано или поздно обнаруживает, что у нее нет средств к существованию. И если домашнее хозяйство периодически не справляется с самообеспечением, то тем более оно не создает и обеспечения (излишков) для общественного хозяйства: для содержания социальных институтов, существующих за пределами семьи, или для коллективной деятельности, такой как война, церемонии, возведение крупных технических сооружений — всего того, что, вероятно, столь же необходимо для выживания, как и каждодневная забота о хлебе насущном. Кроме того, недопроизводство и низкая численность населения, присущие ДСП, легко могут обречь сообщество на роль жертвы на политической арене. Экономические изъяны домашней системы должны быть побеждены, иначе побежденным окажется общество.

Весь эмпирический процесс производства, таким образом, организован как иерархия противоречий, ß основе лежит (и она внутренне присуща домашним системам) примитивная оппозиция между «отношениями» и «силами»: контроль домохозяйств становится препятствием для развития средств производства. Но это противоречие ослабляется наложением на него другого противоречия: между экономикой домашнего хозяйства и обществом в целом, между домашней системой и более крупными институтами, частью которых она является. Родство, институт вождей, даже ритуальная система или что бы то ни было еще выступают в примитивных обществах как экономические силы. Большая политика интенсификации экономики вовлекает в нее социальные структуры за пределами семьи и культурные суперструктуры за пределами производства. В конечном счете, материальный результат проявления этой иерархии противоречий, если даже и не исчерпывает всех технологических возможностей, превосходит способности домашнего производства [98].

Сказанное выше провозглашает теоретическую линию нашего исследования, обозначает перспективы, которые открывает анализ ДСП. И в то же время оно намечает путь для дальнейшей дискуссии: о влиянии родства и политики на производство. Но для того, чтобы избежать продолжительных рассуждений об общих местах и дать возможность для проверки и применения наших выводов, нам в первую очередь необходимо как-то оценить влияние конкретных социальных систем на домашнее производство.

О методе изучения воздействия социальной структуры на домашнее производство

В приложении к системе домашнего производства, теория гласит, что интенсивность труда, приходящаяся на одного работника, будет расти в прямой зависимости от соотношения потребители/работники в домохозяйстве (правило Чаянова) [99]. Чем больше относительное число потребителей, тем больше каждый производитель (в среднем) должен работать, чтобы обеспечить приемлемый конечный продукт на душу в домохозяйстве в целом. Факты, однако, уже показали, что возможны определенные нарушения правила, хотя бы потому, что для домашних групп с относительно небольшим числом работников особенно возрастает вероятность не справиться с самообеспечением. В этих домохозяйствах интенсивность труда падает ниже теоретически ожидаемой. Еще более важно — поскольку оно может послужить для реабилитации некоторых изъянов домашнего способа производства или, по крайней мере, позволить примириться с ними, — то обстоятельство, что реальная и взятая в полном объеме социальная структура общины в каждом конкретном случае не обязательно обнаруживает условия для соответствия наклонной интенсивности Чаянова, хотя бы потому, что родственные и политические отношения между домохозяйствами, а также заинтересованность в благосостоянии других, которую такие отношения влекут за собой, с необходимостью поднимают производство на уровень выше нормы в некоторых домохозяйствах, оказывающихся способными такой уровень обеспечить. Иначе говоря, социальная система обладает специфической структурой и проявляет колебания в интенсивности домашнего труда, обусловливающие определенную степень и определенный характер отклонений от линии нормальной интенсивности Чаянова.

Я предлагаю две пространные иллюстрации, происходящие из двух весьма различающихся обществ, чтобы попытаться показать, что отклонения от правила Чаянова могут быть переданы графически и подсчитаны количественно. В принципе, с немногими статистическими данными, которые нетрудно собрать в ходе полевых исследований, можно построить профиль интенсивности для сообщества домохозяйств, — профиль, который прекрасно отражает общий объем и распределение добавочного труда. Другими словами, по вариациям в домашнем производстве должно быть возможным определение экономического коэффициента данной социальной системы.

Первый пример возвращает нас к работе Таейера Скаддера, исследующей зерновое хозяйство в деревне Мазулу долинных тонга. Это исследование уже рассматривалось выше в связи с различиями в домашнем производстве средств жизнеобеспечения (см. главу 2). Табл. 3.1. представляет теперь материалы Мазулу более полно и по другой организационной схеме; сюда включены число потребителей и работников на каждое домохозяйство, а также индексы структуры рабочей силы в домохозяйствах (потребители/работники) и интенсивности труда (площади обрабатываемой земли в акрах/работники).

Таблица 3.1. Вариации интенсивности труда домохозяйств: деревня Мазулу, долина тонга, 1956-57*

Домохозяйство	Число членов	Число потребителей	Число работников	Вся площадь обрабатываемой земли в акрах	Отношение потребители/работник	Обрабатываемая земля (акры)/работник
O	1	1,0	1,0	1,71	1,00	1,71
Q	5	4,3	4,0	6,06	1,08	1,52
B	3	2,3	2,0	2,58	1,15	1,29
S	3	2,3	2,0	6,18	1,15	3,09
A	8	6,6	5,5	12,17	1,20	2,21
D	2	1,3	1,0	2,26	1,30	2,26
C	6	4,1	3,0	7,21	1,37	2,40
M	6	4,1	3,0	6,30	1,37	2,10
H	6	4,3	3,0	5,87	1,43	1,96
R	7	5,1	3,5	7,33	1,46	2,09
G	10	7,6	5,0	10,11	1,52	2,02
K	14	9,4	6,0	7,88	1,57	1,31
I	5	3,3	2,0	4,33	1,65	2,17
N	5	3,3	2,0	4,55	1,65	2,28
P	5	3,3	2,0	4,81	1,65	2,41
E	8	5,8	3,5	7,80	1,66	2,23
F	9	5,6	3,0	9,11	1,87	3,04
T	9	6,1	3,0	6,19	2,03	2,06
L	7	4,1	2,0	5,46	2,05	2,73
J	4	2,3	1,0	2,36	2,30	2,36

Источник: Scudder, 1962, pp. 258-261.

Главы семейств D и L отсутствовали, работая по найму у европейцев, в течение всего периода исследований. Они не фигурируют в показателях своих домохозяйств, хотя деньги, которые они принесут по возвращении в деревню, будут, вероятно, дополнительным вкладом в жизнеобеспечение семьи.

Глава дома К работал часть времени по найму у европейцев. Он также занимался и культивацией и фигу­рирует в подсчетах по его домохозяйству.

Материалы по Мазулу не содержат непосредственных измерений интенсивности труда, как-то реальное количество часов, затрачиваемых людьми на работу; интенсивность может быть оценена косвенно, исходя из площади, обрабатываемой одним работником. Соответственно, неизбежно появятся искажения, степень которых неизвестна, поскольку усилия, затрачиваемые на обработку одного акра, по всей вероятности, неодинаковы у разных работников. Более того, при попытках оценки пищевых потребностей и трудовых затрат различных половозрастных групп надо было сделать некоторые предварительные подсчеты, поскольку детальная перепись населения была недоступна и данные о структуре населения в таблицах производства Скаддера (Scudder, 1962, приложение В) недостаточно дифференцированы. Насколько это возможно, я буду применять следующую упрощенную, но, очевидно, разумную формулу оценки потребительских запросов: если принять за стандарт (1,00) взрослого мужчину, то ребенка доподросткового возраста следует считать за 0,50 потребителя, а взрослую женщину — за 0,80 потребителя [100]. (Вот почему потребительская колонка обычно дает цифру меньшую, чем должна была бы дать по количеству домочадцев, и, как правило, не целое число.) Наконец, должны быть сделаны некоторые поправки на специфический характер рабочей силы домохозяйства. Некоторые, очень малые участки земли, указанные в таблице Скаддера, очевидно, обрабатывались очень юными работниками; вероятно, это были учебные участки, вверенные попечению младших подростков. Работники из списка Скаддера, обрабатывавшие менее 0,50 акра и принадлежащие к младшему поколению семьи, считаются, таким образом, за 0,50 работника.

Разумеется, я должен настаивать на иллюстративном характере примера Мазулу. Вдобавок к нескольким ошибкам, которые должны были вкрасться при манипуляциях с данными, крайне небольшое число домохозяйств (в общине их было лишь 20) не может гарантировать достаточной статистической достоверности. Но поскольку наша цель лишь предложить вероятную схему, а не доказать ее подлинность, некоторые ее недостатки, конечно, весьма достойные сожаления, не кажутся нам фатальными [101].

Что же в таком случае иллюстрируют материалы Мазулу? Во-первых, то, что правило Чаянова остается в силе в общих чертах. То, что оно остается в силе в общих чертах, хотя и не в деталях, становится очевидным, если изучить последние колонки табл. 3.1. Индекс «площадь культивируемой земли (в акрах)/работник» возрастает в грубой зависимости от индекса «домашние потребители/работник». Процедура, подобная процедуре Чаянова, покажет то же самое, с несколько большей точностью. В табл. 3.2 мы приводим зависимость индекса «площадь участка/работники» от отношения «потребители/работники», диапазон которого, следуя методам Чаянова, разбит на равные участки.

Таблица 3.2. Различия между домохозяйствами по показателю «площадь в акрах/работник»: Мазулу

Потребители/работник	1,00–1,24	1,25–1,49	1,50–1,74	1,75–1,99	2,00+
Средний показатель по домохозяйствам (площадь в акрах/работник)	1,96	2,16	2,07	3,04	3,28
(Число случаев)	(5)	(5)	(6)	(1)	(3)

Источник: Scudder, 1962, pp. 258-261.

В данных по мазулу имеется следующее усложнение: в более богатых домохозяйствах, способных поставлять пиво для работников извне, часть расходуемого на это труда не исходит непосредственно от такой домашней группы. И тогда, с одной стороны, цифры показателя «обрабатываемая площадь/работник» в данном случае не подтверждают справедливости принципа Чаянова — богатые дома работают меньше, чем показано, бедные — больше. С другой стороны, определенная часть пива, таким образом обеспечиваемого, может содержать сгусток законсервированного труда снабжающих домохоэяйств, так что на протяжении длинного временного отрезка наклонная «интенсивность/работник» снова становится ближе к приводимым в отчете по мазулу данным. Ясно, что нужна тонкая корректировка или же необходимы непосредственные измерения рабочего времени каждого работника — ни то, ни другое невозможно сделать на основе наличных данных.

Результаты хорошо сопоставимы с данными, полученными Чаяновым и его сотрудниками для крестьянской России. В то же время таблица Мазулу обнаруживает и отклонения от правила. Очевидно, что отношение между интенсивностью труда и долей работников среди домочадцев не является ни согласованным, ни пропорциональным на протяжении всего ряда в целом. Отдельные дома отклоняются более или менее существенно (но не совсем случайно) от общей линии. Да и сама по себе общая линия имеет неравномерный характер: она отражает нерегулярные колебания в виде специфического рисунка подъемов и спадов.

Все это: и основная тенденция, и вариации — может быть изображено на одном графике. Рассеяние точек на рис. 3.1 представляет собой распределение различий в интенсивности труда домохозяйств.

Рисунок 3.1. Мазулу: основная тенденция и вариации интенсивности труда домохозяйств

Каждое домохозяйство фиксировано на горизонтальной (X) оси, исходя из отношения «потребители/работник», и по вертикальной (Y) оси, исходя из отношения «площадь/работник». Среднее значение этой переменной, своего рода среднее домохозяйство, может быть отмечено точкой с координатами X = 1,52 (п/р), Y = 2,16 (а/р).* Общая усредненная тенденция различий домохозяйств по интенсивности в этом случае подсчитывается по отклонениям от этого значения, т. е. в соответствии со стандартной формулой линейной регрессии [102]. По результатам Мазулу, реальная наклонная интенсивности труда общины достигает прироста в 0,52 акра на работника для каждого приращения на 1,00 в отношении числа потребителей к работнику. Но это искусственное построение. Ломаная линия (D) на рис. 3.1 отражает попытку изобразить более правдоподобное поведение вариативности, значимое стремление отойти от линейного представления зависимости между интенсивностью и структурой рабочей силы. Эта линия, кривая реальной интенсивности, была построена на основе средних значений интенсивности (средние значения колонок), взятых на интервалах 0,20 по отношению «потребители/работник». Заметьте, что кривая имела бы иные очертания, если бы была построена на основе значений табл. 3.2. Располагая столь незначительным числом наблюдений (20 домохозяйств), трудно сказать, какая из этих версий наиболее валидна. Статистическая интуиция подсказывает, что с увеличением числа примеров кривая может стать сигмовидной (~ кривая) или выгнутой направо и вверх, наподобие экспоненты. Обе эти конфигурации, как и другие, встречаются в таблицах Чаянова. Что, однако, кажется более важным и согласующимся с выработанным пониманием, так это то, что вариации в интенсивности труда возрастают по мере приближения к двум экстремумам п/р ряда, нарушая или даже изменяя на противоположное направление наклонной на ее наиболее стабильном среднем отрезке. В точках экстремума на шкале структур домохозяйств (отношения п/р) правило Чаянова становится опровержимым. На одном конце располагаются домохозяйства, испытывающие недостаток в мужской силе или подвергшиеся каким-то напастям. (Домохозяйство J в сериях Мазулу, представленное самой правой точкой, служит таким примером: это женщина, овдовевшая к началу периода культивации и вынужденная содержать троих детей доподросткового возраста). На другом конце спад кривой интенсивности в левой части в некоторый момент прекращается, поскольку отдельные группы включают работников, которые трудятся сверх собственных потребностей. С этой точки зрения (с точки зрения их традиционных запросов), они работают с избыточной интенсивностью.

Но следующая процедура не обнаруживает, по крайней мере однозначно, избыточного продукта. Для этого необходимо построить наклонную нормальной интенсивности, исходящую настолько же из теории, насколько и из действительности: наклонную, отражающую вариации в трудовых затратах, требующихся для обеспечения каждого домохозяйства по традиционным нормам пропитания, предполагая, что каждое домохозяйство оставляет провизию для себя. Необходимо, другими словами, представить домашний способ производства таким, каким он выглядел бы, если бы не осложнялся включенностью домохозяйств в более крупные структуры социума. Воплощая домашний способ производства как таковой в его задатках (теоретических возможностях), эта линия нормальной интенсивности могла бы также считаться истинной наклонной Чаянова, так как она представляет наиболее строгую установку правила Чаянова. Поскольку оно основывается на производстве, подчиненном определенной, традиционной цели, постольку правило Чаянова не допускает какой-либо пропорциональной зависимости между интенсивностью и относительной производительностью труда. В принципе, это строго обусловливает наклонную такого отношения: интенсивность труда при домашнем способе производства должна возрастать пропорционально увеличению потребительских запросов при каждом приращении на 1,00 соотношения «потребители/работник». Только в этом случае необходимая (нормальная) выработка продукта на душу будет обеспечиваться в каждом домохозяйстве, независимо от конкретного состава домохозяйств. Это, таким образом, функция интенсивности, которая согласуется с теорией домашнего производства — так как отклонения от нее, встречающиеся в действительности, соответствуют характеру более широкого социума.

Как же мы определяем истинную наклонную Чаянова для Мазулу? По Скаддеру, 1,00 акр обрабатываемой земли на человека должен обеспечить достаточное пропитание. Однако, «на человека» относится здесь ко всем без дифференциации по полу и возрасту. Так как, по нашим предварительным подсчетам, население деревни, составляющее 123 человека, сводится к 86,20 полным потребителям (за стандарт принят взрослый мужчина), то для нормального пропитания каждого потребителя потребуется 1,43 акра. Поэтому истинная наклонная Чаянова — это линия, выходящая из начала координат и возрастающая на величину 1,43 акр/работник для каждого приращения на 1,00 потребители/работник.

Прежде чем переходить к измерению реальных отклонений от этой наклонной, необходимо сделать выбор между альтернативными формулировками правила Чаянова, так как это практически скажется на представлении о нормальной интенсивности. Большая часть предшествующего анализа относится к формулировке, в соответствии с которой интенсивность труда растет с увеличением относительного числа потребителей. Однако закон Чаянова хорошо выражается и как обратное соотношение между интенсивностью домашнего труда и относительным числом производителей; т. е., чем меньше производителей приходится на потребителей, тем больше должен работать каждый производитель. С точки зрения логики, эти два утверждения симметричны, но с точки зрения социологии, по всей вероятности, нет. Первая формулировка лучше отражает существующие в действительности тяготы, бремя/налагаемое на полноценных производителей теми зависимыми от них людьми, которых они должны кормить. Может быть, именно поэтому Чаянов предпочитал употреблять прямую формулировку, и я буду поступать так же [103].

На рис. 3.2 линия Чаянова (С) поднимается слева направо, интенсивность возрастает с увеличением относительного числа потребителей в соответствии с подсчитанным коэффициентом 1,43 а/р на 1,00 п/р. Линия проходит через разброс точек.

Рисунок 3.2. Мазулу: оэмпирическая и чаяновская наклонные интенсивности труда

Еще раз оговоримся, что эти точки отражают различия в интенсивности труда между домохозяйствами de facto. Но в непосредственном соседстве с истинной наклонной Чаянова или даже наложении на нее их значение изменяется: теперь они говорят о модификациях, сообщаемых домашнему производству его включенностью в более широкую организацию общества. Эти модификации также суммарно отражаются в виде отклонения наклонной реальной интенсивности (I) от наклонной Чаянова, поскольку первая — 0,52 а/р для каждого 1,00 п/р из средних показателей интенсивности и структуры — представляет собой сведение различий в домашнем производстве к их основной тенденции. Положение обеих линий, характер их пересечения в пределах известных значений, отражающих различия между домохозяйствами, дают специфичный для данного сообщества профиль трансформаций домашнего производства, обусловленных его включенностью в социальную систему (рис. 3.2).

Теперь такой профиль может быть очерчен непосредственно для Мазулу, и некоторые из его конфигураций — замерены. Наклонная эмпирического производства (I) проходит выше наклонной Чаянова в ее левой части. Расхождение между ними достигает значительной степени потому, что определенные домохозяйства (многие среди них хорошо обеспечены мужской силой) возделывают больше земли, чем им необходимо. Они работают с избыточной интенсивностью, а не с интенсивностью, достаточной просто для удовлетворения собственных нужд, потому что они включены в общественную систему производства, а не просто в домашнюю систему. Они вкладывают в более широкую систему избыточный домашний труд.

Как показано в табл. 3.3, с экстраординарными усилиями работают 8 из 20 производственных групп Мазулу. Для них средний показатель структуры мужской силы — 1,36 потребителя/работник, средняя интенсивность — 2,40 акра/работник.

Таблица 3.3. Нормальные и эмпирические вариации интенсивности труда домохозяйств: Мазулу

Домохозяйство	Потребители/работник (X)	Площадь в акрах/работник (Y)	Интенсивность по Чаянову в акрах/работник (Cy)	Отклонения от истинной наклонной Чаянова (Y–Cy)
O	1,00	1,71	1,43	+ 0,28
Q	1,08	1,52	1,54	– 0,02
B	1,15	1,29	1,65	– 0,36
S	1,15	3,09	1,65	+ 1,44
A	1,20	2,21	1,72	+ 0,49
D	1,30	2,26	1,86	+ 0,40
C	1,37	2,40	1,96	+ 0,44
M	1,37	2,10	1,96	+ 0,14
H	1,43	1,96	2,04	– 0,08
R	1,46	2,09	2,09	0
G	1,52	2,02	2,17	– 0,15
K	1,57	1,31	2,25	– 0,94
I	1,65	2,17	2,36	– 0,19
N	1,65	2,28	2,35	– 0,08
P	1,65	2,41	2,36	+ 0,05
E	1,66	2,23	2,37	– 0,14
F	1,87	3,04	2,67	+ 0,37
T	2,03	2,06	2,90	– 0,84
L	2,05	2,73	2,93	– 0,20
J	2,30	2,36	3,29	– 0,93

Давайте отметим эту точку, точку среднего избыточного труда (S) на профиле Мазулу (рис. 3.2). Ее координаты выражают стратегию экономической интенсификации Мазулу. Расстояние по вертикали от S до наклонной нормальной интенсивности выражает среднюю величину, обусловливающую импульс к избыточному труду для производящих домохозяйств: 0,46 акров/работник, или 23,60% (так как нормальная интенсивность при 1,36 п/р составляет 1,94 а/р). В этих домохозяйствах сосредоточены 20,50 действующих производителей, или 35,60% рабочей силы деревни. Таким образом, 40% домашних производственных групп, располагающие 35,60% рабочей силы, в среднем функционируют на уровне, превосходящем нормальную интенсивность труда на 23,60%. Таково значение Y для точки S.

Х-координата импульса избыточности (S) в соотношении со средним показателем структуры домохозяйств (М) отражает то, как тенденция к интенсификации распределяется в общине (рис 3.2). Чем больше S отклоняется влево от среднего показателя структуры (п/р) (Х=1,52 п/р), тем выше в домашних группах пропорция работников, которые функционируют на уровне избыточного труда. Чем ближе, однако, S к середине, тем выше доля общего участия в избыточном труде; сдвигаясь вправо, S будет указывать на экстраординарную экономическую активность в домохозяйствах с пониженной трудоспособностью. В случае Мазулу, средний импульс избыточности (S) находится определенно левее среднего показателя структуры (М) по деревне. По показателю п/р шесть из восьми домохозяйств, работающих с избыточной интенсивностью, находятся ниже среднего. Для всех восьми домохозяйств средний показатель структуры ниже на 0,16 п/р или на 10,50%, чем средний показатель в общине в целом.

Наконец, на основе имеющихся материалов (табл. 3.1 и 3.3) можно подсчитать долю избыточного (домашнего) труда в производстве общего продукта деревни. Это делается прежде всего путем суммирования избыточной площади (в акрах), обрабатываемой теми домохозяйствами, которые производят с интенсивностью выше средней (число работников умножалось на показатели избыточного труда для каждого из восьми случаев). Общий объем избыточного труда, подсчитанный таким образом, составил 9,21 акра. Площадь всей обрабатываемой жители Мазулу земли составляет 120,24 акра. Следовательно, 7,67% продукта, полученного в деревне, представлены продуктом избыточного труда.

Необходимо подчеркнуть, что термин «избыточный труд» относится непосредственно к домашним группам и что речь идет об «избытке» по сравнению с их средней потребительской квотой. Деревня Мазулу в целом не обнаруживает избыточных трудовых затрат. То, что обрабатываемая деревней общая площадь несколько меньше, чем это необходимо с точки зрения ее потребительских запросов, до некоторой степени является свидетельством характерных особенностей и относительной неэффективности существующей социальной стратегии. (Так, точка среднего показателя структуры домохозяйств [1,52 п/р] на наклонной прямой, отражающей реальное производство [I], находится ниже, чем проходит истинная наклонная Чаянова [С].) Непроизводящий класс не мог бы жить за счет результатов труда жителей деревни Мазулу — по крайней мере, без реальных антагонизмов и потенциальных конфликтов.

Математическое обоснование недопроизводства в этой деревне очевидно. Если некоторые группы работают с интенсивностью, превышающей среднюю, то другие работают с интенсивностью, настолько не дотягивающей до средней, что на выходе продукции общий баланс оказывается слегка отрицательным. Это соотношение неслучайно. Напротив, профиль производства в целом следует рассматривать в качестве проекции интегрированной социальной системы, отражающей как среднюю норму интенсивности домашнего труда, так и наклонную прямую практической интенсивности, как показатели недопроизводства домашней экономики, так и показатели избыточности в ней. Пониженная производительность в одних домах не является независимой от избыточного труда других домов. В действительности (насколько позволяет судить имеющаяся информация), неудачи домашней экономики можно приписать действию внешних по отношению к организации производства факторов: болезней, смертей, европейского влияния. Тем не менее, рассмотрение этих неудач в отрыве от успехов может создать ложное впечатление, что некоторые семьи просто оказываются неспособными достигнуть успехов по причинам, целиком зависящим от них самих. Отдельные семьи могли не делать успехов именно потому, что заранее была очевидна возможность жить за чужой счет. И даже недопроизводство из-за непредсказуемых обстоятельств оказывается приемлемым для общества; оно терпимо по отношению к ослабленным домохозяйствам благодаря избыточной интенсивности труда других, которая обладала самостоятельной динамикой, как бы рассчитанной на предупреждение трагедий домашнего производства вследствие тех или иных социальных катаклизмов. На профиле интенсивности, таком как на рис. 3.3, мы имеем дело с распределением вариаций в экономических показателях взаимосвязанных домохозяйств — другими словами, с социальной системой домашнего производства.

Рисунок 3.3. Деревня Ботукебо, капауку: Различия между домохозяйствами по интенсивности труда (1955)

У капауку западной Новой Гвинеи иная экономическая система, представляющая весьма отличающуюся модель с гораздо более разработанной стратегией интенсификации. Но капауку имеют и другую политическую систему, способную мобилизовать усилия домашней экономики для накопления продуктов производства, которые могут быть предметом обмена, в первую очередь — свиней и сладкого картофеля. Обмен и перераспределение ценностей у капауку — это основные тактики ведения открытой конкурентной борьбы за престиж (Pospisil, 1963).

Выращивание сладкого картофеля — ключевой сектор производства. Капауку в очень большой степени — их свиньи в меньшей — живут благодаря сладкому картофелю. Под него отводится свыше 90% обрабатываемой земли, и семь восьмых трудовых затрат уходят на его культивацию. Тем не менее, различия между домохозяйствами по объему производства сладкого картофеля экстраординарны: восьмимесячный период наблюдений Посписила за 16 домохозяйствами дал десятикратный разброс показателя «производимый продукт/домохозяйство» (табл. 3.4).

Таблица 3.4. Различия между домохозяйствами при производстве сладкого картрфеля: деревня Ботукебо, капауку (Новая Гвинея), 1963

Домохозяйство (код этнографа)	Число членов	Упорядоченное количество потребителей* по Поспишилу	Упорядоченное количество потребителей* пересмотренное	Число работников	Кг/домохозяйство	Отношение потребители/работник (пересмотренное)	Интенсивность (кг/работник)
IV	13	8,5	9,5	8,0	16,000	1,19	2,000
VII	16	10,2	11,6	9,5	20,462	1,22	2,154
XIV	9	7,3	7,9	6,5	7,654	1,22	1,177
XV	7	4,8	5,6	4,5	2,124	1,25	0,472
VI	16	10,1	11,3	9,0	6,920	1,26	0,769
XIII	12	8,9	9,5	7,5	2,069	1,27	0,276
VIII	6	5,1	5,1	4,0	2,607	1,28	0,652
I	17	12,2	13,8	10,5	9,976	1,31	0,950
XVI	5	3,2	4,0	3,0	1,557	1,33	0,519
III	7	4,8	5,4	4,0	8,000	1,35	2,000
V	9	6,4	7,4	5,5	9,482	1,35	1,724
II	18	12,4	14,6	10,5	20,049	1,39	1,909
XII	15	9,5	10,7	7,5	7,267	1,44	0,969
IX	12	8,9	9,5	6,5	5,878	1,46	0,904
X	5	3,6	3,8	2,5	4,224	1,52	1,690
XI	14	8,7	9,1	4,5	8,898	2,02	1,978

0 «пересмотренных» оценках потребления — см. текст.

Взрослые (М и Ж) посчитаны - 1,00 работника, младшие подростки и старики обоих полов как 0,50 работника.

И у капауку мы опять-таки можем судить об интенсивности труда только по получаемому продукту. Колонка интенсивности в табл. 3.4 представляет интенсивность в килограммах сладкого картофеля, производимых одним работником — что, возможно, приводит нас к ошибкам, подобным тем, с которыми мы сталкивались, имея дело с соответствующими цифрами для Мазулу, поскольку разные работники затрачивают неодинаковые усилия для получения единицы веса продукции. Более того, я осмелился пересмотреть сделанные этим этнографом подсчеты домашнего потребления, приведя их в большее соответствие с данными, относящимися к другим обществам Меланезии, и принимая потребности взрослой женщины за 0,80 потребностей взрослого мужчины, вместо 0,60 у Посписила — цифры, которую он вывел после беглого изучения традиционной диеты. (Что касается других членов домохозяйств: дети считались за 0,50 потребителя, подростки за 1,00 и старики обоих полов — за 0,80.) Подростки считались за 0,50 работника, следуя практике, принятой этнографом.

Различия в интенсивности домашнего труда компонуются в совершенно отличную модель. При изучении таблицы не обнаруживается отчетливой прямой Чаянова. Но кажущаяся нерегулярность поляризуется или, скорее, раскладывается на две упорядоченные конфигурации, когда вариативные данные по домохозяйствам отражаются графически (рис. 3.3). Все выглядит так, будто деревня капауку делится на две «популяции», каждая из которых имеет отдельную хозяйственную кривую. В одном случае, в какой-то мере соответствующем наклонной Чаянова, интенсивность возрастает с ростом относительного числа потребителей — в то время как в другой «популяции» зависимость обратная. И дело не только в том, что домохозяйства последней весьма производительны на фоне своей трудоспособности, но в том, что группа в целом находится на заметно более высоком уровне, чем домохозяйства первой серии. Но ведь у капауку имеется система «бигменов» классического меланезийского типа (см. ниже «Экономическая интенсивность общественного порядка»), политическая организация, которая обычно поляризует человеческие отношения, способствуя продуктивному процессу: группируя по одну сторону бигменов или будущих бигменов, а также их приверженцев, продукты труда которых бигмены способны гальванизировать [104], а по другую сторону — тех, кто удовлетворяется восхвалением и живет за счет амбиций других [105]. Вот идея, достойная того, чтобы ее высказать в качестве предсказания: это раздвоенное распределение, «рыбий хвост» интенсивности домашнего труда будет обнаруживаться повсюду в меланезийских системах, имеющих бигменов.

Хотя это и не очевидно на первый взгляд, неявно выраженная линия Чаянова действительно присутствует в разбросе вариаций интенсивности домохозяйств. Ее следует математически выделить (опять-таки как линейную регрессию отклонений от средних значений). В результате, наклонная прямая интенсивности домашнего труда поднимается слева направо по направлению к отметке 1007 кг сладкого картофеля на работника для каждого приращения (в среднем) на 1,00 отношения потребители/работник. Рассмотренный с точки зрения соответствующего стандартного отклонения, этот наклон у капауку является более пологим, чем эмпирическая наклонная прямая Мазулу (в z-единицах b x'y'= 0,62 для Мазулу и 0,28 для Ботукебо). Еще интереснее, что истинная линия изменений у капауку совершенно отличается от их наклонной нормальной интенсивности (рис. 3.4).

Рисунок 3.4. Ботукебо, капауку: социально обусловленные отклонения от наклонной Чаянова в интенсивности труда

Я изобразил наклонную нормальной интенсивности (истинная линия Чаянова) по данным краткого изучения системы питания Посписила, наблюдавшего 20 человек в течении 6 дней. Рацион среднего взрослого мужчины составил 2,89 кг сладкого картофеля в день, следовательно, 693,60 кг за 8 месяцев, в течение которых проводилось исследование производства. Наклонная увеличения интенсивности 694 кг/работник для каждого 1,00 п/р проходит существенно ниже наклонной эмпирической интенсивности, и, действительно, она не пересекается в дальнейшем с этой последней в разбросе показателей реальных вариаций домашнего производства. Профиль совершенно отличен от профиля Мазулу, и отличен именно в значимых показателях [106].

9 из 16 домохозяйств Ботукебо работают с избыточной интенсивностью (табл. 3.5). Эти 9 домов включают 61,50 работника, или 59% всей рабочей силы. Средний показатель их структуры 1,40 потребители/работник, средний показатель интенсивности — 1731 кг/работник. Следовательно, точка среднего избыточного труда S находится слегка правее точки среднего показателя структуры домохозяйств — на 2% в п/р отношении. Фактически, 6 из 9 домов находятся ниже среднего показателя структуры домохозяйств, но это отклонение не трагедия. Импульс к добавочному труду кажется распределенным более равномерно у капауку, чем у жителей Мазулу. С другой стороны, сила этого импульса определенно выше. Как показывает Y-координата S, средняя тенденция избыточной интенсивности для значения 1731 кг/работник на 971 кг выше нормальной интенсивности (отрезок SE). Другими словами, 69 групп капауку, составляющих 59% рабочей силы, работают в среднем с интенсивностью на 82% выше средней [107].

Таблица 3.5. Ботукебо, капауку: вариации в интенсивности труда домохозяйств в соотношении с нормальной интенсивностью труда

Домохозяйство	П/р	Кг излишков/работник	Нормальный показатель Y	Отклонение от нормальной интенсивности
IV	1,19	2000	825	+ 1175
VII	1,22	2154	846	+ 1308
XIV	1,22	1177	846	+ 331
XV	1,25	472	867	– 395
VI	1,26	769	874	– 105
XIII	1,27	276	881	– 605
VIII	1,28	652	888	– 236
I	1,31	950	909	+ 41
XVI	1,33	519	922	– 403
III	1,35	2000	936	+ 1064
V	1,35	1724	936	+ 788
II	1,39	1909	964	+ 945
XII	1,44	969	999	– 30
IX	1,46	904	1013	– 109
X	1,52	1690	1054	+ 636
XI	2,02	1978	1401	+ 577

Коллективный избыточный труд этих групп приносит 47 109 кг сладкого картофеля. Продукция всей деревни Ботукебо составляет 133 172 кг. Таким образом, 35,37% всего общественного продукта — это доля избыточного труда. Взятая в сравнении с Мазулу (7,67%), эта цифра привлекает наше внимание к тому, что прежде оставалось за пределами рассмотрения: обычная структура домохозяйств является также частью стратегии интенсификации общины. Превосходство Ботукебо над деревней Мазулу объясняется не только большим объемом или более равномерным распределением избыточного труда. Домохозяйства Ботукебо в среднем более чем вдвое превосходят по численности работников домохозяйства деревни Мазулу и за счет этих различий наращивают свое превосходство в интенсивности.

Наконец, как показывает профиль интенсивности капауку, эффект избыточного производства перемещает показатель реальной производительности на значительную величину выше нормальной. В точке, отмечающей средний показатель структуры домохозяйств, на наклонной реального роста интенсивности труда прирост на 309 кг/работника (29%) выше, чем на наклонной прямой Чаянова (отрезок М-М' на рис. 3.4). По отношению к потребительским запросам людей (свиньи не учитываются) деревня Ботукебо в целом имеет избыточный продукт (производит с избытком).

Различия в интенсивности труда между Мазулу и Ботукебо суммируются в табл. 3.6. Эти различия выражают количественные показатели двух разных способовсоциальной организации домашнего производства.

Таблица 3.6. Показатели домашнего производства: Мазулу и Ботукебо

	Процент домохозяйств, работающих с избыточной интенсивностью*	Процент всей рабочей силы, работающей с избыточной интенсивностью	Средний показатель производства излишков в отношении к нормальной интенсивности	Среднее отклонение домохозяйств от нормальной Чаянова	Процент всего произведенного благодаря избыточному труду продукта
Мазулу	40	35,6	123,6	+ 2,2%	7,67
Ботукебо	69	59,4	182,0	+ 32,9%	35,37

Импульс к избыточному труду домохозяйств касается домохозяйств, работающих с избыточной интенсивностью.

Ясно, что исследовательская задача не исчерпывается изображением профиля интенсивности, она только поставлена. Нам предстоит трудная и сложная работа, которая затеяна только потому, что она обещает много дать антропологической экономике, и которая состоит не просто в накапливании профилей производства, но и в их интерпретации с точки зрения их социологического содержания. В случае с деревнями Мазулу и Ботукебо такая интерпретация должна сосредоточить внимание на политических различиях, на контрасте между системой бигменов капауку и традиционными политическими институтами, описанными исследователем тонга как «эмбриональные», «в значительной степени эгалитарные» и совершенно не связанные с домашней экономикой (Colson, 1960, р. 61 и след.). Остается выявить специфику подобных отношений между формами политической организации и экономической интенсификацией, а также обозначить менее драматичное экономическое воздействие систем родства, почти незаметное в своей прозаичности и повседневности, но однако не менее мощное, когда дело касается детерминирования ежедневного производства.

Родство и интенсивность экономики

Отношения родства, которые по преимуществу связывают домохозяйства между собой, должны влиять на их экономическую деятельность. Десцентные группы [108] и брачные союзы различной структуры, даже межличностные сети родственных связей различных моделей в разной степени поощряют избыточный домашний труд. И также с переменным успехом, в стремлении обеспечить более или менее интенсивную эксплуатацию местных ресурсов, отношения родства противостоят центробежной тенденции ДСП. Вот, таким образом, идея, в одном отношении банальная, в других — парадоксальная, однако она указывает на некоторую проблему, достойную дальнейшего исследования: при прочих равных, гавайская система родства [109] представляет собой более интенсивную систему экономики, нежели эскимосская. Просто потому, что гавайская система, в понимании Моргана, имеет более высокую степень классификации: более интенсивную идентификацию прямых и боковых родственников.

Если эскимосская система родства категориально изолирует нуклеарную семью, размещая остальных в социальном пространстве определенно за ее пределами, то гавайская неограниченно распространяет семейные отношения на боковые ветви. Гавайская экономика домохозяйств может подвергнуться такой же интеграции в общину домохозяйств. Все зависит от степени солидарности и широты ее распространения в системе родства. С этой точки зрения, гавайская система родства имеет преимущества перед эскимосской. Обеспечивая подобным образом более широкую кооперацию, гавайская система должна способствовать формированию более сильного социального давления на домохозяйства, обладающие большими трудовыми ресурсами, особенно на те, которые имеют наивысший показатель «потребители/работник». И при прочих равных условиях, гавайская система родства будет формировать более сильную тенденцию к накоплению излишка, чем эскимосская. Она также может способствовать установлению более высокого среднего уровня благосостояния в сообществе в целом. Наконец, по этой же причине гавайская система обеспечивает большие различия в количестве производимого домохозяйствами продукта на душу населения и в целом меньшие разразличия в интенсивности труда на одного работника.

Помимо этого, гавайская система, вероятно, дает более высокий уровнь использования имеющейся территории, более приближенный к техническим возможностям. Делo в том, что родство особым образом противостоит недопроизводству ДСП — оно противостоит не центростремительной нацеленности домохозяйств на собственное жизнеобеспечение, но центробежной тенденции домохозяйств к дисперсии, и, таким образом, не только недоиспользованию в домохозяйстве трудовых ресурсов, но и коллективному недоиспользованию территории. Система родства устанавливает общественный порядок, с большим или меньшим эффектом противодействующий заложенной в ДСП тенденции к дисперсии; соответственно этому происходит концентрация домохозяйств и использования ресурсов. Жители Фиджи, для которых, как мы уже видели, неродственник является чужаком и, следовательно, потенциальным врагом и жертвой, словосочетание быть знакомым (veikiali) понимают также как быть в родстве (veiweikani), a для понятия мирное сосуществование у них обычно используется словосочетание жить как родственники (tiko vakaveiweikani). Вот один из нескольких примитивных вариантов такого согласия, которого не хватает в ДСП, своего рода modus vivendi, где средства труда и производства остаются сегментированными и необъединенными. Но, опять же, разные системы родства, различаясь по силам привлечения людей друг к другу, должны в различной степени обеспечивать пространственную концентрацию. Они с той или иной степенью успеха преодолевают фрагментарность домашнего производства, а соответственно и определяют возможности освоения территории и ее эксплуатации.

В то же время родственная солидарность не может быть недифференцированной при исконно заложенной в домашнем способе производства раздробленности. Даже гавайское родство только формально охватывает родственной близостью социальный универсум. На практике оно постоянно учитывает не фиксируемые терминологией различия в социальной дистанции. Домохозяйство никогда полностью не поглощается более широким сообществом, и домашние связи никогда не бывают свободны от конфронтации с более широкими родственными отношениями. Это постоянное противоречие, присущее примитивному обществу и его экономике. Но это противоречие не очевидно. Обычно оно затемняется чувством общности, распространяющимся на весьма отдаленные степени родства, чувством, мистифицированным не подлежащей критике идеологией реципрокности, и, сверх всего прочего, скрывается за перенесением принципа социальной солидарности с семьи на более крупные сообщества, за видимой гармонией организации, при которой линидж может показаться сильно разросшимся домохозяйством, а вождь — отцом своего народа. Вскрытие этого противоречия при нормальном течении жизни примитивного общества требует, таким образом, сознательного этнографического усилия. Кризис, crise révélatrice [110], наступает только случайно и обнажает структурную оппозицию так, что ее нельзя не распознать. При отсутствии же такого редкого шанса — или возможности тщательно ознакомиться с нюансами реципрокности (см. главу 5) — остается обратиться к занятным этнографическим курьезам вроде пословиц, скрытое глубокомыслие которых в форме парадоксов дает толкование тому, что иначе может показаться широко простершейся дружественностью.

Так, те же бемба, которые определяют родственника как «того, кому ты даешь пищу», определяют колдунью как ту, что «приходит к тебе в дом, садится и говорит: „я полагаю, ты скоро будешь готовить. У тебя сегодня есть такой добрый кусок мяса..." или „я полагаю, сегодня вечером пиво будет готово" или что-то в этом роде» (Richards, 1961, р. 202). Ричардс сообщает, что домохозяйки бемба во избежание необходимости угощать используют следующие хитрости: перед приходом в гости старшего родственника заблаговременно прячут пиво, а потом встречают гостя со словами: «Увы, сэр, мы несчастные бедняки. У нас нечего есть» (там же) [111].

У маори конфликт между интересами домохозяйства и более широкими интересами стал ходячей притчей во языцех — «открытым противостоянием», по словам Ферса. Ферс в одной из своих ранних статей, посвященной пословицам и поговоркам маори, писал о «прямых противоречиях между поговорками, которые проповедуют и гостеприимство и полную его противоположность, и щедрость и ее отсутствие» (Firth, 1926, р. 252). С одной стороны, гостеприимство «было в ряду высших добродетелей коренных жителей... эту добродетель вдалбливали во всех, она вызывала наибольшее одобрение. На практике от нее в значительной степени зависели репутация и престиж» (там же, р. 247). Однако Ферс столь же быстро подметил и целый набор популярных изречений противоположного содержания. Имелись пословицы и поговорки, в которых говорилось, что блюсти собственные интересы предпочтительнее, чем заботиться о других, придерживать пищу лучше, чем распределять ее между другими. «Мясо остается твоим, пока оно сырое». Далее следует добавление: «Приготовленное, оно достается другому».

Пословица советует есть мясо недожаренным — лишь бы не пришлось делиться им с другими. Другая пословица гласит: «Чтобы не было неприятностей, жарь свою крысу [любимое блюдо маори] прямо в шкуре». Одна из поговорок в благородном акте дележа видит нечто, оставляющее после себя сильное неудовольствие:

Haere ana a Manava yeka
Noho ana a Manava Kuwa

Обрадованное сердце ушло прочь,
огорченный разум остался.

В другой то же говорится об утомительном попрошайничестве родственников:

Не huanaga ki Matiti
Не tama ki Tokerau

Зимой — дальний родственник,
осенью — сын.

О человеке, который зимой, когда сажают растительные культуры, всего лишь дальний родственник, а осенью, когда собирают урожай, вдруг становится «сыном». Эти противоречия житейской мудрости маори передают реальный конфликт общества — «два диаметрально противоположных принципа поведения действуют бок о бок»... Ферс, однако, не сделал паузы, чтобы проанализировать эти образцы народной мудрости как таковые — насколько правдиво отражают они факты социальной жизни. Вместо этого он встал на позиции своего рода «наивной антропологии» [112], хорошо согласующиеся с Экономической Наукой: в своей основе это была оппозиция человеческой природы и культуры, «естественного стремления индивида к собственной выгоде» и «выраженной морали социальной группы». Леви-Стросс, вероятно, сказал бы, что это, помимо всего прочего, еще и модель мышления маори: ведь пословица противопоставляет сырое приготовленному, так же как обладание отдаванию, а нежелание делиться — реципрокности, т. е. природу — культуре. В любом случае, в более позднем исследовании по экономике маори Ферс разъясняет, почему противостояние этих двух принципов было выстроено именно по оси «дальний родственник — сын» (Firth, 1959a). Так выразился конфликт между разветвленной системой родства и домашними интересами ванаау, домохозяйства, «основной экономической ячейки маори»:

Ванаау коллективно владело некоторыми видами собственности, а также, как корпоративная единица, пользовалось правами на землю и ее плоды. Задачи, требующие участия небольшой группы работников и не очень сложно организованной кооперации, выполнялись ванаау, и на основе этого в значительной мере обеспечивалось снабжение пищей. Каждая семейная группа представляла собой сплоченное, самодостаточное объединение, справлявшееся со своими собственными делами, как экономическими, так и социальными, за исключением тех случаев, когда они затрагивали интересы всей деревни или политические интересы племени. Члены ванаау как единого целого жили и питались вместе, отдельной группой (Firth, 1959а, p. 139) [113].

Домохозяйство в этих примитивных обществах постоянно пребывает в ситуации дилеммы и непрерывного маневрирования, вечно лавируя между заботой о благополучии дома и более широкими обязательствами по отношению к родственникам в надежде выполнять вторые, не нанося ущерба первой. Помимо парадоксов житейской мудрости, бытующих в пословицах и поговорках, это своеобразное перетягивание каната получает общее отражение в нюансах традиционной реципрокности. Потому что, несмотря на подразумевающуюся эквивалентность, традиционный реципрокный обмен часто не сбалансирован — в сугубо материальном смысле. Расплата за первоначальный подарок лишь более или менее соответствует ему по ценности и лишь более или менее непосредственно следует во времени. Вариации в стиле реципрокации хорошо коррелируют со степенями родства. Сбалансированность характерна для материальных отношений между дальними родственниками. Чем ближе к дому, тем менее выгодным становится обмен. Здесь приходится проявлять терпимость к задержкам или даже к полной неспособности вернуть «долг» («реципроцировать»). Сделать заключение, что родство теряет свою силу по мере того, как оно теряет свою близость, не значит удовлетворительно, или хотя бы просто логично объяснить суть явления, учитывая «растягивание» категорий родственной близости на весьма широкий круг людей. Более подходящим объяснением будет сегментарное разделение экономических интересов. Что определяет дифференциацию форм родственной солидарности и наполняет каждую из них соответствующим функциональным значением, что вкладывает глубокий смысл в такие разграничения, как дальний родственник/сын? Это экономическая позиция дома, семьи. Семейный дом — это место, где начинается благотворительность. Исходная точка отсчета степеней родственной близости — ДСП. Так что все, что говорится в главе 5 о тактической игре реципрокации, может быть принято во внимание и при анализе настоящей проблемы.

Несмотря на заложенное в самом основании социальной структуры примитивных обществ противоречие между домохозяйством и более широкой родственной группой (родней), случаи, когда эта структура дает трещину и конфликт выходит наружу, немногочисленны. Тем более ценна поэтому последовательная работа Ферса, посвященная жителям Тикопии, особенно поздний ее этап (1953/54), на котором он (в сотрудничестве со Спиллиусом) пересмотрел многие свои прежние выводы. Ему тогда представился случай наблюдать этих прославившихся своим гостеприимством людей в годину испытания голодом (Firth, 1959a). Природа нанесла тикопиа сразу два удара: в январе 1952 и марте 1953 года разразились ураганы, серьезно разрушившие жилища, повредившие деревья и нанесшие урон несобранному урожаю. Это повело к нехваткам питания, варьировавшим по своей тяжести от района к району и от периода к периоду. В целом, самая трудная пора пришлась на сентябрь-ноябрь 1953 г., пора, описываемая этнографами как «голод». И все же народ выжил, так же как и социальная система. При этом первое произошло не только благодаря второму. Родство за пределами домохозяйства поддерживалось в рамках формального кодекса, хотя этот кодекс чтился при систематических нарушениях, так что если даже обществу тикопиа в целом удалось сохранить своего рода моральную устойчивость, оно все же явно обнаружило, что в основе его заложена неустойчивость. Кризис обнажил это. Ферс и Спиллиус говорят об «атомизации», фрагментации более крупных родственных групп и «более тесной интеграции» внутри домохозяйств. «Что голод сделал, — писал Ферс, — так это он выявил солидарность элементарной семьи» (Firth, 1959b, p. 84; курсив мой).

Экономическое расщепление проявило себя на разных «фронтах», но в первую очередь в сферах собственности и распределения. Даже при планировании восстановительных работ после первого урагана каждый дом был сам по себе (кроме домов вождей): «Почти во всех случаях использование ресурсов было направлено на обеспечение интересов семьи... Расчеты редко выходили за эти пределы» (р. 64). Предпринимались попытки отменить традиционную привилегию родни иметь доступ к семейным земельным наделам (р. 70). Земля, находившаяся в совместном владении близких родственников, стала причиной собственнических раздоров, порой заставлявших брата восставать против брата, порой приводивших к решительным разделам и строгому разграничению братских прав (Firth, 1959b; Spillius, 1957, p. 13).

В сфере распределения пищи процессы были более сложными. При обмене проявились колебания, которые нетрудно было бы предвидеть — от расширения сферы дружественной поддержки и щедрости в периоды испытаний до противоположной этому домашней изоляции, когда испытания оборачивались бедствиями [114]. В то время и в тех местах, где нехватка пищи была менее острой, экономика домашнего хозяйства могла даже перечеркнуть самое себя: семьи, находившиеся в близком родстве, приостанавливали свое отдельное хозяйство, чтобы «подбросить топлива в коллективный очаг». Однако при углублении кризиса включалась противоположная тенденция, имевшая две взаимодополняющие составляющие: уменьшение добровольного дележа и рост воровства [115]. По оценке Ферса, количество случаев воровства пятикратно возросло по сравнению с его первым пребыванием на Тикопиа двадцать пять лет назад, и если раньше объекты воровства в основном ограничивались предметами «полуроскоши», то теперь в большинстве случаев воровство распространялось на запасы продовольствия — не оставались неприкосновенными и ритуальные урожаи, не оставались невинными и члены знатных домов. «Почти каждый воровал и почти каждый был обворован» (Spillius, 1957, р. 12). Между тем, после первоначальной волны взаимопомощи, частота и социальный диапазон актов дележа стали прогрессивно сокращаться. Вместо еды гости получали одни извинения, и вероятно неискренние. Запасы прятали от родни, даже запирали в ящики, к которым для охраны приставлялся один из домашних... Ферс следующим образом описывает подобное нетикопийское поведение:

В ряде случаев родственники, подозревая, что у хозяина в доме имелась еда, подолгу просиживали там, болтая и ожидая, что хозяин наконец сдастся, и подадут еду. Но почти всегда хозяин держался до последнего и не отпирал ящики с едой, пока не уйдет гость (Firth, 1959b, p. 83).

Нельзя сказать, что это была война каждой семьи против каждой. Тикопиа сохраняли вежливость. Как писал Ферс, манеры выстаивали, даже если нравы падали. Однако кризис явился проверкой прочности социальной структуры. Он показал слабость этого декларативного «Мы, тикопиа» по сравнению с силой частного домохозяйства. Домохозяйство оказалось крепостью личного интереса, крепостью, которая в условиях кризиса отрезает себя от остального социума и поднимает мосты (когда не участвует в набегах на поля знакомых и родни).

ДСП должно быть оказано противодействие, он должен быть преодолен. И не просто по причинам технического свойства — потребности в более высоких уровнях кооперации, а потому, что экономика домашнего хозяйства настолько же ненадежна, насколько, казалось бы, функциональна — нудная жизнь для личности и угроза для общества. Одна из главных сил противодействия ДСП — более широкая сеть родства. Однако продолжающееся господство экономики домашнего хозяйства накладывает отпечаток на общество в целом: противоречие между инфраструктурой и суперструктурой родства, которое никогда полностью не подавляется, но всегда подспудно присутствует, коварно влияет на повседневное распределение благ и в критический момент может выйти на поверхность, чтобы ввести всю экономику в состояние сегментарного коллапса.

Экономическая сила политического порядка

Два слова можно употребить [у са'а] [116], говоря о пирах, ngauhe и houlaа. Первое буквально значит «еда», а второе — «слава» (Ivens, 1927, р. 60).

«Не будь пиров, — сказал [мужчина вогео] [117], — мы не собирали бы столько каштанов и не сажали бы столько деревьев. Наверное, нам хватало бы пищи, но мы никогда бы не ели понастоящему хорошо» (Hogbin, 1938-39, р. 324).

В ходе эволюции примитивного общества основной контроль над домашней экономикой, по-видимому, от формальной солидарности родственной структуры переходит к ее политическим аспектам. По мере политического оформления структуры, особенно по мере централизации власти в руках правящих вождей, экономика домашнего хозяйства мобилизуется для решения более крупных социальных задач. Такой импульс, посылаемый производству политикой, часто удостоверяется этнографически. И хотя первобытным лидером или вождем могут руководить его собственные амбиции, он воплощает конечные цели коллектива. В противовес частным интересам экономики домашнего хозяйства и ее мелочной озабоченности собственной выгодой он персонифицирует принцип общественной экономики. Племенная власть, которая есть сила или которая будет силой, вторгается в систему домохозяйства, чтобы подорвать его автономию, обуздать его анархию и дать свободу развитию его производительности. По наблюдениям Маргарет Мид, «темп жизни в каждой данной деревне манус [118], количество находящихся в обороте товаров и, таким образом, их число в целом зависело от количества лидеров в ней. Их число варьирует в корреляции с их личной предприимчивостью, интеллектом, агрессивностью и многочисленностью родни, поддержку которой он может обеспечить» (Mead, 1973a, pp. 216-217).

Мэри Дуглас вывела то же правило, но наоборот — как теорию поражения власти — в своей основной монографии о леле района Касаи. Она сразу же отмечает экономические следствия: «Те, кому так или иначе приходилось иметь дело с леле, должны были заметить, что у них нет никого, кто мог бы давать распоряжения с обоснованной надеждой на повиновение... Недостаток авторитета имеет там давнюю историю, что и объясняет их нищету» (Douglas, 1963, р. 1). Мы уже сталкивались ранее с данным негативным эффектом, особенно в отношении недоиспользования жизненно важных ресурсов. Как выяснил Карнейро при изучении куикуру — а Изиковиц развивает сходную идею, исходя из данных по ламет, — проблема заключается в соотношении, с одной стороны, хронической тенденции к разделению и дисперсии общин и, с другой стороны, уровня развития политического контроля, который мог бы корректировать эту неустойчивость общинного состава и воздействовать на динамику экономики так, чтобы она более адекватно соответствовала техническим возможностям общества.

Этот аспект политической экономии примитивного общества я рассматриваю лишь кратко и схематично.

Все зависит от политического противодействия центробежной тенденции, склонность к которой присуща ДСП. Говоря иначе, степень приближения к производственным возможностям (при прочих равных факторах), достигаемая тем или иным обществом, является результатом наложения двух противоположных политических принципов: с одной стороны, центробежная дисперсия, присущая ДСП, ставшая уже рефлекторным механизмом поддержания мира; с другой стороны, согласие, которое может быть обеспечено стоящими над семейной общиной институтами иерархии и объединения, — институтами, успех которых скорее всего может быть непосредственно измерен концентрацией населения. Конечно, здесь дело не только в племенных институтах власти и не только в их вмешательстве, противодействующем примитивному рефлексу раскола. То, насколько насыщен район населением, зависит также от взаимоотношений между общинами — взаимоотношений, которые, вероятно, поддерживаются в равной мере благодаря как бракам и линиджам, так и институтам власти. Мне здесь важно по меньшей мере обозначить problématique: каждой политической организации присущ свой коэффициент плотности населения и, таким образом, если присовокупить экологические условия, присуща своя детерминанта интенсивности использования земли.

Второй аспект этой общей проблемы, влияние политики на труд домохозяйств, я обсуждаю подробнее. Отчасти потому, что в этом случае доступны более подробные этнографические данные. Можно даже выделить по отдельности определенные формальные черты структуры власти, которые по-разному сказываются на продуктивности домохозяйства, и, таким образом, получить надежду проанализировать их в виде профиля социальной интенсивности. Однако прежде чем совершить эти полеты в сферу типологий, мы должны рассмотреть средства, с помощью которых структура и идеология власти реализуют себя в производстве примитивных обществ.

Воздействие политической системы на домашнее производство не лишено сходства с воздействием системы родства. И далее, организация власти не отделена от организации родства, а ее экономическое влияние наилучшим образом может быть понято как радикализованная функция родства. Даже многие крупнейшие африканские и все полинезийские вожди не были изъяты из системы родственных связей, что облегчает понимание экономики их политических деяний — так же, как и политику их экономики. Поэтому я намеренно исключаю из данного обсуждения подлинных монархов и государства и говорю лишь о тех обществах, где родство выполняет функцию монарха, а «монарх» — это просто старший родственник. В основном нам придется иметь дело с «вождями», в точности соответствующими этому названию. А организация вождей — это политическая специализация в организации родства, родство же — это обычно родственная специализация в политической организации. Более того, что справедливо для наиболее развитой формы лидерства, вождеской организации, то a plus forte raison [119] справедливо и для племенных лидеров всех видов: они занимают свои позиции и внутри сети родства, и над нею. И насколько это верно с точки зрения структуры, настолько же верно и с точки зрения идеологии: на практике экономическая роль лидера — это только специализация морали родства. Здесь лидерство выступает как высшая форма родства и, следовательно, высшая форма реципрокности и щедрости. Это бесконечно отражается в этнографических описаниях любых регионов примитивного мира, даже вплоть до тяжелых дилемм, порожденных обязанностью вождя быть щедрым:

Вождь [намбиквара] [120] должен не просто делать все хорошо — он должен стараться делать все лучше остальных, и этого ожидает от него группа. Каким же образом вождь удовлетворяет этим требованиям? Первое и самое главное орудие его власти — щедрость. У большинства примитивных народов, особенно в Америке, щедрость является центральным атрибутом власти. Она играет определенную роль даже в тех рудиментарных культурах, где представление о собственности ограничивается переносным набором грубо изготовленных предметов. Хотя вождь, с материальной точки зрения, казалось бы, не находится в привилегированном положении, ему приходится распоряжаться избыточным количеством пищи, орудий, оружия и украшений, которые, будучи пустячными сами по себе, все же значительны на фоне царящей бедности. Когда индивид, семья или вся группа чего-то желает или нуждается в чем-то, им необходимо обращаться к вождю. Поэтому, когда появляется новый вождь, щедрость — одно из первейших качеств, от него ожидаемых. Это клавиша, которую будут нажимать практически непрерывно. И по качеству, возможному диссонансу и прочим особенностям получившегося звука вождь будет судить о своей репутации в группе. В основном все это делают его «подчиненные»... Вожди были моими лучшими информаторами, и, зная сложность их положения, я старался довольно обильно их награждать. Но тем не менее редко какой-либо из моих подарков оставался у них более одного-двух дней. И когда я собирался в дальнейший путь после нескольких недель, прожитых в какой-то конкретной группе, ее члены были обогащены такими приобретениями, как топоры, ножи, раковины и прочие имевшиеся у меня в запасе предметы. Вождь же, напротив, оставался в общем таким же бедным, каким был в момент моего приезда. Его доля, которая изначально была намного больше средней, оказывалась целиком у него экспроприированной (Lévi-Strauss, 1961, р. 304).

Тот же рефрен звучит в жалобах Ха'аманимани, таитянского вождя-жреца, обращенных к миссионерам с корабля Дафф:

«Я получаю от вас, — говорит он, — много parow [разговоров] и много молитв, обращенных к Эатора [Богу], и очень мало ножей, топоров, ножниц или одежды». Все дело в том, что все, получаемое им, он немедленно раздавал друзьям и подчиненным; таким образом, получив многочисленные подарки, он не мог похвастаться ничем, кроме глянцевой шляпы, пары штанов и старой черной куртки, которую он украсил оторочкой из красных перьев. И он придерживается такого расточительного поведения, мотивируя это тем, что в противном случае он бы никогда не стал правителем (sic) и вообще не остался бы вождем того или иного ранга (Duff Missionaries, 1799, pp. 224-225).

Заинтересованность правителя в подобном щедром распределении и политический потенциал, который он извлекает из этого процесса, порождаются сферой родства, в которой он действует. Во-первых, это вопрос престижа. Далее, если с социальной точки зрения общество привержено родственным взаимоотношениям, то с моральной оно привержено щедрости. Таким образом, кто-либо, проявивший ее, автоматически удостаивается всеобщего уважения. Будучи щедрым, вождь являет образец совершенства для лиц, включенных в общую сеть родства. Однако, если копнуть глубже, эта щедрость выступает и как некая форма принуждения. «Подарок создает рабов, так же, как плеть создает собак», — говорят эскимосы. Как правило, в любом обществе это принуждение набирает силу там, где доминируют нормы родства, потому как родство — это отношения реципрокности и взаимной помощи. Поэтому проявление щедрости очевидным образом подразумевает долг, ставя получающего в положение зависимого и обязанного по отношению к дающему на все то время, пока не сделан ответный подарок. Экономические отношения дающий-получающий — это политические отношения лидер-приверженец [121]. И это является действующим принципом. Точнее, это действующая идеология.

Это «идеология», которая с самого начала обнажается как таковая в своем протииоречии с более широкими идеалами, в которые она вписана, т. е. с реципрокностью. Иерархические отношения, верные тем свойствам общества, которые они не могут устранить, всегда компенсаторны. Они приобретают замаскированную формулировку «взаимопомощь» или «постоянный взаимообмен».16 Но непосредственно в материальном смысле отношения не могут одновременно характеризоваться и «взаимообменом», и «щедростью»; обмен не может быть одновременно и эквивалентным, и более чем таковым. Речь, таким образом, идет об «идеологии», потому что представление о «щедрости вождя» должно игнорировать обратный поток даров от народа к вождю — вероятно, посредством осмысления этого потока как долга по отношению вождю, — иначе щедрость будет сведена на нет. Либо же, или же в дополнение к сказанному, отношения должны скрывать (утаивать) материальный дисбаланс — вероятно, идеологически оправдываемый компенсациями иного свойства — иначе будет сведена на нет реципрокация. Мы обнаружим, что материальные дисбалансы фактически существуют. В зависимости от системы, они порождаются либо одной, либо другой стороной — лидером или людьми. Тем не менее, срастание нормы реципрокности с реально существующей эсплуатацией не является чертой, отличающей политическую экономию примитивного общества от политической экономии любого другого. Во всем мире «реципрокность» является категорией, присущей эксплуатации [122].

На более абстрактном уровне рассмотрения идеологическая двусмысленность позиции вождя, позиции щедрости и в то же время реципрокности, в точности передает противоречие примитивного благородства: противоречие между властью и родством, неравенство в обществе взаимной дружественности. Единственным средством урегулирования может быть, конечно, неравенство, которое воспринимается как благотворное для общества в целом, единственным оправданием власти может быть ее бескорыстие. Оно, говоря экономическим языком, представляет собой такое распределение вождем материальных благ среди людей, которое углубляет зависимость последних и одновременно расширяет сеть зависимых, — и не допускает никакой иной интерпретации потока ценностей, идущего от народа к вождям, кроме как этапа в цикле реципрокации. Идеологическая неоднозначность оказывается функциональной. С одной стороны, этика щедрости вождя благословляет неравенство; с другой стороны, идеал реципрокности отрицает, что она создает какие-то различия [123].