Рокер Рудольф. Публицистика


Абсолютистские представления в социализме

1950, источник: здесь. Нем. Absolutistische Gedankengänge im Sozialismus, 1950.

I

Наше представление о глубинных причинах сегодняшней мировой катастрофы было бы неполным, если бы мы не замечали роли, которую сыграли современный социализм и современное рабочее движение в приготовлении сегодняшней культурной трагедии. С этой точки зрения духовные устремления социалистического движения в Германии приобретают особое значение в виду его многолетнего влияния на социалистические рабочие партии Европы и Америки.

Современный социализм был, собственно говоря, только естественным продолжением великих либеральных течений мысли 17-ого и 18-ого столетий. Либерализм нанёс системе княжеского абсолютизма первый смертельный удар и перевёл общественную жизнь в другие русла. Его духовные носители, усматривавшие в наивысшей степени личной свободы рычаг всякого культурного сотворения, и хотевшие ограничить деятельность государства узкими границами, открыли этим самым человечеству новые горизонты будущего развития, которое необходимым образом должно было вести к преодолению всех властно-политических устремлений и к умелому управлению общественными делами, если бы их экономические познания развивались в той же степени, что политические и социальные. Но этого, к сожалению, не произошло.

При постоянно ускоряющемся влиянии осуществляющейся во всё более быстром темпе монополизации всех естественных и созданных общественным трудом богатств развилась новая система экономического подчинения, которая влияла на все изначальные устремления либерализма и настоящие устои политической и социальной демократии всё более роковым образом, и должна была вести по своей логике к тому новому абсолютизму, который сегодня нашёл полное и прискорбное выражение в образе тоталитарного государства.

Социалистическое движение могло оказать сопротивление этому развитию событий, если бы оно в своём подавляющем большинстве не было втянуто в водоворот этих событий, чьи разрушительные последствия вылились сегодня во всеобщую культурную катастрофу. Оно могло стать исполнителем завещания либеральной мысли, тем, что оно могло придать ей борьбой с экономическими монополиями и своим стремлением сделать общественное производство полезным для всех, позитивную основу. Этим экономическим дополнением политического и социального идейного движения либерализма оно могло стать могущественной частью сознания людей и носителем новой общественной культуры в жизни народов. Действительно, такие люди как Годвин, Оуэн, Томпсон, Прудон, Пи-и-Маргаль, Пизакане, Бакунин, Гильом, Де Пап, Реклю, а позднее Кропоткин, Малатеста и другие понимали социализм в этом смысле. Подавляющее же большинство социалистов с невероятной слепотой боролось со свободолюбивыми идеями либеральной картины общества, и видела в них только политический осадок так называемого «манчестерства».

Таким образом, вера во всемогущество государства, которая получила от либеральных течений мысли 18-ого и 19-ого веков чувствительный удар, снова воспрянула и была планомерно усилена. Примечательно, что представители авторитарного социализма в борьбе с либерализмом часто одалживали оружие в оружейной камере абсолютизма, при этом большинству из них это и не приходило в голову. Многие из них, в особенности представители германской школы, которые позднее получили столь огромное влияние на всё социалистическое движение, ходили в школу к Гегелю и Фихте и другим представителям абсолютистской государственной идеи. Другие находились под столь сильным влиянием наследства французского якобинства, что могли представить себе переход к социализму только в виде диктатуры, другие же верили в социальную теократию или в социалистического Наполеона, который должен был спасти мир.

Ещё более вредным суеверием было представление об «исторической миссии пролетариата», который по Марксу с природной закономерностью должен был стать «могильщиком буржуазии». Слово «класс» — в лучшем случае социологическое разделяющее понятие, которое можно допустить при определённых условиях, но ни Маркс, ни кто-либо другой не был до сих пор способен указать для этого понятия жёсткую границу. С классами как с расами: никогда не знаешь, где заканчивается одна и начинается другая. В так называемом пролетариате столько же социальных прослоек, сколько в буржуазии и во всякой другой прослойке народа. Самое же вредное заблуждение – наделять класс определёнными историческими задачами и желать сделать его носителем известных идейных течений. Если бы можно было доказать, что люди, рождённые и выросшие при определённых экономических условиях, в своём мышлении и действии отличались бы от всех других общественных групп, то нам и не надо было бы заниматься такими вещами, т.к. с очевидными фактами надо просто примириться. Но именно тут и зарыта собака. Принадлежность к определённому слою населения не даёт ни малейшей гарантии о мышлении и действии человека. Только тот факт, что почти все великие пионеры социалистической мысли произошли не из пролетариата, а из так называемых правящих классов, должен уже заставить нас задуматься над этим. Среди них можно найти аристократов как Сен-Симон, Бакунин и Кропоткин, офицеров армии как Консидеран, Базар, Пизакане и Лавров, предпринимателей как Фурье, фабрикантов как Оуэн и Энгельс, священников как Мелье и Ламеннэ, учёных мужей как Уоллес и Дюринг и интеллектуалов всех мастей как Блан, Кабе, Годвин, Маркс, Лассаль, Гатридо, Пи-и-Маргаль, Гесс и сотни других.

Приверженцы учения об «исторической миссии пролетариата» могут утешаться тем, что фашизм является всего лишь движением среднего класса, это ничего не меняет в том факте, что почти 14 миллионов избирателей, которые проголосовали в Германии за Гитлера, происходили большей частью из пролетариата. Именно в такой стране как Германия, где марксистское учение нашло такое широкое распространение, это важно вдвойне. Если такие идейные представители старого абсолютизма как Гоббс, Макиавелли, Боссюэ и т.д. принадлежали лагерю духовного правящего слоя, в то время как такие носители нового абсолютизма как Муссолини, Сталин и Гитлер поднялись из нижайших слоёв, то именно это показывает лучше всего, что ни революционные, ни реакционные идеи не привязаны к определённым народным группам.

Приверженцы экономического детерминизма и учения об «исторической миссии пролетариата» утверждают, что в их случае речь идёт не об обыкновенных убеждениях, но о внутренней необходимости природного процесса, который происходит независимо от человеческого хотения, но это и есть то, что сначала нужно бы доказать. И это убеждение является только спекуляцией, верой, как и все прочие, в которой желание является отцом мысли. Вера в механическое исполнение всех исторических происшествий по причине необходимого процесса, обоснованного в природе вещей, причинила социализму больше всего вреда, т.к. она разрушила все этические предпосылки, которые как раз являются необходимыми для социалистической мысли. Абсолютизм мысли всегда ведёт при определённых исторических обстоятельствах к абсолютизму действия. На счёт этого новейшая история как раз преподнесла нам наглядный урок.

II

Среди великих борцов социалистической идеи Прудон был одним из немногих, кто особенно глубоко обозначил историческое значение социализма. Его идейное влияние на социалистическое движение латинских стран до сих пор не ослабело и осталось значительным источником новых импульсов и возможностей развития. С огромным остроумием он понял, что дело Французской Революции было сделано только на половину; что задачей «революции 19-ого века» должно быть продолжение и завершение этого дела, чтобы перевести социальное развитие Европы на новые пути. Ибо в том заключается огромное значение Великой Революции, что она положила монархической опеке конец и открыла народам путь, возможность взять свою социальную судьбу в собственные руки, после того, как они столетиями должны были служить княжескому абсолютизму как безвольные стада и укреплять его существование своей работой.

Поставленная временем задача была вернее узнана Прудоном, чем кем-либо из его современников. Великая Революция хотя и упразднила монархию как политический и социальный институт, но ей не удалось упразднить вместе с ними «монархическую идею», как это называл Прудон, которая снова просыпалась к жизни в политической централизации якобинства и в идеологии национального единого государства. Это роковое наследие, которое досталось нам из ускользнувшего времени и сегодня получило выражение в «фюрерском принципе» тотального государства, которое является всего лишь переформулировкой старой монархической идеи.

Прудон понял, что абсолютизм, этот вечный принцип попечительства ради богожеланной цели, закрытой от любых человеческих претензий, больше всего заслоняет людям путь в их духовных устремлениях к более высоким формам их общественного бытия. Для него социализм не был просто вопросом экономики, а вопросом культуры, которая охватывала все области человеческого действия. Он знал, что авторитарное наследие монархии нельзя просто устранить в одной области и сохранить во всех других, если люди не хотят, чтобы вопрос социального освобождения попал в руки новому деспотизму. Для него экономическая эксплуатация, политическое подавление и духовная связанность были только различными проявлениями одной и той же причины. Прудон видел в монархии символ всего человеческого порабощения. Она была для него не просто политическим институтом, но социальным состоянием с определёнными неизбежными духовными и душевными явлениями, которые равно проявляют себя во всех областях общественной жизни. В этом смысле он называл капитализм «монархизмом экономики», который починяет работу капиталу подобным же образом, что и общество государству или дух церкви.

«Экономическое понятие капитала», говорит Прудон, «политическая идея государства или авторитет и теологическая идея церкви являются идентичными представлениями, которые взаимно друг друга дополняют и растворяются друг в друге. Поэтому нельзя бороться с одним, а другие оставлять неприкосновенными. Этот тот факт, насчёт которого все философы сегодня соглашаются друг с другом. Что сегодня капитал делает с работой, то же государство делает со свободой и церковь с духом. Это триединство абсолютизма столь же роковое на практике, как и в философии. Чтобы эффективно угнетать народ, нужно заковать его тело, его волю и его рассудок в цепи. Если социализм имеет намерение раскрыться в этой исчерпывающей, всесторонней и очищенной от всякого мистицизма форме, то ему стоит лишь внести в сознание народа значение этого триединства».

Исходя из этого открытия, Прудон видел в развитии современного крупного государства и в постоянно растущем влиянии экономического монополизма огромную опасность для будущего Европы, которой он пытался избежать сознательной и основанной на опыте подготовкой федерации свободных сообществ на фундаменте равных экономических возможностей и взаимных договоров. Он точно знал, что это новое состояние людей и вещей не придёт на следующий день, но что сначала следует подготовить людей конструктивными действиями и мыслями к лучшим познаниям. Только так было возможно придать их устремлениям определённое направление, чтобы они собственными силами могли противостоять опасности, которая надвигалась.

Всякая попытка уничтожить властно-политические устремления в общественном организме и установить для экономического монополизма более узкие рамки была для Прудона важным шагом на пути социального освобождения. Всё, что сопротивлялось этой великой цели и сознательно или несознательно помогало усиливать духовный, экономический или политический монархизм с помощью новых претензий на власть, помогало лишь увековечиванию круговороту слепоты и расчищению дороги общественной реакции, даже если это и свершалось под претенциозным именем Революции.

Подавляющее большинство социалистов вообще никогда не утруждались тем, чтобы углубиться в идеи Прудона, чьи работы большинству неизвестны также как тезисы пифагорейцев или теория единства Вселенной. Всё, что они поверхностно о нём знают, это его учение о «свободном кредите» и его попытка создания «народного банка», которая никогда не была закончена благодаря вмешательству французского правительства. И даже эти знания были преподнесены через искаженную картину, которую сделали из них марксистские писаки, и из которой можно вполне получить впечатление, что Прудон был обыкновенным шарлатаном, который подобно базарным крикунам всю свою жизнь не знал, чем заняться, кроме как нахваливать бедным людям своё средство от всех социальных напастей.

На самом же деле, среди всех старых социалистов Прудон был как раз тем, кто самым упорным и решительным образом боролся с верой в панацею против всех общественных недугов. Он знал, что задача, которая стояла перед социализмом, не была гордиевым узлом, который можно разрубить одним ударом меча. Именно поэтому он не доверял универсальным средствам, которыми некоторые полагали, что могут достичь всеобщего изменения социальных учреждений одним махом. Его остроумная и убедительная критика всех социалистических направлений того времени является тому красноречивым доказательством.

Прудон был человеком без твёрдо установленных целей, т.к. он был абсолютно в том убеждён, что настоящую сущность общества следует искать в вечном изменении его форм, что она более всего расцветает, чем меньше искусственных рамок ему ставят, и чем более осознанное и активное участие люди в этом изменении принимают. В этом смысле он однажды сказал, что общество похоже на часовой механизм, который обладает своим собственным колебанием маятника и не нуждается в посторонней помощи, чтобы оставаться в движении. Социальное освобождение было для него путём, не целью, т.к. он разделял мнение Ибсена: «Кто обладает свободой иначе, как чем-то, к чему стоит стремиться, тот обладает ею мёртвой и бездушной, т.к. понятие свободы как раз обладает свойством постоянно расширяться по мере присвоения. Когда некто останавливается посреди боя и говорит: Теперь она моя! – именно этим он показывает, что он её потерял». С этой точки зрения и надо оценивать практические попытки Прудона. Они были порождены условиями того времени и могут быть объяснены и поняты только через них. Как у каждого мыслителя, чьи труды уже принадлежат прошлому, так и Прудона есть кое-что, что устарело, не задев этим творческое значение труда всей его жизни. Это, наоборот, как раз удивительно, сколь многое из его труда осталось живым и именно через современное состояние мира снова обретает значение.

Прудон, который охватил сущность государства лучше, чем многие его социалистические современники, не питал ни малейшей иллюзии на счёт неизбежных последствий всех властно-политических устремлений, неважно, в какой форме они выражаются и с какой стороны они исходят. Поэтому ему был абсолютно ясен истинный характер всех политических партий, и он был твёрдо убеждён, что от них не может исходить какой-либо творческой работы для истинного социального изменения. Поэтому он предупреждал социалистов не блуждать по волнам властно- политических стремлений и пытался объяснить им, что как только социализм попадёт в руки правительству, он сыграл свою роль и проиграл реакции.

«Все партии, без исключения», говорил он, «являются, тем, что они стремятся к общественной власти, только особенными формами абсолютизма. Не будет никакой свободы для граждан, никакого порядка в обществе, никакого единства между рабочими, пока в нашем политическом катехизисе на место опеки не заступит отказ от авторитета».

Прудон был почти единственным из старых социалистов, объявившим войну всем готовым системам, т.к. он осознал, что условия социальной жизни являются слишком многочисленными и разнообразными, чтобы можно было впихнуть их в одну определённую форму, не применяя к обществу насилия и не подменяя старой формы тирании новой. Поэтому его нападки были направлены не только против носителей актуального общественного порядка, но и против так называемых «освободителей», которые только хотели поменяться местами со старыми власть имущими, и обещали массам луну с неба, чтобы ещё проще использовать их в своих личных честолюбивых целях. Как свободно мыслил Прудон в этом отношении, становится ясно из его письма Карлу Марксу, которое содержит следующий показательный абзац:

«Попытаемся вместе, если Вам угодно, искать законы общества, установить формы их проявления, и идти по пути, который мы расчищаем, когда мы занимаемся этой работой. Но, во имя Господа, не станем думать с нашей стороны о том, чтобы снова поучать народ, после того, как мы apriori разрушили весь догматизм, не ударимся в противоречия Вашего земляка Мартина Лютера, который, после того, как он опрокинул столпы веры католической теологии, с ещё большим жаром и более частым употреблением анафем и проклятий занялся строительством протестантской теологии. На протяжении трёх сотен лет Германия занята тем, что пытается оправиться от этой реставрации старого здания господином Лютером. Не станем ставить перед людьми новой сумятицей и новой полировкой старых фундаментов новые задачи. Я от всего сердца приветствую Вашу мысль, дать выражение всем актуальным мнениям. Пустимся же прилежно в дружескую и честную дискуссию, подадим миру пример мудрой и предусмотрительной терпимости, не станем пытаться встать во главе движения, становиться князьями новой нетерпимости. Не станем выдавать себя за апостолов новой религии, даже тогда, когда это религия логики и рассудка. Примем и придадим мужества протесту, пристыдим всякую исключительность, всякий мистицизм. Никогда не станем рассматривать какой-либо вопрос как исчерпанный, и если мы исчерпали свои последние доводы, давайте начинать с честностью и иронией сначала. На этих условиях я с удовольствием присоединюсь к Вашей организации. Если нет, то нет».

Это письмо от 17-ого мая 1846 года важно вдвойне. Оно показательно для открытого и мужественного характера Прудона и его глубокого презрения к догматизму и всяческому сектантству, и оно важно, т.к. оно явилось непосредственной причиной разрыва между Марксом и Прудоном. Прудон был одиноким мыслителем, которого не только не понимали его демократические и социалистические противники, но и зачастую его последователи, которые путали определённые практические предложения Прудона, рождённые условиями времени, с настоящим трудом его жизни. Его обширная переписка (14 томов) содержит неисчислимые пояснения его идей, из которых это ясно следует и является незаменимым в изучении его трудов. Взгляд Прудона был слишком строго направлен на глубокие внутренние взаимосвязи социальных проявлений, чтобы он мог что-то сказать слепым хранителям якобинского наследия, которые ожидали благодати от диктатуры. Среди старых социалистов он был одним из немногих, кто продолжал вести дальше политические идеи либерализма, и тем, что он пытался придать им экономическую основу, додумывал их до конца.

Показательно, что именно представители марксистской школы пытались доказать предполагаемый «утопизм» Прудона тем, что они с нескрываемым злорадством постоянно указывали на то, что чудовищное усиление централизованной государственной власти и постоянно растущее влияние современных экономических монополий ясно доказывают отсталость устремлений Прудона. Как если бы факт этого развития хоть что-то изменил в самой идее. Точно так же можно сегодня утверждать, что учение о так называемой «исторической миссии пролетариата» благополучно привело нас сегодня к фашизму и власти Третьего Рейха.

Прудон ясно предвидел неизбежные последствия развития в том направлении и не оставил неиспробованным ни одного средства, чтобы донести весь размер опасности до сознания своих современников. Он, больше чем кто-либо, приложил всё своё умение к тому, чтобы подтолкнуть людей на другой путь, чтобы избежать угрожающей катастрофы. Что его предупреждение было заглушено ветром, а его слово безрезультатно утонуло в грохоте партийно-политических страстей, во истину, не является его виной. Всё экономическое, политическое и социальное развитие, в особенности после французско-германской войны 1870-71 гг., показывает нам с пугающей ясностью, как прав он был со своей оценкой общего положения. Именно сегодня, когда мы на всех парусах несёмся к новому периоду политического и социального абсолютизма, где современный коллективный капитализм с брутальным презрением всяких человеческих рассуждений растаптывает последние остатки экономической независимости и крик о диктатуре столь ясно выражает духовную незрелость времени, именно сегодня видно в полном объёме значение труда жизни Прудона.

Прежде всего, сегодня видно, что социальное освобождение не является просто экономической проблемой. И полное уравнение[1]* экономических сил не даёт уверенности в настоящем и всестороннем освобождении человека. Она может даже при обстоятельствах привести к ещё большему порабощению, чем то, при котором мы жили до сих пор. Слепая вера многих социалистов, что с национализацией экономики может быть решён социальный вопрос, покоится на абсолютном непонимании задачи, стоящей перед социализмом. Экономические процессы в так называемых тотальных государствах и в особенности наглядный урок, который преподала нам «пролетарская диктатура» в России, показали нам слишком ясно, что национализация экономической жизни идёт рука об руку с полным отрицанием всех личных прав и свобод, даже должна идти, т.к. она помогает прийти к власти бюрократически организованной иерархии, чьё влияние как правящего класса не менее вредно для рабочего народа, чем роль имущих классов в капиталистических странах, и даже намного превосходит оные в своём духовном, физическом и моральном влиянии. Экономическое равенство тюрьмы или казармы, наверняка, не является подходящим примером для более высокой социальной культуры будущего. И в этом смысле Прудон может считаться пророком, когда он предсказал, что объединение социализма и абсолютизма должно будет привести к самой большой тирании всех времён.

III

Это была не в последнюю очередь враждебная свободе черта в стане социализма, которая неосознанно и непреднамеренно помогла расчистить путь фашистскому представлению тотального государства. Факт, что так называемая «диктатура пролетариата» в России первой воплотила в жизнь идею тотального государства, которое позднее послужило Муссолини и Гитлеру во многих аспектах примером. Оппозиция в коммунистическом лагере, приверженцы Троцкого и другие отколовшиеся группы даже открыто признали позже, что сталинизм является первопроходцем фашисткой реакции в Европе, они забыли при этом только самое важное, собственно то, что Ленин и Троцкий подготовили путь для Сталина. Здесь важна не личность диктатора, а установление диктатуры как таковой, из которой исходит зло и которая по своей природе не может быть чем-либо иным, как подготовителем новой социальной реакции, даже если социализм и освобождение пролетариата служат ей фиговым листком, чтобы скрывать её истинный характер.

Несомненно, это было роком для развития социалистического движения, что оно уже в своей начальной стадии попало под сильное влияние авторитарных идей того времени, которые остались в якобинском наследии Великой Революции и после долгого периода наполеоновских войн. Возможно, это было неизбежным, т.к. каждая историческая эпоха из самой себя порождает определённый образ мышления, избежать влияния которого под силу лишь немногим, т.к. они слишком сильно срослись с общественными условиями времени.

Когда Вильям Годвин написал в 1793 году свою «Политическую справедливость», народы ещё находились под впечатлением великих событий во Франции и были восприимчивы ко всякой новой идее в области политической и социальной жизни. Это также было причиной, почему либеральные идеи Ричарда Прайса, Джозефа Пристли и особенно Томаса Пэйна имели тогда такое оживляющее воздействие на духовно подвижные части английского народа, чьё влияние было заметным даже долгое время, когда реакция как следствие войны против Французской Республики пожирала всё вокруг себя и пыталась положить конец всем свободолюбивым устремлениям. Духовное развитие двигалось тогда по восходящей линии и ещё не потеряло своего внутреннего размаха из-за больших разочарований последующих лет.

Но условия значительно изменились, когда Сен-Симон, Фурье и Оуэн выступили со своими планами по изменению социальной жизни. У Сен-Симона эти планы получают только после 1817 года собственно социалистический характер, в то время как Фурье ещё при первой Империи развил свои социалистические идеи в труде «Теория четырёх движений» (1808). Но оба приобрели только после свержения Наполеона достойное упоминания количество приверженцев, когда тень Священного Альянса уже сгустилась над Европой. В то же время Роберт Оуэн выступил перед общественностью со своими планами социальных реформ. В последующие три десятилетия как по ту, так и по эту сторону канала возник целый поток мыслей, которые занимались общественными вопросами времени и считали, что могут их решить основательным переустройством экономических условий.

Но все эти устремления проявили себя только тогда, когда Европа едва оставила позади одну из самых трудных и штормовых эпох в своей истории, чьи духовные и материальные воздействия были заметны ещё долго. Штормы Великой Революции, которые пошатнули глубочайшие устои европейского общества, отшумели. Осталась лишь война, которая была начата в 1792 году, и которая превратила важнейшие страны континента на 23 года с небольшими перерывами в поле боя. Побледнели даже нимб и военное всемогущество кайзеровской империи, которая проглотила шесть миллионов человеческих жизней и оставила после себя полностью истощённые народы. Во всех странах царила страшная нищета, безработица и полнейший развал экономики. Великое малодушие снизошло на людей и сделало их неспособными к дальнейшему сопротивлению. Пылкий энтузиазм, который однажды вызвал штурм Бастилии во всех странах, давно улетучился. Теперь и последние надежды, которые вкладывались в свержение Наполеона, были сломлены открытым нарушением обещаний князьями и уступили место новой сдаче неизбежному. Люди были так измотаны, что были в то время неспособны к новому подъёму.

Это была эпоха физического истощения и духовной деморализации, с которой история нашего времени имеет много общего, и о которой мы по причине нашего собственного опыта, можем судить много лучше, чем по учебникам истории. Как в наше время русская революция, с воодушевлением приветствуемая социалистическими рабочими всего мира, выродилась под диктатурой большевиков в бездушный деспотизм, который подготовил путь фашистской реакции, так террор якобинцев задушил своими бессмысленными массовыми бойнями могучее эхо, которое революция нашла сначала во всей Европе, и освободил дорогу сабельной диктатуре Наполеона, чьё политическое наследство позднее досталось Священному Альянсу. И как мировые войны 1914-18 и 1939-1945 гг. и их неизбежные побочные явления полностью истощили Европу и вылились в долгий экономический кризис чудовищного размаха, так проклятые войны при Республике и затем при Наполеоне так основательно разрушили экономическое равновесие Европы, что долгое время ничего не могло процветать кроме массовой нищеты и безграничной разрухи. В обоих случаях разочарование масс и экономическая нестабильность привели к международной реакции, которая не ограничивалась просто деятельностью правительств, а нашла отражение во всех областях общественной жизни. Характер этой реакции был, конечно, соответственно обстоятельствам времени различен в оба периода, но их духовные влияния вели к одинаковым последствиям.

Без войны социальные преобразования во Франции происходили бы, с большой вероятностью, в другом направлении, и не дали бы утвердиться диктатуре одной партии. Фактом является то, что сначала все партии, за исключением ничтожного меньшинства, были враждебны диктатуре, т.к. каждое течение опасалось, что падёт жертвой другого, если случай даст той власть в руки. Война же неизбежно привела к ряду мер, подготовивших диктатуру. Чувство неуверенности и всеобщее недоверие, повсюду чуявшее скрытых врагов, намеревавшихся, упразднить великие завоевания Революции и восстановить старые условия, доделали оставшееся и разбудили в народе веру во временную необходимость диктатуры, чтобы преодолеть кризис. Но как только до того доходит, то решает не умственное превосходство, а жестокость средств, личная подлость и хитрость, и убеждения, на которые доводы морали не влияют. И именно эти черты идут рука об руку с идеологической ограниченностью и умеренностью убеждений. Т.к. для носителей диктатуры грубое насилие является первым и последним словом самоутверждения, то они никогда не стесняются оправдывать свои дела против измышлений другого толка. Крылатые слова Кавура, что «в осадном положении может править каждый осёл», касаются диктатуры в ещё большем размере, т.к. каждая диктатура является ни чем иным как государством в длительной осаде.

В нормальных условиях всегда есть определённые возможности найти новые пути развития, которые возникают, пока свободная дискуссия о социальных условиях полностью не прекращается тираническими методами. Даже ярые представители политического консерватизма никогда не могут при таких условиях полностью избежать морального влияния демократического устройства общества. Как Римская Церковь была вынуждена постепенно смириться с различными направлениями протестантизма, так и политический и социальный консерватизм должен смириться с определёнными результатами демократического сознания в народе, которые родились из революции против княжеского абсолютизма. Такое примирение с историческими фактами неизбежно в нормальных условиях, т.к. ни революция, ни реакция не могут полностью одолеть врага. Чтобы восстановить общественное равновесие после больших потрясений и сделать общественную работу вообще возможностей, постепенно развиваются известные правила, в которых старое и новое незаметно сливаются, и которые со временем выливаются в определённое правовое состояние, которое нельзя просто так в любой момент насиловать, если нежелательно держать общество в постоянном состоянии войны.

Созданное так правовое состояние изменяется в том размере, в котором одна или другая сторона выигрывает или теряет силу в общественной жизни, но его моральное основание остаётся непоколебимым, пока всеобщие общественные отношения сами не станут невыносимыми и не повлекут к революционному изменению существующих условий. Даже если более сильная сторона делает попытки изменить существующее право и изложить его в своём духе, то в мирное время это происходит на основе имеющихся представлений о праве, чтобы избежать крупных конфликтов, посредством которых общественное равновесие может подвергнуться опасности. Даже самый упрямый тори в нормальных условиях не станет выступать за введение княжеского абсолютизма, а будет приспосабливать свои стремления к общему правовому положению, чтобы придать им действенность. Он будет, если ситуация покажется ему подходящей, пытаться ограничить влияние определённых свобод и прав, но он не будет ставить сами эти свободы и права под вопрос, с которыми он вынужден примириться, т.к. они составляют существенную часть актуального общественного порядка. Это также является причиной, почему революции не могут вызываться искусственно каждый день, точно так же как и периоды социальной реакции зависят от данных условий. Только с этой точки зрения можно правильно оценить влияние политических течений на историческое развитие социализма.

IV

Влияние различных политических течений на развитие социалистической мысли можно точно установить в каждой стране, и оно наложило на социализм каждого народа особенный отпечаток, который заметен в отношении его приверженцев к форме государственной власти. В самом деле, нет такого политического убеждения, от теократии до анархии, которое бы не нашло отражение в социалистическом движении. У великих предтеч социализма было одно общим: то, что они видели в неравенстве экономических условий настоящую причину всех общественных недугов, и стремились донести это до умов своих современников. Сен-Симон и Фурье ещё застали штормы Великой Революции, а так же Оуэн на личном опыте был знаком с непосредственным воздействием той великой исторической драмы на переустройство Европы. Т.е. они пережили непосредственное воздействие Революции, а так же бонапартизм и контрреволюционные устремления периода реставрации, и зачастую оценивали их совершенно по-другому, чем последующие поколения, которые знали те происшествия только по учебникам истории. Т.к. свежие впечатления, которые мы получаем от непосредственно происходящего, как правило, сильно отличаются от тех, что открываются нам в перспективе времени.

Если мы рассмотрим идеи и дела тех первых начинателей социализма в контексте эпохи, в которой они жили, то нам станет понятна их позиция со всеми её сильными и слабыми местами, не вынуждая нас искать убежища в столь же произвольном, сколь нечего не говорящем разделительном понятии «утопического» и «научного социализма». Фактом является, что мужи вроде Сен-Симона, Консидерана, Блана, Видаля и, менее всего, Прудона ни в коем случае не понимали социализм как откровение небес, но оценивали его как естественный продукт экономического развития, и приходили при этом к выводам, через которые не перешагнули и претенциозные представители так называемого научного социализма.

За исключением тех направлений, чьи устремления происходили непосредственно из политического наследия якобинства, коммунистического учения Бабёфа и его «заговора равных», почти все школы старого социализма во Франции и Англии имели общий пункт: они надеялись достичь воплощения своих целей мирными преобразованиями общественных учреждений и воспитанием масс. Некоторые объясняли этот пункт личной нехваткой революционного темперамента, другие – грубым непризнанием «законов социального развития». Обе попытки объяснения являются шаткими уже потому, что совершенно не затрагиваю сути дела.

Целый ряд тех так называемых «утопистов» принимал выдающееся участие в заговорах тайных обществ против Бурбонов и играл при этом даже ведущую роль. К ним принадлежали как раз те, которые позднее менее всего ожидали (изменений) от революционных восстаний. Базар, Леру, Бюше, Кабе и некоторые другие принадлежали к самым активным участникам французской Карбонарии. Некоторые из них уже принадлежали тайному обществу «Друзей правды» (amis de la verite). Бюше, который был арестован и представлен суду после неудавшейся попытки восстания 1821 года, избежал смерти только перевесом в один голос. Только его личное знакомство с Сен-Симоном привело его на другой путь. Сен-Симон сам в годы молодости участвовал в восстаниях северо-американских колоний против Англии и сражался под командованием Вашингтона. Поэтому нельзя утверждать, что революционные склонности остались чужды этим мужам. То, что они больше не ожидали успехов от попыток восстания, после внутреннего очищения, которое они пережили через социализм, имело свои причины в новом направлении их мысли и в условиях времени. Они поняли, что корни социального зла лежали слишком глубоко, чтобы до них можно было добраться с помощью простых насильственных мер, ещё меньше можно было ожидать в то время поддержки измученными массами длительных войн и их побочных явлений.

Так, воспитание стало для большинства старых социалистов важнейшим полем деятельности. Болезненный опыт времени научил их, что глубокая перестройка общественной жизни невозможна, пока прежде всего мыслящая часть народа не проникнется новыми идеями и величием задачи, которая перед ним поставлена. Последние слова Сен-Симона его любимому ученику Родригу: «Никогда не забывай, сын мой, что нужно быть исполненным внутреннего восторга, чтобы совершать великие дела!» — были глубочайшим выражением этого знания. Т.к. внешние условия жизни являются только питательной средой, из которой развиваются идеи людей, но сами эти идеи делают людей восприимчивыми к каждому новому изменению их социального существования и создают новые условия жизни.

Ибо так же и вера во всемогущество революции является, в принципе, только самообманом, который уже причинил немало вреда. Даже революции могут только развивать зачатки, которые уже присутствовали и проникли в сознание людей. Но они не могут сами создавать эти зачатки и формировать новый мир из ничего. Революция – это всегда освобождение уже действующих в утробе старого общества новых сил, которые умирают после переустройства социальных форм и, которые, когда приходит время, разрывают старые узы; подобно ребёнку, который по завершении беременности разрывает старые оболочки, чтобы начать собственное существование. Примечательным в сущности революции является то, что обновление социальных условий жизни происходит не сверху, а непосредственным действием широких слоёв населения, без которых настоящее переустройство вообще не было бы возможным. В этом смысле революция всегда является завершением определённого процесса развития и в то же время вступлением к переустройству общества.

Но это омоложение социальной жизни посредством революции мыслимо только через всё более распространяющееся воздействие новых идей и представлений в утробе старого общества и более или менее решительные действия их носителей. Через всё более явное обличение старых форм жизни и развитие новых моральных и социальных ценностных понятий постепенно возникает новая духовная атмосфера, чьё постоянное распространение всё более подрывает престиж старых общественных учреждений и их представителей, пока, наконец, они не рассыпаются и больше не способны к серьёзному сопротивлению. Первый импульс к грядущему преодолению всегда исходит от духовно подвижного меньшинства, но он только тогда достигает полного развития своих сил, когда охватываются широкие слои населения и стремятся к действию в этом направлении. Сначала это происходит исключительно на уровне чувств, пока неопределённые движения не становятся у большей части народа твёрдыми представлениями и внутренними убеждениями.

Без этого духовного развития широких народных масс революция не мыслима. Оно является первой предпосылкой всякого общественного переворота, которая пробуждает народ и приносит ему сознание своего человеческого достоинства. Чем глубже идеи проникают в массы и влияют на мышление людей, тем сильнее действие революции, тем долговечней следы, которые она оставляет в жизни общества. Поэтому совершенно неверно оценивать революцию просто как насильственный переворот старых общественных форм и вкладывать основное значение разрушительной стороне её действия. Разрушительная сторона революции – это только одно из её побочных явлений, которое зависит почти полностью от уровня сопротивления её противников. Не в том, что она разрушает, а в том новом, что она приносит, и чему она помогала родиться, объявляет о себе её сущность. Это творческие устремления, которые она освобождает от старых общественных форм, которые придают революции её социальное и историческое значение.

Посему революция является много большим, чем простым уличным восстанием, чьи причины обуславливаются всяческими случайностями, чего никогда не происходит при настоящей революции, т.к. она всегда является последним звеном долгого процесса развития, который она завершает насильственными средствами. Там, где эти условия не выполнены, там восстание может, в лучшем случае, вызвать лишь поверхностное изменение внешних властных соотношений и привести к власти новые партии, т.к. народ ещё не готов к более глубокому пониманию и, посему, ожидает всяческих благодатей от нового правительства, как верующий от Божьего провидения.

Насилие само по себе не создаёт ничего нового. Оно может, в благоприятном случае, убрать с дороги старое и пережившее свой век, и открыть пути новому развитию, когда всякая другая возможность этого исключена. Но оно не может вызвать вещи, которые постепенно вызревают и расцветают в головах людей, прежде чем они могут проявиться практически. В этом смысле, насилие в куда большем размере является типичным признаком реакции в истории, которая пользовалась им, чтобы прекратить всякое творческое действие и ограничить мышление людей определёнными формами. В то время как революция стремилась именно к противоположному и только прокладывала насилием дорогу всем глубоким социальным изменениям.

Насильственный разрыв со старыми формами, которые внутри уже являются отжившими, есть зачастую последнее средство, чтобы помочь новым формам прорваться, но он не имеет ничего общего с «культом насилия» как таковым, который как раз планомерно применяется реакцией всякого рода. Это тоже является причиной, почему каждая революция, когда она выливается в новую систему власти определённых партий, теряет свой настоящий характер и превращается в контрреволюцию. Кто этого не признаёт, может сколько угодно бахвалится своими революционными убеждениями, он остаётся в глубине своей сущности лишь революционным путчистом, который сознательно или несознательно стоит на стороне контрреволюции. Макс Неттлау придал этой мысли глубоко прочувствованное выражение: «Бабувистско-бланкистская идея насильственного перенятия государственной власти и диктатуры была принята и вне этих осознанно авторитарных кругов без ближайшего рассмотрения; возникла вера во всемогущество революции. Сколь сильно я бы не уважал такие желания и веру, они всё же авторитарного происхождения, по наполеоновски мыслятся и не замечают – что для авторитарных является незначительным – действительного проникновения социального духа, чувства и понимания в отдельные личности. Что оные автоматически установятся при улучшившемся положении – есть дельнейшее несколько общее предположение, для которого установленное террором уравнение при предыдущих авторитарных революциях не обязательно является доказательством».

Большинство великих пионеров социализма, поэтому, ничего не ждали от заговоров и попыток восстаний для своего дела, т.к. некоторые из них были знакомы на личном опыте с бесплодностью таких попыток, а другие извлекли уроки из непосредственных последствий современной истории. Они понимали, что вещи, находящиеся в начальной стадии своего развития и временно обнаруживали духовное воздействие только у меньшинства, нельзя довести насилием до зрелости. Эта мысль была для них тем более ясна, т.к. в их случае речь не шла о простой смене правительства, а о переустройстве всех общественных условий, на которое нельзя было надеяться без духовной готовности широких масс. Это не было ни личной наивностью, ни бесхребетностью убеждений, из чего родились такие соображения, но полная беспомощность одиночек того времени, которое потеряло все социальные связи и знало лишь крики команд и беспрекословное подчинение.

Но именно этих авторитарных влияний времени не смогли избежать и великие первопроходцы социализма, насколько бы их мысли не опередили время. Либеральные убеждения, однажды нашедшие выражение в «Декларации человеческих и гражданских прав», отступили на задний план и уступили место новому абсолютизму Наполеона, который заступил во владение наследием Революции. Народы снова превратились в стада, чья судьба лежала в руках новых господ, которые придавали её форму и характер. Якобинство освежило веру во всемогущество государства, которое потеряло свой блеск на время Революции. Но Наполеон сделался собственной полнотой власти «механиком, изобретающим машину», как Руссо любил называть законодателя. Чудовищные военные и политические успехи корсиканского завоевателя вызвали по всему континенту целый поток восхищения, который жил и после его свержения. Чудесная вера в «великих героев» истории, которые по своему усмотрению лепят судьбы народов, как пекарь месит тесто, праздновала триумф и замутняла человеческий взгляд на всякое органичное происходящее. Вера во всемогущество авторитета снова стала содержанием истории и нашла своё отражение в трудах Галлера, Гегеля, Де Местра, Бональда и многих других. Выборный лозунг Де Местра: «Без Папы нет государственного суверенитета, без суверенитета нет единства, без единства – авторитета, без авторитета нет веры» стал лейтмотивом этой новой реакции, распространившейся по всей Европе.

Только по рассмотрении времени, в которое дух авторитета праздновал свои самые высочайшие триумфы и не было никакого политического контр-течения, чтобы ослабить чувство полнейшей зависимости. Когда Сен-Симон направил Наполеону своё знаменитое письмо в 1813 году, чтобы подвигнуть его к переорганизации европейского общества, или когда Роберт Оуэн обращался в своём длинном письме к Фридриху Генцу, столь же одарённому, сколь бесхарактерному наёмному писаке «Священного Альянса», чтобы предложить ему, представить конгрессу князей в Аахене (1818) планы по преодолению общественной нищеты, и когда Фурье предпринял похожий шаг с наполеоновским министром правосудия и ждал затем десять лет этого министра, который должен был предоставить ему миллион франков, чтобы сделать возможной практическую попытку осуществления его идей в крупных масштабах.

В 1809 году в Париже вышел в свет двухтомник «La philosophie du Ruvarebohni»[2]*, относившийся к самым проникновенным произведениям социалистической литературы того времени. Труд содержал целый ряд блестящих наблюдений об основах социалистического общества, которых мы не можем здесь коснуться. Характерным для той книги было то, что её авторы представляли себе освобождение общества великим властителем Полеано, который с помощью научных исследований величайших умов народа Иканарфс помогает случиться величайшему перерождению человечества. Как римский консул Цинциннатус после войны снова возвращается к своему плугу, так и великий Полеано, наконец, добровольно отрекается от власти, чтобы жить как равный среди своих сограждан и наслаждаться с ними плодами своего труда, который он проделал так блестяще. Полеано, конечно, это только изменение имени Наполеон, а народ Иканарфс – переименование французов (Francais).

Несомненно, авторы этой примечательной книги были возбуждены многочисленными планами Наполеона, которыми он пытался сломить сопротивление Англии и сделать французскую индустрию первой в мире. Его бесчисленные совещания с мужьями науки, техниками, фабрикантами и представителями капитала, но и с обыкновенными рыцарями удачи, шарлатанами и искателями приключений, стремившихся набить себе карманы, все имели одну цель. При таких условиях, пожалуй, понятно, что наши философы лелеяли надежды, склонить императора к своим планам сделать абсолютизм отправной точкой социализма.

V

Вера в возможность склонения Наполеона к социалистическому переустройству общества не была, кстати, единичным случаем. Упрёк, что мужи вроде Сен-Симона, Фурье и обоих авторов названного выше труда только потому верили в возможность помощи Наполеона, что были к этому склонны в виду своей нелюбви ко всем революционным попыткам, не является верным, т.к. мы встречаем эти же устремления и в кругах, оставшихся верными наследию якобинства и ожидавших воплощения социалистических планов от революционной диктатуры. Так же Мишель (? – так в тексте, видимо Филипп – ред. сайта) Буонаротти, товарищ Бабёфа, которого Бакунин называл величайшим заговорщиком своего столетия, надеялся на Наполеона и серьёзно верил, что тот призван быть орудием новой революции, чтобы завершить то, что первая революция оставила незавершённым.

Когда Наполеон был изгнан на Эльбу притязаниями европейских держав на власть, его старые союзники в армии объединились с оставшимися якобинцами в тайных обществах против правительства Луи XVIII, к которому Франция была принуждена. Наполеон, имевший тонкое чутьё на логику фактов, чувствовал очень хорошо, что у французской буржуазии, которая хладнокровно дала ему пасть при вступлении армии союзников, искать помощи он не может. Поэтому он был вынужден опираться на низшие народные классы и кормить их великими обещаниями. Когда он 20-ого марта 1815 года вернулся в Тюльери, он посещал пригороды и фабрики, получал от рабочих отчёты об экономическом положении и обещал им, что он решил посвятить остаток своей жизни делу мира, чтобы доказать миру, что он не только «император солдат, но и император крестьян и пролетариев». Старые демократы и бывшие враги императора вошли в новое правительство, чтобы народ понял, что обещанное «царство мира и демократии» имелось в виду серьёзно. Цензура была упразднена, отменено политическое наблюдение за книготорговлей. Его старый враг, Бенжамен Констан, который сидел теперь вместе с Карно в новом правительстве, получил распоряжение составить проект конституции. Это, в действительности, было «временем столпотворения», тот короткий период «ста дней», нашедший при Ватерлоо столь же скорый, сколь кровавый конец.

Бонапартисты и якобинцы уже при возвращении Бурбонов отказались от старых распрей и занялись восстановлением империи. Политика часто создаёт странных «любовников», но такие союзы, как правило, создаются только тогда, когда определённое сходство интересов служит им фундаментом. На этот счёт было много предположений – как бы выглядело будущее Европы, если бы Наполеон нашёл повод серьёзнее взяться за социальные реформы, которые запланировал. Но едва ли можно предположить, что он сдержал бы свои обещания, даже если бы он не так быстро проиграл своим врагам. Человек с его чертами характера, полностью привыкший к роли провидения в Европе и рассматривавший свою волю как высший закон, был едва ли в силах пойти по другому пути. Не исключено, что он действительно подумывал о серьёзных социальных изменениях. Его старые планы превратить Европу в одну экономическую зону под гегемонией Франции и прочие подтверждают это. Но такая реформа отвечала бы только его сущности: государство термитов на основе казарменной морали, которая удушает всё личное и подчиняет бесчувственному ритму машины, которая делает всех одинаковыми.

Если Фурье и Сен-Симон верили, что могут склонить Наполеона к охватывающим социальным реформам, то это произошло потому, что он воплощал собой, по их мнению, возможность начать развитие новой общественной жизни. Но они надеялись, что серьёзная попытка движения в эту сторону со временем сделает никчёмным политическое и военное основание, на котором покоилась власть императора, и заменила бы их на новые общественные учреждения. Это было психологическим просчётом, который, тем не менее, можно объяснить политическими и социальными условиями времени.

Иначе нужно оценивать позицию Буонаротти и его более поздних коммунистических последователей в тайных обществах Франции. Между ними и Наполеоном наблюдалось сущностное родство, о котором они, кстати, никогда не подозревали. Буонаротти, принадлежавший некогда кругу Робеспьера, с той же истовостью верил во всемогущество диктатуры, что и Наполеон, которому ничто не казалось невозможным, пока армия стояла за ним. Он так же считался с людьми как с цифрами, и если Наполеон был твёрдо убеждён в том, что может насилием сломить любое сопротивление, то Буонаротти и его приверженцы верили, что можно вынудить людей революционным террором к счастью. Наполеон, собственно, продолжил в большем масштабе то, что начали Робеспьер и его последователи – централизацию всех отраслей общественной жизни. Т.к. он тоже был, в принципе не наследником Революции, которая провозгласила человеческие права, а всего лишь наследником якобинства, которое сделало те права смирительной рубашкой и объясняло их трактовку гильотиной.

В политической жизни крайности часто соприкасаются, но они сходятся только тогда, когда есть общие пункты притяжения, стремящиеся в данных условиях в одном и том же направлении. Все реформы Наполеона происходили из атмосферы казармы. Уравнительный коммунизм Бабёфа, Буонаротти и всей последующей бабувистской школы покоился на тех же идеях. Это родство мышления и чувства создаёт такие союзы. Союз якобинцев с бонапартистами во время Реставрации, союз с Бисмарком, которого искал Лассаль и не мог найти только потому, что не имел за собой равной силы, альянс между Сталиным и Гитлером, ставший непосредственной причиной последней мировой войны, можно понимать только так. Во всех случаях речь идёт об определённых проявлениях того же самого абсолютистского принципа в разных формах. Кто не углубляется в эти взаимосвязи, тот ничему не может научиться из истории.

Вся бабувистская школа социализма, нашедшая представителей в таких людях как Барбе, Бланки, Тесте, Войе д’Аржансон, Бернар, Мейлар, Неттре и прочих, и развила деятельность в тайных союзах «Общества семей», «Общества времён года», была вполне автократичной в своих устремлениях. По тайному отчёту, который был принят во всех секциях обществ в 1840 году, комиссия из трёх человек должна была организовать будущее восстание и после победы выступить в роли тайного правительства. Эта диктаторская организация должна была избираться не народом, а самими заговорщиками. Правительство должно было перенять управление индустрией, сельским хозяйством и распределением продуктов. Чтобы создать во всех одинаковое отношение к государству, детей следовало отнимать у родителей в раннем возрасте и воспитывать в государственных учреждениях. Пример тоталитарного государства был, таким образом, разработан социалистами. А идея Ленина о «профессиональных революционерах» является только копией «революционного генерального штаба» Бланки. «Монархистская идея», которой Прудон объявил войну, засела намного глубже, чем многие могли предполагать, и ещё не утратила своего влияния, как показывают нам события во всём миру. Так же социалистические школы Этьена Кабе, Луи Блана, Константина Пеккера и других полностью пропитаны абсолютистскими идеями. Только у Фурье и его приверженцев можно найти множество свободолюбивых идей и сознательные федералистские устремления. Но английский социализм старой школы и позднее был исполнен более вольным духом, т.к. великие либеральные течения мысли оказывали на его представителей куда более сильное влияние, так же, как в Испании, где федералистское наследие имело в народе сильные корни и развило анархистский социализм в массовое движение. То же самое относится и к Италии, где учение Пизакане и вольного социализма было постоянно действенным противовесом к авторитарным стремлениям того времени.

Среди социалистов старой школы мы находим зачастую не просто враждебность против всех либеральных устремлений и явное кокетство с идеями политического абсолютизма, но и теократические отклонения, которые происходят напрямую из представлений римского католицизма. Это в особенности касается сенсимонистов и последователей так называемого теософского коммунизма. Между учением Сен-Симона и социальными представлениями сенсимонистской школы есть различие, которое зачастую больше невозможно преодолеть и можно назвать только вырождением изначальных идей учителя. Среди великих первопроходцев социализма Сен-Симон с уверенностью был одним из выдающихся умов, который своими мыслями оплодотворил все последующие социалистические движения, от марксистов до анархистов. Его обширные познания, его необыкновенная историческая наблюдательность принесли ему звание одного из самых значительных мыслителей своего времени, которое никто не сможет оспорить. Его называли «фаустовской» натурой по праву, ибо он стучался в некоторые потаённые двери, и вечная жажда всё более глубоких познаний составляла всю сущность его странной жизни, которая в своем захватывающем своеобразии так богата трагическим величием.

Сен-Симон никогда не выводил определённой теории по решению социальных проблем, он никогда не блуждал в абстрактных представлениях, как большинство его учеников. Его выдающееся умственное превосходство заметно уже потому, что он потянул за собой целый ряд значительных умов своего времени. Огюстен Тьери, французский историк, минеролог Ле Плей, Огюст Конт, основатель «философии позитивизма», правовед Лерминье, будущий министр просвещения Л.-И. Карно, композиторы Леон Галеви и Ф. Давид (Леон Галеви – поэт, композитором же был его брат Жак – ред. сайта), инженеры Барро, Мони и Лессепс, будущий строитель Суэцкого канала, национальные экономисты и финансисты Мишель Шевалье, Адольф Бланки, О. Родриг, Эмиль Перейра, люди, сыгравшие в последующем социалистическом движении выдающуюся роль как С.-А. Базар, Б.-П. Анфантен, П. Леру, Ж. Рейно, Ф. Бюше и многие другие – они все вышли из школы Сен-Симона или находились под его сильным влиянием. Так же Генрих Гейне и романистка Жорж Санд находились под впечатлением от его учения. Только очень большой ум мог оставить такое сильное и долгое впечатление.

Настоящее величие Сен-Симона заключается в его блестящей оценке новых экономическо-политических условий, вылившихся их французской революции, и его глубоких убеждениях о значении современной промышленности, которую он по праву считал одним из решающих факторов в политическом и экономическом развитии европейского общества. При этом промышленность была для него не просто материальным, но и духовным явлением, т.к. посредством её дух побеждал материю и в то же время этическую оценку жизни, которая была неизвестна старому обществу, ценность человеческого труда.

Сен-Симон был одним из первых великих социальных философов, которые проводили чёткую границу между политической организацией государства и естественным зданием общества, и пытались определить сферы влияния обоих. В своей книге «О промышленной системе» (1821) он называл причинами Великой Революции государственное попечительство и регулировку промышленности и делал их этого вывод, что главную область деятельности всей человеческой деятельности нужно искать не в политических формах правления, а в экономических и общих условиях времени. Пока человечество не вышло из фазы детства, попечительство правительства было естественным институтом, которое было обусловлено самими условиями, как попечительство родителей над ребенком. Но как взрослый человек больше не нуждается в этом попечительстве и со зрелостью своей личной ответственности сам строит свою собственную жизнь, так и человечество постепенно преодолеет опеку правительства и научится стоять на своих ногах. «Искусство править людьми исчезнет, чтобы уступить место новому искусству, искусству управлять вещами».

Время общественной зрелости наступает по Сен-Симону с возникновением промышленности. Она освободит людей не только от проклятия нищеты, но и от необходимости правления. Но его ученики совершенно не знали, что делать с этой светлой мыслью мастера, которую Прудон принял и развил дальше с такой готовностью. Они стали не только носителями нового католицизма, но и духовными представителями новой иерархии, которую они назвали сенсимонистской церковью. То, к чему они стремились, было общественной теократией, в которой представители искусства, науки и труда должны были стать новыми кастами государства. В отличие от остальных старых течений социализма, сенсимонисты были противниками республики, т.к. видели в республиканской форме государства выражение внутреннего разногласия. «Республика», говорил Родриг, «невозможна! Она никогда не будет осуществлена. Даже имя её исчезнет и будет вытеснено Ассоциацией. Ошибочно полагать, что сенсимонизм является республиканским».

Когда представители либеральной школы хотели предотвратить злоупотребление общественной властью разделением полномочий и, в особенности, разделением законодательной и исполнительной властей, то сенсимонисты усматривали в разделении раскол общественных сил, который должен был привести к разложению общности. К чему они стремились, было объединением всех политических и социальных полномочий в одной персоне. «Глава государства является одновременно законодателем и судьёй. Он устанавливает рамки общественного порядка и решает об их применении. Он – живой закон, орган, из которого исходит вся хвала и хула».

Т.к. по убеждению сенсимонистов материальное бытие людей тесно связано с религией, то над всеми подразделениями экономической и социальной жизни поднимается новая церковь как синтетическое обобщение и органичное единство. Поэтому всё управление обществом покоится в руке священника, т.к. церковь больше не является учреждением общества, но самим обществом. Весь общественный порядок построен на трёх великих принципах «любви, мысли и силы», которые представляются тремя сословиями художников, учёных и работников и составляют иерархию общественной жизни. В такой общности нет места особым личным интересам, индивидуальное исчезает вообще, чтобы раствориться в организме общества. Священники являются посредниками во всех общественных отношениях. Они решают не только обо всех делах духовной жизни, но указывают каждому члену общества его место и заботятся об общественном равновесии при помощи справедливого распределения общих продуктов труда.

«Всемирная ассоциация рабочих» сенсимонистов носит характер социальной теократии, на верхушке которой стоит промышленный Папа, чьим указаниям все беспрекословно подчиняются, т.к. они являются для всех одинаково обязательными. Она является моделью тоталитарного государства, которое удерживает все проявления жизни в нужном русле и заботится о том, чтобы каждый получил часть того, что ему причитается по его социальному положению и рангу. Представление о социальной церкви как о живом символе человеческого братства, в котором каждому есть место, на которое тот должен встать, чтобы помочь обществу, было политическим идеалом сенсимонистов, которые сознательно или несознательно сходились в нём с представителями абсолютистского авторитарного принципа. И их организация носила теократических характер новой церкви. Она управлялась «святой коллегией», на верхушке которой стояли Базар и Анфантен как «высочайшие священники». У ассоциации были общины, епископства и епископские резиденции в Париже, Тулузе, Анжере, Лионе, Меце, Блуа, Бордо, Лиможе, Туре, Дижоне и ряде других городов, и она находила так же за рубежом, особенно в Бельгии, действенных представителей. Особенно после смерти Базара, когда Анфантен стал единственной главой, «отцом» новой церкви, религиозная истовость его последователей принимала зачастую характер, который сегодня сложно понять. Так, Рейно писал ему с Корсики: «Поцелуй моего отца даст мне силу, слово – красноречие. Я вкладываю всё доверие в моего отца, ибо я знаю, что он знает своих детей лучше, чем они сами. И всё же, почему я дрожу, когда чувствую его близость?» И Барро, один из самых блестящих ораторов и апостолов новой церкви, писал Анфантену: «Отец, ты посланник Бога на Земле и царь народов! Иерусалим видел своего Христа и не узнал его. Париж видел твоё лицо и слышал твой голос. Франция знает твоё имя».

Несомненно, Анфантен раздувал эту душную религиозную истовость, чтобы придать своему влиянию духовную основу, о которую должны были разбиваться доводы разума здорового человеческого ума. Сравнивая с этим жесты политической церкви современного коммунизма, чьи слепые последователи всегда готовы по высочайшему указанию клеветать на всё, чему ещё вчера они радовались, нам многое станет понятно, что часто казалось нам таким странным при изучении тех минувших времён. Но культ Сталина в наши дни покоится на тех же представлениях.

VI

Влияние абсолютистских течений мысли на развитие мира социалистических идей в самом начала периода их развития было роком, даже если его причины кажутся нам объясняемыми условиями того времени. Но во Франции была не только якобинская и авторитарная традиция, но и Великая Революция оставила свои следы в мышлении людей, которые остались навсегда и постоянно предлагали новые поводы для возможного развития. И если даже неоспоримо, что определённые направления французского социализма опирались на политический и клерикальный абсолютизм, то эти устремления находили действенный противовес в историко-философских наблюдениях Сен-Симона, в федеративной идее ассоциаций фурьеризма и его учении о «привлекательном труде» и, в особенности, в огромном влиянии анархистской философии общества Прудона.

Но дела в Германии обстояли совершенно иначе, где отсутствовало всякое революционное наследие, где либерализм всегда был бессильным эрзац-продуктом своего английского примера, а идеи буржуазной демократии никогда не пускали корней в народе. Германия оставалась до конца Первой мировой войны полуабсолютистским государством, и все победы социал-демократии на выборах не могли ничего изменить в этом историческом факте. Самые начала социалистического движения в Германии были привнесены из Франции, но т.к. его первые представители почти без исключений вышли из школы Гегеля и Фихте, то их убеждения с самого начала получили особенный окрас, который существенно отличает их от всех остальных социалистических течений в Западной Европе. Гегель, «философ прусского государства», как его по праву называли, сделал государство «Богом на Земле», а Фихте в своём сочинении «Закрытое торговое государство» создал наброски государственно-социалистического общества, которые могли бы служить каждому тоталитарному государству в качестве примера. Когда Фридрих Энгельс в своём сочинении «Развитии социализма от утопии к науке» объявил: «мы, немецкие социалисты горды тем, что происходим не только от Сен-Симона, Фурье и Оуэна, но и от Канта, Фихте и Гегеля», то он только подтвердил этот факт. Придал ли это факт немецкому социализму действительно умственное превосходство, которое ему приписывает Энгельс, это, конечно, вопрос отдельный.

Агитация Фердинанда Лассаля проложила дорогу современному рабочему движению. Его влияние на движения было всегда заметным и было особенно сильным перед Первой мировой войной и после Ноябрьской революции. Лассаль всю свою жизнь был фанатичным приверженцем гегельянской государственной идеи. Его последователи были так твёрдо убеждены в «освобождающей миссии государства», что их вера в государство иногда принимала гротескные формы. За границей часто считают, что Германия это самая марксистская страна в мире, и варварская борьба Третьего Рейха против «марксизма» многих в этом уверила ещё больше. На самом деле, всё совсем иначе: политическая позиция немецкой социал-демократии находилась под большим влиянием Лассаля, чем Маркса и Энгельса. От него немецкие социал-демократы унаследовали истовую веру в государство и большую часть её авторитарных тенденций. От Маркса они переняли лишь экономический фатализм, веру в непреодолимую силу экономических условий и терминологию понятий.

Лассаль не был просто авторитарен в своих идеях, он в самой своей сущности был одним из тех прирождённых аристократов, пронизанный своей собственной безошибочностью так, что они воспринимают всякое противоречие не иначе как грех против «духа святого». Он вполне сознательно утвердил в головах своих немногочисленных последователей веру в свою «историческую миссию», что они с восторгом смотрели на него как на нового Мессию, несущего в своих руках избавление. Окрылённые этим духом, «Новый социал-демократ», печатный орган школы Лассаля, писал: «Но почему мы так воодушевлены, так энергичны? Да, почему почти все лассальянцы окрылены пылающим фанатизмом? Потому что учение Лассаля является безошибочным, и потому что лассальянцы, которые её же провозглашают, должны считать себя никогда не ошибающимися в этом отношении. Учение Лассаля – единственно верное; оно безошибочно и вера в это двигает горы. Без твёрдой веры в своё учение, первые христиане не могли бы проливать кровь за неё; без безошибочности той религии, она не могла бы стать известной как религия. И без лассальянской веры социализм никогда не пустит такие корни, которые смогут однажды нести древо счастливых людей».

Сравните с этими излияниями истового верования постоянные призывы к «необходимости фанатизма» в речах Гитлера, и станет понятно, что оба выросли на одном и том же дереве. Лассаль обладал всеми чертами диктатора, ему не хватало только обстоятельств, из которых выходит диктатура. Вся его организация была приспособлена к диктатуре, несмотря на все демократические приукрашивания. Он был выбран «Всеобщим немецким рабочим союзом» на пять лет президентом с диктаторскими полномочиями, и развил так называемый «принцип вождизма», ставший краеугольным камнем Третьего Рейха, с удивительной последовательностью. Так, он заявил в своей знаменитой речи в Ронсдорфе в мае 1864 года: «О другом весьма интересном элементе нашего успеха я тоже должен сказать. Это решительный дух строгого единства и дисциплины, который царит в нашем объединении! И в этом смысле, прежде всего в этом смысле, наше объединение является эпохальным и совершенно новым явлениям в истории! Этот огромный союз, простирающийся на почти все немецкие земли, движется и действует с решительным единством индивида! Меня знают лично в очень немногих общинах или я лично был в очень немногих, и темнее менее, я никогда не слышал, от Рейна до Северного моря и от Эльбы до Дуная, слова Нет, и в то же время, авторитет, который вы доверили мне, покоится на вашей же добровольности! … Куда бы я ни пришёл, я везде слышу слова рабочих, обобщаемые одном предложением: Мы должны сковать из всей нашей воли один огромный молот и дать этот молот в руки человеку, чьёму уму, характеру и доброй воле которого мы можем доверять, чтобы он мог этим молотом ударить»!

Либеральное понятие государства, которое признавало за государством только полномочие защищать свободу своих граждан и страны против врагов внутри и снаружи, Лассаль называл «идеей ночного сторожа». И в этом смысле он мыслил как гегельянец. «Если бы буржуазия хотела бы последовательно додумать до конца», говорил он, «то ей пришлось бы признать, что по этой логике, если бы больше не было воров и грабителей, государство стало бы совершенно никчёмным». О такой идее – и этим он отличается от Маркса – Лассаль не хотел и слышать. Для него государство было и оставалось «моральным законом» Гегеля, «который имеет функцию довести это развитие до свободы, это развитие человеческого рода до свободы».

Именно это исторически абсолютно неверное убеждение заставило его искать союза с Бисмарком. Заигрывание Лассаля с «социальным королевством», которое «опирается на рукоять меча» и могло бы исполнить великую задачу, «если оно готово преследовать по-настоящему великие, национальные и общенародные цели», оно было и поводом для прессы Германской Партии Прогресса упрекать Лассаля и его последователей в том, что они работают на Бисмарка. Для этих обвинений, к слову, нет никаких материальных доказательств. Позиция Лассаля объяснялась методом его мышления. Он не работал на Бисмарка, но он верил, что может использовать Бисмарка для своих целей, именно в этом заключалась опасная сторона его смелой игры, ибо как раз Бисмарк мог «опираться на рукоять меча», а не Лассаль. Его биограф, Эдуард Бернштейн, назвал тогда высказывания Лассаля «языком цезаризма», и тем более по праву, когда тот дошёл до того, что назвал прусскую конституцию «милостью, предоставленной королевством буржуазным классам». В такой стране как Германия, подобное признание так называемого «демократа» было вдвойне роковым.

Лассаль был весьма одарённым человеком, и как он сам однажды сказал о себе, вооружён «всем умственным арсеналом своего столетия». Но многие высказывания в его речах и сочинениях, некоторые письма Софии Солнцевой и графине Гацфельд и многое другое указывают на то, что для этого необыкновенного, обожаемого как полубог многими немецкими рабочими, человека личное тщеславие было истинным мотивом действия. Поэтому нельзя сказать, где бы он очутился, если бы пуля венгерского аристократа фон Раковица не положила его жизни преждевременный конец. Это почти болезненное тщеславие становится заметно ещё в его ранней молодости. Так, он писал после представления «Заговора Фиеско в Генуе» Шиллера, на котором он побывал, примечательные слова: «Я не знаю, не смотря на то, что всё ещё придерживаюсь революционных демократическо-республиканских убеждений, но чувствую, что на месте графа Лаванья поступил бы так же и не стал бы удовлетворяться тем, что стал бы первым гражданином Генуи, а протянул бы руку к диадеме. Из этого следует, если рассмотреть дело при свете, что я просто эгоист. Был бы я рождён принцем или князем, я был бы душой и телом аристократ. Но так как я простой сын мещанина, я стану демократом». Даже у идолов есть теневые стороны, если рассматривать их при свете. У Лассаля их было множество.

* * *

Влияние Маркса на немецкое рабочее движение было другим. Маркс не был зажигательным оратором, как Лассаль, который мог влиять непосредственно на своих слушателей живым словом. Его мысли выходили далеко за границы понимания даже самых интеллигентных рабочих, и должны были быть им популярно представлены из вторых рук. К тому же он почти всю свою жизнь за рубежом, в то время как Лассаль действовал в Германии и мог, поэтому, лучше судить о непосредственных необходимостях своей пропаганды. Кроме того, в их учениях была целая масса существенных разногласий, которые выражались в особенности в их отношении к государству. Маркс так же исходил из определённых абсолютных представлений, тем, что он сводил развитие общественного развития к неизбежным необходимостям, которые обуславливались условиями производства эпохи.

«Способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовных жизненный процесс вообще», как он писал в своём знаменитом вступлении к «Критике политической экономии». Маркс был твёрдо убеждён, что он напал на след законов развития буржуазного общества. Он изо всех сил старался обосновать так называемые законы социальной физики как «чистые» и «абсолютные», так, когда он обозначает в первом томе «Капитала» так называемую аккумуляцию капитала как «абсолютный и всеобщий закон», по которому «богатство нации соответствует её населению, а её нищета её богатству». Как ученик Гегеля он представлял себе этот процесс развития как трилогию происходящего, которая с железной необходимостью сама по себе выливается из экономических условий жизни. Так, мы читаем в первом томе «Капитала»: «Исходящее из капиталистического образа производства капиталистическое присвоение, потому и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной, покоящейся на собственном труде собственности. Но капиталистическое производство создаёт с необратимостью природного процесса своё собственное отрицание. Это есть отрицание отрицания. Оная не восстанавливает частную собственность, но индивидуальную собственность на основании завоеваний капиталистической эры: кооперации и общественного владения землёй и произведёнными самим трудом средствами производства».

Это механическое и фаталистское видение исторического процесса, которое выдаётся здесь за абсолютную правду, оказало с растущим влиянием германского движения на социалистические устремления всех других стран парализующее действие на формирование социалистической мысли, хотя Маркс и надеялся на преодоление всех властно-политических полномочий государства с дальнейшим развитием экономического процесса. Именно в этом отношении он существенно отличается от Лассаля, остававшегося всю жизнь в своём отношении к государству старо-гегельянцем. Как было сказано ещё в «Коммунистическом манифесте»: «Когда по ходу развития исчезнут все классовые различия, и всё производство сконцентрируется в руках ассоциированных индивидов, общественная власть потеряет политический характер. Политическая власть в собственном значении слова является организованным насилием одного класса для подавления другого. Когда пролетариат необходимо объединится в класс в процессе своей борьбы против буржуазии, сделает себя посредством революции правящим классом, и как правящий класс насильственно отменит старые условия производства, то вместе с этими условиями производства он отменит и условия существования классового противоречия, классы вообще, и тем самым свою собственную власть. Место старого буржуазного общества с её классами и классовыми противоречиями займёт ассоциация, где свободное развитие каждого является условием свободного развития всех».

Даже в исполненном ненависти обличительном сочинении «Альянс социалистической демократии и Международное Товарищество Рабочих», который Маркс написал вместе с Энгельсом и Лафаргом против Бакунина и свободолюбивого крыла Интернационала, ещё раз повторяются слова, уже встречающиеся в известном неофициальном циркуляре «Мнимые расколы в Интернационале»: «Все социалисты понимают под анархией следующее: как только достигается цель пролетарского движения – упразднение всех классов, власть государства исчезает, которая служит тому, чтобы подавляющее работающее большинство оставалось под гнётом менее многочисленного меньшинства, и правительственные функции превращаются в простые управленческие функции».

Политическая цель, стоявшая перед глазами Маркса, была, несомненно, исключением государства из жизни общества. В этом смысле он был полностью под влиянием идей Прудона. Только в способе, каким должна была достигаться эта цель, он принципиально отличался от Бакунина и так называемых неавторитарных федераций Интернационала. Бакунин и его друзья отстаивали идею, что социальный переворот должен уничтожить вместе с институтами экономической эксплуатации и политический аппарат власти государства, чтобы сделать возможным беспрепятственное развитие социальной жизни. Но Маркс хотел использовать государство в форме «диктатуры пролетариата», чтобы практическим путём достичь социализма и упразднить классовые противоречия в обществе. Только после того, как исчезнут классы, за ними должен был последовать и государственный аппарат, уступив место управлению делами. Противоречие между этими двумя мнениями и попытка Маркса и его последователей в генеральном совете вынудить федерации Интернационала принять централизованную форму организации и обязать их о определённой политике, была истинной причиной, которая позже привела к расколу и внутреннему разложению великого объединения рабочих.

Кто был прав в том споре, сегодня показала история. Эксперимент большевиков в России ясно показал, что через диктатуру можно прийти к государственному капитализму, но никогда к социализму. И общество без собственников может создать рабство для народа. Диктатура может упразднить старые классы, но она всегда должна искать убежища в правящей касте своих союзников и разрешить ей преимущества, которыми не обладает народ. Диктатура как «средство к освобождению» всегда становится по логике обстоятельств инструментом репрессии и замещает старые формы рабства новыми. Так и «диктатура пролетариата» в действительности является только диктатурой над пролетариатом, даже если она задумана как временная мера или переходный период. Ибо «всякое временное правительство имеет тенденцию становиться постоянным», как предсказывал Прудон с глубоким пониманием дела. То, что это понимание было куплено таким количеством крови и слёз, и обманутых надежд, это, конечно, является одной из самых трагичных сторон истории. 20 июля 1870 года Маркс писал Энгельсу показательные для его личности и духа слова: «Французам нужна порка. Если победят прусаки, то с ними и централизация государственной власти, полезная для централизации немецкого рабочего класса. Немецкое превосходство перенесёт затем и центр западноевропейского рабочего движения из Франции в Германию, и стоит только сравнить движения с 1866 года до сих пор, чтобы заметить, что немецкий рабочий класс превосходит французский по теории и организации. Его превосходство на мировой арене над французским было в то же время превосходством нашей теории над теорией Прудона и т.д.»

Маркс был прав. Победа Германии над Францией была в действительности поворотным моментом в истории Европы и интернационального социалистического движения. Вольный социализм Прудона был оттеснён новым положением на задний план и должен был уступить место авторитарным до мозга костей идеям Маркса и Лассаля. Живая, творческая и безграничная возможность развития социализма была вытеснена на последующие 50 лет закостенелым догматизмом, который претенциозно выступил как новая наука, в действительности же покоясь лишь на сплетении теологических выдумок и фаталистских, неверных выводов, которые копали каждой истинно социалистической мысли могилу. В самой Германии эта мания величия принимала зачастую весьма гротескные формы. Предводители чувствовали себя первопроходцами «научного социализма» и «учителями международного рабочего движения». При этом, совершенно забывая, что Германия Бисмарка была полудеспотическим военно-полицейским государством, которому ещё предстояло завоевать то, что чем давно обладали западноевропейские государства, и о чём в стране парадных маршей, полицейского беспредела и падального подчинения даже не мечтали.

Что рабочие, не имевшие ни малейшего революционного наследия и знавшие социалистическую мысль только в форме марксистского экономического фатализма и слепой веры в государство Лассаля, могли стать первопроходцами всеобщего социалистического движения, стало для социализма роковым, как и политика Бисмарка для Европы. Мой незабвенный друг, поэт Эрих Мюзам, убитый нацистами в лагере Ораниенбург, придумал для этой странной тенденции слово «бисмарксизм», самое лучшее и точно обозначение, которое можно было найти.

* * *

Большая политическая перестановка сил, начавшаяся в Европе после немецко-французской войны 1870-71 гг., должна была так же отразиться и на социализме. На место социалистических идейных групп и экономических боевых организаций, в которых прогрессивные части первого Интернационала видели ячейки будущего общества и естественные органы переустройства экономики в социалистическом стиле, заступили современные рабочие партии, которые считали основным полем деятельности не завоевание земли и промышленных предприятий, а на захват политической власти. Так, в течение лет развилась совершенно новая идеология. Социализм всё больше терял характер нового культурного идеала, который должен был духовно готовить и практически сделать народы способными к смене капиталистической цивилизации и поэтому не останавливался перед границами национального государства.

В головах вождей этой новой фазы движения заботы национального государства смешивались с заботами партии, пока они вообще не потеряли возможность провести определённую границу, и не привыкли видеть социализм через очки так называемых «национальных интересов». Так, не могло не случиться, что современное рабочее движение постепенно включилось в структуры национального государства и сознательно или несознательно поддерживало властную политику правительств. Было неверным оценивать это странное изменение позиции просто как предательство вождей, как это часто делается. На самом деле речь шла о постепенном врастании в мир идей старого общества, которое было обусловлено практическим действием сегодняшних рабочих партий и необходимым образом повлияло на мировоззрение их политических носителей. Те же самые партии, которые когда-то собирались под флагом социализма завоевать политическую власть, были всё более и более оттесняемы логикой обстоятельств на позиции, на которых они должны были жертвовать своими социалистическими убеждениями в пользу национальной политики государства. Они хотели достичь социализма национальной политикой, но всё, что они смогли достичь, это то, что национальная политика покорила их социализм.

Люди как загипнотизированные смотрели на выдающиеся успехи немецкой социал-демократии на выборах и восхищались могущественной партийной машиной, которую она построила, но забывали, что, несмотря на все эти успехи, в немецкой действительности ничего не изменилось ни на йоту. Железная централизация партии и казарменная дисциплина, которую она подсмотрела у прусского государства, удушали всякую живую инициативу. Организация, которая должна была быть только средством для достижения цели, стала самоцелью и убила дух, который только и мог дать живое содержание. То, что это не преувеличение, ясно только из одного примера: когда после свержения Бисмарка новый рейхсканцлер фон Каприви, назначенный кайзером, открыто признал усердие социал-демократических солдат в немецкой армии, самый популярный вождь партии, Август Бебель, ответил ему: «Это меня совершенно не удивляет и только доказывает, что господа правые и правительство имели о достоинствах социал-демократов неверное представление. Я даже думаю, что готовность, с которой именно мои однопартийцы подчинились предписаниям дисциплины, является влиянием дисциплины, которой их научила жизнь. Т.е. социал-демократия является, в определённом смысле школой милитаризма».

Можно ли после такого высказывания ещё удивляться тому, что немецкая революция 1918 года так позорно провалилась, и что газета «Вперёд» ещё накануне 9 ноября уверяла своих терпеливых читателей, что немецкий народ ещё не созрел для республики? Никто не упрекает немецких социал-демократов, что они не пытались, когда после войны политическая власть, к которой они так стремились, упала, как спелый фрукт, им в ладони, ввести в Германии социалистическое общество. К этому немецкий народ, после всего воспитания, которое он получил, был действительно не готов. Но кое-что было в руках первого чисто социалистического правительства после войны: оно могло сломить проклятую мощь прусского юнкерства в Германии, тем, что оно наложило бы руку на крупные земельные владения, на которых покоилась политическая власть юнкеров. Буржуазные революционеры французской революции, не ведомые социалистическими идеями, хорошо поняли, что они могут избавить Францию от политической власти аристократии и духовенства только тогда, когда они экспроприировали благородных землевладельцев и лишили их, тем самым, их политического влияния. Только немецкие социалисты не подумали об этой мере, которой можно было привязать мелкое крестьянство к республике, которое стало потом злейшим их врагом. Результатом было, что позднее два прусских юнкера, сын Гинденбурга и Франц фон Папен, передали власть Гитлеру в руки. О том, чтобы прикоснуться к имуществу германских князей, и не думали. В то время как полуголодные массы всё глубже увязали в нищете, республиканское правительство перечисляло бывшим князьям сказочные суммы в виде «извинения», а услужливые суды заботились о том, чтобы эти паразиты не потеряли не пфеннига. Только Гогенцоллерны претендовали на возмещение в размере двухсот миллионов золотых марок. Претензии всех немецких князей превышали доусовские кредиты в четыре раза. Если бы вожди немецкого рабочего движения занялись состояниями и привилегиями юнкеров хотя бы в половину так серьёзно, как нацисты, укравшие у рабочих их кассы и прочее имущество, исчислявшееся миллионами, то Германия была бы избавлена от ужаса Третьего Рейха, а мир от самой кровавой катастрофы всех времён. Но Коммунистическая партия Германии кормилась только ошибками и недоделками социал-демократии, не развивая самостоятельно творческой мысли. Она никогда не была чем-то другим, кроме как безвольным органом российской внешней политики и подчинялась, не махнув ресницей, всякому диктату Москвы. В этом смысле она развила веру в неизбежность диктатуры в той части социалистических рабочих, которые уже утратили доверие к социал-демократии. Она развила в особенности среди молодёжи беспримерный фанатизм, который делал её слепой и глухой ко всякой здоровой оценке положения. Её громкий протест против реакционных мер правительства с самого начала носил метку нечестности и лицемерия, т.к. нельзя с честным сердцем защищать свободу, когда стремишься к диктатуре, т.е. к упразднению всякой свободы. Каждая цель воплощается в своих средствах. Деспотизм методов всегда происходит от деспотизма мысли. Диктатура, к которой немецкие коммунисты стремились на протяжении лет, свершилась, хотя и пришла с другой стороны и они сами попали под колёса.

Вне сомнений для каждого честного наблюдателя сегодняшнего положения и причин, которые к нему привели, является то, что жонглирование абсолютистскими понятиями в социалистическом лагере подорвало не только силу сопротивления социалистического движения во многих странах и, в особенности, в Германии. Но оно оказывало и оказывает духовную поддержку фашистской реакции: ибо социализм будет свободным, или его не будет!

Перевод с немецкого: Ndejra

Примечания

[1] Уродливое слово «уравнение», происходящее из жаргона нацистов, использовалось ещё до возникновения Третьего Рейха вождями профсоюзов и социалистами в Германии. В таких модных словечках слишком часто отражается способ мышления.

[2] Авторами были, как было выяснено позже, Николас Бунге и Пьер-Игнас Жоне-Спонвиль.

Анархизм и анархо-синдикализм

1973, источник: здесь. Нем. Anarchism and Anarcho-Syndicalism. – London: Freedom, 1973. Перевод с английского: Андрей Фёдоров, Аликс Винера.

Идеология анархизма

Анархизм – это определенное интеллектуальное течение социальной мысли, чьи сторонники пропагандируют отмену экономических монополий и всех политических и социальных институтов принуждения. Вместо капиталистического экономического порядка анархисты хотят создать свободную ассоциацию всех производительных сил, основанную на совместном труде, который бы имел своей единственной целью удовлетворение необходимых потребностей каждого члена общества. Вместо современных национальных государств с нежизнеспособным механизмом политических и бюрократических институтов, анархисты желают создать конфедерацию свободных коммун которые будут связаны единством экономических и социальных интересов и будут строить свои отношения на основе взаимного соглашения и свободного договора.

Любой, кто глубоко изучает экономическое и политическое развитие современной социальной системы понимает, что эти характеристики возникают не из утопических идей нескольких расфантазировавшихся новаторов, а являются логическим исходом существующих социальных несоответствий, которые с каждой новой фазой сегодняшних социальных условий, заявляют о самих себе все более отчетливо и более нездорово. Современный монополистический капитализм и тоталитарное государство являются всего-навсего последней стадией развития, которая никак не могла бы полностью проявить себя как-либо иначе.

Зловещее развитие нашей современной экономической системы, ведущее к значительному накоплению социальных благ в руках привилегированного меньшинства и к постоянным репрессиям огромных масс людей, подготовило дорогу для существующей политической и социальной реакции и связало их во всех смыслах. Оно пожертвовало общими интересами человеческого общества ради личных интересов отдельных людей, и таким образом систематически подтачивало отношения между людьми. Люди забыли, что промышленность не является самоцелью, а должна быть всего лишь средством обеспечения материального существования и сделать доступными ему блага высшей интеллектуальной культуры. Где промышленность является всем, где труд теряет свою этическую важность и человек становится ничем, там проявляется истинный ужас экономического деспотизма, чьи плоды не менее страшны плодов политического деспотизма. Оба взаимно дополняют друг друга, и подпитываются из одного источника.

Наша современная социальная система расколола изнутри социальный организм каждой страны на враждебные классы, а снаружи разбила общий культурный круг на национальности; и классы и нации противостоят друг другу с открытым антагонизмом, и их постоянные битвы сотрясают совместную социальную жизнь непрекращающимися конвульсиями. Две мировые войны за полстолетия и их ужасные последствия, и постоянная угроза новых войн, которая сегодня возвышается над всеми народами, являются только логическими последствиями этого невыносимого состояния, которое может лишь привести к дальнейшим вселенским катастрофам. Тот факт, что большинство государств обязаны сегодня тратить большую часть ежегодного дохода на так называемую национальную оборону и ликвидацию старых военных долгов является доказательством несостоятельности современного состояния; это должно ясно дать всем понять, что предполагаемая защита, которую государство предоставляет человеку, конечно, приобретена слишком дорого.

Все возрастающая власть бездушной политической бюрократии, которая надзирает и охраняет жизнью человека от колыбели и до могилы порождает все более серьезные препятствия на пути сотрудничества между людьми. Система, которая каждым своим действием жертвует благосостоянием больших масс людей, целых наций ради эгоистичного стремления к власти и экономических интересов небольшого меньшинства должна обязательно разорвать все социальные связи и привести к постоянной борьбе всех против всех. Эта система привела к величайшей интеллектуальной и социальной реакции, которая нашла свое выражение в современном фашизме и идеи тоталитарного государства, далеко превосходя одержимость властью абсолютной монархии прошлых веков и стремясь принести каждую сферу человеческой жизни под контроль государства. «Все для государства, все в государстве, ничего вне государства!» стало лейтмотивом новой политической теологии, которая является вариацией системы церковного богословия, для которой Бог есть все, а человек есть ничто, так что современное политическое кредо гласит, что государство все, а гражданин ничто. Так же как и слова «воля Божья» служили для оправдания воли привилегированных каст, также сегодня за волей государства скрываются эгоистичные интересы тех, кто считает себя призванным интерпретировать эту волю в своем собственном смысле и принуждать к ней других людей.

В современном анархизме мы имеем слияние двух великих течений, которые ранее и начиная с Французской революции нашли свое характерное выражение в интеллектуальной жизни Европы: социализм и либерализм. Современный социализм развивался, когда выдающиеся наблюдатели социальной жизни пришли к все более и более глубокому пониманию того, что политические конституции и изменения формы правления никогда не смогут дойти до корня величайшей проблемы, которой мы называем социальный вопрос. Его сторонники признали, что выравнивание социальных и экономических условий ради блага всех, несмотря на прекрасные теоретические предположения, не представляется возможных до тех пор, пока люди разделены на классы на основании их владения или невладения собственностью, классы, само существование которых исключает заранее любую мысль о подлинном обществе. И таким образом развилось убеждение, что только путем ликвидации экономических монополий и совместным владения средствами производства, условие социальной справедливости становится реальным, состояние, в котором общество должно стать реальным сообществом, и человеческий труд более не будет служить целям эксплуатации, но обеспечит благосостояние каждого человека. Но как только социализм стал собирать свои силы и стал движением, так сразу же на свет вылезли некоторые расхождения во мнениях, по причине влияния социальной среды в различных странах. И то, что каждая политическая концепция от теократии до цезаризма и диктаторы повлияла на некоторые фракции в социалистического движения является фактом.

Между тем два других великих течения политической мысли, оказали решающее значение на развитие социалистических идей: либерализм, который сильно влиял на продвинутые умы в англосаксонских странах, Голландии и Испании в частности, и демократия в том смысле, которому Руссо дал выражение в общественном договоре, и которое нашло своих наиболее влиятельных представителей в лидерах французского якобинства. В то время как либерализм в своих социальных теория отталкивался от индивида и желал свести деятельность государства к минимуму, демократия опиралась на абстрактную коллективную концепцию, всеобщую волю Руссо, которую стремились утвердить в национальном государстве. Либерализм и демократия были исключительно политическими концепциями, и так как большинство изначальных последователей обоих течений едва рассматривали экономические общественные условия, дальнейшее развитие этих условий не могло быть практически согласовано с основополагающими принципами демократии, и в ещё меньшей мере с принципами либерализма. Демократия со своим девизом равенства всех граждан перед законом, и либерализм с его равноправием мужчин и женщин, оба были разбиты о реалии капиталистической экономики. До тех пор пока миллионы людей в каждой стране продают свой труд ничтожному меньшинству собственников, и утопают в нищете, если они не могут найти покупателей, так называемое равенство перед законом остается просто благочестивым мошенничеством, так как законы создаются теми, кто распоряжается общественными богатствами. Но таким же образом не может быть и речи о правах человека, так как право кончается там, где один вынужден подчинятся экономическому диктату другого, если не хочет голодать.

Как и либерализм, анархизм олицетворяет идею о том, что счастье и процветание человека должны быть стандартом во всех социальных смыслах. И вместе с великими представителями либеральной мысли у него также присутствует идея сведения функций правительства к минимуму. Его сторонники проследили данную мыслью до ее предельного заключения, и желают устранить все учреждения политической власти из жизни общества. Когда Джефферсон заключает основной концепт либерализма в словах: «То правительство лучше, которое управляет меньше всего», анархисты говорят вслед за Торо «То правительство наилучшее, которое не управляет вообще».

Вместе с основателями социализма, анархисты требуют отмену экономической монополии в каждой форме и поддерживают совместное владение землей и другими средствами производства, использование которых должны быть доступно всем без исключения, поскольку личная и социальная свобода возможна лишь на основе равных экономических условий для всех. В рамках социалистического движения анархисты представляют ту точку зрения, что борьба против капитализма в то же самое время должна быть борьбой против всех институтов государственного принуждения, поскольку в истории экономическая эксплуатации всегда шла рука об руку с политическими и социальными притеснениями. Эксплуатация человека человеком и господство человека над человеком неразделимы и эти условия неразделимы.

До тех пор пока группы имущих и неимущих людей сталкиваются друг с другом в своем антагонизме в обществе, государство будет необходимым для имущего меньшинства как способ защиты своих привилегий. Когда это условие социальной несправедливости исчезает, чтобы уступить место более высокому порядку вещей, который не будет признавать никакие особые права и будет иметь в своей основе сообщество общественных интересов, правительство над людьми должно будет уступить экономическому администрированию и социальным вопросам, или, говоря словами Сен-Симона: «Настанет время, когда искусство правительственного управления людьми исчезнет. Новое искусство займет его место, искусство администрирования вещами». В этом смысле анархизм должен рассматриваться как разновидность добровольного социализма.

Это распространяется также на теорию Маркса и его последователей, согласно которой государство, в форме диктатуры пролетариата, является необходимым промежуточным этапом на пути к бесклассовому обществу, в котором государство, после устранения всех классовых конфликтов, а затем и самих классов самоликвидируется и исчезнет с лица земли. Согласно этой концепции, которая полностью ошибается в истинной природе государства и значении в истории фактора политической власти, оно является лишь логическим следствием так называемого экономического материализма, который видит во всех явлениях истории просто неизбежные последствия способов производства того времени. Под влиянием этой теории люди стали рассматривать разные формы государства и другие социальные институты как «юридическую и политическую надстройку экономической доктрины» общества, и думали, что они нашли в ней ключ к любым историческим процессам. В действительности же каждый этап истории предоставляет нам тысячи примеров того, каким образом экономическое развитие стран было задержано на столетия государством и его политической властью.

Перед возвышением церковной монархии, Испания, индустриально, было самой передовой страной в Европе, и занимала первое место в сфере экономического производства практически во всех областях. Но спустя столетие после триумфа христианской монархии большинство индустрий куда-то исчезли, а то что осталось, выжило в жалком состоянии. В большинстве отраслей промышленности произошел возврат к более примитивным методам производства. Сельское хозяйство разрушилось, оросительные каналы превратились в руины, и обширные территории страны были превращены в пустыни. Королевский абсолютизм в Европе, с его глупыми «экономическими декретами» и «индустриальным законодательством», которые жестоко наказывали любое отклонение от предписанных методов производства и не допускало никаких новых изобретений, заблокировали индустриальный прогресс в европейских странах на многие века, и препятствовало её естественному развитию. И даже сейчас после ужасного опыта двух мировых войн, властная политика больших национальных государств оказывается серьезным препятствием на пути реконструкции европейской экономики.

В России, однако, где так называемая диктатура пролетариата стала реальностью, желания определенной партии иметь политическую власть предотвратило какое-либо действительное социалистические преобразование экономической жизни и принудило страну к перемалывающему рабству государственного капитализма. Диктатура пролетариата, которую наивные души считают неизбежной переходной ступенью к настоящему социализму, превратилась сегодня в ужасный деспотизм и новый империализм, который ни в чем не отстает от тирании фашистских государств. Утверждение что государство должно продолжить своё существование до тех пор, пока общество не будет более разделено на враждебные классы, звучит в свете всего исторического опыта, как плохая шутка.

Каждый тип политической власти предполагает специфическую форму человеческого рабства, для обслуживания которого он был создан. Подобному тому, как внешне, по отношению к другим государствам, государство должно создать определенные искусственные антагонизмы для того, чтобы оправдать своё существование, также и внутреннее разделение общества на касты, ранги и классы является существенным условием его постоянства. Развитие большевистской бюрократии в России в рамках мнимой диктатуры пролетариата, которая никогда не была ничем иным кроме как диктатурой маленькой клики над пролетариатом и всеми россиянами является просто новой вариант старого исторического опыта, который повторялся бесчисленное множество раз. Этот новый правящий класс, который сегодня стремительно превращается в новую аристократию, отделен от обширных масс российских крестьян и рабочих столь ясно как привилегированные классы и касты в других странах над народными массами. И эта ситуация становится еще более невыносимой, когда деспотическое государство отказывает низшим классам в праве жаловаться на существующие условия, так что любой протест является прямым риском для жизни.

Но даже гораздо более высокая степень экономического равенства, чем та, что существует в России, не будет являться гарантом от политического и социального угнетения. Экономическое равенство само по себе не является социальным освобождением. Это именно то, чего все школы авторитарного социализма никогда не понимали. В тюрьме, в монастыре, в бараках каждый найдет достаточно высокий уровень экономического равенства, поскольку все обитатели получают одинаковые жилье, пищу, униформу, задания. Древнее государство Инки в Перу и Иезуитское государство в Парагвае принесли равные экономические условие для каждого жителя стационарной системе, но, несмотря на это, там преобладал самый мерзкий деспотизм, и человек был просто автоматом высшей воли, на решения которой он не имел ни малейшего влияния. Не без причин Прудон видел в «социализме» без свободы наихудшую форму рабства. Стремление к социальной справедливости может правильно развиваться и быть эффективным только в том случае, когда оно вырастает из человеческого чувства свободы и независимости, и основывается на этом. Другими словами, социализм будет свободным или его не будет вовсе. В признании данного факта находится подлинное и глубочайшее основание анархизма.

Институты служат для тех же причин в жизни общества, что и физические органы в растениях и животных; они являются органами социального тела. Органы не развиваются случайно, они обязаны своим происхождением определенным потребностям физического и социального окружения. Измененные условия жизни порождают измененные органы. Но орган всегда выполняет функцию, для выполнения которой он развивался, или связанной с ним. И он постепенно исчезает или становится рудиментарным тогда, когда его функция не является более необходимой организму.

То же самое верно и для социальных институтов. Они, точно также, не появляются случайно, а вызываются к жизни особыми социальными нуждами, чтобы служить определенным целям. Таким образом, современное государство развивалось, после того как экономические привилегии и связанное с ними классовое расслоение, становились все более заметными в структуре старого социального порядка. У недавно возникших имущих классов была потребность в инструментах политической власти, чтобы сохранить их экономические и социальные привилегии над массами своего народа, и распространить их и на другие группы человеческих существ. Таким образом, возникли подходящие социальные условия для эволюции современного государства как органа политической власти для насильственного покорения и угнетения неимущих классов. Данная задача существенная причина их существования. Их внешние формы изменились в ходе исторического развития, но функции остались прежними. Они даже постоянно расширялись в той мере, в какой их последователи преуспели в дальнейшем подчинении себе областей социальной активности. И, точно так же, как функции физического органа не могут быть произвольно изменены так, чтобы, например, нельзя было, по желанию, слышать глазами или видеть ушами, так же никто не может, по желанию, преобразовать органы социального угнетения в инструмент освобождения от угнетенных.

Анархизм не является патентованным решением всех человеческих проблем, не утопия совершенного социального порядка (как его часто называют), так как он в принципе отвергает все абсолютные схемы и концепции. Он не верит ни в какую абсолютную правду, ни в какие конечные определенные цели человеческого развития, но в неограниченное совершенство социальных моделей и условий человеческой жизни, которые всегда натягиваются после высших форм выражения, и которому, по этой причине, нельзя ни назначить определенный предел, ни установить какую либо фиксированную цель. Самое большое зло в любой форме власти состоит в том, что она всегда пытается загнать богатое разнообразие общественной жизни в определенные формы и приспособить их к определенным нормам. Чем сильнее его последователи себя ощущают, тем в более полной мере они преуспевают в том, чтобы принести каждую сферу общественной жизни себе службу, тем более калечащим является их влияние на действия всех творческих культурных сил, тем более болезненно влияет на интеллектуальное и социальное развитие власти и страшное знамение нашего времени, так как демонстрирует с ужасной ясностью до сколь чудовищной степени может развиться Левиафан Гоббса. Это идеальный триумф политической машины над разумом и телом,рационализация человеческой мысли, чувств и поведения в соответствии с установленными правилами чиновников и, следовательно, конец всей истинной интеллектуальной культуры.

Анархизм признает лишь относительную значимость идей, институтов, и социальных условий. Тем самым он не является фиксированной, замкнутой на самой себе социальной системой, а скорее определенная тенденция в историческом развитии человечества, которая в противоположность интеллектуальному охранительству всех клерикальных и государственных институтов, борется за свободное беспрепятственное раскрытие всех индивидуальных и общественных сил жизни. Даже свобода всего лишь относительна, не абсолютная концепция, так как она имеет тенденцию постоянно расширять свою область и затрагивать более широкие круги разнообразными способами. Для анархистов, свобода не является абстрактным философским принципом, но жизненно важная конкретная возможность для каждого человека полностью развить все способности и таланты, которыми природа наделила его, и повернуть их в социальное русло. Чем меньше в естественное развитие человека вмешивается церковное или политическое попечение, чем более эффективная и гармоничная будет личность человека, тем более она будет становиться мерой духовной культуры общества, в котором он вырос. Это является причиной того, почему все великие культурные периоды в истории были периодами политической слабости, поскольку политические системы всегда основываются на механизации, а не органическом развитии общественных сил. Государство и культура являются непримиримыми противоположностями. Ницше, который не был анархистом, очень четко выразил это, когда написал: «Никто в конце концов не может потратить больше чем он имеет. Это считает хорошим для людей; это считает хорошим для народов. Если кто-то растрачивает себя на власть, на высшую политику, на бережливость, на коммерцию, на парламентаризм, на интересы милитаризма, если кто-то отчуждает значение разума, серьёзности, воли, самообладания, который посвящает себя одной вещи, он не будет иметь этого для другого. Государство и культура, никто не может сомневаться в их антагонизме: культурное государства просто напросто современная идея. Одно живет на другом, одно процветает за счет другого. Государство и культура, никто не может сомневаться в их антагонизме: культурное государства просто напросто современная идея. Одно живет на другом, одно процветает за счет другого».

Где влияние политических сил на творческие силы общества сводится к минимуму, там культура процветает лучше, так как политическое правление всегда стремится к однородности и имеет тенденцию подчинять все аспекты социальной жизни своей опеке. И в этом, она оказывается в неизбежном противоречии творческих устремлений и культурного развития, которое всегда ищет новые формы и области социальной деятельности, и для которой свобода выражения, многогранность и непрерывное изменение вещей, столь же жизненно необходимы как жесткие формы, мертвые правила, и насильственное подавление идей для сохранения политической власти. Каждое удачное произведение работы возбуждает желание добиться совершенства и более глубокого вдохновения, каждая новая форма становится провозвестником новых возможностей развития. Но власть всегда пытается сохранить вещи такими, какие они есть, чтобы надежно закрепить стереотипы. Это было причиной всех революций в истории. Держава действует только разрушительно, всегда склоняясь к помещению каждого проявления социальной жизни в смирительную рубашку его правил. Ее интеллектуальное выражение - мертвая догма, его физическая форма - грубая сила. И эта недалекость ее целей накладывает свой отпечаток на ее представителей, что часто делает их глупыми и жестокими, даже если они изначально были наделены лучшими таланты. Тот, кто постоянно пытается подвергнуть все механизации в конце концов сам становится машиной и теряет человеческие чувства.

Именно из этого понимания современный анархизм возник и черпает свою нравственную силу. Только свобода может вдохновлять людей на великие дела и обеспечить интеллектуальные и социальные преобразования. Искусство управления людьми никогда не было искусством воспитания и вдохновения их к приданию новых форм своей жизни. Угнетающее принуждение имеет в своем распоряжении только безжизненное упражнение, которое душит любую жизненно важную инициативу в самом зародыше и несет дальше только субъекты, не свободных людей. Свобода является сущностью жизни, движущей силой всего интеллектуального и социального развития, создателем каждый нового взгляда на будущее человечества. Освобождение человека от экономической эксплуатации и от интеллектуального, социального и политического угнетения, которое находит свое наивысшее выражение в философии анархизма, является первым условием для развития более высокой социальной культуры и нового человечества.

История анархистской философии от Лао-Цзы до Кропоткина

Анархистские идеи обнаруживаются почти в каждом известном периоде человеческой истории. Мы находим их в трудах китайского мудреца Лао-Цзы (Направление и правильный путь), и у более поздних греческих философов, гедонистов и киников и других, которые выступают за так называемое естественное право, и в частности у Зенона, основателя школы стоиков и оппонента Платона. Они нашли выражение в учениях гностиков Карпократа в Александрии, и имели безошибочное влияние на определенные христианские секты в Средние века во Франции, Германии, Италии, Голландии и Англии, большинство которых пали жертвами самых жестоких преследований. В истории Богемской Реформации, они нашли сильного представителя в Петре Хельчицком, который в своей работе, «Сеть Веры», изложил то же суждение о церкви и государстве, что и Толстой несколькими веками позднее. Среди великих гуманистов был Рабле, который в своем описании счастливо аббатства Телема (Гаргантюа) представил картину жизни, освобожденной от всех авторитарных ограничений. Из других пионеров либертарного мышления упомянем еще Ла Боэтта, Сильвена Марешаля, и превыше всех Дидро, в чьих многотомных писаниях обнаруживается множественные высказывания, говорящие о великом уме, избавившим себя от любых авторитарных предрассудков.

Между тем, было сохранено для более недавней истории дать отчетливую форму анархистской концепции жизни и связать её с непосредственными процессами в социальной эволюции. Это было сделано впервые Уильямом Годвином (1756-1836) в его великолепно задуманной работе, «Исследования о политической спарведливости и её влияния на общую добродетель и счастье» (Лондон 1793). Работа Годвина была, можно так сказать, созревшим плодом долгой эволюции концепций политического и социального радикализма в Англии, идущих от Джорджа Бьюкенена вплоть до Ричарда Хукера, Джерарда Уинстенли, Алгернона Сиднея, Джона Локка, Роберта Валле и Джона Беллерса до Джереми Бентама, Джозефа Пристли, Ричарда Прайса и Томаса Пейна.

Годвин очень ясно определил, что причину социального зла следует искать не в форме государства, а в самом факте его существования. Но он также признал, что люди могут жить вместе естественно и свободно, когда надлежащие для этого экономические условия заданы, и человек не подвергается более эксплуатации со стороны других, утверждение, которое большинство представителей простого политического радикализма, почти полностью проигнорировали. Отсюда позднее они были вынуждены постоянно идти на большие уступки государству, которое они стремились свести к минимуму. Идея Годвина о безгосударственном обществе предполагала общественную собственность на землю и инструментами труда, и ведение экономической жизни свободными кооперативами производителей. Работа Годвина имела сильное влияние на продвинутые круги английских рабочих и наиболее просвещенные круги либеральной интеллигенции. Самое важным является то, что он внес свой вклад в молодое социалистическое движение в Англии, что нашло своих наиболее зрелых последователей в Роберте Оуэне, Джоне Грее и Вильяме Томпсоне, этот явный либертарный характер, который он имел долгое время, и который никогда не принимался в Германии и многих других странах.

Также следует упомянуть французского социалиста Шарля Фурье (1772-1832) с его теорией привлекательного труда, как одного из пионера либертарных идей.

Но все же наиболее сильное влияние на развитие анархистской теории имел Пьер Жозеф Прудон (1809-1865), один из наиболее интеллектуально одаренных и, безусловно, наиболее многогранный писатель современного социализма. Прудон был полностью погружен в интеллектуальную и социальную жизнь своего времени, и это его повлияло на его отношение ко всем вопросам, которыми он занимался. Поэтому, его не стоит судить, так, как он уже был судим его многочисленными последователями, так как многие его предложения были рождены нуждами того времени. Среди множества социалистических мыслителей своего времени он был тем, кто наиболее глубоко понимал причины социальных нестыковок, и обладал, кроме того, величайшей широтой взглядов. Он был открытым противником всех систем, и видел в социальной эволюции вечное стремление к новым и высшим формам интеллектуальной и общественной жизни; он был убежден в том, что эволюция не может быть ограничена никакими абстрактными формулами.

Прудон противостоял влиянию якобинской традиции, которая доминировала в мышлении французских демократов и большинства социалистов того периода, с той же решимостью что и вмешательству централизованного государство и экономической монополии в естественные процессы социального развития. Избавление общества от этих двух раковых наростов являлось для него великой задачей революции девятнадцатого века. Прудон не был коммунистом. Он осуждал собственность просто как привилегию эксплуататоров, но он признавал право собственности на средства производства для всех, обеспечивающегося в индустриальных группах, связанных между собой свободным договор, пока это право не служило для эксплуатации других людей и до тех пор, пока полный продукт личного труда обеспечивался каждому члену общества. Такая ассоциация, основанная на взаимодействии (взаимности), гарантирует реализацию равных прав каждого в обмен на общественные услуги. Среднее рабочее время, необходимое на работу над каким-либо продуктом станет мерой его ценности и базисом взаимного обмена. Таким образом, капитал лишается своей власти и полностью зависит от совершенной работы. Будучи доступным для всех, перестает быть инструментом эксплуатации. Такая форма экономики делает политический аппарат насилия излишним. Общество станет содружеством свободных коммун, которые выстроят свои отношения, ориентируюсь на их потребности, самостоятельно или совместно с другими, и в котором свобода человека равная свободе других не ее ограничение, но безопасность и подтверждение. «Чем свободнее, независимее и инициативней человек в обществе, тем лучше это для общества».

Эта организация федерализма, в которой Прудон видел ближайшее будущее, не устанавливает определенных ограничений будущих возможностей развития, и предлагает широчайший простор индивидуальной и общественной деятельности. Отталкивается от этого пункта федерации, Прудон также боролся со стремлениями к политическому и национальному единству пробуждающегося национализма своего времени, который нашел себе таких сильных сторонников как Мадзини, Гарибальди, Лелевеля и других. В этом отношении он более ясно видел сущность национализма, чем большинство его современников. Прудон оказал сильное влияние на развитие социализма, особенно в латинских странах.

Идеи, сходные с экономическими и политическими концепциями Прудона распространялись последователями так называемого индивидуалистического анархизма в Америке, нашедшего свое выражение в лице таких представителей как Иосия Варрен, Степан Перл Андрюс, Уильям Б. Грин, Лисандер Спунер, Бенджамин Р. Таккер, Эзра Хейвуд, Фрэнсис Д. Тэнди и многих других, хотя ни один из них не смог достигнуть той широты взглядов, которой обладал Прудон. Особенность этой школы либертарной мысли состояла в том, что представители её брали свои политические идеи не у Прудона, а из традиций американского либерализма, почему Таккер и мог высказать следующее утверждение: «Анархисты являются просто последовательными джефферсиниаснкими демократами».

Уникальное выражение либертарных идей можно найти в книге Макса Штирнера (Иоганн Каспар Шмидт) (1806-1856) «Der Einzige und sein Eigentum» («Единственный и его собственность»), которая, и это действительно так, быстро канула в Лету и не оказала никакого влияния на анархистское движение как таковое. Книга Штирнера является по преимуществу философской работой, которая рассматривает зависимость человека от так называемых высших сил на протяжении всего его извилистого пути, и не робка в заключении выводов из знаний, приобретенных во время исследования. Эта книга сознательного и умышленного повстанца, которая демонстрирует неуважение к любой власти, однако экзальтированна, и потому сильно подталкивает к независимому мышлению.

Анархизм нашел зрелого сторонника с сильной революционной энергией в лице Михаила Бакунина (1814-1876), который основывал свои идеи на учении Прудона, но расширил их в экономическом плане, когда он вместе с коллективистским крылом Первого интернационала защищал коллективную собственность на землю и других средства производства, и пожелал запретить право частной собственности только на продукт индивидуального труда. Бакунин также был противником коммунизма, который в его время имел совершенно авторитарный характер, в таком который вновь нашел свое выражение в большевизме: «Я не коммунист, потому что коммунизм объединяет все силы общества в государстве и поглощается им; потому что он неизбежно ведет к концентрации всей собственности в руках государства, в то время как я ищу отмену государства – полное устранение всех принципов авторитарности и государственного покровительства, которое под прикрытием того, что хочет сделать человека моральным и цивилизованным, до сих пор всегда порабощает, подавляет, эксплуатирует и уничтожает человека».

Бакунин был непоколебимым революционером и не верил в мирное урегулирование существующих внутриобщественных конфликтов. Он признавал, что правящие классы слепо и упрямо сопротивлялись всем возможностям больших социальных реформ, и соответственно видел единственное спасение в интернациональной социальной революции, которая бы отменила все институты политической власти и экономической эксплуатации, и ввела вместо них Федерацию свободных ассоциаций производителей и потребителей, для обеспечения потребностей их повседневной жизни. Поскольку он, как и многие его современники, верил в непосредственную близость революции, он направил всю свою огромную энергию к объединению всех по-настоящему революционных и либертарных элементов в пределах и вне Интернационала, дабы оградить грядущую революцию от любой диктатуры или любого регресса к старым условиям. Таким образом, он стал в совершенно особом смысле создателем современного Анархистского движения.

Анархизм обрел ценного сторонника в лице Петра Кропоткина (1842-1921), который поставил себе задачу сделать достижения современного естествознания доступными для развития социологической концепции анархизма. В его гениальной книге «Взаимная помощь как фактор эволюции», он изложил мнения против так называемого социал-дарвинизма, последователи которого пытались доказать неизбежность существующего социального устройства исходя из дарвинистской теории борьбы за существование, поднимая борьбу сильных против слабых до железного закона природы, субъектом которого также является и человек. В реальности эта концепция находилась под сильным влиянием доктрины Мальтуса, согласно которой «стол жизни» не распространяется на всех, и что лишние должны просто смириться с этим фактом. Кропоткин показал, что такой взгляд на природу как на поле неограниченной войны, является лишь карикатурой на реальную жизнь, и что на ряду с жестокой борьбой за существование, которая ведется зубами и когтями, в природе существует и другая тенденция, которая выражается в социальной комбинации слабых видов и поддержании рода, эволюции социальных инстинктов и взаимопомощи. В этом смысле человек не является творцом общества, но общество является творцом человека, поскольку он унаследовал от видов, которые предшествовали ему социальный инстинкт который один лишь дал ему возможность сохранить себя в своей первой окружающей среде от физического превосходства других видов, и обеспечить невиданный рост развития. Второе демонстрирует устойчивый регресс тех видов, тенденция которых в борьбе за существование намного превосходит первое, не имеют социальной жизни и зависят только от их физической силы. Эта точка зрения, которая сегодня находит все более широкое признание в области естественных наук и социальных исследований, открыла совершенно новые перспективы для исследований, относительно эволюции человека.

Согласно Кропоткину остается фактом, что даже под самым ужасным деспотизмом большинство человеческих отношений со своими товарищами строятся на социальных привычках, свободном соглашении и взаимовыгодном сотрудничестве, без которых общественная жизнь вообще не была бы возможна. Если бы не имело место, даже сама сильная государственная машина принуждения не смогла бы сохранить социальный порядок ни на какое время. Однако эти естественные формы поведения, которые произрастают из внутренней природы человека, сегодня постоянно подвергаются вмешательству и калечатся последствиями экономической эксплуатации и государственной опеки, представляющих грубые формы борьбы за существование в человеческом обществе, которые должны быть преодолены другой формой взаимопомощи и свободной сотрудничества. Сознание личной ответственности и способность сочувствия к другим людям, которые составляют всю социальную этику и все идеи социальной справедливости, лучше всего развиваются в свободе.

Как и Бакунин, Кропоткин тоже был революционером. Но он, как Элизе Реклю и другие, видел в революции только особый этап эволюционного процесса, который появляется, когда новые социальные устремления столь ограничены в своем естественном развитии властью, что они должны разрушать старую оболочку при помощи насилия, прежде чем они смогут функционировать в качестве новых элементов человеческой жизни.

В отличие от мутуализма Прудона и коллективизма Бакунина, Кропоткин был приверженцем общее владение не только средствами производства, но также и продуктами труда, так как, по его мнению, в при современном технологическом развитии невозможно точно измерить ценность индивидуального труда, но, с другой стороны, он считал, что рациональным руководством нашими современными методами труда будет возможно гарантировать сравнительное изобилие каждому человеку. Коммунистический анархизм, который ещё до Кропоткина уже отстаивался Жозефом Дежаком, Элизе Реклю, Карло Кафиеро и другими, и который сегодня признается большинством анархистов, нашел в нем своего наиболее блестящего выразителя.

Так же здесь стоит упомянуть Льва Толстого (1828-1910), который от примитивного христианства и на основе этических принципов, изложенных в Евангелии, пришел к идеи общества без власти.

Общее для всех анархистов является желание, общества свободного ото всех политических и социальных институтов принуждения, которые стоят на пути развития свободного человечества. В этом смысле, мутуализм, коллективизм и коммунизм не должны восприниматься как закрытые экономические системы, не допускающие дальнейшее развитие, но лишь в качестве экономических предположений относительно средств защиты свободного общества. Там, вероятно, будут все формы свободного общества будущих различных форм экономической кооперации, существующих рядом друг с другом, так как любой социальный прогресс должен быть связан со свободной экспериментирования и практическим тестированием новых методов, для которых в свободном обществе свободных общин будут все возможности.

То же самое справедливо и для различных методов анархизма.Работа его последователей является преимущественно образовательной работой для подготовки людей в интеллектуальном и психологическом плане для задач их социального освобождения. Каждая попытка ограничить влияние экономического монополизма и государственной власти является шагом, приближающим нас к реализации этой цели. Каждое развитие добровольной организации в различных сферах социальной активности в направлении личной свободы и социальной справедливости углубляет понимание людей и усиливает их социальную ответственность, без которой не могут быть достигнуты никакие изменения в общественной жизни. Большинство Анархистов в наше время убеждены, что такая трансформация общества займет годы конструктивной работы и образования, и не может быть осуществлена без революционных судорог, которые до настоящего времени всегда сопровождали прогресс общественной жизни. Характер этих судорог конечно полностью зависит от силы сопротивления, с которым правящие классы будут в состоянии противостоять реализации новых идей. Чем шире круги, вдохновленные идеей о реорганизации общества в духе свободы и социализма, тем легче будут муки рождения новых социальных перемен в будущем. Ведь даже революции могут развивать и дополнять идеи, которые уже существуют и проделали свой путь в сознание людей; но они не могут сами творить новые идеи или создавать новых миров из ничего.

До возникновения тоталитарных государств в России, Италии, Германии и позже в Португалии и Испании, и начала Второй мировой войны, анархистские организации и движения существовали почти в каждой стране. Но как и все другие социалистические движения того периода, они стали жертвами фашистской тирании и вторжения немецкой армии, и не могли вести только подпольное существование. С окончанием войны во всех странах Западной Европы началось воскрешение анархистского движения. Федерации французских и итальянских анархистов уже провели свои первые конвенции, так же как и испанские анархисты, многие тысячи которых до сих пор живут в изгнании, в основном во Франции, Бельгии и Северной Африке. Анархистские газеты и журналы снова издаются во многих европейских странах и в Северной и Южной Америке.

Истоки анархо-синдикализма

Многие анархисты провели большую часть своей деятельности рабочему движению, особенно в романских странах, где в более поздние годы зародилось анархо-синдикалистское движение. Его теоретические посылы были основаны на либертарном учении или анархистском социализме, в то время как его форма организации была заимствована из движения революционного синдикализма, которое между 1895 и 1910 годами испытало заметный подъем, в частности во Франции, Италии и Испании. Его идеи и методы, однако, не были новыми. Они уже нашли глубокий отклик в рядах Первого Интернационала, когда великая ассоциация достигла зенит своего интеллектуального развития. Это явно проявилось во время дебатов на его четвертом конгрессе в Базеле (1869) относительно важности экономических организаций трудящихся. В докладе по этому вопросу Юджина Хинса, сделанного перед конгрессом от имени Бельгийской федерации, была представлена первый раз совершенно новая точка зрения, которая, несомненно, имела сходства с некоторыми идеями Роберта Оуэна и английского рабочего движения 1830х годов.

Для того чтобы сделать правильную оценку этого, необходимо помнить, что в это время различные школы государственного социализма совершенно не придавали, либо в лучшем случае мало придавали значения профсоюзам. Французские бланкисты видели в этих организациях просто реформистское движение, с социалистической диктатурой в роли их непосредственной цели. Фердинанд Лассаль и его последователи направили всю свою деятельность на объединение рабочих в политическую партию и были откровенными противниками всех усилий профсоюзных, в которых они видели только препятствие на пути политического развития рабочего класса. Маркс и его сторонники того периода признавали необходимость профессиональных союзов для достижения определенных улучшений в рамках капиталистической системы, но они считали, что их роль будет исчерпана этим, и что они исчезнут вместе с капитализмом, так как переход к социализму может быть совершен только под руководством диктатуры пролетариата.

В Базеле эта идея впервые подверглась тщательному критическому анализу. Взгляды выраженные в бельгийском докладе представленном Хинсом, которые также разделялись делегатами из Испании, швейцарской Юры и большей части французских секции были основаны на предпосылке, что существующие экономические ассоциации рабочих являются не только необходимостью в современном общества, но будут также являться ядром грядущей социалистической экономики, и исходя из этого, обязанностью Интернационала является воспитание рабочих для выполнения этой задачи. В соответствии с этим, конгресс принял следующую резолюцию:

«Конгресс заявляет, что все рабочие должны стремиться к созданию ассоциаций для сопротивления в их различных профессиональных областях. Как только профсоюз сформирован, союзы в той же сфере должны быть уведомлены для того, чтобы могло начаться формирование национального отраслевого объединения. На эти объединения должны быть возложены обязанности сбора всего материала, касающегося их отрасли, уведомляя о мерах, которые должны выполняться сообща, следить за их выполнение до конца, до тех пор, пока существующей система с заработной платы не будет заменена федерацией свободных производителей. Конгресс поручает Генеральному совету обеспечить все для создания профсоюзов во всех странах».

В поддержку резолюции предложенной комитетом, Хинс объяснил, что «этой двойной формой организации рабочих местных ассоциаций и общих союзов для каждой отрасли с одной стороны и политического управления трудовых советов с другой, общее представление трудящихся, на региональном, национальном и международном уровнях, будет обеспечено. Советы отраслей и индустриальные организации займут место существующего правительства, и это представление труда покончит раз и навсегда с правительствами прошлого».

Эта новая идея выросла из понимания того, что каждая новая экономическая форма общества должна сопровождаться новой политической формой социального организма, и могла только достичь практического выражения только в этом. Его последователи видели в современном национальном государстве только политического агента или защитника имущих классов, и потому не стремились к захвату власти, но к уничтожению любой системы власти в обществе, в которых они видели все необходимые предварительные условия для тирании и эксплуатации. Они понимали, что наряду с монополией на собственность, монополия на власть также должна исчезнуть. Исходя из их признания того, что господство человека человеком отжило свой век, они хотели ознакомиться с управлением вещей. Или, как сказал Бакунин, один из предшественников современного анархо-синдикализма:

«Организация Интернационала, имеющая целью не создание новых государств, а коренное разрушение всякого господства, должна существенно разниться от государственной организации. Насколько последняя искусственна, насильственна, основана на принципе власти, чужда и враждебна естественному развитию народных интересов и инстинктов, настолько организация Интернационала должна быть свободной, естественной, соответствовать во всех отношениях этим интересам и этим инстинктам.

Но что это за естественная организация масс?

Организация, вытекающая из их повседневной жизни, основанная на различных видах труда; иными словами – организация по ремеслам. С того момента, когда все виды промышленности будут представлены Интернационалом, включая сюда и разные виды земледельческого труда, организация народных масс будет закончена».

И, в другом случае: «Все это практическое и жизненно важное исследование социальных наук самими рабочими в их отраслевых секциях и их палатах труда будет и уже имеет у них единогласное, хорошо продуманное, теоретически и практически очевидное убеждение, что серьёзные, окончательное полное освобождение рабочих возможно только лишь при одном условии: экспроприация капитала, то есть сырья и всех орудий труда, включая землю, всеми рабочими… Организация отраслевых секций, их федераций в Интернационале, и их представление биржами труда, не только создают великую академию, в которой рабочие Интернационала, объединенные теорией и практикой, могут и должны изучить экономическую науку, они также несут в себе живые ростки нового социального порядка, который должен заменить буржуазный мир. Они создают не только идеи, но и факты самого будущего».

После заката Интернационала и франко-германской войны, благодаря которой фокус социалистического рабочего движения переместился в Германию, рабочие которой не имели ни революционных традиций, ни богатого опыта, которым владели социалисты в западных странах, эти идеи были постепенно забыли. После поражения Парижской Коммуны и революционных потрясений в Испании и Италии секции Интернационала в этих странах были вынуждены в течение многих лет вести подпольное существование. Только с пробуждением революционного синдикализма во Франции идеи Первого интернационала были вытащены из забвения и вновь вдохновили широкие слои рабочего движения.

Социализм и анархо-синдикализм во Франции

Современный анархо-синдикализм является прямым продолжением тех социальных устремлений, которые сложились в недрах Первого интернационала, и которые были лучше всего поняты и наиболее сильно поддержаны либертарным крылом великого рабочего альянса. Его развитие было прямой реакцией против концепций и методов политического социализма, реакцией, которая за десять лет до начала Первой мировой войны уже была проявилась в сильном подъеме движения революционного синдикализма во Франции, Италии и особенно в Испании, где огромное большинство организованных рабочих всегда оставались верными доктринам либертарного крыла Интернационала.

Во Франции противостояние идеям и методам современных рабочих партий нашло ясное выражение в теории и тактике революционного синдикализма. Непосредственной причиной для развития этих новых тенденций во французском рабочем движении был непрекращающийся расколом различных социальных партий во Франции. Все эти партии, за исключением аллеманистов, которые позже полностью отказались от парламентской деятельностью, видели в профсоюзах просто рекрутинговые школы для их политических целей и не понимали их реальных функций. Постоянные разногласия среди различных социалистических фракций были естественно перенесены в профсоюзы, и часто случалось, что когда профсоюзы одной фракции объявляли забастовку, профсоюзы других фракций выходили на них в качестве штрейкбрехеров. Это нетерпимая ситуация постепенно раскрыла рабочим глаза. Таким образом, конгресс профсоюзов в Нанте (1894) назначил специальный комитет с задачей разработки средств для достижения взаимопонимания между всеми профсоюзными альянсами. Результатом этого являлось основание в следующем году Всеобщей конфедерации труда на конгрессе в Лиможе, которая объявила себя независимой от всех политических партий. С тех пор во Франции существует только две больших профсоюзных группы, C.G.T и Федерация бирж труда (Federation des Bourses du Travail), и в 1902, на конгрессе в Монпелье, последняя присоединилась к C.G.T.

Часто сталкиваешься с широко распространенным мнением, которому способствовал в частности Вернер Зомбарт, что революционный синдикализм во Франции обязан своему происхождению таким интеллектуалам как Ж. Сорель, Э. Берт и Ю. Лагарделль, которые в журнале «Le Mouvement Socialiste», основанном в 1899 году, разработали свое видение интеллектуальные результаты нового движения. Это совершенно неверно. Ни один из этих мужчин принадлежали к движению, никто из них не имел какого либо существенного влияния в его внутреннем развитии. Более того, C.G.T. не состоял исключительно из революционных синдикалистов; безусловно, половина его членов принадлежала к реформистской тенденции и присоединилась к C.G.T. потому что даже они признавали, что зависимость профсоюзов от политических партий была бедой для движения. Но революционное крыло, на стороне которого находились самые энергичные и активные элементы организованных трудящихся, а также самые блестящие интеллектуальные силы организации, дало C.G.T. свой характерный отпечаток, и именно они определили развитие идей революционного синдикализма. Многие из них пришли из аллеманистов, но еще больше из числа анархистов, такие как Фернан Пеллутье, весьма толковый секретарь Федерации бирж труда, Эмиль Пуже, редактор официального органа C.G.T. «LaVoix du Peuple», П. Делесаль, Ж. Ивето и многие другие. То что новое движение развилось и нашло свое отражение в Амьенской хартии (1906), в которой были изложены принципы и методы движения, было главным образом причиной того, что оно находилось под влиянием радикального крыла C.G.T.

Это новое движение во Франции, найдено сильное отклик среди латинских рабочих и проникло также в других странах.Влияние французского синдикализма в это время на большие и малые секции международного рабочего движения было усилено в большой степени внутренним кризисом, который в этот период поразил почти все социалистические рабочие партии Европы. Битва между так называемыми ревизионистами и стойкими марксистами, и в особенности тот факт, что их парламентская деятельность вынудила наиболее жестких противников ревизионистов естественных потребностей блуждать параллельно с ревизионизмом, вызвало у многих из наиболее вдумчивых элементов серьезную рефлексию. Они понимали, что участие в политике национальных государств не продвинуло рабочее движение ни на волос ближе к социализму, но очень помогло разрушить веру в необходимость конструктивной социальной деятельности, и, что хуже всего, лишило людей их инициативы, давая им губительное заблуждение, что спасение всегда приходит сверху.

В этих условиях социализм неуклонно терял свой характер культурного идеала, который должен был подготовить рабочих к роспуску существующей капиталистической системы и, таким образом, не мог позволить самому себе быть остановленным искусственными границами национальных государств. В умах лидеров современных рабочих партий предполагаемые цели их движения все больше и больше смешивались с интересами национальных государств, пока, наконец, они не стали неспособными различать между ними какие-либо определенные границы. Было бы ошибкой найти в этом странном повороте преднамеренное предательство лидеров, как часто утверждается. Правда состоит в том, что мы имеем здесь дело с постепенной ассимиляцией к методам и намерениям относительно современного общества, которое обязательно должно было затронуть интеллектуальное отношение лидеров различных рабочих партий в каждой стране. Те самые партии, которые когда-то намеревались завоевать политическую власть под флагом социализма, видели самих себя вынужденными железной логикой условий пожертвовать их социалистическими убеждениями, часть за частью, в пользу национальной политики государства. Политическая власть, которую они хотели завоевать, постепенно завоевала их социализм, до тех пор, пока в нем не осталось почти ничего, кроме названия.

Роль профсоюзов: анархо-синдикалистский взгляд

Это были соображения, которые привели к развитию революционного синдикализма, или, как его назвали позже, анархо-синдикализма во Франции и других странах[1]*. Термин «рабочий синдикат» изначально был просто обозначением организации производителей для немедленного улучшения своего экономического и социального положения. Но рост революционного синдикализма придал этому оригинальному значению намного более широкий и глубокий смысл. Так же как и партия, если можно так выразиться, единая организация с определенным политическим усилием в рамках современного конституционного государства, которое стремиться к сохранению существующих общественных порядков в той или иной форме, так и согласно синдикалистскому взгляду, тред-юнионы являются единой организацией труда, и их цель состоит в защите производителей в рамках существующего общества, подготовка и практическое осуществляют реконструкции социальной жизни в направлении социализма. Они, таким образом, имеют двойную цель: 1. Осуществление требований производителей в области сохранения и повышения их уровня жизни; 2. Ознакомление работников с техническим управлением производством и экономической жизнью в целом, и подготовка их к взятию социально-экономического организма в свои руки и переформирование его в соответствии с социалистическими принципами.

Анархо-синдикалисты придерживаются того мнения, что политические партии не приспособлены к выполнению какой-либо из этих двух задач. Согласно их концепциям, профсоюзы должны быть острием рабочего движения, закаленным ежедневными боями и пропитанные социалистическим духом. Только в сфере экономики рабочие могут показать свою настоящую силу, так как это их деятельность как производителей, которые скрепляет вместе всю социальную структуру и гарантирует существование общества. Только в качестве производителя и создателя социального богатства работник сознает свою силу. В сплоченном союзе со своими сторонниками он создает великую фалангу боевого труда, пылающую духом свободы и воодушевлённую идеалом социальной справедливости. Для анархо-синдикалистов рабочий синдикат является наиболее плодотворным ростком будущего общества, и в целом начальной школой социализма. Каждая новая социальная структура создает для себя органы в теле старого организма; без этой предпосылки немыслима никакая социальная эволюция. Для них социалистическое образование не означает участия в политике власти национального государства, но усилия разъяснить рабочим важные связи между социальными проблемы технического обучения и развитием их управленческого потенциала, чтобы подготовить их к роли пересоздателей экономической жизни и дать им моральную уверенность, необходимую для выполнения их задачи. Никакое социальное тело не приспособлено лучше для этой целью, чем боевая экономическая организация рабочих; это дает определенную направленность их общественной деятельности и укрепляет их сопротивление в непосредственной борьбе за жизненные потребности и защиту человеческих прав. В то же самое время оно развивает их этические понятия, без которых невозможна ни одна социальная трансформация: жизненную солидарность с их товарищами по судьбе и моральную ответственность за их действия.

Просто потому, что образовательная работа анархо-синдикалистов направлена на развитие независимого мышления и действия, они открытые противники всех централизаторских тенденций, которые столь характерны для большинства нынешних рабочих партий. Централизм, эта искусственная схема, которая действует сверху вниз и передает управленческие дела малочисленному меньшинству, всегда сопровождается скучной официальной рутиной; он уничтожает индивидуальные убеждения, убивает личную инициативу безжизненной дисциплиной и бюрократической косностью. Для государства, централизм целесообразной форма организации, поскольку он стремится к максимально большей однородности социальной жизни для поддержания политического и социального равновесия. Но для движения, само существование которого зависит от оперативных действий в любой благоприятный момент и от независимой мысли его сторонников, централизм это проклятие, которое ослабляет его полномочия на принятие решений и систематически подавляет всякую спонтанную инициативу.

Организация анархо-синдикализма основана на принципах федерализма, на свободной комбинации снизу вверх, поместив право самоопределения каждого профсоюза превыше всего прочего и признавая только органическое соглашение всех на основе общих интересов и общих убеждений. Их организация соответственно построена на следующих основах: рабочие в каждой местности присоединяются к профсоюзам их отрасли. Профсоюзы каждого города или сельской местности объединяются в Биржи труда, которые представляют собой центры местной пропаганды и образования, и сплачивают всех рабочих вместе как производителей, чтобы предотвратить рост каких либо ограниченных фракционных настроений. В ходе местных трудовых конфликтов они организуются для объединенного сотрудничества единым целым организованных трудящихся в местном масштабе. Все Биржи труда группируются по районам и областям для организации Национальной федерации Бирж труда, которая поддерживает постоянную связь между местными органами, организовывает свободное регулирование производительного труда всех членов различных организаций, кооперирует, обеспечивает необходимую координацию в образовательной работе и поддерживает местные групп советами и рекомендациями.

Каждый профсоюз, кроме того, федеративно связан со всеми организациями той же отрасли, а те, в свою очередь, со всеми родственными отраслями, так, чтобы все они были объединены в общих индустриальных и сельскохозяйственных союзах. Их задача удовлетворять требования повседневной борьбы между капиталом и трудом, и объединять все силы движения для совместных действий там, где возникает необходимость. Таким образом, Федерация Бирж труда и Федерация промышленных союзов представляют собой два полюса, вокруг которых вращается вся жизнь рабочих синдикатов.

Такая форма организации не только дает рабочим все возможности для прямого действия в борьбе за хлеб насущный, но и снабжает их необходимыми приготовлениями для реорганизации общества, их собственными силами, и без чужого вмешательства в случае революционного кризиса. Анархо-синдикалисты убеждены, что социалистический экономический строй не может быть создан декретами и положениями какого-либо правительства, но только абсолютным сотрудничеством рабочих, технического персонала и крестьян, чтобы продолжить производство и распространение собственным управлением в интересах сообщества и на основе взаимных соглашений. В такой ситуации Биржи труда приняли бы на себя управление существующего социального капитала в каждом сообществе,определяли бы потребности жителей их районов и организовали бы местное потребление. При посредстве Федерации Бирж труда стало бы возможно рассчитать общие потребности целой страны и соответственно приспособить производственные работы. С другой стороны это была бы задача промышленных и сельскохозяйственных союзов взять под свой контроль все средства производства, транспортировки, и т.д., и обеспечить отдельные производственные группы тем, в чем они нуждаются. Одним словом:

1. Организация общего объема производства страны Федерацией промышленных союзов и руководством работы рабочими советами, избираемых самими рабочими; 2. Организация социального вклада Федерацией Бирж труда.

В этом отношении, также, лучшие инструкции дает практический опыт. Он продемонстрировало, что многие проблемы социалистического переустройства общества не могут быть решены никаким правительством, даже тогда, когда имеется в виду знаменитая диктатура пролетариата. В России большевистская диктатура оставалась беспомощной в течение почти двух перед экономическими проблемами и пыталась скрыть свою беспомощность за потоком декретов и постановлений, большинство из которых были сразу же похоронены в различных бюро. Если бы мир мог быть освобожден декретами, то в России давно не осталось бы никаких проблем. В его фанатичном рвении к власти большевизм жестоко разрушил самые ценные органы социалистического строя, подавляя кооперативы, подчиняя профсоюзы государственному контролю, и практически с самого начала лишая Советы их независимости. Таким образом, диктатура пролетариата проложила путь не к социалистическому обществу, а к самому примитивному типу бюрократического государственного капитализма и возвращения к политическому абсолютизму, который был давно отменен в большинстве стран буржуазными революциями. В своем послании к западноевропейским рабочим Кропоткин справедливо заметил: «Мы в России поняли, что коммунизм не может быть введен даже среди населения, натерпевшегося от старого режима и не противодействующего активно экспериментам новой власти.

Идея Советов (…) идея таких органов власти, контролирующих политическую и экономическую жизнь — величайшая идея. (…) Но до тех пор, пока страной правит диктатура партии, Советы рабочих и крестьянских депутатов не будут иметь значения. Они выполняют пассивную роль, какую в прежние времена играли Генеральные штаты и парламенты, созывавшиеся королем и противодействовавшие всевластию Государственного совета».

Борьба в Германии и Испании

В Германии, тем не менее, где умеренное крыло политического социализма пришло к власти, социализм, долгие годы поглощавшийся рутиной парламентских задач, настолько увяз во всем этом, что уже больше не был способен ни на какую творческую деятельность. Даже буржуазные газеты, такие как «Frankfurter Zeitung» считает необходимым подтвердить, что «в истории европейских народов еще не происходило революции, которая была бы настолько бедна в творческих идеях и настолько слаба в революционной энергии». Простой факт, что партия с большим количеством членов, нежели в любой другой рабочей партии в мире, которая была на протяжении многих лет сильнейшим политическим органом в Германии, вынуждена была покинуть [политическое] поле Гитлеру и его банде без малейшего сопротивления, говорит сам за себя и представляет собой пример беспомощности и слабости, который едва ли может быть неправильно понят.

Стоит только сравнить немецкую ситуацию тех дней с позицией анархо-синдикалистских профсоюзов в Испании, и особенно в Каталонии, где их влияние было самым сильным, чтобы понять всю разницу между рабочим движением этих двух стран. Когда в июле 1936 заговор фашистских армейских лидеров перерос в открытое восстание, благодаря героическому сопротивлению C.N.T. (Национальная конфедерация труда) и F.A.I. (Анархистская федерация Иберии) фашистское восстание в Каталонии было подавлено в течение нескольких дней, избавив эту важнейшую часть Испании от врага и разбив первоначальный план заговорщиков застать Барселону врасплох. Работники могли бы тогда не останавливаться на полпути; так там последовала коллективизация земли и захват заводов синдицированными рабочими и крестьянами. Это движение, которое было высвобождено инициативой C.N.T. и F.A.I. с непреодолимой силой наводнило Арагон, Левант и другие части страны, и даже охватило наряду с этим значительную часть профсоюзов Социалистической партии из U.G.T. (Всеобщий союз трудящихся). Это событие продемонстрировало, что анархо-синдикалистские рабочие Испании не только знали, как бороться, но что они были переполнены конструктивными идеями, которые столь необходимы во время реального кризиса. Огромная заслуга именно либертарного социализма в Испании еще со времени Первого интернационала состоит в том, что рабочие были обучены в том духе, который прежде всего остального дорожит свободой и расценивает интеллектуальную независимость ее сторонников в качестве основы своего существования. А то, что испанские рабочие и крестьяне после более героической борьбы, длившейся более двух с половиной лет, проиграли, произошло по причине пассивного и безжизненного отношения организованных рабочих в других странах, которые смирились с политикой невмешательства их правительств[2]*.

Политическая борьба: анархо-синдикалистский взгляд

Революционный юнионизм (революционный синдикализм – прим. А. Ф.) часто обвиняют в том, что его сторонники не интересуются политическим устройством отдельных стран и, следовательно, борьбой вокруг современных политических проблем. Эта мысль совершенно ошибочна и проистекает или из прямого невежества или из преднамеренного искажения фактов. Это не политическая борьба как таковая отличает анархо-синдикалистов от современных рабочих партий в принципах, и тактике, однако форма этой борьбы и цели, которые он она преследует. Революционные синдикалисты преследуют ту же тактику в борьбе против политического угнетения, что и против экономической эксплуатации. Но в то время как они убеждены, что наряду с системой эксплуатации ее политическое защитный аппарат, государство, также исчезнет, чтобы уступить место управлению общественными делами на основе свободного соглашения, они вовсе не упускать из виду тот факт, что усилия организованного рабочего движения в рамках существующего политического и общественного строя должны всегда направляться против любого атак реакции, и постоянно расширяя сферу действия этих прав, где для этого представляется возможность. Героическая борьба C.N.T. в Испании против фашизма, пожалуй, лучшее доказательство того, что предполагаемая аполитичность революционного синдикализма всего лишь пустой разговоры.

Но, по их мнению, объект атаки в политической борьбе лежит не в законодательных органах, но в людей.

Политические права не создаются в парламентах, скорее они привносятся в них извне. И даже их принятия в качестве закона уже в течение долгого времени не является гарантией их безопасности. Они существуют не потому что были по юридически записаны на листке бумаги, но потому что они стали внутренней привычкой людей, и когда любая попытка нарушить их встречается с жестким сопротивлением населения. Где дело обстоит не так, нет никакой помощи ни в какой парламентской оппозиции или платонические апелляции к конституции. Человека уважают тогда, когда он знает, как защитить свое человеческое достоинство. Это верно не только в частной жизни; это всегда было всегда точно также и в политической жизни.

Все политические права и свободы, которыми люди пользуются сегодня, не являются заслугой доброй воли правительств, но заслуга их собственной силы. Правительства всегда использовали все средства, чтобы не допустить реализации этих прав или сделать их иллюзорными. Великие массовые движения и целые революции были необходимыми для того, чтобы вырвать их из рук господствующих классов, которые никогда бы не согласились уступить их добровольно. Вся история последних трехсот лет тому доказательство. Важно не то, что правительства решили признать за людьми определенные права, но то, почему они были вынуждены сделать это. Конечно, если вы принимаете циничную фразу Ленина и думаете о свободе лишь как «буржуазном предрассудке», то, конечно, тогда для вас политические права не имеют никакой ценности для рабочих. Но тогда неисчислимая борьба прошлого, все восстания и революции, которым мы обязаны за эти права, также не представляет ценности. Чтобы изречь эту скромную мудрость, едва ли было необходимо свергать царизм, поскольку даже цензура Николая II, несомненно, не возражала против обозначения свободы как буржуазного предрассудка.

Если анархо-синдикализм отвергает все-таки участие всуществующих национальных парламентах, то не потому, что не испытывает никакой симпатии к политической борьбе в целом, но потому, что его сторонники считают, что этот вид деятельности является очень слабой и беспомощной формой политической борьбы для рабочих. Для имущих классов парламентская деятельность, безусловно, надлежащий инструмент для урегулирования разного рода возникающих конфликтов, потому что все они в равной степени заинтересованы в сохранении нынешнего экономического и социального порядка. Там, где есть общий интерес, взаимное соглашение возможно и пригодно всем партиям. Но для рабочих ситуация совсем иная. Для них существующий экономический порядок является источником их эксплуатации, и их социального и политического угнетения. Даже самое свободное голосование не может покончить с разительным контрастом между имущими и неимущими общественными классами. Это может только придать рабству трудящихся масс печать законности.

Является фактом, что, когда социалистические рабочие партии хотели добиться некоторых убедительных политических реформ, они не могли этого сделать парламентским путем, но были вынуждены полностью полагаться на экономическую мощь борьбы рабочих. Всеобщие политические забастовки в Бельгии и Швеции для достижения всеобщего избирательного права являются тому доказательством. И в России именно внушительная всеобщая забастовка 1905го года была тем, что вынудила царя подписать новую конституцию. Признание этого побудило анархо-синдикалистов сосредоточить свою деятельность на социалистическом образовании масс и использовании их экономической и социальной силы. Их методом явилось прямое действие в экономической и политической борьбе нашего времени. По прямым действием они понимают любой способ непосредственной борьбы рабочих против экономического и политического угнетения. Среди них выделяется забастовка во всех ее проявлениях, от простой борьбы за заработную плату до всеобщей забастовки, организованный бойкот, и многие другие бесчисленные средства, которые рабочие как производители имеют в своих руках.

Одна из самых эффективных форм прямого действия - социальная забастовка, которая до настоящего времени главным образом использовалась в Испании, и частично во Франции, и которая показывает замечательную и растущую ответственность рабочих за все общество. Это менее касается непосредственных интересов производителей, чем защита населения от большинства пагубных продуктов существующей системы. Социальная забастовка стремится заставить работодателей ответственность перед общественностью. В первую очередь это подразумевает защиту потребителей, среди которых сами работники составляют подавляющее большинство. В нынешних условиях рабочие часто понижают качество, делая тысячи вещей, которые постоянно служат только для того, чтобы ранить все общество на пользу работодателей. Они вынуждены использовать худшие и часто действительно вредные материалы при изготовлении продукции, возводить жалкие жилища, поставлять испорченное продовольствие и совершить бесчисленные действия, которые планируются, чтобы обмануть потребителя. Энергичное вмешательство, по мнению революционных синдикалистов, великая задача рабочих синдикатов. Прогресс в этом направлении в то же время усилил бы позиции рабочих в обществе, и в значительной мере укрепил это положение.

Прямое действие организованных трудящихся находит свое самое сильное выражение во всеобщей забастовке, в прекращении работы во всех отраслях производства в тех случаях, когда все другие средства терпит неудачу. Это самое мощное оружие, которое рабочие имеют в своем распоряжении, и дает наиболее полное выражение их силам, как социальному фактору. Всеобщая забастовка, конечно, не является действием, которое может быть вызвано произвольно по любому случаю. Она нуждается в определенной социальной ответственности, чтобы придать ей надлежащую моральную силу и сделать ее провозглашение волей широких народных масс. Нелепое утверждение, которое так часто приписывается анархо-синдикалистам, что достаточно только объявить всеобщую забастовку, чтобы достичь социалистического общества всего за несколько дней, конечно, не более чем нелепое изобретение невежественных противников. Всеобщая забастовка может служить различным целям. Это может быть последним этапом забастовки солидарности, как, например, в Барселоне в 1902м году или в Бильбао в 1903м году, что позволило шахтерам избавиться от ненавистного системы тележек и заставить работодателей создать на шахтах приемлемые санитарно-гигиенических условия. Также она может быть средством организованных трудящихся провести в жизнь некоторое общее требование, как, например, в ходе предпринятой попытки всеобщей забастовки в США в 1886м году за введение восьмичасового рабочего дня во всех отраслях промышленности. Внушительная всеобщая забастовка английских рабочих в 1926м году стала результатом планировавшейся попытки работодателей понизить общий уровень жизни рабочих сокращением заработной платы.

Но всеобщая забастовка может также иметь и политические цели в своих намерениях, как, например, борьба испанских рабочих в 1904м году за освобождение политических заключенных, или всеобщая забастовка в Каталонии, в июле 1909 года, чтобы заставить правительство прекратить свою преступную войну в Марокко. Также к этой категории принадлежит всеобщая забастовка германских рабочих в 1920м году, которая была объявлена после так называемого Капповского путча и покончила с правительством, которое получило власть военным восстанием. В подобных критических ситуациях всеобщей забастовки занимает место баррикад политических восстаний прошлого. Для рабочих всеобщая забастовка является логическим следствием современной индустриальной системы, жертвы которой они сегодня являются, и в то же самое время она предоставляет им самое мощное оружие в борьбе за их социальное освобождение, если они сознают свою собственную силу и учатся, как использовать это оружие должным образом.

Анархо-синдикализм после Первой мировой войны

После Первой мировой войны люди в Европе столкнулись лицом к лицу перед новой ситуацией. В Центральной Европе старый режим рухнул. Россия оказалась в центре социальной революция, конца которой никому не было видно. Российская революция произвела на рабочих каждой страны очень глубокое впечатление. Они чувствовали, что Европа была посреди революционного кризиса и что, если ничего решительного не выйдет из нее теперь, то их надежды будут рассеяны на многие годы. По этой причине они возлагали огромные надежды на российскую революцию и видели в ней начало новой эры в истории Европы. В 1919м году большевистская партия, захватившая власть власти в России, обратилась с призывом ко всем революционным рабочим организациям мира и пригласила их на съезд на следующий год в Москве, чтобы создать новый Интернационал. Коммунистические партии в это время существовали лишь только в нескольких странах; с другой стороны в Испании, Португалии, Франции, Италии, Голландии, Швеции, Германии, Англии и странах Северной и Южной Америки действовали синдикалистские организации, некоторые из которых имели очень сильное влияние. По этой причине Ленина и его последователей сильно беспокоила необходимость убедить эти особые организации в своих устремлениях. Так получилось, что на учредительном съезде Третьего Интернационала летом 1920го года были представлены практически все революционные союзов Европы.

Но впечатление, которое анархо-синдикалистов делегаты получили в России, не располагало к тому, чтобы заставить их расценить сотрудничество с коммунистами, ни как возможное, ни как желательное. Диктатура пролетариата уже показывала себя в своем истинном свете. Тюрьмы были заполнены социалистами всех школ, среди которых было много анархистов и синдикалистов. Но прежде всего, было ясно, что новая доминирующая каста никоим образом не была приспособлена для решения задач подлинного социалистического строительства жизни. Основание Третьего интернационала с его диктаторским аппарата и его усилиями сделать рабочее движение в Европе инструментом внешней политики большевистского государства, быстро дало понять анархо-синдикалистам, что им не было места в Третьем интернационале. По этой причине съезде в Москве принял решение создать наряду с Третьим интернационалом отдельный международный союз революционных профсоюзов, в котором синдикалистские организации всех мастей могли бы найти себе место. Синдикалистские делегаты согласились с этим предложением, но когда коммунисты потребовали, чтобы эта новая организация была подчинена Третьему интернационалу, это требование революционными синдикалистами было единогласно отклонено.

В декабре 1920го года в Берлине была созвана международная анархо-синдикалистская конференция, целью которой было принять решение по отношению к приближающемуся съезду Красного интернационала профсоюзов, который был подготовлен в Москве на следующий год. Конференция согласовала семь пунктов, от принятия которых зависел теперь вход синдикалистов в данный орган. Важность этих семи пунктов заключала в себе полную независимость движения от всех политических партий, а также настаивала на точке зрения, что социалистическое переустройство общества может быть осуществлено только экономическими организациями самих производственных классов. На съезде в Москве на следующий год синдикалистские организации были в меньшинстве. Всероссийский центральный совет профсоюзов России доминировал над всей ситуацией и проводил все резолюции. В октябре 1921го года в Дюссельдорфе, Германия, прошла международная синдикалистская конференция, на которой было принято решение созвать международную конвенцию в Берлине в течение следующего года. Эта конвенция собралась с 25 декабря 1922го года до 2 января 1923го года. Были представлены следующие организации. Аргентина была представлена Аргентинской региональной рабочей федерацией (Federación Obrera Regional Argentina), с 200.000 членов; Чили Индустриальными рабочими мира (Industrial Workers of the World), с 20.000 членами; Дания Союзом синдикалистской пропаганды (Union for Unionist Propaganda), 600 членов; Германия Союзом свободных рабочих (Freie Arbeiter Union Deutschlands), со 120.000 членов, Голландия Национальным секретариатом труда (National Arbeids Sekretariat), с 22.500 членов; Италия Итальянским синдикальным союзом (Unione Sindicale Italiana), с 500.000 членов, Мексика Всеобщей конфедерацией трудящихся (Confederacion General de Trabajadores) (30.000 членов – прим. А. Ф.); Норвегия Норвежской синдикалистской федерацией (Norsk Syndikalistik Federasjon), с 20.000 членов; Португалия Всеобщей конфедерацией труда (Confederacao Geral do Trabalho), со 150.000 членов; Швеция Центральной организацией рабочих Швеции (Sveriges Arbetares Centralorganisation), с 32.000 членов. Испанская C.N.T. в это время была поглощена жесткой борьбой против диктатуры Примо де Риверы и не послала делегатов[3], но они вновь подтвердили свою приверженность на тайном конгрессе в Сарагосе в октябре 1923го года. Во Франции, где после войны раскол в C.G.T. привел к созданию C.G.T.U., последний уже присоединился к Москве. Но также было меньшинство в организации, которая объединилась, образовав Комитет синдикалистской защиты, представлявший около 100.000 рабочих, которые приняли участие в работе Берлинского конгресса. Также из Парижа были представлены Федерация строителей с 32.000 членов и Федерация синдикалистской молодежи Сены. Два делегата представляли синдикалистское меньшинство российских рабочих. Конгресс вынес единогласное решение о создании международного альянса всех синдикалистских организаций под названием Международная ассоциация трудящихся[4]. Была принята декларацию принципов, которые открыто признавали анархо-синдикализм. Второй пункт этой декларации гласит:

«Анархо-синдикализм – убежденный противник всех форм экономической и социальной монополии, и стремится к созданию свободных общин и управлению сельскохозяйственными и фабричными рабочими на основе на основе системы свободных трудовых советов, полностью независимых от любых правительств и партий. Политике государства и партии он противопоставляет экономическую организацию труда; правлению над людьми – управление вещами. По этой причине он стремится не к завоеванию политической власти, а к исключению любых государственных функций из жизни общества. Он полагает, что наряду с монополией на собственность, должна исчезнуть также и монополия господства, и что любая форма государства, включая диктатуру пролетариата, всегда может быть лишь творцом новых монополий и привилегий, и никогда инструментом освобождения».

Тем самым был завершен разрыв с большевизмом и его приверженцами в различных странах. С тех пор I.W.A. выбрала свой собственный путь, проводит свои собственные международные конгрессы, выпускает бюллетени и координирует связь между революционными синдикалистами различных стран.

Наиболее мощной и влиятельной организацией в I.W.A. была испанская C.N.T., вдохновитель всей тяжелой борьбы трудящихся Испании, а затем сопротивления против фашизма и социального переустройства страны. До победы Франко в C.N.T. состояло примерно два миллиона промышленных рабочих, крестьян и работников умственного труда. Она контролировала издание тридцати шести ежедневных газет, среди которых «Solidaridad Obrera» в Барселоне, с тиражом в 240.000, самая крупная газета в Испании, и «Castilla Libre», бывшая наиболее широко читаемой газетой в Мадриде. C.N.T. издала миллионы книг и брошюр, и больше других способствовала образованию масс, чем любое другое движение в Испании.

В Португалии самой сильной организацией трудящихся была основанная в 1911м году Всеобщая конфедерация труда (Confederacao Geral do Trabalho), основанная на тех же принципах, что и C.N.T. в Испании. После победы диктатуры C.G.T. была вырвана из общественной деятельности и могла вести только подпольное существование.

В Италии, под влиянием идей французского синдикализм, анархо-синдикалистское крыло Всеобщую конфедерацию труда (Conlederazione del Lavoro) покинуло данную организацию по причине ее подчинения Социалистической партии и создалоИтальянский синдикальный союз (Unione Sindacale Italiana). Эта группа была вдохновителем длинного списка суровой борьбы трудящихся и сыграла выдающуюся роль в так называемом случае, получившим название Красной недели в июне 1914го года, и затем в занятии фабрик в Милане и других городах Северной Италии. С утверждением фашизма вместе с U.S.I. исчезло все итальянское рабочее движение.

Во Франции анархо-синдикалисты оставили C.G.T.U. в 1922 году, после чего организация полностью подпала под влиянием большевиков, и сформировали Всеобщую конфедерацию труда революционных синдикалистов (Confederation Generale du Travail Syndicaliste Revolutionaire), которая присоединилась к I.W.A.

В Германии в течение длительного времени до первой мировой войны существовали так называемые локалисты, оплотом которых было Свободное объединение немецких профсоюзов (Freie Vereinigung deutscher Gewerkschaften), основанное в 1897 году. Эта организация первоначально находилась под влиянием социал-демократических идей, но боролась с тенденциями к централизации немецкого профсоюзного движения. Возрождение французского синдикализм оказало большое влияние на F.V.D.G. и привело к принятию ей чистых анархо-синдикалистских принципов. На своем конгрессе в Дюссельдорфе, 1920й, организация изменила свое название на Союз свободных рабочих Германии (Freie Arbeiter Union Deutschlands). Это движение проводила большую работу благодаря неустанной работе ее активного издательства в Берлине, в котором печаталось большое количество ценных работ. После прихода к власти Гитлера движение F.A.U.D. исчез со сцены. Очень многие его сторонники томились в концентрационных лагерях или вынуждены были искать убежище за границей. В Швеции до сих пор существует очень активное синдикалистское движение, Центральная организация рабочих Швеции (Sveriges Arbetares Centralorganisation), единственная синдикалистская организация в Европе, которая бежала фашистской реакции и немецкого вторжения во время войны. Шведские анархо-синдикалисты участвовали во всех значительных трудовой конфликтах в своей стране и на протяжении многих лет продолжают работу социалистического и либертарного образования.

В Голландии революционное профсоюзное движение сосредоточено в Национальном секретариате труда (Nationale Arbeids Secretariat); но когда эта организация подпала под устойчиво возрастающее коммунистическое влияния, почти половина его участников откалолась и формировала Нидерландское синдикалистское профобъединение (Nederlandisok Syndikalistisch Vakverbond), которой присоединилось к I.W.A.

Кроме этих организаций были еще анархо-синдикалистские пропагандистских групп в Норвегии, Польше и Болгарии, которые были связаны с I.W.A. Японский Всеобщий рабочий союз (Jiyu Rengo Dantai Zenkoku Kaigi) также присоединился к I.W.A.

В Аргентине Аргентинская региональная рабочая федерация (Federacion Obrera Regional Argentina), основанная в 1891м году, в течение многих лет была самым большим центром борьбы трудящихся в стране. Ее история одна из самых бурных глав в истории рабочего движения. Движение издавало ежедневный печатный орган, «La Protesta», на протяжении более двадцати пяти лет и множество еженедельных газет по всей стране. После государственного переворота генерала Урибуру F.O.R.A. была запрещена, но продолжала деятельность в подполье, как делала [позднее] и при Пероне. В мае 1929го года F.O.R.A. созвала конгресс всех южноамериканских, чтобы встретиться в Буэнос-Айресе. На данном конгрессе, помимо Аргентинской F.O.R.A. были представлены: Парагвай был представлен Парагвайским региональным рабочим центром (Centro Obrero del Paraguay); Боливия – Местной федерацией рабочих Ла-Паса, «Факелом» и «Светом и свободой» (Federacion Local de la Paz, La Antorcha и Luz y Libertad); Мексика – Всеобщей конфедерацией трудящихся(Confederacion General de Trabajo); Гватемала – Комитетом за профсоюзное действие (Comite pro Accion Sindical); Уругвай – Уругвайской региональной рабочей федерацией (Federacion Regional Uruguaya). Бразилия была представлена профсоюзами семи конституционных штатов. Коста-Рика была представлена организацией «К свободе» (Hacia la Libertad)[5]*. На этом конгрессе была создана Американская континентальная ассоциация трудящихся (Continental American Workingmen's Association), составившая американское подразделение I.W.A. Штаб-квартирой данной организации первоначально был назначен Буэнос-Айрес, однако позже, из-за диктатуры, была перенесена в Уругвай.

Это были те силы, которые анархо-синдикализм имел в своем распоряжении в различных странах до воцарения фашизма и начала второй мировой войны.

Примечания

[1] Это не совсем верно, так как исторически анархо-синдикализм и революционный синдикализм представляют собой несколько различные направления синдикалистской мысли. В частности сторонники революционного синдикализма не выступали с четких анархо-коммунистических позиций (хотя в той же книге Эмиля Пуже «Основы синдикализма» и говорилось о либертарном коммунистическом обществе, которое должно придти на смену существующему строю). Это проявлялось в частности в том, что профсоюзное (синдикалистское) движение хотя и декларировалось как независящее от политических партий, в действительности речь шла о том, что члены профсоюзов должны «оставить за его рамками» свои политические пристрастия, и не вести пропаганду только внутри профсоюзов, что не вполне соотносится с анархо-синдикалистскими принципами.

Более подробно о различиях между революционным и анархистским синдикализмом см.: Дамье В. В. Забытый интернационал: Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Том 1: От революционного синдикализма к анархо-синдикализму: 1918-1930. – М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 36-47 – прим. А. Ф.

[2] Причина поражения испанских анархо-синдикалистов имела более сложный и комплексный характер. Среди прочих составляющих стоит отметить отход руководства C.N.T. от первоначальных принципов (так называемой «Сарагосской программы», принятой в мае 1936го года); нежелание лидеров, в том числе Буэнавентура Дуррути, заниматься либертарно-коммунистическим строительством до взятия важного стратегического города – Сарагосы, которую так и не удалось взять; неуверенность в собственных силах после многочисленных неудачных восстаний, часто жестоко подавлявшихся на протяжении тридцатых годов и т.д. Более подробно смотри раздел посвященный событиям гражданской войне в Испании в моей статье «Проблемы антиавторитарной альтернативы в ХХ веке» // Либертарная мысль №3, зима 2009/2010. С. 25-28. http://aitrus.info/node/150 – прим. А. Ф.

[3] На самом деле делегаты посланы были, однако не смогли прибыть на конгресс, так как были задержаны полицией. – прим. А. Ф.

[4] Первоначально название звучало (на английском) как International Workingmen's Association, что сокращенно звучало как I.W.M.A. Данное название точно повторяло название Первого интернационала и должно было означать преемственность его либертарному (антиавториатрному, анархистскому) крылу. Позже название было немного видоизменено, и в английском варианте стало звучать как International Workers' Association, или I.W.A. В традиционном русскоязычном переводе – Международное товарищество рабочих (М.Т.Р.), а применительно к анархо-синдикалистскому интернационалу устоявшийся перевод – Международная ассоциация трудящихся (М.А.Т.) (так же широко известен испаноязычный вариант названия, в связи с традиционным наибольшим распространением анархо-синдикализма именно в романских странах Asociación Internacional de los Trabajadores (A.I.T.); кроме того стоит отметить, что в I.W.A. традиционно приняты два языка, считающиеся основными, и на которых (на ряду с языком секции, если он отличается) должны издаваться все официальные заявления и решения – это английский и испанский), что и используется в данном в переводе наряду с англоязычным сокращением I.W.A.

В тексте Рудольфа Роккера дается первоначальный вариант названия, но для удобства в данном переводе используется современный вариант названия. – прим. А. Ф.

[5] Кроме вышеперечисленных на конгрессе были представители из Чили (местная секция I.W.W.) и Перу (Рабочая федерация). – прим. А. Ф.

Анархизм и советы

Около 1920, источник: здесь. Перевод: Андрей Фёдоров.

Система Советов и диктатура пролетариата

Возможно, читатель думает, что нашел ошибку в названии, и что советская система и диктатура пролетариата – это одно и то же? Но это не так. Они являются двумя принципиально различными идеями, которые далеки от того, чтобы взаимодополнять друг друга, они взаимопротивоположны. Только нездоровая партийная логика могла принять сплав, в то время как то, что действительно существует, находится в непримиримой оппозиции друг другу.

Идея «Советов» является определенным выражением того, что мы понимаем под социальной революцией, будучи элементом, полностью принадлежащим конструктивной стороне социализма. Происхождение понятия диктатуры является полностью буржуазным и как таковое, не имеет ничего общего с социализмом. Можно конечно искусственно соединить два условия, если того очень захотеть, но все что можно получить будет только плохой карикатурой на первоначальную идею Советов, в итоге подрывающую основополагающее понятие социализма, как такового.

Идея Советов не нова, равно, как не является она порожденной, как часто считают, Российской революцией. Она возникла в наиболее развитом крыле европейского рабочего движения в то время, когда рабочий класс родился из куколки буржуазного радикализма, чтобы стать независимым. Это происходило в те дни, когда Международное товарищество рабочих добилось своего грандиозного плана собрать вместе рабочих из разных стран в один огромный союз, с тем чтобы открыть им прямой путь к их действительной эмансипации.

Хотя Интернационал считался организацией с широкой базой, состоящей из профессиональных организаций, его статуты были составлены таким образом, чтобы все социалистические тенденции присоединились, с единственным условием, что они соглашаются с конечной целью организации: полное освобождение рабочих.

Естественно, что на момент его создания, идеи этой великой Ассоциации были далеко не столь четко определенны, какими они были на Женевском конгрессе в 1866 или в Лозанне в 1867 году.Более опытным Интернационал стал в более зрелом состоянии и распространившись по всему миру в качестве боевой организации, когда появились его убежденные и более целеустремленные адепты. Практическая деятельность, вытекающая из каждодневных битв между капиталом и трудом привела, сама по себе, к более глубокому пониманию базовых принципов.

После Брюссельского конгресса 1868го года Интернационал пришел к поддержке коллективной собственности на почву, недра и орудия труда, и тем самым была заложена основа для дальнейшего развития Интернационала.

На Базельском конгрессе 1869 внутренняя эволюция великой рабочей ассоциации достигла своего апогея. Помимо вопроса почвы и недр, рассмотренного на недавнем конгрессе, главный вопрос состоял в том, как профсоюзы рабочих должны создаваться, начинать действовать и использоваться. Доклад по этому вопросу, представленный бельгийцем Хинсом и его друзьями, вызвал на конгрессе живой интерес. В данном случае, задачи, которыми союзы рабочих должны были заняться, так же как и важность данных союзов, были впервые изложены совершенно ясным образом, напоминающим, в известной степени, размышления Роберта Оуэна. Таким образом, в Базеле в четких и ясных терминах было объявлено, что профсоюз, местная федерация был больше чем просто профессиональным объединением, обычным и временным органом, чьей единственной причиной существования было капиталистическое общество, и который был обречен исчезнуть, когда выполнит свою задачу. В соответствии с изложенным Хинсом, государственно-социалистическое представление о том, что профсоюзы рабочих должны ограничить свои действия улучшением условий жизни рабочих в плане заработной платы, ни больше и ни меньше, было в корне изменено.

Доклад Хинса и его друзей демонстрирует, как рабочие организации для экономической борьбы могут рассматриваться в качестве клеток будущего социалистического общества, и что задачей Интернационала является обучение этих местных организаций выполнению своей исторической миссии. Более того, конгресс принял бельгийскую точку зрения; но сегодня нам известно, что у многих делегатов, особенно от немецких рабочих организаций, никогда не было, ни малейшего желания проводить в жизнь резолюцию в пределах своего влияния.

После Базельского конгресса, и особенно после войны 1870го года, которые подтолкнули европейское общественное движение по совершенно иному пути, стало очевидно, что в Интернационале было две тенденции, тенденции, так непримиримо настроенные против друг против друга, что эта оппозиция довела до раскола. Позже была предпринята попытка низвести данные разногласия до уровня личной ссоры между Михаилом Бакуниным и Карлом Марксом, на последовавшем затем в Лондоне заседании Генерального совета. Не может быть более ошибочного, необоснованного мнения, чем это, которое основывается на совершеннейшем игнорировании фактов. Конечно, личные взаимоотношения действительно играли роль в этих столкновениях, как они обычно делают в подобных ситуациях. Как бы то ни было, именно Маркс и Энгельс прибегали к всевозможным непристойностям в их нападках на Бакунина. В самом деле, биограф Карла Маркса Франц Меринг, не смог умолчать об этом факте, так как, как, в принципе, это не было вопросом напрасной глупой ссоры, но столкновением между двумя идеологическими воззрениями, которые имели и продолжают иметь определенную естественную важность.

В романских странах, в которых Интернационал обрел свою основную поддержку, рабочие были активны посредством своих организаций экономической борьбы. В их глазах государство было политическим агентом и защитником имущих классов, и, это имеет место, захват политической власти не долженосуществляться ни в какой форме, будучи ничем иным кроме прелюдии к новой тирании и выживанию эксплуатации. По этой причине они избегали подражать буржуазии созданием еще одной политической партии, которая создаст новый правящий класс, руководимый профессиональными политическими деятелями. Их цель состояла в том, чтобы получить контроль над машинами, промышленностью, почвой и недрами; и они справедливо предвидели, что этот подход радикально размежевал их от политики якобинской буржуазии, которая пожертвовала всем ради политической власти. Романские интернационалисты поняли, что монополия собственности должна стать частью истории, также как монополия на власть; так что вся общественная жизнь должна была быть в дальнейшем основана на совершенно новых основаниях. Беря в качестве отправной точки факт, что «господство человека над человеком» было частью прошлого, эти товарищи старались схватиться продвинуть идею «управления вещами». Они заменяли политику партий в государстве экономической политикой труда. Кроме того они поняли, что реорганизация общества в социалистическом смысле должна была быть предпринята внутри самой промышленности, что является центральной идеей понятия Советов.

Предельно ясно и точно конгрессы Испанской региональной федерации более глубоко последовали в этих идеях антиавторитарного крыла Интернационала, и развили их. Вот откуда пришли термины «хунты» («союз») и «рабочих советов» (что означает тоже самое, что Советы).

Либертарные социалисты из Первого интернационала очень хорошо понимали, что социализм не может быть установлен правительственным декретом, но должен органически расти снизу вверх. Они поняли, также, что только сами рабочие должны взяться за организацию труда и производства и, так же, распределение для равного потребления. Это было важнейшей идеей, которую они противопоставили государственному социализму парламентских политиков.

Прошли многие годы, и даже сегодня, рабочее движение этих романских стран подвергается дикому преследованию. Эта кровавая политика может быть прослежена до репрессий против Парижской Коммуны в 1871м году. Позже, подобные же действия реакции распространились в Испании и Италии. В результате идея «советов» отступила на задний план, так как вся открытая пропаганда была подавлена, и в подпольном движении рабочих организаций стали создаваться боевые группы, которые были вынуждены использовать всю их энергию, все их ресурсы для борьбы с реакцией и защиты ее жертв.

Революционный синдикализм и идея Советов

Развитие революционного синдикализма переоткрыло эту идею и вдохнуло в нее новую жизнь. В самый активный период существования французского революционного синдикализма между 1900 и 1907 — идея советов рассматривалась в ее самой широкой, хорошо выраженной форме.

Достаточно взглянуть на сочинения Пуже, Гриффюэль, Монатта, Ивето и некоторых других, особенно Пеллутье, чтобы убедится, что ни в России, ни где бы то ни было еще, нигде ни на йоту ничего не добавили к тому, что пропагандисты революционного синдикализма сформулировали за пятнадцать или двадцать лет до российских событий 1917го года.

В течение этих лет социалистические рабочие партии решительно отвергали идею советов. Большинство из тех, кто сегодня защищает идеи Советов (особенно в Германии), еще вчера презирали их как некую «новую утопию». Ни кто иной, как Ленин, заявил председателю совета санкт-петербургских делегатов в 1905м году, что советская система была устаревшим учреждением, с которым партия не имела ничего общего.

И так это понятие советов, кредит доверия которой исходит от революционных синдикалистов, отмечает наиболее важны моменты и является краеугольный камнем международного рабочего движения, благодаря которому мы можем позволить добавить, что система советов – единственным институтом, который может привести к социализму, становящемуся реальностью, тогда как любой другой путь будет ошибочным. «Утопия» одержала победу над «научностью».

Столь же несомненно, что идея советов естественно возникает из либертарного социалистического представления, которое пустило корни в значительной части международного рабочего движения, в противовес государственнической идее с ее отпечатком буржуазной идеологической традиции.

«Диктатура пролетариата» как буржуазное наследство

Это все, что может быть сказано относительно диктатуры, так как она не является продуктом социалистической мысли. Диктатура не порождение рабочего движения, но прискорбное наследие буржуазии, перешедшее в лагерь пролетариата с тем, чтобы гарантировать ему «счастье». Диктатура близко связана с жаждой политической власти, которая точно также является буржуазной по своему происхождению.

Диктатура – это одна из форм, которые государство, всегда жадное до власти, склонно принимать. Это – государство на военной основе. Как другие защитники государственнической идеи, сторонники диктатуры стали бы — временно – навязывать свою волю народу. Это понятие является только препятствием на пути социальной революции, кровью жизни которой является как раз конструктивное участие и прямая инициатива масс.

Диктатура есть отрицание, разрушение органического бытия, естественной формы организации, которая строится снизу вверх. Некоторые утверждают, что люди еще не созрели для того, чтобы взять на себя ответственность за свою собственную судьбу. Так что должно быть руководство массами, опекающее «опытным» меньшинство. Сторонники диктатуры могут иметь наилучшие в мире намерения, но логика власти всегда обязывает их идти по пути самого крайнего деспотизма.

Наши государственные социалисты переняли понятие диктатуры у предбуржуазной партии якобинцев. Эта партия порицала забастовки как преступление и запрещала рабочие организации под страхом смертной казни. Наиболее активными представители данного властного управления были Сен-Жюст и Катон, в то время как Робеспьер действовал под тем же влиянием.

Ложный, односторонний способ, которым буржуазные историки обычно изображают Великую революцию, в значительной повлиял на большинство социалистов, и внес существенный вклад в предоставление якобинской диктатуры заслуженно дурной репутации, в то время как мученичество его главных лидеров, похоже, возросло. Вообще правило, народ становится легкой добычей культа мучеников, который отклоняет их от критического изучения идей и поступков.

Творческий труд Французской революции хорошо известен — она покончила с феодализмом и монархией. Историки прославили это как работу якобинцев и революционеров Конвента, но, тем не менее, с течением времени, эта картина оказалось абсолютной фальсификацией всей истории Революции.

Сегодня мы знаем, что эта ошибочная интерпретация основана на преднамеренном игнорировании исторических фактов, особенно того, что подлинная творческая работа Революции была выполнена крестьянами и городским пролетариатом вопреки Национальному собранию и Конвенту. Якобинцы и Конвент всегда довольно решительно возражали против радикальных изменений,до тех пор, пока они не становились свершившимся фактом, то есть, пока народные выступления ни вводили такие изменения.Следовательно, провозглашение конвенции о том, что феодальная система была низложена, было не более чем официальным признанием посягательства, совершенного непосредственно революционными крестьянами на старую деспотичную систему, несмотря на жестокую оппозицию, с которой они должны были столкнуться со стороны политических партий.

Еще в 1792 году Национальное собрание не затрагивало феодальной системы. И только на следующий год, это так называемое революционное собрание снизошло до того, чтобы утвердить право «деревенской толпы» санкционированием отмены феодальных прав, того, что народ уже сделал свершившимся фактом. То же самое, или почти самое относится и к официальной отмене монархии.

Якобинская традиция и социализм

Первооснователи народного социалистического движения во Франции были выходцами из якобинского лагеря, таким образом, естественно, что политическое наследие 1792го года должно весить в большой степени от них.

Когда Бабеф и Дарте организовали «заговор равных», они стремились превратить Францию, при помощи диктатуры, в аграрное коммунистическое государство, и, как коммунисты, они отмечали, что должны будут приступить к решению экономических вопросов, если они когда-либо смогут добиться идеалов Великой революции. Но, как и якобинцы, «равные» верили, что они смогут достичь своих целей путем укрепления государства, наделяя его широкими полномочиями. С якобинцами, вера во всемогущество государства достигла своего расцвета и настолько проникла в них, что они не способны были придумать какую либо альтернативную схему для исполнения.

Полумертвых, Бабефе и Дарте затащили на гильотину, но их идеи поселились среди людей, находя прибежище в тайных обществах, таких как «уравнители» во время правления Луи-Филиппа. Такие люди, как Барбеф и Бланки работали в том же направлении, борясь за диктатуру пролетариата, разработанного, чтобы сделать цели коммунистов реальностью.

Именно от этих людей Маркс и Энгельс унаследовали понятие диктатуры пролетариата, которое они изложили в их Коммунистическом манифесте. Это означает, что они должны были достигнуть центральной власти с неоспоримой мощью, задача которой будет заключаться в подавлении буржуазного потенциала через радикальные принудительные законы, и, когда придет время, реорганизуют общество в духе государственного социализма.

Маркс и Энгельс покинули ряды буржуазной демократии в пользу социалистического лагеря, их взгляды, глубоко формировались под якобинским влиянием. Более того, социалистическое движение, в то время, было недостаточно развито, чтобы развить действительно свой собственный путь.Социализм обоих этих лидеров был более или менее подвержен буржуазным традициям, восходящим к Французской революции.

Все для Советов

Благодаря росту рабочего движения в дни Интернационала, социализм оказался в состоянии отделаться от последних остатков буржуазных традиций и стать полностью независимым.Концепция советов оставила понятие государства и политики с позиции силы, под каким бы то ни было предлогом. Точно так же, она была настроена резко отрицательно против любого предложения диктатуры. Фактически, это была не только попытка отбросить инструменты власти, от сил, которые обладали им и от государства, но и имело тенденцию к увеличению своего собственного влияния в максимально возможной степени.

Предшественники системы советов хорошо оценили то, что наряду с эксплуатацией человека человеком должно будет исчезнуть также и господство человека человеком. Они понимали, что государство, будучи организованной властью правящих классов, не может быть преобразовано в инструмент для освобождения трудящихся. Кроме того, это был их взгляд на то, что главная задача социальной революции должна быть разрушением старой властной структуры, чтобы убрать возможность каких-либо новых форм эксплуатации и отступления.

Не может быть никаких сомнений в том, что «диктатура пролетариата» не может сравниться с построением обычной диктатуры, потому что это диктатура класса. Диктатура класса не может существовать как таковая, поскольку она заканчивается, в конце концов, диктатурой партии, которая присваивает себе право выступить от имени этого класса. Таким образом, либеральная буржуазия, в своей борьбе против деспотизма, привыкла говорить от имени «народа». В партиях, которые никогда не наслаждалисьиспользованием власти, жажда власти или желание пустить ее в ход принимает крайне опасную формой.

Те, кто только получил власть, еще более отвратительны, чем те, кто обладал ею до них. Пример Германии является показательным в этом отношении: немцы в настоящее время живут под мощной диктатурой профессиональных политиков социал-демократии и централистских функционеров профсоюзов. Они не находят никаких мер слишком базовыми или брутальными использующих и подчиняющих членов их «своего» класса, которые осмеливаются не соглашаться с ними. Когда эти господа, изменяющие своему слову на социализме, «прогнулись», они отказались даже от тех успехов, которые были достигнуты буржуазными революциями, гарантирующими определенную степень свободы и личной неприкосновенности. Более того, они также породили самую ужасную полицейскую систему и зашли столь далеко, что арестовывают всех, кто неблагодарен властям и делая его безвредным, по крайней мере, на какое-то время.Знаменитые «lettres de cachet» французских деспотов и административной высылки российской царской системы были выкопаны и применяются этими уникальными поборниками демократии.

Само собой разумеется, эти новые деспоты настойчиво болтают о поддержке конституции, которая гарантирует каждому хорошему немцу всевозможные права; но эта конституция существует только на бумаге. Даже французская республиканская конституция 1793го года страдала от того же недостатка – она никогда не вводилась в действие. Робеспьер и его приспешники пытались объяснить свои действия, заявляя о то, что родина в опасности. Вследствие этого, «Неподкупный» и его люди поддерживали диктатуру, которая привела к Термидору, позорному правлению Директории, и, в конечном счете, диктатуре меча при Наполеоне. В настоящее время мы в Германии достигли своей Директории: единственной отсутствующей вещью, является человек, который будет играть роль Наполеона.

Мы уже знаем, что революция не может быть сделана с притворной чувствительностью. И мы также знаем, что имущие классы никогда не станут отдавать свои привилегии просто так. В день, когда революция победит, рабочие должны будут навязать свою волю нынешним владельцам почвы, недр и средств производства, что не может быть сделано – давайте внесем ясность в этом вопросе – без рабочих, берущих общественный капитал в свои руки, и, прежде всего, без того, что бы они уничтожили авторитарную структуру, которая является, и продолжит ею быть, крепостью, держащей людские массы под властным господством.Подобное действие, без сомнения, является актом освобождения; провозглашение социальной справедливости; сама суть социальной революции, которая не имеет ничего общего с совершенно буржуазным принципом диктатуры.

Фактом, что большое количество социалистических партий сплотилось к идее советов, которая является присущей чертой либертарных социалистов и революционных синдикалистов, является признанием, одобрением того, что курс, которого они до сих пор придерживались, был продуктом фальсификации, искажения, и что с советами рабочее движение должно создать для себя единственный орган, способный к осуществлению полного социализма, которого жаждет сознательный пролетариат.С другой стороны, не следует забывать, что этот резкий переход рискует ввести много чужеродных деталей в концепцию советов, то есть деталей, не имеющих никакого отношения к первоначальным задачам социализма, и которые должны бытьустранены, поскольку они создают угрозу для дальнейшего развития советов. Эти чужеродные элементы в состоянии только представить вещи с диктаторской точки зрения. Нашей задачей должно быть противостояние данной опасности и предупреждение наших классовых товарищей против экспериментов, которые не могут принести рассвет социального освобождения ни в малейшей ближайшей перспективе, наоборот, безусловно, отложат его.

Таким образом, наш совет заключается в следующем: Все для советов! Никакой власти над ними! Лозунг, который в то же самое время будет лозунгом социально революционным.

Анархистская работа в капиталистическом государстве

1933, источник: здесь. Нем. Anarchistische Arbeit im kapitalistischen Staate, Из: Aufsatzsammlung, Band 1, 1919 — 1933.

Задолго до войны Кропоткин довольно подробно рассматривал в лондонской «Freedom» три значительных движения в среде английских рабочих: профсоюзы, товарищества и так называемый муниципальный социализм, и пришёл к выводу, что в тот момент, когда удастся объединить эти три движения в одно синтетическое целое, возникнет фундамент для социалистического общества. А в другой статье, «Why not a cooperative City?», которая была написана в период всеобщей безработицы, Кропоткин задался вопросом, нельзя ли посредством совместного действия профсоюзов и товариществ попытаться создать кооперативный город со всеми предпосылками для его будущего существования. Кропоткин ещё тогда ясно понял необходимость конструктивного и творческого действия в рабочем движении, когда он сказал себе, что для воплощения социализма нужно нечто большее, чем чистое оборонительное движение против нападений капитала или чистое пропагандистское движение, чтобы подготовить массы к социалистическим идеям.

Сегодня мы всё отчётливей осознаём необходимость конструктивных идей и попыток для дальнейшего развития социализма. Горькое положение дел внутри социалистического движения, его полное вхождение в политику буржуазного государства с одной стороны и его догматическое окостенение в жёстких формах безжизненных понятий, с другой, которое наблюдается и в нашем движении, объясняется большей частью чисти негативными идеями и недостатком творческой деятельности. Уже по этой причине с нашей стороны необходима более интенсивная деятельность в самых разнообразных, уже упоминавшихся, сферах, и — в особенности — более тесное сближение с разнообразными течениями, которые видят спасение человеческого развития в самостоятельной инициативе и конструктивном деле.

Невзирая на все неудачи старого экспериментального социализма, я твёрдо уверен в том, что мы движемся в сторону новой фазы конструктивных попыток внутри социалистического движения. Неудачи так называемого экспериментального социализма объясняются большей частью из авторитарных убеждений его систем, а в основном — из того, что его эксперименты никогда не находились в связи с крупными массовыми движениями, а поэтому были предоставлены сами себе и зачастую не обладали верными пропорциями. Попытки так называемого «социализма гильдий», который, в общем-то, воплощает в себе идею производственного профсоюза, и прочие явления в разных странах, по нашему мнению, являются первыми симптомами новой фазы развития, которая была, к сожалению, разрушена войной и её ужасными последствиями, но не уничтожена полностью.

Полнейший крах государственного социализма в России и Средней Европе, низкая борьба между радикальными и умеренными марксистами во всех странах, спор, который принял уже патологический характер, и многие другие переживания будут и дальше способствовать тому, что многие достойные элементы из различных стран, для которых социализм был чем-то большим, чем обычным обещанием на словах, будут всё более убеждаться в том, что социализм в узких рамках партии, в смирительной рубахе диктатуры или при духовной импотенции дегенеративной демократии никогда не будет процветать.

Все эти силы станут рано или поздно искать новых взглядов и новых полей действия, и тогда было бы хорошо, если бы мы могли уже практически указать на новые формы, которые кажутся привлекательными и способными к жизни, чтобы принять новые и устремлённые элементы и дать им новое соответствующее занятие. Доктринёрское барахло формул больше никого не привлекает и не способно создать ту духовную атмосферу, которая так необходима людям с чувством свободы и социальной справедливости, как воздух необходим для птиц.

Когда наши товарищи повсюду пытаются преодолеть бесплодное доктринёрство, действующее только тормозяще и парализующе на всё движение, когда они пытаются создать дружественные и солидарные отношения со всеми более или менее родственными течениями, то это может быть абсолютно важным для новой фазы социализма, к которой мы, конечно, движемся, и которая, несомненно, примет плодотворный и более конструктивный характер. Чем глубже идеи свободы и солидарности проникнут во все эти течения, тем успешней они будут, тем более они помогут удобрить и духовно подготовить почву для грядущего социального переворота.

Но речь идёт не только о приготовлениях для будущего, речь идёт и о борьбе в настоящем и о защите старых завоеваний, которые повсюду испытывают угрозу со стороны международной реакции и уже уничтожены в целом ряде стран. Националистическая реакция в форме современного фашизма повсюду развивается темпами, вызывающими беспокойство, и угрожает упразднить последние остатки духовной независимости и относительной свободы движения. И тут была бы чрезвычайно важна совместная работа со всеми течениями, которые распознали эту общественную и культурную опасность, какие бы конечные цели они ни преследовали. Нужно выбить почву из под ног националистической реакции, этой самой жестокой и самой унылой форме авторитарной идеологии и поддерживать чувства элементарного человеческого достоинства.

Но, к сожалению, многие из наших рядов почти разучились ссылаться на самые горячие вопросы повседневной жизни. Мы довольствуемся тем, что видим во всех вещах естественные результаты капиталистической экономической системы и государственной тирании, постоянно подчёркиваем, что все эти явления исчезнут вместе со всей актуальной системой, и считаем, что всё сделали, когда выразили в нескольких платонических фразах нашу ненависть к государству и капитализму.

Я достаточно хорошо знаю, что, к счастью, в некоторых странах ещё есть анархисты, которые всегда готовы в критический момент выступить с другими в общем действии. Но есть и страны, где целые движения зациклились на таком роковом доктринёрстве. В борьбе против реформизма многие из нас привыкли видеть в каждой социальной, политической или экономической реформе опасность для конечных целей движения. Уже этот опасный для революционной борьбы взгляд происходит из неверных предпосылок, которые не имеют ничего общего с анархизмом. Разумеется, мы являемся открытыми врагами тех течений рабочего движения, которые считают, что посредством постепенных улучшений во всех областях мы медленно перейдём в общество будущего. Этот взгляд, обобщённый в системе, мы называем реформизмом. Чем глубже эта вера в чудеса пускала корни в рабочем движении, тем быстрее оно врастало в современное государство и становилось его необходимым придатком.

Бороться с этой пагубной верой в чудеса, ещё не означает, быть принципиальным врагом всех улучшений внутри сегодняшнего общества. Всякое улучшение, углубляющее чувство человеческого достоинства, укрепляет чувство солидарности, или материальные улучшения, пусть даже временные — и для нас, анархистов, достижение, от которого нельзя отмахнуться. Мы, в конечном итоге, тоже живём в этом обществе, а не в облаках, так что мы не можем позволить себе роскоши пройти равнодушно мимо явлений жизни.

Это и для нас большая разница, подчинены ли мы каждую минуту открытому насилию фашистской или большевистской диктатуры, которая попирает всякую человечность ногами и полностью удушает всякий минимум свободы, или мы можем пользоваться определёнными свободами мышления и передвижения, которые позволяют нам открыто выступать и агитировать за наши идеи. И нам хотелось бы сократить наше рабочее время, трудиться при лучших условиях и чтобы и на предприятии уважали наше человеческое достоинство, вместо того, чтобы с нами обращались как с рабами, за которыми не признают вообще никаких человеческих ощущений.

Мы, конечно, знаем, что государство во всех его различных формах всегда является защитником привилегий и общественной несправедливости, что это заключается в его самой сущности. Но мы также знаем, что государство никогда не сподобится добровольно, дать своему народу определённые права и свободы, но что он постоянно должен к этому вынуждаться массовыми движениям в народе и даже целыми рядами революций. Не потому, что правительствам эти права казались симпатичными, а потому, что они были поставлены давлением снаружи, бунтующими народами, они были по-хорошему или по-плохому, дать эти свободы.

Но если эти права даже записаны в так называемых конституциях и гарантируются законами государства, это ещё не является их гарантией, как нам снова и снова показывает европейская действительность. Даже в такой стране как Англия рабочие вынуждены снова выступить против угрозы для права коалиции со стороны закона, а в других странах положение ещё хуже. Беспрекословно позволять правительствам упразднить одним росчерком пера все с трудом завоёванные права и свободы, означает сдать без борьбы все достижения прошлых революций и противоречит всем революционным принципам.

Именно потому, что мы понимаем, что человечество за один день не достигнет состояния полнейшей свободы и социальной справедливости, тем более необходимо со всем упорством защищать каждую позицию, которая была отнята у властей и авторитетов прошлого в ожесточённой борьбе, и не сдавать её беспечно, ибо сейчас, глядя на нашу конечную цель, она кажется нам бесполезной. Даже самое мало достижение на сложном пути к свободному человечеству важно и не должно падать жертвой чуждого миру доктринёрства.

То же можно сказать и об экономических и социальных достижениях, которые отвоевали рабочие в тяжёлых боях, и которые немало поспособствовали тому, чтобы усилить и углубить их чувства справедливости и солидарности. Отмахиваться от их ежедневной борьбы с замечаниями, что этим в сущности системы зарплат ничего не меняется, значит совершенно ничего не понимать в глубокой сущности социальных движений, и нам не стоит удивляться тому, что подобные мысли как раз отталкивают жертвы современной системы и, конечно, симпатий не вызывают. Нет, мы, анархисты, тоже не являемся противниками улучшений внутри современного общества, мы лишь отличаемся методами в продвижении необходимых реформ.

Мы не считаем, что они могут быть проведены лишь законодательным путём, но только при помощи прямого действия и соответствующих народных движений. Именно в этой области, где речь идёт о защите старых достижений, которым угрожает реакция, был бы оборонный союз с другими течениями чрезвычайно важен, даже если они лишь отчасти разделяют наши идеи.

Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Источник: здесь. Нем. Georg Wilhelm Friedrich Hegel; Из: Aufsatzsammlung Band 1, 1919-1933.

14-ого ноября исполняется сто лет с тех пор как Гегеля унесла холера (1770-1831). Никто из великих представителей классической философии в Германии не имел хотя бы подобного влияния на современников. В последний период своей жизни он правил в царстве духа, как абсолютный монарх. Лишь немногие отваживались восставать против его влияния. Это влияние продолжалось, не уменьшаясь, даже после его смерти, и даже сегодня не совсем исчезло, поскольку речь идёт о логических результатах его учения. Мужи, которые уже сделали себе имя в различных областях духовной жизни, и те, которым ведущая позиция ещё не досталась, сидели у его ног и внимали его словам, полные трепета, как перед оракулом. Его мысли влияли не только на лучшие головы Германии, они стремились и через её границы и находили отчётливый резонанс в России, Франции, Англии, Бельгии, Дании и Италии. Сегодня нам нелегко оценить то могучее излучение мысли хотя бы приблизительно верно. Ещё более странным кажется то, что влияние Гегеля распространилось на людей всех политических и социальных направлений – реакционеров во плоти и вынашивающих будущее революционеров, консерваторов и либералов, абсолютистов и демократов, монархистов и республиканцев, и поддерживающих, и отрицающих право собственности, – все они зачарованно прильнули к сосцам его мудрости. Не только пионеры социализма в Германии (Грюн, Хесс, Маркс, Энгельс, Лассаль) ходили в школу Гегеля; но также и свободные умы, типа Штирнера и Бакунина. В то же время Прудон, как минимум, находился под сильным влиянием его идей, к сожалению, не к собственной выгоде. У большинства это удивительное воздействие объясняется едва ли содержанием идей Гегеля; это был странный диалектический вид его мышления, который пленял и восхищал их. Гегель противопоставил застывшим терминам своих предшественников, Канта и Фихте, идею вечного становления, причём для него было не столько важно охватить вещи сами по себе, но скорее исследовать их отношения к другим явлениям. Он трактовал тезис старого мудреца Гераклита о вечном течении вещей на свой лад и предположил внутреннюю взаимосвязанность явлений. Эта взаимосвязанность проявляется в том, что каждое из них [явлений] носит в себе свою противоположность, которая должна проявиться по внутренней необходимости, чтобы уступить место новому явлению, в своём существе более совершенному, чем первые две формы этого становления. Гегель называл это тезой, антитезой и синтезой. Но так как у него синтеза снова становится тезой нового этапа, то как в природе, так и в истории образовывается непрерывающаяся цепь, отдельные сочленения которой крепко держатся друг за друга в соответствии с вечным божьим планом. «Бог правит миром, содержание его правления, воплощение его плана – это мировая история. Его [план] желает охватить философия; ибо только то, что по нему воплощено, имеет реальность, что ему не соответствует — никчёмное существование. Перед чистым светом божественной идеи, которая не является просто идеалом, исчезает видимость, будто мир – это безумное, сумасшедшее происшествие. Философия хочет распознать содержание, реальность божественной идеи и оправдать порицаемую реальность».[1]*

Из-за этой идеи Гегеля праздновали как великого глашатая учения эволюции; как нам кажется, не по праву, так как его двусмысленные диалектические карманные фокусы едва ли имеют что-то общее с идеей эволюции. Идея эволюции – это самый естественный результат научного исследования, отвергающего все спекулятивные попытки объяснения природного (действия), даже ожесточённо с ними борется. Она отличается от ранних идей о природе и истории человека главным образом тем, что изгоняет из круга представлений своих последователей всякую мысль о над-земном правлении высшей силы, из чьей творческой воли, якобы, был рождён мир, и ни в природе, ни в истории не может разглядеть направляющую руку божественной воли, которая управляет и ведёт по составленному ранее плану. После этого принципиального отрицания всех антропоморфных представлений, лежащих в основе всех мифов о сотворении, задача исследователя не может заключаться том, чтобы исследовать «божий план», как утверждал Гегель. Всё его устремление было направлено на то, чтобы приблизиться к самим вещам, разгадать вид их отношений друг к другу и разобраться в причинах их существования и превращений. Великие основатели эволюционного учения связывали с этой идеей представление, что все органические формы не существуют сами по себе, как особые общности, но происходят друг от друга, причём так, что все высшие образования вышли из более простых форм. Это движение представляет собой, так сказать, всё содержание истории органического мира и находит своё продолжение в возникновении жизни и развитии различных видов на Земле, чьи постепенные или даже происшедшие в более скором темпе преобразования были вызваны изменениями окружающей среды и внешних условий жизни.

Ни один серьёзный исследователь не попался на замечательную идею — представить себе это движение развития в мудрёном смысле Гегеля, то есть как вечное повторение одной и той же трёхступенчатой схемы, по которой первая форма с неумолимой необходимостью должна превратиться в свою противоположность, чтобы всеобщий процесс мог начаться. Эта вымученная идея, которая работает с тезой и антитезой, не только не имеет отношения к действительным явлениям жизни, она находится также в вопиющем противоречии с собственно идеей эволюции, опирающейся на представление об органическом становлении, и уже только поэтому должна отвергать даже возможность, что один вид мог бы измениться в свою противоположность, как бесполезную спекуляцию нереалистичной фантазии.

Шарль Фурье, который помимо блестящих способностей своего ума располагал ещё и самой неудержимой фантазией, которую только можно себе представить, мечтал о времени (он называл его восьмым периодом цивилизации), где море превратится в лимонад, а акула – в антиакулу, лев – в антильва, волк будет заменён антиволком и т.д. Эти новые формы предоставят себя в распоряжение человеку, как полезные домашние животные. До сих пор никому не пришло в голову зачислить его по этому поводу в ряды великих основателей учения эволюции. Напротив, фантастические сумасбродства великого социалиста даже нанесли его учению некоторый ущерб тем, что удержали многих от серьёзного изучения его трудов, содержащих множество гениальных мыслей. Это был опять же Гегель, который научил нас мыслить категориями, что вызвало чудовищную путаницу в головах и всё ещё вызывает. Тем, что он целым группам, да и целым народам приписал определённые качества и черты характера, которые можно, в лучшем случае, установить у отдельного представителя, но обобщённо должны привести к безумнейшим выводам. Гегель проложил дорогу бреду наших современных расовых теоретиков и фантастическим выводам бесполезной «психологии народов» и вызвал к жизни то привидение, которое всё ещё парализует мышление многих или сбивает с нормального пути. Что Гегель ещё написал о «философии природы», праве и т.д., сегодня уже давно забыто, но его представление о коллективных понятиях всё ещё гуляет в головах людей и приводит некоторые, сами по себе неспособные умы к довольно смелым утверждениям и чудовищным следствиям, которые проявляются зачастую просто роковым образом.[2]*

Гегель одарил каждый народ, игравший в ходе истории роль мирового значения, особенным духом, чьим заданием было привести божий план в исполнение. Всякий «народный дух», однако, является «лишь индивидом в ходе истории», чьему высшему предназначению он должен служить. «Так как мировая история – это представление божественного абсолютного процесса духа в его высших проявлениях, этого восхождения, через которое он добивается правды, осознания самого себя. Воплощения этих ступеней – народные души мировой истории, особенности их моральной жизни, их организации, их искусства, религии и науки. Реализация этих ступеней есть бесконечное стремление мирового духа, его непреодолимое влечение, ибо это подразделение, как и его воплощение – это его суть. Мировая история лишь показывает, как постепенно приходит к осознанию и желанию правды; в нём (мировом духе) начинается рассвет, он находит основные точки, в конце он добивается полного сознания».

Становится немного тревожно в этом мире призраков, в котором кроме различных народных душ есть ещё и «субъективный дух», и «объективный дух», и «абсолютный дух». И все они занимаются своими странными делами, без того, чтобы творец этого гротескного полтергейста (Spuk) хотя бы немного просветил нас о том, чем же этот дух, о котором он так много удивительного может рассказать, на самом деле является. Он просто исходил от предпосылки, что такой дух существует, и возвёл на этом элементарном утверждении самое ненормальное идейное здание, которое когда-либо видел мир. Гегель сам был очень увлечён своим философским открытием. На своих лекциях в Йене он утверждал, что с его учением «началась новая эпоха мировой истории и наступил подходящий момент, когда мировой дух должен освободить себя от всякого чужеродного существа, понять себя как абсолютный дух, создать всё настоящее из себя самого и сохранять его же в своей власти в полнейшей неподвижности».

В этом призрачном мире для человека остаётся мало места. Он существует только в той степени, в какой он служит какому-нибудь коллективному духу средством выражения. По этой причине его роль чётко обозначена – «поведение индивида по отношению к духу народа таково, что оно присваивает себе это субстанциальное бытие, что оное станет его смыслом и грацией... Ибо оно находит бытие народа как уже готовый, твёрдый мир, которое оно поглотило. В этом, в своём деле, своём мире дух народа наслаждается собою и удовлетворён».[3]* Поскольку Гегель утверждал, что в каждом народе, в котором мировой дух создал себе инструмент для воплощения своих загадочных планов, живёт особый дух, делающий его (народ) способным к своему задуманному заданию, то из этого следует, что каждому из этих народов доверена особая «историческая миссия», заранее определяющая каждое проявление своего исторического действия. Эта миссия – его судьба, его предназначение, сохраняемое только за ним и никаким другим народом, и которое он не может изменить своими силами. Фихте пытался объяснить проповедуемую им «миссию немцев» как особенность их истории. Он приводил при этом смелейшие доводы, через которые время давно перешагнуло; тем не менее, он искал вразумительные причины, которые должны оправдывать эту миссию. По Гегелю же миссия народа – не продукт его истории, наоборот, миссия, доверенная ему «мировым духом», составляет содержимое его истории, и всё это совершается, чтобы дух наконец-то достиг осознания самого себя.

Так Гегель стал настоящим творцом той слепой теории судьбы, носители которой в каждом движении истории видят «историческую необходимость», в каждой цели, которую выдумывали и которой добивались люди, — «историческую миссию». В этом смысле Гегель всё ещё современен, сегодня же всё ещё говорят об «исторической миссии» какой-либо расы, нации или класса, при этом большинство даже не догадывается, что каждое из этих фаталистских представлений, которые действуют так парализующе на человеческую деятельность, коренятся в методе мышления Гегеля. И всё же это — слепая вера, не имеющая ни малейшего отношения к действительности жизни и ничем не доказуемая. Вся болтовня о «необходимости исторического свершения» и об «исторически обусловленных необходимостях» общественной жизни – пустые формулы, надоедливо повторяемые особенно приверженцами марксизма. Что это ещё, как не новая вера в судьбу, порождённая миром привидений Гегеля, только что в этом случае средства производства перенимают роль «абсолютного духа»? А жизнь всё же показывает нам каждый день, что все эти «исторические необходимости» продолжаются только до тех пор, пока люди с ними мирятся и не оказывают им сопротивления. В истории вообще нет необходимостей, лишь условия, которые терпят и которые распадаются в пыль, как только человек распознаёт их и бунтует.

Ставшие знаменитыми и обросшие слухами слова Гегеля: «То, что разумно, то реально, а что реально, то разумно», как раз потому и являются лейтмотивом каждой реакции, что поднимают смирение с существующим до принципа и пытаются каждую подлость, каждое недостойное человека условие оправдать неизменностью «исторически необходимого». Это лишь последствие гегелевского очковтирательства, когда именно носители немецкого социализма до сих пор были весьма склонны в каждом общественном зле узревать неизбежное последствие капиталистической экономики, с которым следует смириться, пока не придёт время для изменений или пока, по словам Гегеля, «теза не превратится в антитезу». Что ещё лежит в основе этого убеждения, как не гегелевский фатализм, переведённый на экономический язык? Что ещё, как не современная трактовка гегелевского постулата, что всё действительное разумно? (Люди) смиряются с данными условиями и не чувствуют, что этим убивается дух, штурмующий настоящую несправедливость. Кант поднял беспрекословное подчинение подданных государственной власти до принципа общественной морали и проклял всякий бунт против правительства и его представителей, как достойное смерти преступление. Фихте производил всякое право от государства, он предлагал молодёжь полностью передать государству, чтобы немцам наконец-то было возможно «быть немцами в истинном смысле, то есть гражданами государства». Но Гегель праздновал государство, как самоцель, как «реальность моральной идеи», как «Бога на Земле». Никто не предавался такому культу государства, никто не вбивал дух добровольного рабства так глубоко в представления людей, как он. Он поднял государственное сознание до религиозного принципа и поставил откровения Нового Завета с восторженными правовыми понятиями государства в параграфах на один уровень: «ибо это теперь известно, что моральное и правильное так же являются божественным и заповедью божьей, и что по содержанию нет ничего более высокого и святого».[4]*

Гегель часто подчёркивал, что за мнение касательно государства он, прежде всего, благодарен древним философам и главным образом Платону. Но в действительности его мечтой было старое прусское государство, это уродство (Spottgeburt), чьи носители пытались уравновесить недостаточность духа казарменной муштрой и бюрократической тупостью. Рудольф Хайм был прав, когда говорил с горькой насмешкой, что у Гегеля «прекрасная статуя античного государства была покрашена чёрным и белым». В действительности Гегель был государственным философом прусского правительства, который никогда не упускал возможности оправдывать его тяжелейшие проступки. Предисловие к его «Философии права» — озлобленная защита благородных прусских условий и проклятие всем, кто осмелился теребить принятое и кто не желает принимать существующее, как вечную правду. Так, он обратился там со всей остротой против йенского профессора Й. Ф. Фриза, которого очень любила молодёжь за либерально-патриотические идеи. Профессор в своём труде «О германском союзе и устройстве германского государства» был настолько глуп, что утверждал, что в настоящем сообществе «жизнь приходит снизу, из так называемого народа». Подобное убеждение было, конечно, предательством «идеи государства», которая, по Гегелю, лишь одна могла подарить народу жизнь и уже поэтому возвышается над всякой критикой, т.к. государство воплощает в себе «моральное целое» и, следовательно, является «моральным в самом себе». Когда Хайм назвал эти нападки Гегеля «научным оправданием карлсбадской полицейской системы и преследования демагогов», он попал точно в яблочко.[5]* Прусское государство особенно привлекало Гегеля уже потому, что он верил, будто нашёл в нём все необходимые предпосылки, которые необходимы для сущности государства. Как Местр и Бональд, великие пророки реакции во Франции, Гегель так же распознал, что всякий авторитет коренится в религии и только в ней находит духовную опору. Исходя из этого открытия, он со всей решительностью отбросил «несчастное заблуждение, когда воображают, что можно основательно сконструировать государство без веры в Бога, как внутреннего принципа всякого мышления, действия и бездействия». Ведь всё его стремление имело лишь одну цель: наитеснейшим образом сплавить религию с государством, объединить обоих в огромном единстве, чьи отдельные члены органически срослись бы друг с другом.

Католичество казалось ему малопригодным для этой задачи и, кстати, именно потому, что оно оставляло совести человека слишком много места. «В католической церкви, напротив, — читаем мы в «Философии истории», — совесть вполне может быть противопоставлена государственным законам. Убийства королей, государственные заговоры и т.п. часто поддерживались и проводились священниками». Это настоящий Гегель; становится всё понятно, когда его биограф Розенкранц утверждает, что мечтой Гегеля было стать Макиавелли Германии. Для государства опасно, когда его граждане имеют совесть, это естественно. Ему нужны люди без совести, лучше сказать, люди, чья совесть настроена на государственный резон и у которых чувство личной ответственности заменено автоматическим сознанием того, что они действуют в интересах государства.

Для этой задачи, по мнению Гегеля, было пригодно только протестантство, освободившее совесть человека от попечительства церкви, но только ради того, чтобы продать его государству. Ибо этим и только этим исчерпывается «историческая миссия» Мартина Лютера, называвшего себя «рабом божьим», но бывшего лишь рабом государства и его представителей. Только его внутреннее рабство дало ему силу предать дело народа немецким князьям и вместе с ними заложить фундамент новой церкви, которая по молчаливому согласию продалась государству «с кожей и волосами» и провозглашала волю князя, как заповедь господню. Лютер связал религию с политикой; он запер живой дух в тюрьму слова и стал герольдом нового открытия, трактующего откровения Христа в духе государственного резона и посылающего своих приверженцев идти парадным маршем к вратам рая, чтобы приобщиться к вечной жизни.

Поэтому Гегель мог установить с внутренним удовлетворением: «Что, в конце концов, касается умонастроения, то уже сказано, что посредством протестантской церкви произошло примирение религии с правом. Нет никакой священной, никакой религиозной совести, чтобы была отделена от мирского права или даже была противопоставлена ему».[6]* Стоит лишь как следует углубиться в настоящий смысл этих слов, укрывающих в своей хитрой неприметности одно из самых чудовищных мошенничеств, которое когда-либо видела история. Средневековый человек ещё не познакомился с государством в его истинном смысле. Мысль о центральной власти, которая втискивает всякое проявление социальной жизни в определённые формы и ведёт и направляет человека от колыбели до могилы на удавке начальства, была ему чужда. В жизни человека обычай и естественное соглашение с себе подобными играли важнейшую роль. Его представление о праве опиралось на привычку, переданную ему из старины. Его религиозное сознание признавало несовершенность всех человеческих правил, поэтому он скорее склонялся к тому, чтобы во всех делах полагаться на себя и строить отношения с окружающими людьми так, чтобы они соответствовали его моментальным потребностям и старым заповедям взаимности.

Когда зарождающиеся государства стали расшатывать старые права, человек возвысил свой интерес до божьего интереса и сражался против несправедливости, ему причинённой. Это – действительный смысл великих народных движений в эпоху реформации, которые стремились дать «свободе евангелического христианина» общественное содержание. Лишь когда эти движения были утоплены в море крови князьями и дворянами, а «божий человек» Лютер благословлял палачей, подняло голову победоносное протестантство и дало религиозное благословение государству и законному порядку вещей. Так и произошло примирение «религии с правом», о котором говорит Гегель. Новая теология ходила в школу к юристам, премудрость букв убила совесть или нашла ей замену, трон превратился в алтарь, на котором человек был принесён в жертву новому божеству. Право государства стало божественным откровением, само государство – Богом. Гегель понял значение этого процесса до глубины, но не обвинял его; его глаза были слепы к трагедии человека, он видел только триумф нового Бога, восставшего из крови народа. «Это поступь Бога в мире, что государство есть, его основание – это насилие воплощающейся, как воля, разумности. Размышляя о государстве не обязательно иметь перед глазами какое-то определённое государство, определённый институт, прежде всего надо рассматривать идею, этого настоящего Бога».[7]*

И, тем не менее, этот святитель авторитарного-принципа-любой-ценой сподобился написать в последнем абзаце своей «Философии истории»: « Ибо история мира – это ничто иное как развитие понятия свободы». Но то была лишь гегельянская свобода, о которой он говорил, которая выглядела именно так, как и его «примирение религии с правом». Для успокоения слабых нервов он вскоре добавил: «Однако объективная свобода, законы реальной свободы требуют подчинения случайной воли, поскольку оная вообще формальна. Если объективное само по себе разумно, то соответственно должно быть и согласие с этой разумностью, а тогда и наличествует существенный момент субъективной свободы». Хотя смысл высказывания тёмен, как всё, что написал Гегель, но оно по существу выражает ничто иное, как отказ от личной воли во имя свободы, ведь свобода, которую имел в виду Гегель, была вообще только полицейским термином. Как говорил Робеспьер в своей обвинительной речи против Дантона: «Революционное правительство есть деспотия свободы против тирании!» Адвокат Арраса, ложившийся спать с «рассудком», чтобы просыпаться с «добродетелью», был бы хорошим учеником Гегеля.

Однако было время, когда даже революционно настроенные головы увлекались культом Гегеля. Гейне объявил его «величайшим философом, которого породила Германия со времён Лейбница», а Арнольд Руге, духовный лидер младогегельянцев, назвал его в предисловии к своему переводу «Истории цивилизации в Англии» Баклза «величайшим и свободнейшим умом нашего времени». Суждения Лассаля, Маркса и Энгельса о Гегеле слишком известны, чтобы приводить их здесь. Но предполагаемое величие Гегеля заключалось отнюдь не в произведении действительно великих мыслей, а в его невероятной способности к тёмной, непонятной символике и в его баснословном жонглировании диалектическими понятиями, что действовало на умы восхищающе. Но его понятия были сделаны из каучука, их можно было тянуть во все стороны и придавать им смысл, какой был как раз нужен. Именно это условие сделало его метод таким притягательным для многих в то время, когда в Германии гонялись за метафизическими миражами чисто спекулятивных открытий.

«Гегель – это непостоянство, которое сверкает в тысяче различных воплощений или пёстрых идей»,- сказал о нём один учёный француз.- Он всё отрицает и всё утверждает, так как он видит во всём лишь различные грани и отражения абсолютного. Имя ему — Легион, его родина – везде, куда его несёт дуновение постоянно искомого абсолюта, а его вероисповедание заключается в том, что у него никакого нет... При чтении этой тусклой прозы не получаешь впечатления идеи, не чувствуешь свою увеличившуюся сущность, ни своего усилившегося ума, и непроизвольно думаешь об арабской поговорке: я слышал стук мельницы, но муки не вижу».[8]*

Часто пытались и пытаются ещё сегодня представить содержание учения Гегеля революционным тем, что указывают на критический характер младогегельянства, чтобы доказать, что подобное направление мысли могло питаться только из одного революционного источника. Но это лишь пустое утверждение. Точно так же и с большим правом можно было указывать на то, что довольно большое число убеждённейших реакционеров вышло из школы Гегеля. Кроме того, нельзя забывать, что и младогегельянство перенесло множество реакционных частей в другой лагерь. В большинстве случаев гегельянство было просто пересажено на другую почву, где оно разрастается и сегодня и парализует мышление людей.[9]* Игра Гегеля с пустыми словами, чью бессодержательность он умело скрывал сколь помпезной, столь и непонятной символикой, искусственно пресекла не только в Германии, но и повсюду на десятилетия внутреннее стремление к настоящему знанию. Его учение совратило некоторые способные головы к охоте за тенями праздных спекуляций, вместо того, чтобы приблизиться к действительности и применить сердце и ум к переустройству общественных условий жизни. «Я говорю: человек, который спекулирует, подобен животному на высохшем пастбище, ведомому злым духом по кругу, а вокруг лежит прекрасный зелёный луг». Прусский философ-государственник Гегель мог быть моделью при оттачивании этой жизненной правды Гёте. Действительно, он был всю жизнь ведом по кругу теми духами, которых призвал сам. Тысячи последовали за ним, как за несущим факел познания, и не догадывались, что это был только обманный свет, блуждающий над болотами, за которым они гнались и который заманивал их всё глубже и глубже в туманное царство бесплодной метафизики. Ибо не более, чем обманчивым огоньком, был тот диалектический способ мышления, которым надеялись охватить все явления общественной жизни и истории, чтобы можно было их удобно расположить в абстрактной рамке заумной терминологии. И обманчивым огоньком была и остаётся слепая вера в «исторические необходимости» всего происходящего вместе с предрассудком о «исторической миссии» народов, рас и классов.

На великое движение социализма Гегель подействовал в форме марксизма как заморозки на молодые посевы. Он уничтожил горячие жизненные слова Сен-Симона: «Задумайся, сын мой, надо быть воодушевлённым, чтобы совершить великие дела!», тем, что учил людей изгонять свою страсть и прислушиваться к равномерному тиканью часов, выражающему немое движение неизменных законов, в соответствии с которыми происходит всё бытие и небытие в истории. Однако фатализм — могильщик всех идеалов, всякой трепещущей страсти, всякой вспеняющейся силы, всякого творческого воодушевления. Ибо он убивает внутреннюю уверенность, глубокую веру в справедливость дела, которая в то же время является верой в собственные силы. Гегель был таким фаталистом. Поэтому надо бы давно отказаться от того, чтобы праздновать его как «революционного мыслителя». Быть революционером — значит иметь волю выспорить при применении своей силы общественные изменения. А фатализм – это когда смирение с вещами, как они есть. Только фаталист в худшем смысле слова мог выдумать такое: «Что разумно — то действительно, а что действительно – то разумно». Смириться с миром, как он есть, означает реакцию. Ибо реакция есть ничто иное, как остановка в соответствии с принципом.

Гегель был таким реакционером, реакционером от пяток до макушки. Всякое свободолюбивое переживание было ему абсолютно чуждо, так как оно не вмещалось в узкие рамки его воображения фаталиста. Он был упёртым проповедником авторитарного принципа, ещё худшим, чем Местр и Бональд, ибо он делал политическую машину, раздавливающую людей бесчувственными руками и питающуюся их потом и кровью, сосудом всякой морали. Это именно Гегель поднял государство, с которым раньше думали смириться как с «неизбежным злом», на пьедестал божества. В этом его заслуга перед историей.

Примечания

[1] Гегель, Лекции о философии истории

[2] В своём восхитительном труде «Раса и Политика» др. И. Гольдштейн весьма точно подмечает: «Пустая схема его (Гегеля) мышления продолжается у тех мужей, странным образом это большей частью иностранцы, которые верят, что нашли ключ к пониманию исторического мира в расе. Гобино, Ренан, Лапож, Чемберлен, Вельтманн находятся под влиянием гегельянства с натуралистическим знаком; это гегельянство, когда вместо отдельного ума к объяснению духовного творения привлекается дух расы; это гегельянство, когда вся вероятность изгоняется из истории и из заготовленных идей о том, что может произвести раса, а что не может, конструируются судьбы народов; это гегельянство, когда германство и еврейство противопоставляются друг другу с логичным взаимоисключением и все более глубокие жизненные отношения между ними отрицаются жёсткой рационалистской формулой. Это, наконец, гегельянство, когда былое и будущее движение истории должно быть объяснено без оглядки на многообразие действовавших в различные эпохи сил – из одного-единственного решающего фактора, из расы».

[3] Гегель, Лекции о философии истории

[4] Гегель, Лекции о философии истории

[5] Рудольф Р. Хайм, Гегель и его время

[6] Гегель, Лекции о философии истории

[7] Гегель, Основы философии права

[8] Фухе де Карель, Гегель и Шопенгауэр, их жизнь и труд

[9] Особенно зло высказывался о Гегеле Шопегауэр. В своей книге «Парерга и паралипомена» он называет его «шутом Шелтинга» и «бездуховным шарлатаном без вкуса». «Одно искусство этот Гегель действительно понимал, собственно, как водить немцев за нос. Но это [искусство] не велико. Мы же видим, какими трюками он 30 лет заставлял германский учёный мир уважать себя». И в другом месте: «Гегелева мудрость воистину тот ещё жернов в голове ученика. Если хочешь намеренно оглупить молодого человека и сделать неспособным к любому мышлению, то нет лучшего средства, чем прилежное изучение оригиналов трудов Гегеля».

Государство и война

1953, источник: здесь. Нем. Staat und Krieg; Aufsatzsammlung Band 2; 1949-1953). Перевод с немецкого: Ndejra.

Социалисты самых различных направлений уже давно привыкли обвинять капиталистическую экономику во всех грехах и преступлениях сегодняшнего общественного порядка и видеть в ней истинную причину всех войн, которые на протяжение столетий сотрясали и выводили из равновесия социальную жизнь народов. Это убеждение берёт своё настоящее начало в вере, что всё общественное зло должно сводиться к одной и той же причине, вере, которая заставила человеческое мышление посвятить себя поискам определённого универсального средства, на которое возлагали надежду на полнейшее устранение всех общественных недостатков. После того, как [люди] под влиянием марксистского учения освоились с мыслью, что в соотвестсвующих условиях производства была обнаружена двигающая сила всех политических и идеологических изменений в структуре общества, остальные умозаключения не заставили себя ждать.

Как буржуазия, как класс, вытеснила феодальную экономическую систему аристократии и заменила её капиталистической экономикой, так пролетариату была приписана историческая миссия, заместить капитализм социализмом. Как необходимую преходную стадию для этого великого общественного изменения рассматривали так называемую «диктатуру пролетариата», которой отводилось задание упразднить классовые различия и по исполнении работы, согласно обязанности, исчезнуть, дабы бесклассовое социалистическое общество могло свободно развиваться в ассоциацию производителей подобно птице Фениксу из пепла. В теории это выглядело очень просто; дело было столь ясным, что до него можно было дотянуться руками. То, что новое учение было претенциозно выдано за научный социализм, в противоположность к мечтательским конструкциям так называемых утопистов, сыграло немалую роль в том, чтобы внушить его последователям ту некритическую надёжность убеждения, которая мнила себя возвышающейся над всяким сомнением и оклеветывала всякое отличающееся мнение как мелкобуржуазное. Обобщение – это всегда значительное средство, если речь заходит о поддтверждении идей, так как они почти всегда опираются на гипотезы, которые ещё не могут быть опробованы в практическом опыте. В социальных вопросах, однако, они опасны вдвойне, особенно когда определённым историческим процессам пытаются придать вид развития по законам, которому невозможно найти доказательств заранее.

Сегодня, когда мы вынуждены считаться с действительностью, которую никто не мог предвидеть в полном объёме, мы понимаем лучше или должны бы лучше понимать, если действительно стараемся оценить ужасный опыт недавнего прошлого по его практическим результатам. Поверхностное утверждение, что капитализм является причиной всех войн, кажется нам сегодня слишком простым, чтобы мыслящий человек ещё воспринимал его серьёзно. Оно уже потому только шаткое, что война не является симптомом только капиталистической эры, но встречается во всех периодах человеческой истории, когда ещё не могло быть и речи о капиталистическом хозяйствовании. Нет ни одной эпохи в истории, которая не знала бы войны, от вражды полудиких народов из-за охотничих угодий или пастбищ до бесконечных войн, которые продолжаются с основания первых государств до сегодняшнего дня.

Свой собственно милитаристский характер война получила лишь с развитием первых государств, которые посредством введения особых армий и сделали войну средством захвата. Во все времена известной истории война санкционировалась, организовывалась и проводилась государством. Её непосредственные причины были очень различны, каковыми они являются и по сей день, не смотря на то, что при этом всегда важны были властно-политические интересы, что было обосновано взаимным соперничеством различных государств. Во многих войнах важную роль играли религозные противоречия. Как во время крестовых походов, в столетних распрях исламских государств с христианским миром, в гугенотских войнах, в Тридцатилетнюю войну и т.д., которые велись с особенным ожесточением, как все сражения, в которых речь шла о религиозных спорных вопросах или об идеологических противоположностях иного рода, как например, в революционных войнах самых разных стран. Многочисленные войны были вызваны династийными интересами или борьбой отдельных крупных государств за гегемонию в Европе. К таким принадлежат Столетняя война между Англией и Францией, испанско-австрийская война наследников и все последующие вооружённые крнфликты на континенте от Наполеона до Гитлера.

Без сомнения, во всех этих сражениях, которые зачастую превращали целые части стран в пустыри, играли роль и экономические вопросы, так как в каждой войне речь идёт о военном и политическом подавлении противника, а каждое политическое подавление связано с экономической эксплуатацией побеждённых. Между всеми этими проявлениями общественной жизни есть внутренние взаимосвязи, которые никто не станет оспаривать, если серьёзно занимается этим вопросом. В большинстве случаев различные формы исторического события так тесно переплетены друг сдругом, что их невозможно разделить. По этой причине каждая попытка, в одном определённом факторе общественного жизнеизъявления увидеть собственно приводную пружину всех исторических процессов, является совершенно безнадёжным предприятием, которое приводит к худшим заблуждениям, как именно сегодня это должен был распознать каждый, кто вообще хоть чему-то научился из событий новейшей истори.

Так как на капиталистическую экономику была взвалена полная ответственность за социальные недостатки, в том числе и собственно причина войны, почти никем не было замечено, что капитализм развился лишь в то время, когда в Европе уже существовал целый ряд крупных национальных государств, к ктороым должна была приспособиться новая экономика. Что условия производства, представляющие собой, к слову, только часть экономики, не являются всемогущими и не «оптределяют общественного, политического и духовного жизненного процесса вообще» и «форм общественного сознания», следует уже из того, что королевский абсолютизм в Европе мог столетиями предотвращать всякую возможность развития средств производства своими бессмысленными приказами и регламентациями, не смотря на то, что общественное сознание уже давно присутствовало, что при том режиме всякое улучшение экономических условий жизни было исключено, как это достаточно ясно видно из трудов так называемой физиократической школы. Только после свержения абсолютной монархии и великих политических изменений, которые почти везде в Европе привели к эпохе революций, мог образоваться новый экономический порядок.

Капиталистическая экономика, которая не была ориентирована преимущественно на локальные и региональные потребности, подобно старой, но на массовое производство и, следовательно, на импорт сырья для своей промышленности и на экспорт готового товара для чужих рынков, была уже по своей природе интернациональна, тем не менее не могла взорвать узкие рамки национального государства и была вынуждена ему подчиниться; тем более, что её развитие поощрялось новым государством, которое пыталось приспособить её для своих властно-политических устремлений, как всякое учреждние в сфере своего влияния. Если это даже и правда, что носители капиталистической экономики оказали сильное влияние на формирование современного представительного государства, то остаётся не менее правдивым и то, что новое государство как раз помогало капиталистической экономике встать на ноги раздачей расширенных монополий и должно рассматриваться как настоящий создатель экономических монополий. Торг монополиями начался уже в период до собственно капитализма, в эру так называемого меркантилизма и продолжался с тех пор беспрерывно, пока наконец-то сегодня не вылился в ряде стран в частичный, а в России и её сателлитах – в тоталитарный государственный капитализм.

Ни одна экономика, как бы не были извращены и несправедливы её основы, не имеет в войне непосредственного интереса, уже хотя бы потому, что экономика является слишком сложным сплетением, для которго каждое насильственное вмешательство должно быть опасным, и которое процветает наилучшим образом только в мирное время.

Даже то обстоятельство, что некоторые ветви промышленности получают огромные прибыли с приготовления к войне и самой войны, ничего не меняет в том факте, что война наносит экономике чудовищные раны, которые могут зажить только по прошествии длительных отрезков времени. О зловещей роли так называемой оборонной промышленности было написано уже очень много, но при этом слишком часто забывается, что эти предприятия в действительности не были ни чем иным, как государственно санкционированными частными монополиями, как заводы Круппа в Германии, заводы Шнайдера во Франции, заводы Шкоды в Чехословакии, путиловские заводы в России, заводы Армстронга в Англии и подобные им многочисленные предприятия в тех же и других странах. Они поддерживались государством, поскольку оно нуждалось в них для исполнения своих властно-политических устремлений. Пока дело касалось коротких войн между отдельными государствами, последствия не были столь очевидными; сегодня же, когда малейшая война может закончится мировой катастрофой, когда по обе стороны находятся целые коалиции государств, ни от кого более не укроется то, что война является опаснейшим врагом экономики. Тому, кто до сих пор не был уверен в этом, должны были быть уроком ужасающие последствия обеих прошедших мировых войн для всей экономики, которые может не понять только духовно слепой.

Чудовищное опустошение целых стран, безуминое расточение ценного сырья ради целей бесмысленногго разрушения, насильственное уничтожение всех нормальных отношений торговли и обмена между странами, факт, что во многих государствах огромные слои среднего класса были полностью уничтожены социальными воздействиями войны, бызграничная разруха, которую она распространила над целыми континентами и которая сегодня всё более разрастается до серьёзной угрозы всему царящему экономическому порядку – всё это показывает чётко и ясно, что продолжительные катастрофы неизбежно повергают всякую экономику в хаос, а общественную жизнь подвергают распаду и открытому варварству. Кто, после всего этого опыта, всё ещё утверждает, что капиталистическая экономика напрямую заинтересована в войне, тот утверждает тем самым, что её носители напрямую заинтересованы в том, чтобы покончить жизнь самоубийством. Тот забывает, что, исключая примитивные доисторические сообщества, все войны вызывались политикой государств, неважно, идёт ли речь преимущественно о политических, экономических или идеологических причинах.

Конечно, государству не удавалось бы получить соласие людей на войну, если бы оно не могло постоянно находить во всех слоях общества приверженцев своих планов, давших либо одурачить себя фальшивыми обещаниями, либо по собственной воле шедших навстречу его намерениям. Посему нельзя и с чистой совестью утверждать, что буржуазия, как предполагаемый носитель капиталистической экономики, ответственна за войну в целом или хотя бы за все войны капиталистического перода. В то, что захватнические войны македонцев, персов и римлян или грабительские набеги Чингиз-Хана, Тамерлана, Аттилы и бескоечные распри во время Переселения народов, столетиями наполнявшие обширные области Европы и Азии убийством и пожарами, можно истолковать как результаты соответствующих условий производства, сегодня верят очень немногие; хотя и здесь хватало голосов, обозначавших те события как исторические необходимости, которые были обусловлены материальными условиями того времени. По той же логике можно было бы говорить об исторической миссии организованной преступности в Америке, что было бы не более умно.

Факт то, что они (государства) в обе прошедшие мировые войны задействовали не только буржуазию, но так же с обеих сторон людей всех общественных прослоек, среди прочих и подавляющее большинство организованных рабочих. О движущих причинах этого явления я выскажусь в следующтй раз; пока же достаточно подчеркнуть этот неоспоримый факт. Ксли бы даже и было правдой, что условия производства определяют общественное сознание, как это объявил Маркс, то из вышеназванного факта следует, что сознание людей определяется не принадлежностью к классу, но представлениями индивидуума, к какой бы прослойке общества он не относился. Это видно уже по тому, что во всех великих социальных сражениях истории огромные массы угнетаемого народа давали подвигнуть себя на защиту прав своих хозяев, в то время как именно прогрессивные части привелегированных выступали за изменение социальных условий. Это верно и в отношнии социализма, так как подавляющая часть его духовных предвестников не из пролетарского лагеря, но происходит из верхних классов общества. Даже замечание, что рабочим зачастую мешает их же незнание распознать свои истинные интересы, ничего не доказывает, ибо незнание – это не экономический, а психологтческий фактор, встречающийся у всех прочих классов и даже у интеллектуалов столь же часто. Если бы это не было так, то тот духовный хаос, из которого произошли обе мировые войны, и тот, который последовал за ними, был бы немыслим.

Если война – это явление, до сих пор встречавшееся во всех известных эпохах истории, то и во все времена были люди и движения, которые верно распознавали ужасное влияние войны на жизненные условия общества, от китайского мудреца Лао-Цзы до Зено и поздних стоиков. Такие великие религиозные движения, как буддизм и раннее христианство, пока оно не попало под влияние церкви, проклинали войну и выступали за мир между людьми. Многочисленные христианские секты Средневековья, от гностиков, манихеев и бугомилов до Братьев свободного Духа, которые все были преследуемы церковью как еретики, следовали одним и тем же убеждениям. Во всех этих движениях принимали участие люди резличных общественных классов. Так же и выдающиеся представители европейского гуманизма, которые ещё не были ослеплены националистскими предрассудками и рассматривали человеческую культуру как одно целое, вместе с Леонардо да Винчи обвиняли войну как «величайшую человеческую глупость». Из их рядов вышли первые основы Международного права, которое нашло в голландце Гротиусе своего сильнейшего представителя. И в наше время хватает таких устремлений, которые, однако, не бывают привязаны к одному определённому классу. Факт то, что многие известные ораторы современного пацифистского движения происходят из лагеря буржуазии и даже аристократии. Об огромном моральном влиянии деятельности Ганди можно даже здесь не упоминать, ибо оно известно всем.

Именно потому, что из экономики сделали исходный момент всего происходящего в обществе, а в капитализме вообразили необходимое историческое условие для воплощения социализма, не распознали власто-политическое влияние государства и дали совратить себя к тому, чтобы делать всё большие уступки централизму, как это сделало большинство организованного рабочего движения к своему же несчастью. К каким искажениям может привести подобный образ мысли, показала позиция Вильгельма Либкнехта во время Южноафриканской войны, который оправдывал поведение Англии тем, что как это в интересах социального развития, когда мелкий капитал поглощается крупным капиталом, так же в интересах прогресса и то, что малые страны вытесняются крупными. По этой логике различия между правдой и неправдой больше не было. Позднейшие представители идеи тоталитарного государства довели это учение до крайности тем, что приносили в жертву политческой машине ум и душу человека. Именно сегодня, когда мы стоим на пороге новой эпохи, которая решит судьбу человечества на долгие времена, вдвойне важно распознать эти внутренние взаимосвязи, если мы не желаем снова вступить в порочный круг слепоты и беспомощно приближаться к ещё более глубокой пропасти.

Кропоткин и еврейское рабочее движение

1923, источник: здесь. Публикуется по: Голос труда. — Буэнос-Айрес, — 1924. № 219, 9 авг. — С. 3; № 220, 16 авг. — С. 2-3; (На англ. яз.: Rudolph Rocker, «Peter Kropotkin and the Yiddish Workers’ Movement,» in Ishill, Joseph, ed., Peter Kropotkin: The Rebel, Thinker and Humanitarian. Memorial Volume. — Berkeley Heights, N. J.: Free Spirit Press, [1923], pp. 78-85).

Кому случается впервые пересекать узкие, кривые улицы и [переулки] русского эмигрантского квартала в восточной части Лондона, тянущегося от архиерейских ворот [Бишопсгейт] до Бой и от Бетнал-Грин к докам, тот бывает чрезвычайно поражен этой своеобразной картиной, так резко отличающейся от обычных явлений лондонской уличной жизни и словно окутанной особой атмосферой. Невольно забывашь, что находишься в Лондоне; чудится, будто ты перенесен в какой-то совсем другой, далекий отсюда мир.

Этот запутанный, доступный лишь посвященному, уличный лабиринт, набитый чужестранным населением и несущий на себе угрюмые знаки ужасающей пролетарской нужды и нищеты, представляет далеко не изысканное зрелище, которое с чувством облегчения оставляет за собой случайный посетитель. И лишь немногие знают, что за почерневшими стенами испещренных временем домов не только злая забота свила себе гнездо, но что там же нашел свою обитель исполненный радостных надежд, готовый на любую жертву, идеализм, какой редко можно встретить. Я провел 18 лет в этом своеобразном мире, куда меня завел случай и где я пережил самые сильные и неизгладимые впечатления моей жизни.

Девяносто процентов населения эмигрантского квартала составляют еврейские рабочие — выходцы из России и Польши, согнанные с родных мест безчеловеческими преследованиями со стороны белого царского режима и нашедшие себе здесь убежище. Они создали здесь новые виды ремесел, особенно в области изготовления одежды, кое-как поддерживая таким образом свое жалкое существование на чужбине. И вот в этой-то достопримечательной среде, около сорока лет тому назад, кучкой интеллигентов были взрощены первые отпрыски социалистческого рабочего движения, история которого еще не написана, но которое, тем не менее, должно составить одну из самих интересных глав международного рабочего движения. И здесь же, 55 лет тому назад, было положено основание газете «Аrbeiterfreund», выходящей в свет еще поныне и являющейся, наряду с парижским «Теmрs Nоuvеаux» и лондонским «Frееdоm», одной из старейших анархических газет. Однако, здесь не место углубляться в богатую содержанием и борьбой историю еврейского анархического движения, так-как мы хотим остановиться лишь на отношении к нему Петра Кропоткина.

Имя Кропоткина было для обитателей восточной части своего рода символом. Никто не оказал такого сильного влияния на духовное развитие еврейского пролетариата, как он. Его произведения, распространявшиеся в тысячах экземпляров, послужили подлинным фундаментом социалистического воспитания еврейского рабочего класса. В деле подыскания средств для подготовки к изданию и для печатания этой литературы отдельные группы, особенно же группа «Аrbeiterfreund», выявили такую степень преданности делу и готовности жертвовать, какой я нигде больше не встречал. Действительно отдавали последнее, — в полном смысле слова. Происходило форменное соревнование в солидарности и в усердии жертвовать. Один не отставал от другого. Молодые женщины и девушки, занятые в знаменитой потогонной индустрии восточной стороны, зарабатывая с большим трудом 10-12 шиллингов в неделю, аккуратно отдавали свою лепту на общее дело: уделяли из последнего, не желая отставать от мужчин-единомышленников. Группа «Аrbeiterfreund» смогла, таким образом, одна в период времени меньше 10 лет, издать около полумиллиона брошюр и книг; среди них — многие произведения по несколько сот страниц, как, например, Кропоткина «Записки революционера», «Хлеб и Воля», «Воспоминания» Луизы Мишель, «Умирающее общество» Грава и разные другие.

Лондон являлся, так сказать, школой, где новые пришельцы из России и Польши, гонимые в Англию беспрерывной эмигрантской волной, знакомились с новыми идеями. Отсюда пропаганда разливалась по всем странам. Безработица, материальные лишения и, в особенности, беспокойная страсть к странствованию, ставшая у многих еврейских пролетариев второй натурой, увлекли сотни деятельных товарищей из Лондона во Францию, Бельгию, Германию, Египет, [Южную] Африку, Северную и Южную Америку; но большинство из них оставалось в постоянной связи с Лондонским движением: они развивали в новом кругу неутомимую деятельность, вызывая к жизни группы для ведения среди эмигрантов анархической пропаганды. Они не забывали при этом оказывать материальную поддержку основному движению в Лондоне, дабы обеспечить издание газеты и дальнейшее печатание анархической литературы.

Но Кропоткин влиял на еврейское рабочее движение в Англии не только благодаря своим произведениям: он был с ним лично в тесной связи и проявлял живой интерес ко всем перипетиям его борьбы и ко всем его начинаниям. Перебравшись в Лондон по освобождении из центральной тюрьмы в Клерво в 1886 году, он стал частым гостем в клубе на Бернской улице, бывшем в то время духовным центром еврейского рабочего движения в Лондоне. Позднее, когда хроническое страдание сердца делало для него все более и более невозможными выступления на публичных собраниях, стали реже и его посещения восточной стороны; но духовный контакт между ним и еврейским движением сохранялся всегда, а с развитием анархического движения в России принял снова регулярные формы. В первые годы текущего столетия многие товарищи возвратились из Лондона обратно в Россию для постановки анархической пропаганды посредством нелегальных групп. Некоторые из них погибли от руки палача; многие на долгие годы замурованы по русским и сибирским тюрьмам. Постепенно наладилась подпольная связь между Россией и Лондоном, поддерживавшаяся путем живой переписки и специальными посланцами. Масса литературы на русском и еврейском языке, переправлялась контрабандой из Лондона в Россию, чтобы содействовать неустанной работе товарищей. Для скорейшего развития движения в России, был основан журнал «Хлеб и Воля», руководимый Кропоткиным.

В самой Англии еврейское рабочее движение достигало мощного подъема, особенно в период нарастания революции 1905 года и после нее. Еврейские профессиональные союзы, где непокладая рук работали анархисты, спешно расцвели; крупные забастовочные движения встряхивали эмигрантский квартал до самого основания, и собственно анархическое движение приняло невиданные до той поры размеры. В то время «старик», как обычно, звали Кропоткина в еврейском рабочем кругу, стал снова чаще появляться в восточной части и даже, вопреки строгому запрещению врачей, говорить на митингах. Мне особенно вспоминается собрание устроенное в память декабристов, в декабре 1905 г., в нашем клубе на «Jubilee street» и оставившее во мне неизгладимое впечатление. Кропоткин был одним из ораторов вечера. Во избежание слишком большого наплыва, мы воздержались от публичных объявлений. т.-к. жена Кропоткина очень просила нас пощадить старика, чрезвычайно опасаясь за его сердце. Однако известие распространилось с быстротой молнии.

В назначенный вечер большая зала с галлереей оказалась переполнена, и сотни людей, оставшись на улице, принуждены были уйти. Кропоткин был встречен необыкновенным ликованием. Голос его слегка дрожал, когда он начал говорить. Казалось, будто какой-то невидимый ток исходил от этого человека, проникая слушателей до самых сокровенных глубин. Мне часто приходилось слышать Кропоткина, но лишь один раз, несколько ранее, он произвел на меня столь же сильное впечатление, как в этот вечер. Старик не был оратором, иной раз он даже слегка запинался, но манера говорить, тон глубочайшего убеждения, звучавший в каждом слове, захватывали и пленяли слушателей. Сам Кропоткин тоже был чрезвычайно увлечен этим собранием, ловившим каждое его слово с таким наряженным вниманием. Но по возвращении домой, у него начался тяжелый сердечный припадок, вызвавший самые серьезные опасения и приковавший его на некоторое время к постели.

Подбное же впечатление оказала на меня грандиозная демонстрация в Гайд-Парке, состоявшаяся с целью протеста против инсценированной царским правительством резни еврейского населения в Кишиневе. Безчеловечная жестокость этой ужасной трагедии привела обитателей восточного эмигрантского квартала в крайнее возбуждение. Различные партии и организации устроили общую конференцию, повлекшую за собой данную демонстрацию. Тысячи еврейских рабочих тянулись от Майль-Енд-Гате к Гайд-Парку: это была одна из самых замечательных демонстраций, какие Лондон когда-либо видел. Целый ряд выдающихся представителей самых различных направлений выступали перед массами, густой стеной окружавшими платформы, и в горячих речах выражали свой справедливый протест против страшной кровавой политики Плеве. Кропоткин, добравшийся до ворот Парка, был встречен массой еврейских рабочих с необыкновенным энтузиазмом; они окружали своего дорогого «старичка» и проводили его к месту собрания. Там с любовной осторожностью подняли его над головами масс и водрузили на повозку, служившую ораторам трибуной. Когда он начал говорить, я снова уловил в его голосе эти вибрирующие нотки, всегда так особенно меня трогавшие. Постепенно голос его окреп; периоды его речи стали стройнее. Особенное возбуждеиие овладедо им, передаваясь тысячной массе, с затаенным дыханием и немым благоговением ловившей каждое его слово. Это было пламенное обвинение кровавому режиму русских палачей; слова, шедшие из глубины души, отдавались подобно ударам тяжелого молота. Обычное выражение кротости, придававшее лицу Кропоткина такую притягательную силу, совершенно исчезло; глаза горели; седая борода порывисто вздрагивала, словно от ураганного напора уничтожающих обвинений. Каждая фраза, слетавшая с его губ, дышала глубочайшей правдивостью, находя в сердцах слушателей многозвучный отклик. Он был по окончании речи, невероятно бледен и дрожал всем телом от внутреннего возбуждения. Я убежден, что могучее впечатление от его тогдашней речи останется незабвенным у всех, кто его слышал.

Кропоткин с живейшим интересом относился ко всем перепетиям борьбы еврейского рабочего класса. В 1911 году в восточной части вспехнула большая забастовка портных. Это была стачка солидарности; в целях поддержки портных западной стороны; но в ходе своего развития она разрослась в гигантскую борьбу против адской потогонной системы, приведя ее действительно к падению. Вскоре по окончании забастовки я посетил Кропоткина, наблюдавшего с глубочайшей внимательностью все отдельные фазы этой борьбы. Я сообщил ему все подробности движения, в котором я лично принимал активное участие с начала до конца. Я рассказал, при каких обстоятельствах началась забастовка. Кассы организаций были почти пусты, когда разразилась борьба. Однако, надо было поддержать борющихся английских и немецких товарищей западной части, и всякое промедление было отброшено. Началась форменная голодовка, — в самом точном смысле слов, — так как даже великолепная поддержка со стороны прочих категорий еврейских рабочих не могла обеспечить бастующим и их семьям хотя бы самое скудное существование. От десяти до двенадцати тысяч рабочих бастовали, и на каждого приходилось 4-5 шилингов в неделю. На восточной стороне развили лихорадочную деятельность, чтобы хоть сколько-нибудь ослабить нужду. В некоторых рабочих клубах устроены были общие кухни; еврейский союз булочников пек для бастующих хлеб; союз папиросников снабжал папиросами пикеты бастующих, вынужденных и ночами стоять на страже; все еврейские профессиональные союзы в целом обложили своих членов крупными экстренными взносами, дававшимся с радостью во имя помощи бастующим. Все формы прямого действия были пущены в ход этой борьбы; множество рабочих были арестованы и приговорены к тюремному заключению. Шесть недель длилась схватка. Наконец, среди ночи состоялось достопримечательное собрание в театре «Павильон», решившее судьбу данной забастовки. Театр был переполнен; сотни людей за неимением места оставались снаружи. Многие из бастующих пришли со своими женами, которые, почти без исключения, вели себя блестяще за все это время тягчайшей нужды. Развернувшаяся картина навсегда останется в моей памяти: это грандиозное собрание посреди ночи; все эти бледные лица, на которые нужда наложила суровый отпечаток. Когда собравшимся, наконец, был предложен вопрос сдать ли забастовку, удовлетворившись скромными уступками предпринимателей, то буря пронеслась над собранием; в зале раздалось единодушное нет! нет! нет! Никто не хотел, чтоб все огромные жертвы оказались принесенными даром. Упорство предпринимателей было сломано; их ассоциация расскололась, и борьба закончилась полной победой рабочих.

Все это я расказал старику, который внимательно следил за моими словами и усердно делал у себя заметки. Когда же я, далее, сообщил ему, что совершенно истощенные тяжелой минувшей борьбой еврейские рабочие, тем не менее, тотчас наложили на себя новый обет солидарности, приняв в свои семьи несколько сот детей бастующих докеров, чтобы облегчить, таким образом, английским товарищам напряженную борьбу против лорда Девонпорта, — глаза его стали влажными; он молча пожал мне руку. — «Это является прекрасным вкладом в главу о взаимной помощи», — заметил я. «Да, Да, — ответил он взволнованным голосом: — пока такие силы налицо в массах, нет оснований сомневаться в будущем».

Я мог бы рассказать еще не один эпизод, чтобы ярче осветить живую связь между Кропоткиным и еврейским рабочим движением. Недостаток места мешает этому. Но думается, что немногие приведенные примеры уже достигают цели. Когда, по поводу 70-ти летнего юбилея со дня рождения Кропоткина, состоялось в восточном квартале блестяще удавшееся собрание в театре «Павильон», там выступали представители всех партий и направлений, социалистических и радикальных. Бернар Шоу, также взявший слово, сделал следующее характерное замечание: «Я убежден, что из всех собраний, имеющих место в этот день с целью выражения любви и симпатии нашему юбиляру, ни одно не тронет его так радостно и глубоко, как этот привет пролетариата восточной части».

Мне неизвестно знал ли Шоу о внутренней связи Кропоткина с еврейским рабочим движением; но, несомненно, он выразил своими словами подлинную правду.

Лев Толстой - пророк новой эры!

Источник: здесь. Перевод: В. Граевский

Каждый раз, когда я читаю какую-либо из философских работ Толстого, мне вспоминается новелла Эрика Густавсена «Бал-маскарад». Некий богатый граф даёт для своих многочисленных друзей бал-маскарад. В огромном, роскошном и богато украшенном зале кружится жизнь в сотнях самых разных форм. Пары скользят под звуки сладостной музыки; повсюду царят хорошее настроение, смех и веселье. Но вскоре среди шумного сборища появляются две новые маски – паяц и монах. Никто не знает, откуда они взялись, кто их пригласил и кто они такие; но каждый ощущает, как в его сердце возникает что-то странное, нечто холодное и грозное, не гармонирующее с весельем, которое царит на вечере. Обе маски проходят по залу и шепчут на ухо всем, кто к ним приближается, слова, что воспламеняют их души. Паяц с жестокой иронией подвергает критике смешные и мелочные черты характера каждого, беспощадно срывая покровы с самых сокровенных мыслей, желаний и надежд; монах, со своей стороны, своими замечаниями поражает в самое сердце каждого, заставляя всех ощутить, что внешнее веселье не может заглушить внутреннюю боль.

Каждый из тех, с кем говорили двое пришельцев, молчаливо забивается в угол и забывает о шумном веселье бала. Каждый ощущает, что в его сердце задеты струны, какие прежде никогда не звучали. Позднее, когда оба чужака исчезают, большинство забывает о том, что произошло, но несколько человек остаются серьезными и в глубоком раздумье расходятся по домам.

Толстой – один из тех немногих, кто стал серьезным на балу-маскараде современной цивилизации, один из тех, кто в раздумье отправился домой и больше не вернется. Он тоже услышал таинственные голоса, что шептали ему на ухо, и ощутил горькую, страстную и жестокую иронию паяца и безысходную грусть, болезненную серьезность слов монаха. И это внутреннее прозрение повлияло на его самые сокровенные чувства, на каждый нерв его интеллектуальной деятельности, породив и развив в нем тот пророческий дух и ту глубокую моральную силу, что столь мощно взывают к сознанию нашей эпохи.

Лишь у очень немногих писателей это внутреннее понимание приобрело столь могучее выражение, как у Толстого. Сразу же ясно становится, что речь идет не об обычном описании, но о внутреннем опыте, о воспоминаниях души, которые под творческой рукой художника превращаются в живое произведение искусства. Все основные работы Толстого несут на себе печать автобиографичности, и этот характер его произведений проявлялся все сильнее по мере того, как он становился старше.

В первом своем литературном вкладе, повести «Детство», с первого взгляда заметен гениальный взгляд подлинного художника. Тонкий анализ детской души, который дает нам Толстой в этом произведении – один из наиболее глубоких и чистых в современной литературе. Герой повести Иртеньев – это сам Толстой, с восхитительной поэтической силой открывающий нам, как окружающий мир с его явлениями и событиями отражается в душе ребенка. В продолжающих это произведение повестях «Отрочество» и «Юность» автобиографические черты предстают еще очевиднее, равно как и его удивительная способность описывать мельчайшие внешние детали, ничуть не нарушая тем самым художественную гармонию произведения в целом. Эта необыкновенная способность, подлинное свойство любого великого художника, отмечается во всех работах русского писателя. Его восхитительные пейзажи и сцены Кавказа, где он служил офицером – это литературные картины в подлинном смысле слова. В двух произведениях, где он описывает осаду Севастополя, в сражениях за который он принимал участие как офицер русской армии, Толстой впервые обращается к таинственным и трагическим сторонам жизни. В этом весьма оригинальном описании войны, основанном на тончайших психологических наблюдениях, уже можно опознать будущего автора великолепного произведения «Война и мир». Но Толстому предстояло пройти еще и другую школу жизни, прежде чем созрела та грандиозная философия, которая составляет фундаментальную черту этого произведения.

Вернувшись из Севастополя в 1856 г., Толстой превратился в одного из любимцев высшего общества. В Санкт-Петербурге он был встречен как один из «героев», принимавших участие в кровавых боях за Севастополь и в то же время как молодой и талантливый писатель, которому самые крупные русские критики предсказывали блестящее будущее. То, что молодому мастеру не был по нраву милитаризм, было заметно уже по его картинам войны: но у него еще не было какого-либо определенного представления, идеала будущего. В русской столице он со всей страстью окунулся в жизнь аристократической молодежи; он стал завсегдатаем роскошных ресторанов и увеселительных заведений, где все вращается вокруг двух полюсов – вино и женщины. Какое-то время молодой писатель находил удовлетворение в постоянной погоне за новыми, утонченными удовольствиями, но, в конце концов, для него наступила неизбежная реакция, которая наполнила его отвращением к этой пустой жизни, лишенной духовного содержания.

Такая натура, как Толстой, не могла потерпеть крушение в огромной трясине общества, что высокомерно именует себя «привилегированным классом». Он понимал, что такая жизнь – не более чем суета, способная лишь на какое-то время оглушить дух и иссушить душу, но подлинная натура, ищущая в жизни чего-то более глубокого, после суеты испытает лишь отчаяние.

В произведениях, созданных в этот период Толстым, легко обнаружить поиск чего-то нового, и нередко складывается впечатление, что это похороненный заживо человек из последних сил борется за то, чтобы оказаться в месте, где он обнаружит хоть тоненький, слабый лучик света. Луч исчезает из виду во тьме, но всякий раз пробивается снова.

Когда Толстой, наконец, покинул Россию, чтобы познакомиться с жизнью в Западной Европе, одним из двигавших им мотивов была, несомненно, внутренняя неудовлетворенность, пустота существования, которая уже не могла его удовлетворять. Западноевропейская культура была в ту пору идеалом образованных классов России, и чем глубже образованная молодежь ощущала невежество и безнадежное положение широких масс русских крестьян, тем более блестящими казались ей социально-политическая жизнь, образование и наука Западной Европы. И большинство действительно было ослеплено колоссальным техническим и индустриальным прогрессом этих стран, множеством достижений рациональной науки и современными политическими принципами этой части Европы.

Но Толстой и здесь не нашел решения настойчивых проблем, что лишали его внутреннего покоя. Его проницательный критический взгляд вскоре заметил, что эта блестящая европейская цивилизация – лишь покров, под которым скрывается социальное варварство. Он стал отдавать себе отчет в том, что эта знаменитая культура основана на нищете миллионов наемных рабов, которую ложная наука объявляла неизбежным злом. Он видел, что пролетариат, бедность которого умножалась в крупных центрах европейской индустрии, все больше оторван от Матери-Земли и от природы и по этой причине постепенно теряет всякое глубинное соприкосновение с целостностью происходящего. Он чувствовал, что человек, утерявший всякую интимную связь с природой – это цветок, выросший на неплодородной земле: он вянет и гибнет.

Толстой был одним из немногих людей, кто не позволил внешнему индустриально-техническому прогрессу переходной эпохи ослепить себя. Вся жестокая несправедливость этой так называемой культуры внезапно предстала перед его взглядом, и он все яснее понимал, что и здесь не найдет ясного ответа на мучившие его великие вопросы.

Еще в России Толстой понял, что маленький круг праздных паразитов, составляющих так называемое «высшее общество», далек от грандиозного и таинственного процесса жизни. Это убеждение еще сильнее укрепилось в нем после знакомства с Западной Европой. Он стал отдавать себе отчет в том, что на самом деле именно эти темные, неведомые, порабощенные и презираемые массы составляют благодатную почву, из которой и произрастают все великие всеобщие надежды, всякое обновление жизни и общественных форм. В этих игнорируемых и непонятых массах и можно найти корни любого идеала. Все великие движения рождались в недрах масс; их надежды лежали в основе любой культуры, любых преобразований. Дух масс жил в миллионах и миллионах отдельных людей, открывая им одни и те же убеждения, желания, тоску. Он определял характер самых великих периодов человеческой истории, и все, созданное гением индивида, было вдохновлено и оплодотворено этой таинственной силой, что живет и дышит в самых глубинах общественной жизни.

Гигантское полотно Толстого «Война и мир» основано на этой философии масс; оно – логическое следствие этих убеждений. Это изумительное художественное произведение разворачивает перед нашими глазами, как огромную панораму, историю России с 1805 по 1812 годы – колоссальный период жизни европейских народов, когда жерла пушек диктовали всем закон железа и крови, закон войны. Это не исторический роман в привычном смысле слова – это грандиозная картина, созданная одним из величайших художников, который понял и воплотил жизнь в каждой детали, в каждом характере, не забывая при этом о главной, фундаментальной гигантской идее всего произведения в целом.

В «Войне и мире» Толстой разрушил веру прагматиков в героев, – веру тех, кто видит в истории только «великих людей» и полностью игнорирует жизнь и надежды масс. Каждому, кто когда-либо с энтузиазмом прочёл книгу Карлейля о героях, я советую немедленно прочитать могучее произведение Толстого, и оно наверняка излечит его от веры в избранных. Толстой знал войну на личном опыте; он видел её во всех её проявлениях и поэтому знал, что так называемые «герои» истории – всего-навсего люди, даже люди незначительные, которые овладели искусством присваивать себе заслуги других, неизвестных и забытых историей, тех, кто на самом деле «вершит историю».

Я не знаю ни одного другого произведения в древней и современной литературе, в котором полная тайны деятельность масс, их глубинные желания и чувства получили бы столь мощное и незабываемое выражение, как в этом гениальном творении! И какое богатство красок и сцен! Кровавое поле битвы при Аустерлице и Бородино, пылающая Москва, ужасное отступление Наполеона и все печальные события той эпохи с невероятной точностью предстают перед нашим взором – и над всем этим витает проклятие народов, жуткое обвинение против организованной бойни масс: войны. Здесь нет места для того, чтобы обсуждать «Анну Каренину», роман Толстого, в котором уже встречаются первые признаки его более позднего сурового истолкования отношений между мужчиной и женщиной, нашедшего выражение особенно в «Крейцеровой сонате» и его философских произведениях. Поговорим о нем лишь как о человеке и мыслителе, который со всей мыслимой энергией довел анархистский взгляд до логического завершения.

Люди, воспитанные на концепциях и жизненных идеях Западной Европы, с трудом могут понять религиозную эволюцию, проделанную Толстым в 1875 – 1880 годах, и восхваление им христианской доктрины. И, тем не менее, это развитие было логичным для такой личности, как Толстой. Придя к заключению, что надежды на идеал можно найти только в массах, он, со всей очевидностью, должен был погрузиться в жизнь русского крестьянина. Таким образом, он смог более чем близко познакомиться со многими религиозно-христианскими сектами русских крестьян, враждебными официальной церкви и подвергающимися постоянным преследованиям. В Европе нет другой страны, где религиозное сектантство получило бы такое развитие, как в России – стране, где оно оказало глубокое влияние на народную психологию. Этот удивительный феномен все еще не объяснён, и, однако же, в предшествующие эпохи в Западной Европе имелись аналогичные движения: существовали тысячи антиклерикальных сект, которые по-своему истолковывали христианство и проповедовали равенство всех людей.

Мощные народные движения альбигойцев, гуситов и анабаптистов, бывшие инициаторами настоящей социальной революции, подавленной лишь с помощью общего союза христианских королей, знати и католической церкви; движение, вызванное Уиклифом в Англии – все эти устремления, выросшие в народной среде, весьма похожи на современное сектантство в России. Сектантство отвергает официальное доктринерское христианство и господство церкви. Многие его приверженцы надеются обнаружить весь идеал христианской доктрины в коммунистических общинах первых христиан. Они отрицают господство человека над человеком и признают основой подлинной христианской морали солидарность и взаимопомощь.

Будучи русским, Толстой, очевидно, ощутил влияние этих глубинных духовных поисков своего народа; он инстинктивно чувствовал, что именно здесь лежит та область, где можно работать и распространять самые сокровенные убеждения, которые он лелеял в своем сердце (позднее Роккер пересмотрел свое отношение к вопросу о «народах» и коллективных «духовных поисках», см.: http://aitrus.info/node/140, – прим. перевод.). Именно это поле сделало плодотворным дух этого русского писателя, и плоды достались всем странам и народам. Для Толстого религия – это внутренний императив, побуждающий видеть в любом ближнем друга и брата. Он отвергает любые внешние церковные обряды; его христианство сводится к формуле «Люби ближнего своего как самого себя». Поэтому он видит в Иисусе самую великую идейную фигуру, когда-либо рожденную человечеством. Он восхищается не Иисусом церкви, личным сыном бога, но Иисусом-человеком, мучеником, который умер за свои идеалы. Толстой хорошо понимает, что Иисус может быть великим только как человек; как бог, он не может быть ни мучеником, ни страдальцем, ни преследователем, и поэтому он не мог быть богом.

Исходя из этого основания, Толстой развивает последовательный анархизм. Будучи врагом церкви, он является также врагом любой политической организации, основанной на силе и обязанности. Он осуждает государство в любых формах и видит в любом государственном учреждении монополизацию преступлений. Патриотизм, национализм, расовая ненависть, политика, дипломатия, милитаризм, война, закон – всего лишь отдельные ветви одного и того же древа греха. Толстой отрицает любой человеческий закон и в качестве реального условия для братского общества допускает лишь внутренний суд совести. Понятно, что он является противником монополии на собственность и, так же как анабаптисты и другие религиозные секты Средневековья, проповедует общую собственность на землю. Она принадлежит всем людям, и тот, кто присваивает ее себе – преступник. Экономический идеал Толстого – это аграрный анархический коммунизм.

Мало кто из писателей так тяжко осуждает институты современного общества, как это делает Толстой, и в то же время столь ясно показывает, что прогресс нашей так называемой цивилизации является на самом деле процессом физического и морального вырождения. Необузданная погоня за утонченными наслаждениями, беспорядочная роскошь правящих классов, и физическая и духовная нищета в крупных цивилизованных городах, где человек оторван от природы – таковы ужасающие симптомы этого вырождения. Подобно Ж.-Ж. Руссо за 150 лет до него, Толстой провозглашает девиз: «Вернемся к природе, к Матери-Земле!». Чем проще и скромнее живет человек, тем теснее его связь с себе подобными, тем чище его чувства и больше его внутренняя радость.

Толстой – не реформатор; он не принадлежит к тем, кто хотел бы исцелить болезнь с помощью мелких улучшений. Его доктрина направлена против самых основ современного общества; он борется с содержанием, а не с формой нашей так называемой цивилизации. Он стремится реорганизовать общество и жизнь людей на новой основе и отвергает любой компромисс. В этом смысле философ из Ясной Поляны является подлинным революционером.

Отвергая любое насилие, Толстой не одобряет и насилие как средство борьбы со злом. Лучше страдать от несправедливости, чем самому быть несправедливым – таков его девиз. Со злом надо бороться не насилием, а силой своих убеждений. Чистый идеал может быть осуществлен только чистыми средствами.

Мы понимаем эту точку зрения; более того: мы добавляем, что революционный террорист бесспорно не служит идеальной фигурой будущего. Но, понимая это, мы также убеждены, что большая несправедливость не может быть устранена без вспышек применения силы, что она должна погибнуть от своего собственного оружия. Там, где человек стонет, страдает и умирает под проклятым гнетом жестокой системы, силовой протест есть лишь логическое и неизбежное следствие этой системы. Этому нас учит история всех великих народных революций.

Но в то же время мы с глубокой убежденностью принимаем высокое значение моральной силы, которая проявляется в самых разных действиях, как за это ратует Толстой. Моральный бойкот государства, сопротивление военной службе являются, несомненно, тактическим методом, который взывает к самым высоким человеческим чувствам. И, однако же, мы не верим в то, что только с помощью этого метода самого по себе можно освободить человека от проклятия рабства.

В море течёт много рек, но, в конце концов, все они сливаются в одной цели. Так и наши пути могут быть различными, но идеал новой жизни, который выдвигает русский Руссо – тот же самый, какой светит лучом в бездне порабощенных человеческих существ, жаждущих свободы, счастья, света.

Толстой – пророк, который предчувствует страну наших детей, прекрасный храм грядущих поколений. Это страна наших надежд, великий предмет нашей ностальгии, который мы приветствуем освободительным словом: Анархия!

Маркс и анархизм

Источник: здесь

I

Несколько лет назад, вскоре после смерти Фридриха Энгельса, г-н Эдуард Бернштейн, один из самых видных членов марксистского сообщества, удивил своих коллег рядом примечательных открытий. Бернштейн обнародовал свои сомнения по поводу точности материалистического понимания истории и марксистской теории прибавочной стоимости и концентрации капитала. Он пошел настолько далеко, что напал на диалектический метод и пришел к заключению, что разговоры о критическом социализме были невозможны. Осторожный человек, Бернштейн держал свои открытия при себе до самой смерти престарелого Энгельса; и только после этого он их обнародовал, к логичному ужасу марксистского духовенства. Но даже эта предосторожность не смогла спасти его, поскольку на него набросились со всех сторон. Каутский написал книгу против его ереси, и на Ганноверском конгрессе бедный Эдуард вынужден был объявить, что он был хилым, смертным грешником и что он подчинится решению научного большинства.

При всем том, Бернштейн не сделал никаких новых открытий. Аргументация, которую он поднимал против основ марксистского учения уже существовало тогда, когда он еще был преданным апостолом марксистской церкви. Рассматриваемые аргументы были похищены из анархистской литературы и единственное, что следует отметить, это то, что их впервые использовал один из самых известных социал-демократов. Ни один здравомыслящий человек не будет отрицать, что критика Бернштейна не смоглапроизвести неизгладимое впечатление в марксистском лагере: Бернштейн напал на важнейшие основы метафизической экономики Карл Маркс, и это не удивительно, что наиболеепочтенные представители ортодоксального марксизма заволновались.

Ничего из этого не было бы столь серьезно, но факт в том, что это оказалось в центре еще более важно кризиса. В течение почти столетия марксисты не переставали выставлять как истину в последней инстанции, что Маркс и Энгельс были исследователями, так называемого научного социализма; искусственное различие было изобретено между так называемыми утопическими социалистами и научным социализмом марксистов, различие, которое существовало только в воображении последних. В германских странах социалистическая литература была монополизирована марксистской теорией, которую каждый социал-демократ расценивает как чистый и совершенно оригинальный продукт научных открытий Маркса и Энгельса.

Но эта иллюзия, также исчезла: современным историческим исследованием установлено, вне всякого сомнения, что научный социализм не более чем пришел от старых английских и французских социалистов, и что Маркс и Энгельс владели мастерством мелкого воровства чужих мозгов. После революций 1848го года ужасная реакция установилась в Европе: Священный союз приступил к разбрасыванию своих сетей в каждой стране с намерением задушить социалистическую мысль, которая произвела столь богатую литературу во Франции, Бельгии, Англии, Германии, Испании и Италии. Эта литература была предана забвению почти всецело в эту эпоху мракобесия. Многие из наиболее важных работ были уничтожены, пока они не были сведены до нескольких экземпляров, которые нашли убежище в спокойствии некоторых крупных публичных библиотек или коллекциях некоторых частных лиц.

Эта литература была вновь открыта только к концу девятнадцатого — начале двадцатого столетия, и в настоящее время плодородные идей, которые можно найти в старых писаниях школ, которые следовали за Фурье и Сен-Симоном, или работами Консидерана, Демаси, Мея и многими другими, являются источником изумления. Это был наш старый друг В. Черкезов, кто первым выступил с систематической моделью всех этих фактов: он показал, что Маркс и Энгельс не изобретатели теорий, которые столь давно считаются частью их интеллектуального наследства[1]; он даже пошел так далеко, что доказал, что некоторые из самых известных марксистских работ, таких как, например, «Коммунистический манифест», являются на самом деле только вольным переводами с французского Марксом и Энгельсом. И Черкезов одержал победу, когда его заялвния относительно «Коммунистического манифеста» были признаны «Avanti», центральным органом итальянских социал-демократов[2], после того, как у автора была возможность провести сравнения между «Коммунистическим манифестом» и «Манифестом демократии» Виктора Консидерана, появление которого предшествовало публикации брошюры Маркса и Энгельса на пять лет.

«Коммунистический манифест» рассматривается как одна из самых ранних работ научного социализма, и его содержание было составлено из сочинений «утопистов», поскольку марксизм категоризировал Фурье с социалистами-утопистами. Это один из самых жестоких парадоксальных вымыслов и, конечно, вряд ли является свидетельством научной ценности марксизма. Виктор Консидеран был одним из самых лучших социалистических авторов, с которыми Маркс был знаком: он упоминал его даже до того как сам стал социалистом. В 1842 «AllgemeineZeitung» напала на «RheinischeZeitung», в которой Маркс был главным редактором, обвиняя ее в симпатиях к коммунизму. Маркс тогда ответил в редакционной статье, в которой заявил следующее: «(…) такие произведения, как труды Леру, Конси-дерана, и, в особенности, остроумную книгу Прудона нельзя критиковать на основании поверхностной минутной фантазии, а только после упорного и углублённого изучения (…)»[3]*

Интеллектуальное развитие Маркса находилось в большой степени под влиянием французского социализма; но из всех социалистических авторов Франции, самое сильное влиянием оказал на его мысли П. Ж. Прудон. Очевидно, что книга Прудона «Что такое собственность?» привела Маркса в объятья социализма. Его критические замечания относительнонациональной экономики и различных социалистических тенденций открыли Марксу совершенно новый мир, и ум Маркса был больше всего впечатлен, прежде всего, теорией прибавочной стоимости, как это изложено у вдохновившего [его] французского социалиста. Мы можем найти истоки учения прибавочной стоимости, это великое «научное открытие», которым наши марксисты настолько гордятся, в трудах Прудона. Именно благодаря ему Маркс познакомился с той теорией, к которой он добавил изменения посредством своего более позднего исследования английских социалистов Брея и Томпсона.

Маркс даже публично признал огромное научное значение Прудона, и в специальной книге, которая сегодня полностью разошлась, он называет работу Прудона «Что такое собственность?» «Первым научным манифестом французского пролетариата». Эта работа не была переиздана марксистами, и при этом она не была переведена на другие языки, даже притом, что официальные представители марксизма приложили все усилия, чтобы распространить писания своего наставника на каждом языке. Об этой книге забыли, и причиной этого является то, что: ее переиздание показало бы миру колоссальные глупости и неуместность всего того, что Маркс писал позже о том выдающемся теоретике анархизма.

Маркс не только находился под влиянием экономических идей Прудона, но он также испытывал влияние анархистских теорий великого французского социалиста, и в одной из своих работ того периода он нападает на государство тем же самым путем, что проделал и Прудон.

II

Все, кто серьезно изучал развитие Маркса как социалиста, должны будут признать, что работа Прудона «Что такое собственность?» была тем, что обратило его в социализм. Для тех, кто не имеют точных знаний о деталях этой эволюция и те, кто не имел возможности ознакомиться с ранними социалистическими работами Маркса и Энгельса, это утверждение покажется неуместным и неправдоподобным. Потому что в своих более поздних работах Маркс говорит о Прудоне зло и с насмешкой, и эти самые работы, которые социал-демократия приняла решение публиковать и публиковать раз за разом.

Таким образом, постепенно формировалась вера в то, что Маркс был теоретическим противником Прудона с самого начала, и что между ними никогда не было никаких точек соприкосновения. И, по правде сказать, невозможно думать иначе всякий раз, когда смотришь на то, что тот написал о Прудоне в своей знаменитой работе «Нищета философии», в «Коммунистическом манифесте», или в некрологе, изданном в «Sozialdemokrat» в Берлине, вскоре после смерти Прудона.

В «Нищете философии» Маркс нападает на Прудона низменным способом, не чураясь ничего, чтобы показать, что идеи Прудона являются ничего не стоящими и что он не считается ни социалистом, ни критиком политической экономии.

«К несчастью г-на Прудона его странным образом не понимают в Европе. Во Франции за ним признают право быть плохим экономистом, потому что там он слывет за хорошего немецкого философа. В Германии за ним, напротив, признается право быть плохим философом, потому что там он слывет за одного из сильнейших французских экономистов. Принадлежа одновременно к числу и немцев и экономистов, мы намерены протестовать против этой двойной ошибки»[4]*.

И Маркс пошел еще дальше: не приводя никаких доказательств, он обвинил Прудона в плагиате идей английского экономиста Брея. Он писал:

«(…) г-н Брей еще мало известен во Франции (…) в произведениях[5]* этого писателя мы нашли, как нам кажется, ключ ко всем прошлым, настоящим и будущим сочинениям г-на Прудона».

Интересно обнаружить Маркса, который так часто использовал идеи других и чей «Коммунистический манифест» является на самом деле всего лишь копией «Манифеста демократии» Виктора Консидерана, обвиняющего других в плагиате.

Но давайте продолжим. В «Коммунистическом манифесте» Маркс изображает Прудона характерным консерватором, буржуа[6]*. И в некрологе, написанным им для «Sozialdemokrat» (1865), мы можем найти следующее:

«В строго научной истории политической экономии книга эта [“Что такое собственность?”] едва ли заслуживала бы упоминания. Но подобного рода сенсационные произведения играют свою роль в науке, так же как и в изящной литературе».

И в этом некрологе Маркс вновь утверждает, что Прудон ничего не стоит как социалист и экономист, мнение, которое он уже высказал в «Нищете философии».

Не трудно понять, что утверждения подобные этому, направленные против Прудона Марксом, могли только распространить веру, или скорее убежденность, что абсолютно никакие точки соприкосновения никогда не существовали между ним и этим великим французский автором. В Германии Прудон почти неизвестен. Немецкие издания его произведений, выпущенные около 1840го года, распроданы. Только одна из его книг опубликована на немецком языке «Что такое собственность?», и даже она лишь ограниченным тиражом. Это дало Марксу возможность уничтожить все следы своего раннего развития как социалиста. Мы уже видели выше, что его отношение к Прудону был совсем иным в начале, и последующие выводы подтвердят наши утверждения.

Как главный редактор «Rheinische Zeitung», одной из ведущих газет немецкой демократии, Маркс познакомился с наиболее важными социалистическими авторами Франции, хотя сам он еще не поддерживал дело социализма. Мы уже приводили цитату из него, в которой он ссылается на Виктора Консидерана, Пьера Леру и Прудона, и не может быть никаких сомнений, что Консидеран и Прудон были наставниками, которые привели его к социализму. Вне всякого сомнения, «Что такое собственность?» оказала большое влияние на развитие Маркса как социалиста; таким образом, в упомянутом журнале, он называет вдохновленного Прудона «самым последовательным и мудрейшим из социалистических писателей»[7]. В 1843м году прусский цензор заставил «Reinische Zeitung» замолчать; Маркс покинул страну, и именно в этот период он пришел к социализму. Это изменение довольно заметно в его письмах к известному писателю Арнольду Руге, в еще большей степени в его работе «Святое семейство, или критика критической критики», которую он издал совместно с Фридрихом Энгельсом. Книга вышла в 1845м году с целью выступить против тенденции, возглавляемой немецким мыслителем Бруно Бауэром[8]. В дополнение к философским вопросам, в книге рассматривались политическая экономия и социализм, и в особенности эти части нас здесь интересуют.

Из всех работ, изданных Марксом и Энгельсом, «Святое семейство» — единственное, которое не было переведено на другие языки и которое не переиздали немецкие социалисты. Правда, Франц Меринг, литературный душеприказчик Маркса и Энгельса, издал, по подсказке немецкой социалистической партии, «Святое семейство» наряду с другими их работами ранних лет как активных социалистов, но это было сделано спустя шестьдесят лет после первого выпуска, и, кроме того, их публикация была предназначена для специалистов, так как они были слишком дорогими для рабочего человека. Кроме этого, Германии столь мало знают Прудона, что только лишь очень немногие поняли, что существует огромный разрыв между первоначальными оценками, которые Маркс выражал в отношении него и теми, которые он выразил в отношении него в дальнейшем.

И все же книга наглядно демонстрирует развитие марксова социализма и сильное влияние, которое Прудон обладал над этим развитием. В «Святом семействе» Маркс признал, что у Прудона были все достоинства, которыми позже марксисты наделили своего наставника.

Давайте посмотрим, что он говорит в этой связи на стр. 36:

«Все рассуждения политической экономии имеют своей предпосылкой частную собственность. Эта основная предпосылка принимается ею в качестве непреложного факта, не подвергаемого ею никакому дальнейшему исследованию, — больше того, в качестве такого факта, которого политическая экономия касается только “случайно”, как наивно признаётся Сэй[9]*. Прудон же подвергает основу политической экономии,частную собственность, критическому исследованию, и притом — первому решительному, беспощадному и в то же время научному исследованию. В этом и заключается большой научный прогресс, совершённый им, — прогресс, который революционизирует политическую экономию и впервые делает возможной действительную науку политической экономии. Произведение Прудона “Что такое собственность?” имеет такое же значение для новейшей политической экономии, как произведение Сиейеса Что такое третье сословие?” для новейшей политики».

Интересно сравнить эти слова с тем, что Маркс говорил позднее о великом анархистском теоретике. В «Святом семействе» он говорит, что «Что такое собственность?» является первым научным анализом частной собственности, и что это открыло возможность для создания настоящей науки о национальной экономике; но в своем известном некрологе для «Sozialdemokrat» тот же самый Маркс утверждает, что в строго научной истории экономики, эта работа едва ли будет достойна упоминания.

Что стоит за этим противоречием? Это что-то, что представители так называемого научного социализма должны все же ясно дать понять. В реальности есть только один ответ: Маркс хотел скрыть источник, в который он погружался. Все, кто изучал этот вопрос и не чувствуют себя перегруженными пристрастными привязанностями, должны признать, что это объяснение не является надуманным.

Но давайте еще раз послушаем то, что Маркс говорил об историческом значении Прудона. На странице 52 того же произведения мы читаем:

«Прудон не только пишет в интересах пролетариев: он сам пролетарий, ouvrier. Его произведение есть научный манифест французского пролетариата (…)»

Здесь, как можно видеть, Маркс заявляет вполне определенно, что Прудон является образцом пролетарского социализма и что его работа представляет собой научный манифест французского пролетариата. С другой стороны в «Коммунистическом манифесте» он уверяет нас, что Прудон — воплощение консервативного, буржуазного социализма.Мог ли быть более острый контраст? Какому Марксу мы должны верить, автору «Святого семейства», или «Коммунистического манифеста»? И откуда возникло расхождение? Этот вопрос мы задаем себе снова, и, естественно, отвечаем так же, как раньше: Маркс хотел скрыть от всех, только то, что он обязан Прудону, и любые средства для достижения этой цели являются приемлемыми. Не может быть никакого другого возможного объяснения; средства, которые Маркс позднее использовал в своем противоборстве с Бакуниным,свидетельствуют, что он не был очень щепетильным в своем выборе.

«Чтобы устранить противоречие, существующее между назначением администрации и её доброй волей, с одной стороны, и имеющимися у неё средствами и возможностями — с другой, государство должно было бы устранить само себя, ибо само оноимеет своей основой это противоречие. Государство зиждется на противоречии между общественной и частной жизнью, на противоречии между общими интересами и интересами частными. Администрация вынуждена поэтому ограничиватьсяформальной и отрицательной деятельностью; ибо там, где начинается гражданская жизнь и гражданская работа, там кончается власть администрации. Больше того, перед лицом следствий, вытекающих из антисоциальной природы этой гражданской жизни, этой частной собственности, этой торговли, этой промышленности, этого взаимного ограбления различных кругов граждан, — перед лицом всех этих явлений бессилиеадминистрации оказывается для неб законом природы. Ибо эта раздробленность, эта мерзость, это рабство гражданского общества есть та естественная основа, на которой зиждетсясовременное государство, подобно тому как рабовладельческое гражданское общество было той естественной основой, на которой зиждилось античное государство. Существование государства и существование рабства неразрывно связаны друг с другом. Античное государство и античное рабство — эти неприкрытые классические противоположности — былиприкованы друг к другу не в большей степени, чем современное государство и современный торгашеский мир, эти лицемерно-прикрашенные христианские противоположности».

Эта чрезвычайно анархистская интерпретация природы государства, которая кажется настолько странной в контексте более позднего марксова учения, является ясным доказательством анархистских корней его раннего социалистического развития. Рассматриваемая статья отражает понятие прудоновского критического анализа государства, критический анализ, впервые изложенный в его знаменитой книге «Что такое собственность?» Это бессмертное произведение оказало решающее влияние на развитие немецкого коммуниста, невзирая на который факт, он делает все возможное, и не самыми благородными методами, чтобы отвергнуть первые дни своей социалистической деятельности. Конечно, в этом марксисты поддерживают своего господина, и таким образом постепенно создается ошибочное историческое представление о ранних отношениях между Марксом и Прудоном.

В Германии циркулируют особенно сильные искажения в этом отношении, так как здесь Прудон почти неизвестен. Но чем больше кто либо знакомится с важными работами старых социалистических авторов, тем больше он понимает, насколько так называемый научный социализм обязан «утопистам», которые были, столь долго, забыты из-за колоссальной «славы» марксистской школы и других факторов, которые предавали забвению социалистическую литературу с самого раннего периода. Одним из самых важных учителей Маркса и тот, кто положил начало его последующему развитию, был никем иным как Прудон, анархист, столь оклеветанный и непонятный легальными социалистами.

III

Политические работы Маркса с этого периода, например, статья, которую он опубликовал в «VorwaertsofParis» демонстрирует, насколько оказывали на него влияние взгляды Прудона и равно его анархистские идеи. «Vorwaerts» был периодическим изданием, которое появилось во французской столице в течение 1844 года под управлением Генриха Бернштейна. Первоначально оно было либеральным по взглядам. Но позже, после исчезновения германо-французского альянса, Бернштейн связался со старыми сотрудниками последнего, которые переориентировали его на дело социализма. С тех пор «Vorwaerts» стал официальным рупором социализма и многочисленных авторов вплоть до последней публикации А. Руге, среди них был Бакунин, Маркс, Энгельс, Генрих Гейне, Георг Гервег и т.д. внесших в него свой вклад.

В 63м номере издания (7 августа 1844) Маркс опубликовал полемическую работу «Критические заметки к статье “Пруссака” “Король прусский и социальная реформа”». В этом он производил исследование природы государства и продемонстрировал его полную неспособность уменьшить социальное страдание и уничтожить бедность. Идеи, которые автор излагает в своей статье, являются совершенно анархистскими в полном соответствии со взглядами, которые Прудон, Бакунин и другие теоретики анархизма излагали в этой связи. Читатели могут сами судить для себя по следующему отрывку из исследования Маркса:

«Государство (…) никогда не усмотрит в “государстве и в устройстве общества” причины социальных недугов. Там, где существуют политические партии, каждая партия видит кореньвсякого зла в том, что вместо неё у кормила правления стоит другая, враждебная ей партия. Даже радикальные и революционные политические деятели ищут корень зла не всущности государства, а в данной определённойгосударственной форме, которую они хотят заменить другойгосударственной формой.

С политической точки зрения государство и устройство общества — не две разные вещи. Государство есть устройство общества. В той мере, в какой государство признаёт существование социальных недугов, оно видит их причину или взаконах природы, которых никакая человеческая власть не может устранить, или в частной жизни, которая от государства не зависит, или в нецелесообразных действиях зависящей от негоадминистрации. Так, Англия усматривает причину нищеты взаконе природы, согласно которому рост народонаселения всегда должен обгонять рост средств существования. С другой стороны, та же Англия видит причину пауперизма в злой воле бедных, подобно тому как король прусский видит эту причину внехристианских чувствах богатых, а Конвент — вконтрреволюционном, подозрительном образе мыслей собственников. Поэтому Англия наказывает бедных, король прусский увещевает богатых, а Конвент отрубает головы собственникам.

Наконец, все государства ищут причины в случайной или жеумышленной нераспорядительности администрации, а потому в мероприятиях администрации они видят средство к исправлению недостатков государства. Почему? Именно потому, что администрация есть организующая деятельность государства».

20 июля 1870го года Карл Маркс писал Фридриху Энгельсу: «Французов надо вздуть. Если прусаки победят, то централизация государственной мощи будет использована для централизации германского рабочего класса. Кроме того, преобладание немцев перенесет центр тяжести европейского рабочего движения из Франции в Германию. Достаточно сравнить движение в этих двух странах с 1866 г. до настоящего времени, чтобы видеть, что германский рабочий класс выше французского, как с точки зрения теоретической, так и организационно. Преобладание на мировой арене немецкого пролетариата над французским будет в то же время преобладанием нашей теории над теорией Прудона».

Маркс был прав: победа Германии над Францией означала новый курс для истории европейского рабочего движения. Революционный и либеральный социализм латинских стран был отброшен в сторону в пользу государственнических, антианархистских теорий марксизма. Развитие того живого, творческого социализма было разрушено новым железным догматизмом, который требовал полного знания социальной действительности, когда это было едва ли больше, чем смесь теологической фразеологии и фаталистических софизмов и оказалось могилой всей подлинно социалистической мысли.

Наряду с идеями, методы социалистического движения также изменились. Вместо революционных групп для пропаганды и организации экономической борьбы, в которых интернационалисты видели зародыш будущего общества и органов, подходящих для обобществления средств производства и обмена, пришла эра социалистических партий и парламентского представительства пролетариата. Постепенно о старом социалистическом образовании, которое вело рабочих к завоеванию земли и мастерских были забыты, сменившись новой партийной дисциплиной, которая рассматривала завоевание политической власти как свой высший идеал.

Великий противник Маркса, Михаил Бакунин, ясно видел изменение в позиции, и с тяжелым сердцем предсказывал, что новая глава в истории Европы начинается с победы Германии и падения Коммуны. Физически изнуренный и глядя в лицо смерти он описал эти важные штрихи Огареву 11 ноября 1874:

«Бисмарксизм, который является милитаризмом, полицейской властью и финансовой монополией, спаялись в единую систему под именем Нового государства, торжествует всюду. Но, может быть, десять или пятнадцать лет изменчивая эволюция человечества вновь прольет свет, на путь, ведущий к победе».

В этом случае Бакунин ошибался, будучи не в состоянии вычислить, что пройдет полстолетия, пока бисмарксизм не будет свергнут посреди ужасного мирового катаклизма.

Также, как победа Германии в 1871м году и падение Парижской Коммуны были сигналами для исчезновения старого Интернационала, так и Первая мировая война 1914го года была демонстрацией банкротства политического социализма.

И затем что-то странное и иногда действительно гротескное стало происходить, что может быть объяснено только условиями полного незнания старого социалистического движения.

Независимые большевиков, коммунисты и так далее, бесконечно обвиняли наследников старых социал-демократов в позорной фальсификации марксистских принципов. Они обвиняли их в том, что те затащили социалистическое движение в болото буржуазного парламентаризма, извратив отношения Маркса и Энгельса к государству, и т.д., и т.д. Николай Ленин[10]*, духовный лидер большевиков, попытался дать своим обвинениям твердое обоснование в своей знаменитой книге «Государство и революция», которая является, согласно его ученикам, подлинной и чистой интерпретацией марксизма. Посредством отлично упорядоченного выбора цитат Ленин утверждает, что показал, что «основатели научного социализма» всегда были явными врагами демократии и парламентского болота, и что целью всех их усилий было исчезновение государства.

Нужно помнить, что Ленин обнаружил это только недавно, когда его партия, вопреки всем ожиданиям, оказалась в меньшинстве после выборов в Учредительное собрание. До этого большевики, точно так же как другие партии, участвовали в выборах и боялись конфликтов с принципами демократии. Они приняли участие в последних выборах в Учредительное собрание 1917го года, с грандиозной программой, надеясь получить подавляющее большинство. Но когда они нашли, что, несмотря на все они оставались в меньшинстве, объявили войну демократии и порвали с Учредительным собранием с изданной Лениным «Государство и революцией», как личным самооправданием.

IV

Безусловно, задача Ленина была не из легких: с одной стороны он был вынужден пойти на смелые уступки антигосудартсвенническим тенденциям анархистов, в то время как с другой стороны он должен был показать, что его отношение ни в коем случае не было анархистским, но чисто марксистским. Как неизбежное последствие этого, его работа полна ошибок против всей логики сути человеческой мысли. Один пример продемонстрирует это: в своем желании подчеркнуть, в максимально возможной степени, воображаемую антигосударственную тенденцию у Маркса, Ленин указывает знаменитый отрывок из «Гражданской войны во Франции», где Маркс дает свое одобрение Коммуне за то, что та начала искоренять паразитическое государство. Но Ленин не потрудился вспомнить, что Маркс в таких высказываниях был в открытом конфликте со всем, что он говорил ранее, будучи вынужденным пойти на уступки сторонникам Бакунина, против которых он был тогда занят очень ожесточенной борьбой.

Даже Франц Меринг, который не может быть заподозрен в симпатиях с большинством социалистов, был вынужден допустить, что это было уступкой в его последней книге, Карла Маркса, где он говорит: «Однако правдивостью всех деталей в этой работе может быть то, вне всякого сомнения, что взгляды, которые она содержит, противоречат всем убеждениям, которые Маркс и Энгельс провозглашали, начиная с «Коммунистического манифеста» четвертью века ранее».

Бакунин был прав, когда говорил в свое время: «Картина Коммуны в вооруженном восстании была настолько внушительна, что даже марксисты, идеи которых Парижская революция совершенно расстроила, преклонились перед действиями Коммуны. Они пошли дальше этого; вопреки всей логике и их известным осуждениям они вынуждены были связать себя с Коммуной и идентифицироваться с ее принципами и стремлениями. Это была комическая карнавальная игра, но необходимая. Поскольку энтузиазм пробужденный Революцией был таков, они были бы отклонены и отвергнуты всюду, если бы они попытались отступить в башню из слоновой кости моих догм».

V

Ленин забыл что-то еще, что-то, что имеет, конечно, первостепенную важность в вопросе. Это заключается в следующем: то, что это были именно Маркс и Энгельс, которые попытались вынудить организации старого Интернационала заняться парламентской деятельностью, таким образом, делая их прямо ответственными за полное увязание социалистического рабочего движения в буржуазном парламентаризме. Интернационал был первой попыткой объединить организованных рабочих каждой страны в один большой союз, конечной целью которого будет экономическое освобождение рабочих. С различными секциями, отличающимися по их взглядам и тактике, было необходимо заложить условия для их сотрудничества и признать полную автономию и организационную независимость каждой отдельной секции. В то время как это было сделано, Интернационал сильно вырос и процветал в каждой стране. Но все это полностью изменилось в тот момент, когда Маркс и Энгельс начали подталкивать различные национальные федерации к парламентской деятельности; впервые это произошло на плачевной лондонской конференции 1871го года, где они получили одобрение резолюции, которая закрылась в следующих сроках:

«Учитывая, что против этой коллективной власти имущих классов рабочий класс не может действовать как класс, кроме как организовавшись в политическую партию, отличную и противостоящую всем старым партиям, созданным имущими классами; данное переустройство рабочего класса в политическую партию обязательно, чтобы гарантировать торжество Социальной Революции, и ее конечной цели уничтожения классов; та комбинация сил, которую рабочий класс уже произвел своей экономичной борьбой, должна в то же самое время служить рычагом в его борьбе против политической власти землевладельцев и капиталистов. Конференции напоминает членам Интернационала: в боевом состоянии рабочего класса, его экономичное движение и его политические выступления неразрывно едины».

То, что каждая секция или федерация Интернационала должны принять такую резолюцию, было вполне возможно, для этого пришлось бы только возложить на своих членов действовать в соответствии с ней; но, то, что Исполнительный совет должен наложить это на секции Интернационала, особенно вопрос, который не был представлен Генеральному конгрессу, был произвольным самоуправным действием в открытом противоречии духу Интернационала и обязательно должен был вызвать энергичные протесты всех индивидуалистических и революционных элементов.

Позорный конгресс в Гааге в 1872м году короновал труды, предпринятые Марксом и Энгельсом, превращая Интернационал в избирательную машину, включая положение об обязанности различных секций бороться за захват политической власти. Таким образом, Маркс и Энгельс были виновны в расколе Интернационала со всеми его вредными последствиями для рабочего движения, и именно они вызвали застой и вырождение социализма посредством политических действий.

VI

Когда вспыхнула революция в Испании в 1873м году, члены Интернационала, почти все они были анархистами, проигнорировали петиции буржуазных партий и следовали своим собственным курсом экспроприации земли, средств производства в духе социальной революции. Всеобщие забастовки и восстания вспыхнули в Алкое, Сан-Лукар-де-Баррамеде, Севилье, Картахене и в других местах, которые были потоплены в крови. Порт Картахены продержался дольше всех, оставаясь в руках революционеров, пока, наконец, не попал под огонь прусских и английских военных кораблей. В это время Энгельс пошел в резкое наступление на испанских бакунистов в «Volksstaat», призывая их к ответу за их нежелание объединить усилия с республиканцами. Если бы он прожил долго достаточно долго, как бы Энгельс раскритиковал своих коммунистических учеников в России и Германии!

После знаменитого Конгресса 1891 года, когда лидеры так называемой «Молодежи» были изгнаны из немецкой социал-демократической партии, для нивелирования тех же самых обвинений, какие Ленин выдвинул в отношении «оппортунистов» и «каутскианцев», они основали отдельную партию со своей собственной газетой «Der Sozialist», в Берлине. Первоначально, движение было чрезвычайно догматично, и его взгляды были почти идентичны взглядам сегодняшней коммунистической партии. Если, например, каждый читает книгу Теистлера «Парламентаризм и рабочий класс», каждый встретит те же самые идеи в ленинской [книге] «Государство и революция». Как и российские большевики и члены немецкой коммунистической партии, независимые социалисты того времени отвергали принципы демократии, и отказывались принять какое бы то ни было участие в буржуазных парламентах на основе реформистских принципов марксизма.

Так что же было у Энгельса сказать относительно этих «Молодых», которые, как коммунисты, наслаждались обвинением лидеров Социал-демократической партии в предательстве марксизма? В письме к Зорге в октябре 1891, престарелый Энгельс передал следующие сердечные комментарии: «Вызывающие отвращение берлинцы стали обвиняемым вместо того, чтобы оставаться обвинителями и повели себя как несчастные трусы оказавшись вынуждены работать вне партии, если они хотят сделать что-нибудь. Без сомнения среди них есть полицейские свиньи и криптоанархисты, которые хотят работать среди наших людей. Наряду с ними, есть много тупиц, введенных в заблуждение студентов и сборище наглых фигляров. В целом, порядка двухсот человек». Было бы очень интересно узнать, каких любовных описаний Энгельса удостоились бы чести наши «коммунисты» сегодня, те, которые утверждают, что они «хранители марксистских принципов».

VII

Невозможно охарактеризовать методы старой социал-демократии. По данному вопросу у Ленина не сказано ни одного слова, и его немецкие друзья имеют даже менее того. Большинства социалистов должны помнить, говоря об этом, подробно показывать, что они являются настоящими представителями марксизма; любой знакомый с историей согласится с ними. Это был марксизм, который навязал парламентскую деятельность рабочему классу и разметил путь, которым последовала Германская социал-демократическая партия. Только тогда, когда это станет понятно, каждый осознает, что путь социального освобождения подводит нас к счастливой земле анархизма, несмотря на оппозицию марксизма.

Примечания

[1] W. Tcherkesoff: Pages d’Histoire socialiste; les precurseurs de l’lnternationale. [Черкезов В. Н. Предтечи Интернационала. Доктрины марксизма. – М.: КомКнига, 2010]

[2] В статье, озаглавленной «Il Manifesto della Democrazia», впервые опубликованной в «Avanti» (№6 1901, 1902) ((Year 6; number 1901, of 1902) ????)

[3] Rheinische Zeitung, number 289, 16 October 1842. [Маркс К.Коммунизм и аугсбургская «Allgemeine Zeitung» // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 1. – М.: Государственное издательство политической литературы, 1955.]

[4] Marx: The Poverty of Philosophy, foreword. [Маркс К. Нищета философии // Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 4. С. 69]

[5] Bray:Labour’s Wronszs and Labour’s Remedy, Leeds, 1839.

[6] Marx and Engels: The Communist Manifesto, page 21. [Маркс К.,Энгельс Ф. Манифест коммунистической партии // Маркс К., Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 4. С. 454]

[7] Rheinische Zeitung, 7 January 1843.

[8] Б. Бауэр был одним из самых усердных членов Берлинского кружка «Свободных», в котором выдающиеся деятели из мира немецкого свободомыслия (первой половины девятнадцатого века) могли быть замечены; такие фигуры как Фейербах, автор «Сущности христианства», глубоко атеистической работы, или Макс Штирнер, автор «Единственный и его собственность». Сторонник жесткой руки думал о Карле Марксе, было обречено столкнуться со свободомыслием Б. Бауэра и его друзей, среди которых мы не должны забыть Э. Бауэра, книга которого «Der Kritik mit Kirche und Staat» [Критика церкви и государства] была полностью конфискована властями и сожжена (первое издание, 1843й год). Второму изданию (Берн, 1844й год) повезло больше. Но не автору, который был осужден и заключен в тюрьму за антигосударственные и антицерковные идеи. (Примечание редактора.)

[9] Ж. Б. Сэй, английский экономист, в чей период полное собрание сочинений Макса Штирнера были переведены на немецкий язык. Страх Карла Маркса в отношении французской анархистской мысли (как мы знаем, его «Нищета философии» является сплошной критикой «Философии нищеты» Прудона) или немецкого свободомыслия (его массивная книга «Документы социализма» является тщетной, смехотворной попыткой преуменьшить и отвергнуть «Единственного и его собственность»), также встал против этого социолога, много обсуждавшегося в то время всеми критическинастроенными по отношению к государству и пытавшимися сбросить его тиранию. (Примечание редактора.)10

[10] Один из псевдонимов Владимира Ильича Ульянова (1870-1924), вошедшего в историю под псевдонимом «Ленин» – прим. пер.

Методы анархо-синдикализма

1989, источник: здесь. RudolfRocker. Anarcho-Syndicalism. London: Pluto Press, 1989. P.109-130. Перевод: Вадим Дамье.

Анархо-синдикализм часто обвиняют в том, что он не интересуется политическим устройством отдельных стран и, следовательно, борьбой вокруг современных политических проблем. Утверждают, будто он ограничивается исключительно борьбой за чисто экономические требования. Эта мысль совершенно ошибочна; она проистекает или из полного невежества или из намеренного искажения фактов. От современных рабочих партий анархо-синдикалистов отличает не политическая борьба как таковая, даже не ее принципы и тактика, а форма этой борьбы и те цели, которые она преследует. Анархо-синдикализм отнюдь не довольствуется только идеалом будущего общества, свободного от господства; он стремится к повседневному ограничению деятельности государства, к блокированию его влияния в каждой сфере общественной жизни, где это только возможно. Именно эта тактика отличает работу анархо-синдикалистов от целей и методов рабочих политических партий, вся деятельность которых направлена на постоянное расширение сферы влияния политической государственной власти и все большее распространение ее на экономическую жизнь общества. Тем самым лишь открывается путь к эре государственного капитализма, а он, как показывает опыт, прямо противоположен тому, за что действительно борется социализм.

Анархо-синдикализм относится к государственной политической власти так же, как к системе капиталистической эксплуатации. Его сторонникам совершенно ясно, что корни социальной несправедливости системы – не в ее неизбежных наростах, а в капиталистическом экономическом строе как таковом. Хотя его усилия направлены на ликвидацию капиталистической эксплуатации и замену ее социалистическим строем, анархо-синдикализм ни на момент не упускает из виду задачу: всеми доступными ему средствами снижать уровень капиталистической прибыли в существующих условиях, как можно более увеличить долю производителей в распределении продуктов труда.

В борьбе против политической власти, выражающейся в государстве, анархо-синдикалисты прибегают к той же самой тактике. Они считают современное государство следствием экономической монополии капиталистов и порожденным ею разделением общества на классы. Государство служит для того, чтобы поддерживать такое положение всеми репрессивными средствами, доступными политической власти. Анархо-синдикалисты убеждены, что вместе с системой эксплуатации должен исчезнуть политический механизм ее защиты, уступив место управлению общественными делами на основе свободного соглашения. Но они не должны забывать о том, что в рамках существующего политического строя трудящимся приходится прилагать постоянные усилия, чтобы защищать все завоеванные политические и социальные права против любых атак реакции и постоянно расширять их при любой открывающейся возможности.

Трудящиеся не могут быть равнодушными к экономическим условиям их жизни в существующем обществе. Но точно также они не могут оставаться безразличными к политическому положению их страны. И для борьбы за хлеб насущный, и для любой пропаганды, направленной на социальное освобождение, нам необходимы политические права и свободы. Мы должны бороться за них всегда, когда они отрицаются, и защищать их со всей решимостью, когда их пытаются у нас отнять. Поэтому совершенно абсурдно утверждать, будто анархо-синдикалисты не интересуются политической борьбой. Героическая битва Национальной конфедерации труда (НКТ) в Испании против фашизма (в 1936-1939 гг. – прим. В. Д.) – быть может, лучшее доказательство того, что в этих баснях нет ни грана истины.

Но мы ведем политические бои не в законодательных учреждениях, а в народе. Политические права не рождаются в стенах парламентов, скорее они навязываются извне. Даже превращение в закон еще отнюдь не гарантирует их осуществление. Предприниматели всегда пытаются при малейшей возможности свести на нет любую уступку трудящимся, как только обнаруживают у рабочих организаций хоть малейший признак слабости. Правительство всегда склонно ограничить или полностью ликвидировать завоеванные права и свободы, если полагает, что люди не окажут ему сопротивления. Даже в тех странах, где давно существуют такие вещи, как свобода печати, право на собрания и объединения и т. д., правительство постоянно готово урезать эти права или истолковать их иначе с помощью юридических уловок. Политические права существуют не потому, что в законодательном порядке занесены на бумагу, а только потому, что они стали для людей внутренней привычкой и любая попытка посягнуть на них вызывает бурную реакцию населения. Если это не так – тогда не поможет никакая парламентская оппозиция, никакие платонические ссылки на конституцию. Угнетенные могут заставить уважать себя только в тому случае, если они умеют защищать свое человеческое достоинство. Это верно не только для частной, но и для политической жизни.

Люди пользуются всеми политическими правами и завоеваниями, которых мы на сегодня более или менее добились, не по доброй воле своих правительств, но благодаря собственной решительности. Правительства прибегали ко всем доступным им средствам, чтобы предотвратить завоевание этих прав или свести их к иллюзии. Достаточно присмотреться к истории трех последних веков, чтобы понять, какой неумолимой борьбой приходилось сантиметр за сантиметром отвоевывать у деспотов каждое право. Какую упорную борьбу вели, например, трудящиеся в Англии, Франции, Испании и других странах, чтобы заставить «свои» правительства признать право на организацию в профсоюзы! Во Франции запрет на профсоюзы был отменен только в 1886 году. Если бы не беспрерывные бои трудящихся, во Французской республике и по сей день не было бы права на объединение. Только после того, как люди труда своими прямыми действиями поставили парламент перед свершившимся фактом, власти вынуждены были рассмотреть новую ситуацию и легализовать существование профсоюзов. Важно не то, что правительство решило предоставить людям определенные права – важно, почему оно это сделало! Для тех, кто не поймет этой связи, история навсегда останется тайной за семью печатями.

Разумеется тот, кто разделяет циничное высказывание Ленина и считает свободу «буржуазным предрассудком», тот уверен, что политические права и свободы не важны для трудящихся. Но тогда все неисчислимые битвы прошлого, все восстания и революции, в ходе которых мы завоевали эти права, также не представляют ценности. Для того, чтобы изречь эту жемчужину мудрости, вряд ли было необходимо свергать царизм. Во всяком случае, цензура Николая IIнаверняка не имела бы ничего против определенной свободы как «буржуазного предрассудка». Более того, такие крупные теоретики реакции, как Жозеф де Местр и Луи Бональд уже заявляли то же самое, пусть и в других выражениях, и защитники абсолютизма были им благодарны.

Анархо-синдикалисты далеки от недооценки этих прав для трудящихся. Если они отвергают какое бы то ни было участие в буржуазных парламентах, то не потому что вообще отвергают политическую борьбу, а потому что твердо убеждены: парламентская деятельность – самая слабая и наиболее безнадежная для трудящихся форма политической борьбы. Для буржуазных классов парламентская система, без сомнения, представляет собой наиболее подходящий инструмент для урегулирования конфликтов, не допуская взрыва, для осуществления выгодного сотрудничества между теми, кто равно заинтересован в сохранении существующего экономического строя и защищающей его политической организации. Когда определены общие интересы, для всех партий возможно и полезно взаимное соглашение. Но для трудящегося класса ситуация совершенно иная. Для него нынешний экономический строй – это источник его экономической эксплуатации, а организованная власть государства – инструмент его политического и социального подчинения. Даже самые свободные выборы не могут покончить с разительным контрастом между имущими и неимущими классами общества. Они могут служить лишь для того, что придать системе социальной несправедливости видимость законности и побудить рабов поставить клеймо закона на их собственное рабство.

Но важнее всего, что сам практический опыт показывает: участие трудящихся в парламентской деятельности ослабляет силу их сопротивления и делает их борьбу с существующей системой тщетной. Участие в парламентах ни на йоту не приближает трудящихся к их главной цели, оно мешает им защищать права, отвоеванные вопреки атакам реакции. Например, в Пруссии, крупнейшей земле Германии, где незадолго до прихода Гитлера к власти социал-демократы были главной правительственной партией и контролировали ключевые министерства, фон Папен, вскоре после того, как Гинденбург[1]*назначил его рейхсканцлером, отважился нарушить конституцию и (в 1923 г.) разогнать прусское правительство, использовав всего-навсего лейтенанта с дюжиной солдат. Когда Социал-демократическая партия в своей беспомощности додумалась только до того, чтобы обратиться в Верховный суд страны, вместо того, чтобы встретить организаторов путча открытым сопротивлением, реакция поняла, что ей больше нечего бояться и отныне она может делать с трудящимися все, что ей заблагорассудится. Государственный переворот Папена открыл путь к Третьему рейху.

Итак, анархо-синдикалисты отнюдь не против политической борьбы, но, по их мнению, она должна иметь форму прямого действия, причем наиболее эффективными оказываются инструменты экономической борьбы, находящиеся в распоряжении трудящегося класса. Самая обычная борьба за зарплату показывает: всегда, когда предприниматели оказываются в трудном положении, государство вмешивается в конфликт, посылает полицию, иногда даже войска для защиты интересов имущих классов. Поэтому было бы абсурдно игнорировать значение политической борьбы. Каждое событие, влияющее на жизнь общества, носит политический характер. В этом смысле любая значительная экономическая акция, такая например, как всеобщая стачка, является политической и имеет, сверх того, гораздо большее значение, чем какая либо парламентская процедура. Политический характер имеет также борьба анархо-синдикалистов против фашизма и антимилитаристская пропаганда – борьба, которую десятки лет вели одни только либертарные социалисты и синдикалисты, и которая стоила им огромных жертв.

Действительность такова: когда социалистические рабочие партии хотели добиться какой-либо решающей политической реформы, они всегда обнаруживали, что не могут достичь этого своими силами. Они вынуждены были целиком полагаться на боевую экономическую мощь трудящегося класса. Это доказывают всеобщие политические стачки в Бельгии, Швеции и Австрии за всеобщее избирательное право (в начале ХХ века –прим. В. Д.). В России в 1905 г. Именно грандиозная всеобщая стачка вложила перо в руки царя, заставив его подписать конституцию. То, чего российская интеллигенция не смогла добиться десятилетиями героической борьбы, стремительно осуществила объединенная экономическая акция трудящегося класса.

Политическая борьба сосредоточена не в политических партиях, а в организациях трудящихся, созданных для экономической борьбы. Признание этого анархо-синдикалисты ставят в центр своей деятельности по социалистическому просвещению масс и усилению их экономической и социальной мощи. Их метод – метод прямого действия в экономических и политических битвах наших дней. Это единственный метод, позволяющий что-либо достичь во все решающие моменты истории. Буржуазия тоже использовала его в борьбе с абсолютизмом и, отказываясь платить налоги, бойкотами и революциями, открытым неповиновением утверждала свое положение господствующего класса общества. Сегодня ее представители забыли об истории своих отцов и называют «кровавыми убийцами» «незаконные методы», применяемые трудящимися в их борьбе за свободу. Как будто бы закон когда-либо позволял угнетенному классу скинуть свое ярмо!

Под прямыми действиями анархо-синдикалисты понимают все способы непосредственной борьбы трудящихся против их экономических и политических угнетателей. Главные из таких способов: забастовка во всех видах – от простой борьбы за зарплату до всеобщей стачки; бойкот; саботаж в самых различных формах; антимилитаристская пропаганда; в критических ситуациях, как, например, в современной (конца 30-х годов – прим. В. Д.) Испании, - вооруженное сопротивлениелюдей, защищающих свою жизнь и свободу.

Наиболее распространенный из этих методов борьбы –забастовка, организованный отказ от работы. В промышленную эпоху она играет для трудящихся ту же роль, что играли частые крестьянские бунты в феодальную эпоху. В своей простейшей форме это незаменимое для трудящихся средство добиться улучшения их уровня жизни или защитить свои достижения и завоевания от согласованной атаки предпринимателей. Но это не только способ защиты непосредственных экономических интересов людей руда. Для них это еще и постоянная школа, где они учатся сопротивлению, ежедневно убеждаясь в том, что любое малейшее право завоевывается в непосредственной борьбе против существующей системы.

Повседневная борьба за зарплату и боевые экономические организации трудящихся – продукт капиталистического экономического строя и, следовательно, жизненно необходимы людям труда. Без этого они утонули бы в пучине нищеты. Конечно, социальная проблема не может быть решена одной только борьбой за зарплату, но такая борьба – великолепный инструмент просвещения, позволяющий трудящимся понять существо социальной проблемы, поупражняться в борьбе за освобождение от экономического и социального рабства. Как бы долго не продавал человек труда свои руки и мозги предпринимателю, он никогда не сумеет заработать больше, чем нужно для приобретения самого необходимого для жизни. Но жизненные потребности не остаются неизменными, они становятся иными по мере роста жизненных запасов людей.

Здесь мы подходим к значению рабочей борьбы для общего роста культуры. Экономическое объединение производителей не только дает им оружие для завоевания лучших условий жизни. Оно становится для них школой практики, университетом опыта, где можно широко почерпнуть знания для ответа на вопрос, что и зачем следует делать. Практический опыт и ход повседневной борьбы трудящихся влияет на их организованность, углубляет их понимание происходящего, расширяет интеллектуальный кругозор. Благодаря постоянному интеллектуальному развитию в жизненном опыте люди обретают новые устремления и способность к деятельности в самых разных сферах духовной жизни. Именно в этом развитии состоит великое культурное значение их борьбы.

Подлинная духовная культура и высшие жизненные интересы невозможны, пока люди не достигнут определенного уровня жизни, который даст им такую возможность. Без этого условия ни о каких высоких духовных стремлениях не может быть и речи. Люди, которым постоянно угрожает прямая нужда, вряд ли способны хорошо воспринять высокие культурные ценности. Только после того, как трудящиеся в ходе десятилетий борьбы отвоевали для себя лучшие условия жизни, вообще встал вопрос об их интеллектуальном и культурном развитии. Именно к этим стремлениям трудящихся предприниматели относятся с самой глубокой подозрительностью. Капиталисты как класс и сейчас еще придерживаются известного высказывания испанского министра Хуана Мурильо: «Нам не нужны среди рабочих люди, умеющие думать; нам нужен рабочий скот».

Один из важнейших результатов повседневной экономической борьбы – это развитие солидарности между трудящимися. Она имеет совершенно иной смысл, чем политическая коалиция между партиями, чьи сторонники принадлежат к различным социальным классам. Твердость чувства взаимопомощи постоянно проверяется в ежедневной борьбе за то, что необходимо для жизни, и это все более настойчиво требует сотрудничества между людьми, находящимися в одинаковых условиях. Это чувство действует совершенно иначе, чем абстрактные партийные принципы, большая часть которых является чисто отвлеченными. Оно перерастает в жизненное понимание общности судьбы, в новое ощущение своих прав, образуя этическую основу для любых усилий по освобождению угнетенного класса.

Развитие и укрепление этой естественной солидарности между трудящимися, придание каждому стачечному движению как можно более глубокого социального характера – одна из важнейших задач, которые ставят перед собой анархо-синдикалисты. Они считают стачки солидарности лучшим видом оружия. В Испании они достигали объема, невиданного в других странах. Благодаря им экономические сражения становились сознательным действием трудящихся как класса. Стачка солидарности – это сотрудничество между непосредственно затронутыми и другими категориями трудящихся с тем, чтобы помочь какой-либо одной профессии одержать победу в борьбе, распространив забастовку в случае необходимости и на другие отрасли. В этих случаях работники не ограничиваются финансовой помощью своим борющимся братьям, но они идут дальше и, парализуя целые отрасли промышленности, останавливают всю экономическую жизнь. Тем самым их требования становятся эффективнее.

Сегодня, когда с появлением национальных и транснациональных трестов и картелей частный капитализм все больше превращается в монополистический, часто лишь такая форма борьбы может обеспечить успех трудящимся. С переходом к индустриальному капитализму забастовки солидарности стали для людей труда велением времени. Предприниматели создали мощную базу для защиты своих интересов в виде картелей и организаций поддержки. Подобно им, трудящимся следует в соответствии с требованиями времени сосредоточиться на создании необходимой основы для массовых солидарных действий – в виде широкого объединения страновых и международных экономических организаций. Изолированная забастовка сегодня все больше теряет свое прежнее значение, хотя и не обречена на полное исчезновение. В современной экономической борьбе между трудом и капиталом все большую роль будет играть крупная стачка, охватывающая целые отрасли промышленности. Это поняли даже работники, состоящие в старых цеховых организациях и далекие от социалистических идей, что проявилось в бурном росте производственных профсоюзов в Америке по контрасту со старыми методами Американской федерации труда.

Прямое действие организованных сил труда находит свое наибольшее выражение во всеобщей стачке, остановке работы во всех отраслях производства организованным сопротивлением пролетариата со всеми вытекающими последствиями. Это самое сильное оружие, которым обладают трудящиеся, и самое полное выражение их решимости как социального фактора. После того, как конгресс французских профсоюзов в Марселе (в 1892 году), позднее – конгрессы Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) большинством голосов высказались за пропаганду всеобщей стачки, рабочие партии в Германии и многих других странах резко обрушились на эту форму пролетарского действия и отвергли ее как «утопическую». «Всеобщая забастовка – это всеобщее безумие» - провозгласил один из виднейших лидеров германской социал-демократии. Но волна последовавших всеобщих стачек в Испании, Бельгии, Голландии, России и т. Д. ясно продемонстрировала, что эта мнимая «утопия» - целиком в рамках возможного, а отнюдь не плод воображения нескольких революционных фанатиков.

Всеобщую стачку, конечно же, нельзя искусственно вызвать по любому поводу. Она требует определенной социальной ответственности, чтобы развить моральную стойкость и стать выражением воли широчайших народных масс. Частое издевательское обвинение, будто анархо-синдикалисты полагают, что достаточно лишь объявить всеобщую стачку, чтобы за несколько дней добиться социализма, - просто глупая выдумка злостных противников. Это попытка любыми средствами дискредитировать идею, которую не удается атаковать другими способами.

Всеобщая стачка может служить различным целям. Она может стать последним этапом забастовки солидарности, как, например, всеобщая стачка в Барселоне в феврале 1902 г. или в Бильбао в октябре 1903 г., когда шахтеры смогли избавиться от ненавистной им системы тележек и заставить владельцев ввести приемлемые медицинские условия на шахтах. Она может легко стать средством, с помощью которого организованные трудящиеся хотят добиться удовлетворения каких-либо общих требований, например, в 1886 г. в США во время попытки всеобщей забастовки за введение восьмичасового рабочего дня во всех отраслях промышленности. Гигантская всеобщая стачка британских рабочих в 1926 г. была ответом на попытку предпринимателей снизить зарплату и, тем самым, общий уровень жизни трудящихся.

Но всеобщая стачка может преследовать и политические цели, как например борьба испанских рабочих за освобождение политических заключенных в 1904 г. или всеобщая забастовка в Каталонии в 1909 г., чтобы заставить правительство прекратить войну в Марокко. Сюда же относится всеобщая стачка германских трудящихся в 1920 г., которая была объявлена после так называемого Капповского путча и покончила с правительством, захватившим власть с помощью военного мятежа. Массовые забастовки в Бельгии в 1903 г. и в Швеции в 1909 г. помогли добиться всеобщего избирательного права, а всеобщая стачка российских рабочих в 1905 г. – введения конституции. Наконец, в Испании широчайшее забастовочное движение рабочих и крестьян после фашистского мятежа в июле 1936 г. переросло вовсеобщую социальную стачку, привело к вооруженному сопротивлению и одновременно к ликвидации капиталистического экономического строя и реорганизации экономической жизни самими трудящимися.

Огромная сила всеобщей стачки состоит в том, что она одним ударом парализует всю экономическую систему и потрясает ее до основания. Ее действие отнюдь не зависит от практической готовности всех без исключения трудящихся – ведь и в политическом перевороте никогда не участвуют все граждане. Если прекратится работа наиболее важных отраслей, этого будет достаточно, чтобы остановить весь экономический механизм, который не может функционировать без ежедневных поставок угля, электроэнергии, сырья. Когда правящий класс сталкивается с энергичным и организованным трудящимся классом, закаленным в повседневной борьбе и сознающим, что поставлено на карту, он более склонен уступить. И в первую очередь, он боится применить силу против трудящихся, опасаясь толкнуть их на крайние меры. Даже Жан Жорес[2]*, который как социалист-парламентарист не был согласен с идеей всеобщей стачки, признавал, что постоянная угроза возникновения такого движения заставляет имущие классы быть осторожными и избегать попрания с таким трудом завоеванных прав из опасения, что это может легко привести к катастрофе.

В период всеобщего социального кризиса или когда – как в Испании – встает задача защиты всего народа от атаки варварской реакции, всеобщая стачка – бесценное и незаменимое оружие. Нарушая всю общественную жизнь, она затрудняет соглашение между правящими классами, между местными властями и центральным правительством, пусть даже не устраняет их полностью. Даже применение армии сталкивается при этом с совершенно иными проблемами, чем при политическом восстании. В последнем случае правительству – пока оно еще может опираться на вооруженные силы – достаточно сконцентрировать свои войска в столице и важнейших пунктах страны, чтобы противостоять угрожающей ему опасности.

Всеобщая стачка вызывает, напротив, неизбежное распыление военных сил, поскольку в этой ситуации им приходится защищать от восставших трудящихся все важные промышленные центры и транспортную систему. Но это приводит к падению военной дисциплины, которая всегда тверже, если солдаты действуют большими формированиями. Когда небольшие группы вооруженных сил сталкиваются с решительной борьбой народа, сражающегося за свою свободу, всегда есть возможность, что по крайней мере часть солдат сможет почувствовать и понять, что обращает оружие против своих родителей и братьев. Милитаризм сталкивается, в первую очередь, с психологической проблемой; его разлагающее влияние опаснее всего тогда, когда человек не может подумать о своем человеческом достоинстве, увидеть, что позволить кровавым угнетателям использовать себя против собственного народа – величайшее из преступлений.

Всеобщая стачка играет ту же роль для трудящихся, что баррикады в политическом восстании. Она – логическое следствие индустриальной системы, чьей жертвой являются люди труда, но она же предоставляет им самое мощное оружие в борьбе за свободу, если они осознают свою силу и научатся правильно использовать это оружие. Уильям Моррис с провидческим даром поэта предвидел такой ход развития событий, когда в своей знаменитой книге «Вести ниоткуда» описал, как социалистическому преобразованию общества предшествует длинная серия всеобщих стачек все нарастающей силы. Они потрясают старую систему до ее глубочайших оснований, пока ее защитники не утрачивают способность сопротивляться новому сознанию трудящихся масс города и деревни.

Все развитие современного капитализма, который превращается сегодня в самую большую опасность для человеческого общества, может лишь способствовать все более широкому распространению этого сознания среди трудящихся. Бесплодность участия организованных людей труда в парламентах, все более очевидная сегодня в каждой стране, сама заставляет их искать новые методы защиты их интересов и возможности освобождения из-под ига наемного труда.

Другим важным средством прямого действия являетсябойкот. Трудящиеся могут прибегнуть к нему как производители и как потребители. Систематический отказ потребителей покупать у фирм, торгующих товарами, производимыми в условиях, против которых борются профсоюзы, часто может иметь решающее значение, особенно в отраслях, где производятся товары массового потребления. Бойкот моет настроить общественное мнение в пользу трудящихся, если он сопровождается соответствующей пропагандой. Этикетка, которую члены профсоюза прикрепляют к товару, - эффективное средство обеспечить бойкот, поскольку она дает знать покупателям, о каких продуктах их предупреждают. Даже правители Третьего рейха испытали на себе, каким мощным оружием может стать бойкот в руках широких масс людей, и вынуждены были признать, что международный бойкот германских товаров нанес серьезный ущерб внешней торговле страны. Воздействие было бы еще большим, если бы профсоюзы поддержали бдительность общественного мнения непрерывной пропагандой и продолжали поощрять протесты против подавления германского рабочего движения.

Как производители, трудящиеся прибегают к бойкоту, устанавливая эмбарго на контракты с теми предприятиями, владельцы которых особенно враждебны по отношению к профсоюзам. Отказ докеров Барселоны, Валенсии и Кадиса разгружать германские суда (после прихода к власти нацистов –прим. В. Д.) вынудил капитанов кораблей оставить свой груз в североафриканских портах. Если бы то же самое сделали и профсоюзы других стран, это могло бы дать куда лучшие результаты, чем все отвлеченные протесты. В любом случае бойкот – одно из самых эффективных средств борьбы трудящегося класса, и чем больше трудящиеся прибегают к нему, тем более сознательными и победоносными станут они в своей ежедневной борьбе.

Среди средств, находящихся в арсенале анархо-синдикалистов, саботаж – одно из самых страшных для предпринимателей. Он наиболее резко осуждается как «незаконный». В действительности мы имеем дело с методом экономической малой войны, который столь стар, как сама система эксплуатации и политического угнетения. Во многих случаях трудящиеся просто вынуждены прибегать к нему, когда другие средства не приносят успеха. Саботаж заключается в том, что работники организуют любые возможные помехи в нормальном ходе работы. Чаще всего это происходит тогда, когда предприниматель пытается воспользоваться тяжелой экономической ситуацией или иной благоприятной возможностью для ухудшения обычных условий труда, снижения заработной платы или увеличения продолжительности рабочего времени. Сам термин происходит от французского слова «сабо», деревянный башмак, и означает «работать неуклюже, как деревянный башмак». Значение саботажа прекрасно выражено формулой: за плохую плату – плохая работа. Сам предприниматель действует также, когда устанавливает цены на свои товары в зависимости от их качества. Производитель находится в том же положении: его товар – собственная рабочая сила, и он имеет право распорядиться ею так, как сочтет наилучшим.

Если предприниматель пользуется бедственным положением производителя, чтобы навязать ему как можно более низкую цену на его рабочую силу, он не должен удивляться, когда производители защищаются, как могут и используют для этого средства, которые даны им обстоятельствами. Английские рабочие стали делать это задолго до того, как об этом заговорили революционные синдикалисты на континенте. Политика «cacanny» (идти медленно), которую вместе с самой фразой английские рабочие заимствовали у своих шотландских братьев, была первой и самой эффективной формой саботажа. Сегодня, при современной системе разделения труда, когда часто малейшее нарушение работы одной отрасли промышленности есть сотни способов, позволяющих трудящимся помешать производству. Так железнодорожники во Франции и Италии, используя так называемую «жемчужную забастовку» (бастуя так, как нанизывают жемчуг на нитку), приводят в беспорядок всю транспортную систему. Для этого им достаточно было строго-буквально следовать существующим транспортным правилам, и это не позволяли ни одному поезду прибывать вовремя[3]*. Если предприниматели обнаружат, что трудящиеся обладают средствами для самозащиты даже в неблагоприятной ситуации, когда о забастовке даже помыслить невозможно, они поймут, что невыгодно пользоваться трудным положением трудящихся, чтобы навязать более тяжелые условия жизни.

Так называемая сидячая забастовка, которая с удивительной быстротой распространилась из Европы в Америку, состоит в том, что трудящиеся остаются на предприятии день и ночь, ничего не делая. Им не приходится предпринимать меры, чтобы предотвратить использование штрейкбрехеров. По-существу, это разновидность саботажа. Очень часто саботаж организуется так: перед забастовкой работники выводят машины из строя, чтобы затруднить работу штрейкбрехеров, или сделать ее невозможной на продолжительное время. Ни одно поле боя не открывает такой простор воображению трудящихся, как это. Саботаж трудящихся всегда направлен против предпринимателей, но никогда – против потребителей. Это особенно подчеркивал Эмиль Пуже[4]*в докладе на конгрессе Всеобщей конфедерации труда в Тулузе в 1897 г. Все сообщения буржуазной прессы о пекарях, якобы запекавших стекло в хлеб, или о сельскохозяйственных рабочих, отравивших молоко и т. д. – злобные выдумки, призванные настроить общественное мнение против работников.

Саботаж во вред потребителям – это вековая привилегия предпринимателей. Запрограммированная порча продуктов, строительство негодных трущоб и антисанитарных многоквартирных домов из самого жалкого и дешевого материала, уничтожение большого количества продуктов питания, чтобы удержать цены на них в то время, как миллионы страдают от ужаснейшей нищеты, постоянные попытки удерживать существование людей труда на как можно более низком уровне, чтобы обеспечить себе максимальные прибыли, бесстыдная практика индустрии вооружений – поставки за рубеж военного снаряжения, которое, при определенных условиях может быть использовано против самой страны-производителя, все это и многое другое – лишь некоторые моменты в бесконечном списке саботажа капиталистов против их собственных народов.

Еще одна эффективная форма прямого действия – социальная стачка, роль которой в ближайшем будущем, несомненно, возрастет. Она меньше связана с интересами производителей, нежели с защитой интересов общества от наиболее пагубных проявлений существующей системы. Цель социальной стачки – заставить предпринимателя ответить перед обществом. Речь идет, в первую очередь, о защите потребителей, огромное большинство которых – сами трудящиеся. Прежде задача профсоюзов ограничивалась исключительно защитой трудящихся как производителей. До тех пор, пока предприниматели соблюдали установленные нормы рабочего времени и платили установленную зарплату, эта задача была осуществима. Иными словами, профсоюзы интересовались только условиями труда своих членов, а не характером этого труда. Теоретически это было бы оправдано, если бы отношения между предпринимателем и работником основывались на контракте для достижения определенной цели, в данном случае – цели общественного производства. Но контракт имеет смысл только тогда, когда стороны на равных участвуют в достижении цели. В действительности же человек труда не имеет права голоса при решении производственных проблем, такое право полностью принадлежит предпринимателю. В результате работник вынужден делать тысячи вещей, которые постоянно идут во вред всему обществу ради пользы предпринимателя. Он вынужден использовать при производстве изделий материалы низкого качества, а часто – действительно вредные, вынужден строить плохое жилье, изготовлять испорченные продукты и совершать многочисленные действия, задуманные для обмена потребителей.

Энергично воспрепятствовать этому – такова, по мнению анархо-синдикалистов важнейшая задача профсоюзов в будущем. Шаги в этом направлении одновременно усилят и значительно укрепят роль трудящихся в обществе. Различные попытки такого рода уже предпринимались, о чем свидетельствуют, например, забастовка строителей Барселоны, которые отказались использовать негодный материал и обломки старых зданий для сооружения домов для рабочих (1902 г.), забастовки в ряде больших ресторанов Парижа, когда работники кухонь не пожелали готовить ради дешевизны из полугнилого мяса (1906 г.) и множество подобных выступлений в последнее время. Все это говорит о росте сознания трудящихся своей социальной ответственности. К этой же области относится резолюция германских рабочих военной промышленности на их съезде в Эрфурте (1919 г.): не производить больше оружия для войн и заставить предпринимателей переориентировать их предприятия на выпуск другой продукции. Эта резолюция оставалась в силе почти два года, пока не была нарушена профсоюзным объединением. Анархо-синдикалистские рабочие Земмерды с большой последовательностью защищались до последнего и их рабочие места заняли члены «свободных (официальных – прим. В. Д.) профсоюзов».

Убежденные противники любых национальных амбиций, революционные синдикалисты, особенно в романских странах, всегда уделяли значительное место в своей деятельностиантимилитаристской пропаганде, стараясь убедить трудящихся в солдатской форме сохранять верность своему классу и не обращать оружие во время стачек против своих братьев по классу. Это стоило им больших жертв, но они никогда не прекращали усилий, поскольку знают, что смогут завоевать свои права лишь в непрестанной борьбе против господствующей власти. В то же время антимилитаристская пропаганда позволяет в значительной мере противостоять угрозе войны с помощью всеобщей стачки. Анархо-синдикалисты понимают, что войны служат только интересам правящих классов. Они считают оправданными все меры, чтобы предотвратить организованное человекоубийство. И в этой области у трудящихся много возможностей, если они обладают волей и моральной стойкостью, чтобы их использовать.

Прежде всего, необходимо излечить рабочее движение от внутренней закостенелости, освободить его от пустой демагогии политических партий, чтобы оно могло интеллектуально развиваться и выработать в себе творческие предпосылки для осуществления социализма. Практическое достижение этой цели должно стать для трудящихся делом внутренней убежденности, созреть как этическая необходимость. Великая конечная цель социализма должна вырасти из многих каждодневных практических боев, и придать им социальный характер. В самом мелком конфликте, рожденном потребностями момента, должна отражаться великая задача социального освобождения, и каждая такая борьба должна помочь расчистить дорогу и укрепить дух, который превратит внутреннее стремление к достижению цели в волю и действие.

Примечания

[1] Гинденбург - президент Германии в 1925-1934 гг. – прим. В. Д.

[2] Жан Жорес - французский социал-демократ конца XIX – начала XX вв. – прим. В. Д.

[3] Сегодня такой вид забастовки, то есть работа с соблюдением всех возможных правил и инструкций, предписаний, известна как «итальянская забастовка». – прим. В. Д.

[4] Эмиль Пуже - французский синдикалист конца XIX – начала XX вв. –прим. В. Д.

Национализм — источник опасности!

1953, источник: здесь. Der Nationalismus – eine Gefahrenquelle!; Aufsatzsammlung, Band 2, 1949-1953. Перевод с немецкого — Ndejra.

В истории человечества не было, пожалуй, эпохи, в которую единодушное и свободное от предрассудков взаимодействие всех народов было бы так необходимо, как сейчас, чтобы противостоять величайшим проблемам века, от решения которых зависит судьба всех. Все проблемы, которые вздымаются перед нами сегодня, разрослись до мировых проблем, и их нельзя ни обойти, ни одолеть политическим нейтралитетом. Каждая попытка отдельных народов в этом направлении приведёт только к новым неверным выводам и увеличит опасность, которая окружает нас сегодня со всех сторон. Большинство людей уже имеют представление о шаткости современных условий, но очень маленькое меньшинство на сегодняшний день отчётливо распознало, что новая и, возможно, более страшная катастрофа, которой когда-либо подвергалось человечество, может быть предотвращена только решительным отрицанием старых путей силовой политики государств и национального ослепления народов.

В чём мы сегодня срочно нуждаемся – это незамутнённый и широкий взгляд на общественные необходимости ближайшего будущего и ясное понимание того, что вопросы, к решению которых мы принуждены сегодня, простираются далеко за политические границы государств и не могут быть решены в духе националистских понятий. До немецко-французской войны 1870/71 гг. и растущей милитаризации Европы националистские стремления «Молодой Европы» и вера в неприкосновенность суверенитета маленьких государств были ещё понятны; но это радикально изменилось, когда начались военные союзы крупных государств, которые расщепили континент на враждующие лагеря и посредством постоянного вооружения сделали опасность войны постоянной, что могло привести только к общественной катастрофе и, по своему принципу, должно иметь своими последствиями новые катастрофы, покуда сами народы не воспротивятся этому обстоятельству. Даже те народы, которые были подчинены чужой власти до конца первой мировой войны и на протяжение многих лет добивались национальной независимости, которой они теперь добились, не смогли этим ничего выиграть и почти все угодили в положение, оказавшееся для них, политически и экономически, ещё более давящим. Из новых государств, развившихся после первой мировой войны на востоке Европы, только Чехословакия, которая образовалась из бывших австрийских провинций Бёмен, Мэрен, Шлезия и некоторых небольших областей, могла похвастаться успехами. Хотя чехи и были в этом новом государстве самой большой группой населения, но не составляла и половины пятнадцатимиллионного населения, в то время как 8 миллионов составляли словаки, немцы, венгры, румыны и более мелкие этнические группы. И если маленькая страна, тем не менее смогла так быстро выбраться наверх, то благодаря, большей частью, двум обстоятельствам: она обладала большим количеством полезных ископаемых и представляла собой ещё до отвоёванной независимости важнейшую индустриальную область Австрии. К тому же чехи могли опираться на старые демократические традиции и нашли в Мазарике духовного лидера, который никогда не находился под влиянием панславянских идей или мировоззрения немецкой философии и черпал свои федералистские и либеральные убеждения из западных источников. Он действительно позаимствовал многие идеи у Джефферсона и обладал некоторым сходством с Пием Маргаллом, выдающимся борцом за федерализм в Испании. А все другие страны, которые тогда отвоевали себе независимость, как в политическом, так и в экономическом смысле провели невыгодную сделку, которая значительно ухудшила их положение, не принеся им ни малейших выгод, о которых они так долго мечтали. Каждое из этих государств принадлежало раньше к определённому экономическому региону и было вынуждено организовывать собственную экономику и приспосабливать её к новым политическим условиям. Это, однако, оказалось трудным, ибо те страны на востоке Европы ещё до их национального освобождения были вынуждены жить в очень тяжёлых экономических условиях и их условия жизни в целом были на более низком уровне, чем в большинстве западных стран континента. При таких условиях, которые, к тому же, значительно ухудшились общим экономическим кризисом после первой мировой войны, они не были способны к переориентировке своей экономической жизнедеятельности и всё глубже увязали в состоянии хронического кризиса, который ещё более ухудшал их и без того плачевные жизненные условия.

Но политические и социальные права и свободы, которые ожидались от национального освобождения, вскоре оказались пустой иллюзией, не стоящей и фальшивой монеты, так как в большинстве случаев собственное иго, которое народы водружали сами на себя своей, якобы, национальной независимостью, оказывалось ещё более угнетающим и невыносимым, чем то, которого они ещё недавно избежали. Ни один человек, обладающий политической проницательностью, не осмелится сегодня утверждать, что Польша под властью Пислудского и диктатурой генералов наслаждается большими политическими свободами, чем ранее, под русским царизмом и прусской и австрийской монархиями. Венгрия, завоевавшая численным превосходством своего населения и благодаря революционным настроениям 1848/49 гг. некоторые политические права и преимущества при Габсбургской монархии, потеряла при национальной диктатуре Хортны и последние остатки своих былых свобод. Подобное происходило в Югославии и большинстве мелких государств, которые втиснулись в ряды самостоятельных государств после первой мировой войны.

Однако сегодня почти все те молодые государства, вместе с более старыми на востоке Европы, являются ни чем иным, как сателлитами кремлёвских диктаторов и полностью потеряли всякую политическую самодеятельность, которой обладали, так что не могут даже сопротивляться, когда тысячи их жителей насильно увозятся в Россию, чтобы служить российскому государству в виде рабов в концлагерях. Если бы были ещё нужны доказательства тому, что предполагаемая национальная независимость не даёт ни малейшей защиты от силовой политики более могущественных сосоедей, то минувшая мировая война должна была бы разрушить слепую веру в такую возможность, если бы народы были вообще в состоянии внять этому уроку, к сожалению, малопонятому до сегодняшнего дня.

Так же и Чехословакия не могла избежать своей судьбы, хтоя и находилась в более выгодных условиях, чем другие новые государства. После того, как великие державы её позорно сдали и Гитлер использовал те же самые национальные устремления, благодаря которым чешское государство и существовало, чтобы возмутить немецкие, словакские и другие меньшинства того же государства против Праги, тем что он пообещал им национальное освобождение, чтобы можно было их ещё лучше использовать для своих политических планов, судьба Чехословакии была предрешена. Даже поражение Гитлера не могло ей больше помочь, так как оно вызвало только перемену ролей и позволило Сталину ещё основательнее продолжить то, что начал Гитлер. Индийский философ Раблндарат Тагор как-то сказал: «Нация – одно из самых действенных наркотических средств, которые когда-либо изобрёл человек. Под воздействием его испарений целый народ может систематически исполнять программу своего неприкрытого эгоцентризма, ни сколько не подозревая о своей моральной испорченности.» Тагор называл национализм учением «организованного» эгоизма и попал этим в яблочко: так как только под одеждами национализма можно скрыть всё. Национальный флаг покрывает любую несправедливость, любую бесчеловечность, любую ложь, и если надо, любое преступление. Коллективная ответственность удушает всякое чувство справедливости у отдельных личностей и заводит человека так далеко, что он совсем не замечает совершённой несправедливости и даже восхваляет как доблесть, если она совершается в интересах нации. Поскольку приверженцы националистских взглядов стремятся видеть только то, что отделяет их от остальных, то они никогда не забывают несправедливости, совершённой по отношению к ним, однако, всегда готовы причинить тот же вред другим, если это принесёт выгоду их устремлениям. Это – та узколобость в мышлении, которая присуща всем национальным движениям и постоянно побуждает своих последователей расценивать каждое мировое событие с точки зрения своей маленькой группы. Эти ограниченные убеждения не только делают их неспособными рассматривать без предубеждения огромные проблемы, имеющие одинаковое значение для всех народов, они так же и причина, по которой как раз национальные движения небольших народов могли быть так часто использованы власть имущими крупных государств для продвижения собственных политических интересов при подтасовке фактов. Ещё Наполеон Первый с большим успехом пытался использовать национальные движения в своих собственных политических планах. Внешняя политика лорда Пальмерстона в целях сохранения «политического равновесия» на континенте опиралась на его, якобы, симпатии делу национальных меньшинств под чужим игом, что совсем ему не мешало подло подставить их , когда они срочно нуждались в помощи. Наполеон Третий, который охотно показывал себя защитником национального единства Италии, оставался тем не менее хорошим устроителем своих интересов и ни секунды не колебался при присоединении Савойи и Ниццы к Франции, как только настал удобный момент. Гитлер только следовал по стопам своих предшественников, когда он использовал национализм как приманку, чтобы заманить в ловушку, тех, кто был настолько глуп, чтобы поверить его заверениям. После его свержения, роль смеющегося наследника досталась Сталину, продолжающему сегодня ту же обманчивую игру, чтобы обмануть слепые массы, которые так ничему и не научились, как и многие до них. Самое постыдное – это то, что эта фальшивая игра расчётливой лжи и гнусного лицемерия всё ещё в силе отуплять подхлёстываемые массы, которые при этом полагают, что служат собственным интересам, и не подозревают, что используются только как пешки в другой игре. Кто в действительности оценивает внешнеполитические устремления Сталина и кремлёвских мужей только по резолюциям искусственно организованных конференций мира и по заверениям международной коммунистической прессы, мог бы действительно поверить, что русским властителям больше нечего делать, как освобождать народы Азии и Африки от последних остатков «западного империализма» и защищать их национальную независимость. Против такого, достойного похвалы, предприятия, само собой, невозможно было бы возражать, ибо эпоха колониальной политики отнюдь не была страницей славы и, несомненно, принадлежит к темнейшим главам современной истории. Но только немногие задаются вопросом, почему Сталин и его последователи не действуют в России по тому же рецепту, который они так щедро выписывают другим, или что осталось бы от могучего русского государства, которое занимает боле одной шестой части суши, если бы его экспансионистская политика была бы измерена той же мерой, что и западного империализма. Маленькое Московское княжество, развившееся в 13-ом столетии, и из которого позднее вышло сегодняшнее российское государство, было довольно скромным началом. И это маленькое государство в течение четырёх столетий покорило не только все балтийские государства, области от Северного Ледовитого океана до Чёрного моря, Польшу, Киевское княжество, Украину и кавказские регионы; оно так же постепенно присоединило к себе большие территории в центральной Азии и всю огромную страну от Урала до Тихого океана, хотя большинство подчинённых народностей, как по языку, так и по происхождению состояли с собственно русским народом не в большем родстве, чем народы Индии, Бурмы, Индокитая, Миланезии и всего арабского мира в Азии и Северной Африке с Англией, Францией, Италией или Голландией.

Если бы все народы, которые сегодня насильственно подчинены русскому государству, обладали правом отделения от СССР, то, пожалуй, от этой могущественной политической конструкции осталось бы очень мало. Но это ещё не всё: когда после русской революции и путча большевиков в ноябре 1917 года, среди подчинённых России народов стали заметны сильные движения за независимость, тогда ещё слабое правительство Ленина было вынуждено признать и торжественно подтвердить национальную независимость этих различных народов.

Так мы читаем в тартском договоре между Эстонией и Советским Союзом от второго февраля 1920 года: «В соответствии с тем принципом, что каждый народ имеет право распоряжаться своей судьбой и полностью отделиться от государства, которому он ранее подчинялся, Советская Федеративная Социалистическая Республика объявляет, что Россия безоговорочно признаёт независимость и автономию государства Эстония и дровольно сдаёт все свои права суверенитета над эстонскими народом и территорией, и что все подобные права, бывшие в силе в связи с существовавшей официальной ситуацией и международными договорами, перестают действовать с сегодняшнего дня.» Так же и договоры с Литвой в ноябре 1917 и Латвией в 1918 году были составлены почти в тех же словах. Сегодня мы знаем, что все эти договоры не стоили и бумаги на которой были торжественно провозглашены. Эстония, Латвия и Литва сегодня порабощены под советским владычеством более, чем были при царизме. Социалистическая Кавказская Республика была задавлена в самом начале силой оружия; Финляндия живёт сегодня под угрозой русского штыка, большая часть Польши снова принадлежит России и её меньшая часть управляется сегодня на подобие русской провинции, как и все государства-сателлиты на востоке Европы. Все договоры, которые были заключены Советским Союзом касательно этого, один за другим нарушаются Сталиным. Россия не только значительно разрослась после второй мировой войны, и сегодня больше, чем была когда-либо при царизме, она так же значительно продвинулась на запад, как это не удавалось ни одному русскому царю, не говоря уже об огромном влиянии, которое она приобрела в Азии. Стоит полагать, что страна, развившаяся в ходе истории за счёт других народов в самое большое государственное образование мира, никак не годится к тому, чтобы играть в адвоката национального освобождения угнетённых народов. Но мужи в Кремле знают точно, что они могут предложить сегодняшнему хаотичному миру, и их неустанная пропагандистская машина постоянно находит новые лозунги, чтобы обмануть неведающие массы и скрыть свои действительные намерения.

Вся неразбериха, охватившая весь исламский мир от Марокко до Ирана, является замечательным примером того, как такие события могут быть искусственно вызваны чужими нашёптываниями. Если бы в этом случае речь действительно шла о восстании угнетённых народов, которые пользуются удобным случаем, если не за тем, чтобы добиться социального освобождения, то хотя бы, чтобы достичь лучших условий жизни, то можно было бы только пожелать им удачи. Но, к сожалению, речь идёт не о том. Весь арабский национализм был с самого начала искусственной конструкцией, за чьё возникновение стоит скорее благодарить внешнюю политику враждующих европейских держав, чем реальные устремления многочисленных арабских народов. Племенам бедуинов, которые представляют собой довольно большие части населения во многих арабских странах, понятие национализма было чуждым уже потому, что они, как кочевники, вообще не имеют постоянного места жительства. Большинство арабских народов до первой мировой войны были подчинены турецкому государству. Но когда Турция с началом войны встала на сторону Германии и Австрии, сэр Генри Макмахон связался в октябре 1915 года по заданию британского правительства с Эмиром Хуссейном, шарифом Мекки, и объявил ему, что его правительство готово выступить за национальную независимость всех арабских народов от Красного до Средиземного моря, то есть Аравии, Сирии и Месопотамии, за исключением некоторых областей. Это и было настоящим началом панарабского движения и Арабской Лиги. При всех этих событиях сами народы никто не спрашивал, чьё подавляющее большинство вообще не понимало внутренних обстоятельств этой игры, в которой им отводилась лишь роль немых соучастников, как статистам на сцене театра. Это были договорённости между одной европейской державой и горсткой мелких восточных княжеств, которые уж точно не обращались со своим народом лучше какого-нибудь чужеземного правителя.

Не стоит забывать, что весь арабский национализм существовал благодаря всего лишь маленькой интеллектуальной прослойке и поддерживался мелкими арабскими властителями, так как они полагали, что их династийные интересы могут от этого выиграть, при чём сильнейшие из них постоянно были одержимы желанием рано или поздно использовать новую идею арабского братства для завоевания гегемонии во всём мире. Народы не играли приэтом вообще никакой роли. Факт то, что во всех новых арабских государствах, не смотря на их официальную независимость, духовное и материальное положение широких масс никак не изменилось.

Но после первой мировой войны были выполнены совсем не многие из британских обещаний. Во время переговоров о мире Англии достался мандат на управление Ираком, Палестиной и Трансиорданией, а мандат на Сирию достался Франции. Следствием было то, что так называемое панарабское движение, бывшее в начале решительно пробританским, отчётливо разделилось на антибританский и антифранцузский лагеря. Это было особенно ясно, когда Муссолини представился в своей знаменитой речи защитником исламского мира и пытался с помощью радио-пропаганды из Рима привлечь арабов на свою сторону. И он достиг успеха, так как мелкие арабские властители тогда восхищённо смотрели на фашистскую Италию, как они сегодня восхищённо смотрят на Сталина. Это – одна из самых слабых и опасных сторон любого национализма, какие бы имена он не носил. В своём слепом твердолобии, которое постоянно привязано к узким интересам одной определённой группы людей, его носители всегда готовы кинуться в какое-нибудь политическое приключение, которое манит их фальшивыми надеждами и лживыми обещаниями, ни сколько не заботясь о том, что они помогают этим развитию самой брутальной реакции, которая приведёт к гибели не только всего человечества, но и их собственных устремлений. В этом случае это было показано с неприкрытой ясностью. Если позиция мелких арабских князей во время второй мировой войны была для союзников довольно невыгодной, то после основания Израильского государства она превратилась в непримиримую вражду, которая разрастается сегодня всё более и более в непримиримую ненависть против всех чужаков. А это как раз то, в чём мы менее всего нуждаемся в современной опасной ситуации, так как слепой фанатизм не только препятствует всякой возможности взаимопонимания, он может в сегодняшних условиях легко вызвать новую катастрофу, чьи последствия необозримы. Действительно, сегодня на Ближнем Востоке создались обстоятельства, как тогда, на Балканах, бывших открытой пороховой бочкой на протяжении десятилетий, которая могла взорваться в любой момент из-за внешних и внутренних политических интриг, что, в конце концов, и действительно случилось.

Мы стоим сегодня на границе нашей истории, там где узколобый национализм больше не может нам помочь, ибо он абсолютно неспособен ответить на сегодняшнюю ситуацию. Своим фанатическим ослеплением он может только подливать масла в огонь силовой политики и продолжать старую игру, в которой есть только преданные граждане и наталкиваемые друг на друга народы.

Опасности революции

Источник: здесь. “Опасности революции” – эссе в трёх частях в котором автор критикует как пацифистские иллюзии о возможности мирного разрешения любых конфликтов, так и романтизацию насилия. Перевод – liberadio.

В моих обеих последних статьях [«Открытым текстом» и «Революционный миф и революционная действительность»] я попытался показать, что революция не является универсальным средством, которое может одним махом освободить человечество от всех социальных болезней и недостатков. Это невозможно уже потому, что всякая фаза общественного развития проявляется не за одну ночь, а нуждается в идейной подготовке, которая созревает лишь постепенно, прежде чем она принимает конкретные формы. Да и революция сама не может создать ничего нового; она может лишь примкнуть к определённым представлениям, которые уже каким-то образом отразились в умах людей и теперь ждут лишь возможности, чтобы воплотиться на практике.

Чем глубже эта идейная подготовка, тем лучше удастся революции устранить старые помехи, стоящие на пути развития новых условий жизни; тем легче ей будет выполнять её историческую задачу и расчищать дорогу для перестройки духовных и общественных условий. Но путь, которым она идёт, должен быть опробован и утверждён множеством новых опытов и практических попыток, зависящих от умственной зрелости и понимания людей, которые только и могут решить является ли дорога, которой они идут, действительно подъёмом, а не спуском. Ибо от пути многое зависит, т.к. он должен показать нам, приближаемся ли мы в действительности к новому будущему или просто перекрашиваем старый фасад, который хотя и может затмить глаза, но не сможет породить творческих сил, которые помогут свершиться обновлению общественной жизни.

Революция может ускорить такой процесс тем, что она создаёт ситуации, которые заставляют даже широкие народные массы, едва затрагиваемые идеями в нормальное время, заниматься проблемами времени и вырабатывать своё мнение. Чем более широкие массы будут подвигнуты этим способом к мышлению и под воздействием определённых настроений поставят особые интересы народа во главу своих размышлений, тем основательнее упразднит революция все помехи старого порядка и сможет инициировать лучшее будущее. Это всё, на что она способна, и кто ожидает от революции большего, переоценивает её возможности и возлагает на неё надежды, которых осуществить она не может, т.к. она привязана к соответствующим познаниям людей и может проделать лишь то, что уже приняло форму определённых убеждений в головах народных масс.

Неттлау писал мне однажды во время Испанской гражданской войны, когда закат движения уже чётко обозначился:

«Современная техника может механически ставить всё более высокие рекорды скорости, но мысли и идеи не могут создаваться так просто механически, они должны сначала быть испробованы в долгосрочном опыте и претворены в жизнь. Даже природа не пускается на такие эксперименты; ибо хотя и существуют громадные степи с травой, но орхидеевых полей нет»

Это совершенно верно и особенно важно, что эти слова принадлежат одному из самых выдающихся знатоков социальных движений, бывшему в то же время и одним из самых ответственных историков. Не в последнюю очередь это был культ, возникший позднее вокруг Великой Французской революции, заставивший многих приписывать ей чудесные силы, которыми она никогда не обладала и которые лишь принимались за действительные. Кроме того, мы не должны забывать, что всякая революция, как и всякая насильственная катастрофа в истории, должна постоянно считаться с опасностями, которые легко могут стать роковыми. Ещё во время революции в Англии в 17-м веке и во Франции в 18-м во время борьбы против княжеского абсолютизма развились различные течения, которые не могли договориться друг с другом ни о средствах, ни о целях революции, что, в конечном итоге, привело к тому, что они поставили свои особенные интересы выше общих интересов народа. Концом было то, что в обеих странах к власти пришло самое сильное и самое бессовестное течение и уничтожило все другие, чтобы утвердить у власти самолично.

Сегодня эта опасность ещё больше, т.к. с развитием современного конституционного государства возникли и различные партии, которые, по сути, являются лишь политическими церквями, спорящими друг с другом за власть. Таким образом, политическая и общественная жизнь народов уже заранее была расколота и зафиксирована на определённые противоречия во вне и наружу, которые ещё более обостряются в революционное время. Всё революционное движение, навалившееся на многие страны Европы в 1848-1949 годах, потерпело крушение у этой скалы и стало жертвой властной политики национальных государств и политических партий. Тогда это были споры в рядах европейской демократии, вызванные тщеславными национальными интересами и предрассудками и предоставившие, в конце концов, реакции возможность снова собрать свои разрозненные силы и нанести революции решающий удар. Ибо там, где партии спорят из-за власти, там революция теряет свой настоящий смысл, т.к. она больше не поддерживается общими интересами и должна переродиться в контрреволюцию.

Если внутренняя разрозненность европейской демократии привела революции 1848-1849 годов к краху, так что она должна была разбиться о старые цитадели княжеского абсолютизма в России, Пруссии и Австрии, а во Франции воскресила бонапартизм, то наш собственный опыт после Первой мировой войны дал нам наглядный урок, который едва ли можно истолковать неверно. В этот раз это было международным рабочим движением, которое было расколото теми же властными интересами, так что оно больше не могло дать сплочённый отпор реакции тоталитарного государства.

Кстати, вера, что общественные изменения невозможны без насильственного разрыва с устаревшими формами общественной жизни, не является отличительной чертой анархизма, но определяется особенными условиями эпохи. Анархизм же — только одно определённое понимание жизни, отрицающее всякое внешнее принуждение и стремящееся поддерживать совместную жизнь людей на основании свободного договора и солидарных связей в общих интересах. Каким образом это произойдёт, зависит, конечно, от понимания самих людей и, прежде всего, от осознания того, что грубое насилие до сих пор не было способно действительно разрешить какую-либо великую общественную проблему, и именно по этой причине всегда выливалось в новые формы умственного, морального и общественного порабощения, даже если его приверженцы изначально руководствовались наилучшими соображениями.

Факт тот, что большинство великих предшественников вольного общественного порядка в различные исторические периоды не были приверженцами насильственного переворота и полагали основным направлением своей деятельности воспитание человека и органическое развитие его умственных способностей: от китайского мудреца Лао-Цзы, которого за его небольшую, но весьма содержательную книгу «Дао де Цзин» не без основания называли глубочайшим мыслителем всех времён, до Зенона, основателя стоицизма и врага авторитарных представлений Платона; от гностика Карпократа из Александрии до Петера Челсицкого, предшественника Толстого во время чешской Реформации; от ля Боэси и Дидеро до Годвина, Томпсона и Уоррена. И те великие перемены, за которыми наблюдал Прудон и которые он превосходно описал в своём труде «Идея революции в 19-м столетии», мыслились им не как борьба, решающаяся на баррикадах, а как органическое развитие общества на основе европейской федерации и мютуэлистской экономики, которая вместе с упразднением всех монополий должна была гарантировать каждому производителю полный доход от его труда.

То, что именно в 19-м веке возродилась вера в необходимость насильственной революции, было не совпадением, а явлением, которому находится объяснение в политических и социальных условиях того времени. Между революцией и реакцией постоянно есть внутренние связи, которые нельзя игнорировать, если нужно исследовать определённую эпоху и её духовные свидетельства. Великая реакция Священного альянса, распространившаяся по всей Европе после поражения Наполеона, повлиявшая даже на Англию и бросившая тень от Москвы до Мадрида, где она французскими штыками помогла победить такому сумрачному деспоту как Фернандо VII и снова разбудили инквизицию, не оставляла иных возможностей. Это было время, когда доведённые до крайности авторитарные убеждения Де Местра, Бональда, Халлера и их более мелких подражателей снова убеждали многих интеллектуалов, которые подобно Де Местру хотели сделать «палача видимым символом всякого общественного порядка»; когда Гегель, обладавший тщеславием стать Макиавелли Германии, возвысил государство до божества и оказывавший на своих современников сегодня почти необъяснимое влияние, а австрийский канцлер Меттерних пытался привести общественную реакцию в определённую систему, которая должна охватывать каждое поле человеческой деятельности.

Но чем глубже укореняется реакция, чем более невыносимые формы она принимает, чем больше она пытается выкорчевать все достижения предшествующего революционного периода, тем более она усиливает веру в тех, в ком ещё живёт революционное наследие, что подобное впадение в варварство может быть исправлено только насильственным переворотом. Это усиливалось ещё и тем, что революция не управляется какой-либо внутренней логикой и её результаты нельзя предсказать.

Если историки сделали из этого вывод, что все общественные обновления, вызванные революциями, могли бы произойти и без них, и были ли бы даже более успешными, т.к. в таком случае им не нужно было бы опасаться контрреволюции, и постепенно становились бы твёрдым убеждением в мыслях людей и стали бы для них второй природой, то это лишь утверждение, которое ничем не доказать. В таких неплодотворных спекуляциях забывается самое важное: велики исторические события до сих пор вызывались не логическими предпосылками, а, в основном, психологическим влиянием, которое в революционные периоды часто разрастаются до массовых выступлений, но не подчиняется ни законам логики, ни законам науки.

То, что общественные перемены были бы возможны и без революций, было бы неоспоримо, если предположить, что люди обладали бы необходимым пониманием. Можно предположить, что однажды настанет время, когда люди, как это предвидел ещё Прудон, станут делать свою историю сами и не станут доверять свои судьбы случайности или привилегированному правящему классу. А до тех пор остаётся верным слово Бакунина, что «кровавые революции благодаря людской глупости становятся иногда необходимыми, но всё-таки они зло, великое зло и большое несчастье».

Бакунин, который после смерти Прудона оказывал, наверное, сильнейшее влияние на либертарное движение Европы, конечно, обладал более глубоким пониманием причин революционных переворотов, чем многие другие. Тем не менее, было бы неверным оценивать его революционные действия как черту его либертарных убеждений. Он так же находился под влиянием своей эпохи, как и многие другие, анархистами не бывшие. Это была реакционная реальность, которая усиливала веру в насильственные решения, разделяемую авторитариями и антиавторитариями. Не только члены тайны обществ того времени во Франции, Италии, Испании, Бельгии и других странах видели революцию в пределах досягаемости, такие видные историки как Квине и Мишеле во Франции и Гервиниус в Германии придерживались этого мнения, выраженного в глубокомысленных социально-философских трудах вроде «Filosofia della Rivoluzione» Джузеппе Феррари (1851), «La Reaccion y la Revolucion» Пия и Маргаля (1854) и «La Rivoluzione» Карло Пизасане (1860).

И с воспоминаниями о 1789-м годе восстали из могил и тени диктатуры 1793-го года и охмуряют и сегодня мысли миллионов. Мы не можем отвергнуть революцию, т.к. она зависит от обстоятельств, на которые мы не имеем влияния; но мы не желаем делать из неё культ и приписывать ей что-то, чего она не может выполнить. Прежде всего же, сегодня нам нужно остерегаться оправдывать самые возмутительные вещи, как это всё ещё делают некоторые в отношении России. Святая цель никогда не оправдывала подлого средства, но нечестные средства часто порочили великие идеи.

Кто действительно хочет послужить своей эпохе и открыть для человечества новые пути для мысли и действия, тот должен сначала согласится с мыслью, что все наши представления, понятия и убеждения обладают лишь относительной ценностью и не будут истинными вечно. Абсолютной правды нет, есть только проблемы правды, принимающие новые формы с изменениями духовных и общественных условий жизни и не связанные определёнными границами. То, что мы называем «правдой» или «заблуждением», постоянно меняется и история даёт нам множество примеров тому, как «заблуждение» одного поколения становилось «правдой» другого. Всякое новое открытие есть лишь ступень на пути к новым открытиям, только средство, но никогда — завершение. Если бы было вообще какое-то определённое представление о формировании исторического процесса, то это могло бы быть только вечной сменой проявлений, которая никогда не прекращается и постоянно создаёт новые формы нашего общественного бытия. Но именно эта простая правда очень далека от людей. Это причина тому, почему былые революционеры сознательно или несознательно переходили на сторону реакции. Они забывали, или никогда и не понимали, что в истории хотя и бывают определённые направления и тенденции, но никаких навсегда утверждённых форм общественной жизни.

Т.к. наше мышление никогда не приводит к окончательному результату и по своей природе должно оставаться несовершенным, нам никогда не удастся найти окончательное решение всех проблем, ведь сама жизнь постоянно создаёт новые проблемы, на которые мы можем отреагировать новыми методами нашего действия. Поэтому мы постоянно находимся на пути к новым открытиям, никогда не достигая конца этого пути. Именно в этом и заключается истинный смысл нашей жизни. Поэтому нам придётся смириться с мыслью, что нет универсального средства, что есть лишь различные методы, изменяющиеся с общими условиями, применяемые и заменяемые другими методами. Кто считает, что обладает неким средством для моментального избавления человечества от всех недугов, походит на средневековых алхимиков, всю свою жизнь напрасно пытавшихся найти «камень мудрости». Социальная алхимия ещё более безнадёжна, чем алхимия лаборатории, пытавшейся лишь смешать мёртвые вещества, чтобы постичь все тайны жизни, в то время как социальный алхимик убеждает себя, что может формировать живых людей согласно определённым моделям, дабы достичь абсолютного совершенства общества.

Справиться с задачами времени — это самая высокая цель, которую может поставить перед собой человек. Только при этом ему не следует забывать, что и время проходит, а с ним и все средства, рождённые его лоном.

Есть люди, нисколько не ценящие маленьких достижений нашего бытия, потому что считают, что этим притупляется воля к большим переменам. Они похожи на глупца, который хотел сберечь силы для большого дела и умер от того, что большого дела всё не появлялось. Ничто не ничтожно настолько, чтобы остаться незамеченным, и ничто не так велико, чтобы перестать к нему стремиться. Предвидеть в малом большое и никогда не теряться в болоте умственной стагнации — вот истинная житейская мудрость и верная оценка нашего бытия.

Но ещё хуже сдаться мёртвому фатализму, понимающему каждую форму нашего общественного бытия как «историческую необходимость», которой человеку не избежать, ибо его мышление и его действия определяются неоспоримыми законами экономического движения. Мы хотя и не в состоянии уклониться от законов, лежащих в основе нашего чисто физического существования, и на которые мы не имеем влияния. Но то, что человек создаёт, может быть изменено, переиначено и заменено на другие формы общественной жизни посредством опыта, разума и силы воли. Вся история человечества является тому свидетельством, ибо она состоит из непрерывной смены общественных явлений и их культурных предпосылок. Знаменитые слова Байрона: «Что я могу, того хочу я!» хотя и неверны в отношении физических законов нашего бытия, но вполне верны для общественных отношений в которых мы живём и которым мы сами придаём форму и содержание.

Но тут не стоит забывать, что социальные перемены почти никогда не происходят без значительного трения внутри и снаружи. Тут тоже происходят катастрофы, родовые схватки и периодические перерывы, сглаживающиеся лишь постепенно, когда внутреннее равновесие общества восстанавливается новыми духовными и общественными условиями жизни. Незнание, попечительство, деморализация, слепой фанатизм, жестокий эгоизм и всяческие предрассудки тоже играют в истории свою роль, как и соображения рассудка, просвещение, воспитание и стремление заместить устаревшие формы общественной жизни новыми. Но все эти проявления, хорошие и дурные, подчиняются смене эпох и порождаются условиями и предпосылками, которые человек создаёт сам и которые он может своим вмешательством улучшить или ухудшить. В великой драме истории человек не является просто немым зрителем, но действующей личностью. Иногда он может преодолеть длинные отрезки своего общественного развития за короткие сроки, и он может точно так же часто, или даже чаще, на протяжение долгих периодов пребывать в тупом равнодушии или отбрасываться назад непредвиденными и непредсказуемыми обстоятельствами в прошлые состояния. В истории нет абсолютного должествования, а лишь возможности, которые могут вытесняться другими возможностями.

Как раз потому, что исторические процессы нельзя определить и предсказать согласно научным предпосылкам как процесс с мёртвыми веществами в лаборатории, т.к. они имеют отношение к живым людям, совершенно по-разному реагирующими на впечатления от внешнего мира, поэтому их непосредственные результаты бесконечно разнятся, так что их никак нельзя вставить в одну определённую схему. Перед этим фактом капитулируют разумные доводы логики и все методы чисто-научного мышления.

Единственное, что можно установить точно, это то, что при великих исторических катастрофах, таких как война или революция, все стороны человеческой природы разрастаются до своих крайностей, и это более явно, чем дольше такие события длятся и чем глубже он сотрясают общественное равновесие внешними и внутренними кризисами, что в такие периоды, где так много стоит на кону, просто неизбежно.

Я отдельно упомянул войну и революцию, т.к. между ними существует внутренностная связь, равно как и между революцией и реакцией, которые можно без особого труда исторически установить в каждом случае. Ибо и революция, по сути, является лишь войной между жителями одной страны, гражданской войной, но всё-таки такой войной, которая ведётся теми же военными средствами, что и любая другая война. Иначе и невозможно, т.к. внутренние и внешние противоречия, постоянно порождаемые властной политикой национальных государств и монополизацией экономики в каждой стране привилегированными меньшинствами за счёт широких народных масс, неизбежно должны периодически выливаться в насильственные катастрофы. Не потому, что существует такая сущностная закономерность, а потому, что, как верно понял ещё Бакунин, человеческая глупость, незнание истинных причин общественных недугов и жестокий эгоизм разрушают все естественные общественные связи и не оставляют другого пути.

Весь наш политический и экономический порядок подготовил почву для сегодняшней социальной реакции тем, что он систематически подрывал естественные отношения между людьми и разделил общественный организм на отдельные составляющие, так что чувство общности постоянно ослабевало и не могло естественно развиваться. Внутри каждой страны он расколол общество на враждебные друг другу слои, классы и касты, а вовне — разделил общую культуру на враждебные нации, относящиеся друг к другу с постоянным недоверием и постоянно сотрясающие своей непрекращающейся борьбой общественное сосуществование и выводящие его из равновесия. Мы забыли, что экономика является не самоцелью, а только средством, чтобы обеспечить материальное существование человека и сделать ему доступными плоды более высокой культуры, равно как мы забыли, что политика государств не может решить ни малейшей общественной проблемы, а всегда ведёт логичным образом лишь к ещё большим катастрофам, чему неопровержимо научил нас последний период нашей истории. Именно тут и надо искать истинные причины всех войн и революций.

Прусский генерал Карл фон Клаузевиц, которого по праву называли философом войны, объяснял в своей книге «О войне», что война является лишь продолжением политики другими средствами, чем он хотел сказать, что когда все попытки дипломатии оказываются неудачными и определённые проблемы могут быть решены лишь военным насилием, должна начаться война, чтобы проделать то, чего не смогла политика дипломатов. То же касается и революции. Она начинается, когда все законные средства терпят крах и народу для борьбы за свои права остаётся лишь насильственное сопротивление. На самом деле, отношения между войной и революцией оказываются столь тесны, что бывает трудно провести между ними чёткую границу. Это касается, в особенности, всех войн против чужой власти, подчинившей народы после завоеваний. Так, именитые историки назвали восстание союза швейцарских общин против австрийской династии Швейцарской революцией, а также Войной за независимость Швейцарии. То же касается и восстания Нидерландов против Испанской монархии. И волнения в Северо-Американских колониях против английской метрополии также обозначается историками и как «American Revolution», и как «War of Indipendance» – чтобы назвать тут несколько примеров, которые можно легко удесятерить.

Между войнами такого рода и революцией существует родство, как и вообще между войной и революцией. Поэтому «гусситские войны» в Богемии, давшие маленькому народу силы отбиться от организованного Папами европейского крестового похода, равно как и так называемые «войны за свободу» в Германии против Наполеона и период «Risorgimento» в Италии, сделавший Гарибальди одним из самых знаменитых народных героев 19-го столетия, заставляли пылать страстью мысли и чувства целых народов и наполняли, в особенности, молодёжь идеализмом, который не страшился никаких жертв. Это было и причиной тому, почему государственные мужи старой школы в Австрии и Пруссии боялись таких движений, исходивших из самого народа, как самой революции.

Не так уж неправ был Фридрих фон Генц, наёмный писака Священного Альянса, когда писал: «Таким движениям никогда нельзя верить, т.к. никогда нельзя угадать, куда они ведут. Сегодня от направлены против чужеродного правителя, а завтра, возможно, против законных отцов страны собственного народа». После поражения Наполеона во всех немецких землях начались так называемые «преследования демагогов», когда целые толпы немецкой молодёжи хоронились заживо предательскими князьями и их трусливыми вассалами в казематах крепостей, после того как они рисковали жизнью в борьбе против власти Наполеона.

Даже тот факт, что многие из этих, якобы, «освободительных войн» против чужого владычества позднее оборачивались своей противоположностью и перерастали в обыкновенные захватнические войны, не является убедительным аргументом, т.к. и о революциях можно сказать то же самое. Не говоря уже о бесчисленных восстаниях в Европе, задушенных реакцией, прежде чем они получали возможность воплотить свои цели в реальность. Но и те малочисленные великие революции последних двух столетий, которым удалось успешно свергнуть старый режим, позднее превратились в свои противоположности и вставали на путь диктатуры и, тем самым, контрреволюции.

Английская революция привела к военной диктатуре Кромвеля и дала повод для кровавого подавления Ирландии, что стало для обеих стран вековым проклятием. Великая Французская революция, так славно начавшаяся, вылилась, в конечном итоге, в террор якобинцев, считавших, что они могут совладать с любым другим отличным мнением при помощи острой логики гильотины, и подготовивших почву для сабельной диктатуры Наполеона, которая привела к тому, что вся Европа четыре года подряд, без перерыва опустошалась в кровавых войнах. Русская революция, разбудившая надежды у измотанных Первой мировой народов, уже в первый год пала жертвой диктатуры «профессиональных революционеров» и привела к установлению политической теократии, для которой государство является всем, а человек ничем. Это впадение в новое варварство, для которого тоталитарная реакция стала принципом, и которое за последние 35 лет так идейно опустошила головы миллионов людей, что можно почти считаться с тем, что всякая революция сегодня приведёт к пропасти всеобщего порабощения и, вероятно, к целому ряду внешних войн.

Пока у нас нет возможности оценивать исторические явления иначе, чем через призму времени, мы всегда будет находиться под влиянием абстрактных предпосылок, которые зачастую против нашей воли становятся желаемым. Даже самый глубокий мыслитель не может избегнуть такого влияния, обоснованного сутью нашего мышления и нашими предрасположенностями, которые отчасти являются врождёнными или прививаются нам позднее социальным окружением, в котором мы живём. Лишь когда нам предоставляется возможность вблизи рассматривать вещи, о которых мы уже имеем теоретическое суждение, мы постепенно приближаемся к другим убеждениям, для которых нам раньше не хватало умственных сил. Это и есть путь человеческой мысли, и мы должны смириться с этим, т.к. в этой области других путей нет.

Каждое новое открытие должно оплачиваться новым и зачастую весьма горьким опытом, без которого не было бы возможным никакое умственное развитие. Зачастую это те же самые проблемы, которые всегда занимали людей различных эпох, но проделанный тем временем опыт приводит к тому, что мы каждый раз видим их в новом свете и часто видим тени там, где раньше видели только свет — или свет там, где раньше мы узнавали лишь тень. В этом исчерпывается весь смысл и все способности нашего мышления, и чем яснее мы это осознаём, тем лучше мы будем подготовлены к задачам, которыми нам предстоит заниматься, чтобы добиться новых условий жизни.

Сегодня это важнее, чем когда-либо, т.к. мы угодили в одну из тех хаотичных эпох, когда все теоретические предпосылки и понятия, некогда обладавшие умственной или этической ценностью, шатаются и должны подвергнуться перепроверке. Лишь тот, кто может посвятить себя этому и обладает моральной смелостью, честно выразить свои убеждения, действительно научился чему-то из великих перемен во всех общественных отношениях и их идейных проявлений, которые наваливаются на нас со сторон, что делает его способным к новому пониманию будущего. Не имеется в виду, что он защищён от всех ошибок, ибо такую привилегию природа не положила в колыбель даже самому выдающемуся гению. Но тем самым он, как минимум, доказывает, что он честен сам с собой, и поэтому готов быть честным с другими.

Новое понимание приходит к нам не вдруг, оно получается и отвоёвывается медленно. Слепой фанатизм, доктринерское упрямство и пустые лозунги, фабрично производимые только для массовой потребности людей, лишённых собственного мнения, тут не помогут; они лишь связывают наши умственные способности и вызывают стагнацию в мышлении, из которой больше не сможет возникнуть ни одной новой мысли. Всякий умственно притязательный человек, который борется с собой и честен с собой относительно своих действий и мыслей, знает это. Я тоже понял это на собственном опыте и в собственном представлении о революции, которое я получил ещё во времена моей юности. Для меня этот опыт был очень полезным и проникновенным, т.к. он был получен в чрезвычайных условиях и, следовательно, произвёл на меня сильное впечатление.

Я родился в одном из самых древних городов Германии, на левом берегу Рейна и уже пятнадцатилетним попал под влияние социалистических идей. Мой родной город Майнц во время Французской революции был захвачен генералом Кустеном, который нашёл решительных союзников среди так называемых «клубистов» города, и был представлен такими известными учёными как Георг Й. Форстер, Адам Люкс и некоторыми другими во французском Национальном конвенте, пока город снова не отошёл к Германии. В раннюю юность — я родился восемь с половиной лет спустя после основания новой Германской империи Бисмарком — французское влияние на левом берегу Рейна всё ещё было достаточно живо, а для меня — в моём знакомстве с целым рядом старых революционеров 48-го года, принимавших активное участие в событиях 1848-1849 гг. в южной Германии. Но я подробно описал эти впечатления в первом томе моих воспоминаний и поэтому не хочу здесь на этом останавливаться. Факт тот, что я как юный социалист, под сильным влиянием моего дяди Рудольфа Наумана, уже тогда лучше разбирался в истории Французской революции, чем во многих исторических эпизодах «Священной римской империи германской нации», которая нашла своё бесславный конец в войнах против Наполеона. Но что притягивало меня тогда более всего прочего, было не Провозглашением прав человека в 1789 г., а драматические события штурмового 1793-го года, которые глубоко впечатлили мой юный ум. Я до сих пор помню, с каким немым благоговением я смотрел на старую французскую гравюру, висевшую над рабочим столом моего старого друга Фолька — старого участника 48-го года, долго жившего во Франции и который, как он сам говорил, потому не мог присоединиться к немецкой социал-демократии, «что она слишком ручная». В центре картины находилась громадная гильотина, над которой красовались слова «Liberte, Egalite, Fraternite», а по углам старой гравюры находились изображения Марата, Дантона, Робеспьера и Карно.

Когда я в 1891-м впервые познакомился с анархистскими идеями и расстался с социалистическим движением Германии, постепенно изменились и мои соображения касательно великой Революции и его протагонистов. Особенно во время моего первого изгнания, когда у меня было достаточно возможностей углубиться в исторические исследования, на которые меня, в основном, подвигли труды Бухеза, Нодье, Квине, Мишеле, Гильома и Кропоткина. Вскоре я многое понял о реакционной тенденции централистских устремлений якобинцев и их культе «единой и неразделимой республики»; равно как и о неизбежных последствиях так называемого революционного террора, посредством которого была подготовлена почва для контрреволюции. Но моё общее представление о необходимости революции и спонтанных, почти сверхъестественных силах, которые её приписывались, тогда почти не пошатнулись. Ведь куда легче отказаться от врождённых черт или изменить их, чем от усвоенных идей, которые постепенно стали нам второй природой, и в которые мы тем более верим. К ним принадлежат самые яркие впечатления, которые наводят нас на новые соображения, и которых не может избегнуть ни один мыслящий человек.

Меня самого это понимание посетило, когда в 1918-м после начала Ноябрьской революции я вернулся в Германию, и это была сама революция и её последующее перерождение в тиранию тоталитарного государства, которые привели меня к этому пониманию. Во время этих пятнадцати лет в Германии, которые были самыми активными в моей жизни, у меня была возможность не только наблюдать как революция на моей родине всё более превращалась в борьбу за власть между политическими партиями, чей слепой фанатизм привёл их прямо в лагерь реакции, но я также понял, что развитие, проделанное революцией в России, должно было придать этой реакции интернациональный характер, что так ясно доказали события в Венгрии, Польше, Италии, Австрии и победа Гитлера в Германии.

При этом новом и самом крайнем деспотизме в облачении тоталитарного государства человеческая личность оценивалась только по её пользе для политического аппарата. Человек достаточно хорош для того, чтобы быть использованным в виде сырья бездушной, уравнивающей всё государственной машиной, чьи предводители не терпят ни частного права, ни какого-либо мнения, не совпадающего с законами ставшего самоцелью государства. Религиозные преследования еретиков тёмного Средневековья были теперь перенесены в политическое и привели к ужасающему преследованию всех, кто не хотел безусловно подчиняться этому новому варварству. Распоясавшееся безумие могло принимать только всё больший размах и затягивать все больше и больше бездумных и подстрекаемых людей. Немецкая революция в этот раз погибла в самом начале — не говоря уже о русской — т.к. большинство её носителей не поняли своих элементарных обязанностей и пытались лишь дальше усиливать горячку идейной массовой эпидемии, под ядовитым дыханием которой должна была увянуть всякая надежда. То, что последовало за этим, было лишь логичным результатом культурного краха, который должен был привести к величайшей катастрофе всех времён.

Жестокое угнетение всех духовных и общественных достижений последних двух сотен лет, вмешательство государства в самые интимные отношения между полами, безымянный ужас концентрационных лагерей, политические убийства на службу государственных интересов, духовное отравление молодёжи посредством государственной пропаганды ненависти и фанатической нетерпимости, постоянные апелляции к самым низким инстинктам масс бессовестными демагогами, для которых цель оправдывала любые средства, лживая, нацеленная на обман и друзей и врагов политика, не признающая ни законов, ни заключённых договоров, и, в конце концов, пакт между Сталиным и Гитлером, ставший непосредственным поводом для начала красного потопа Второй мировой войны — это были этапы самой жуткой мировой трагедии и таких её страшных проявлений, как уничтожение шести миллионов евреев, ставших жертвами дикого расового помешательства, и превращение целых регионов в усеянные трупами поля и пустынные руины. Из этого драконового семени организованного безумия и слепой разрушительной страсти мог родиться лишь сегодняшний хаос всех понятий и понятий, который может привести нас теперь к новой пропасти, глубину которой не сможет оценить и всевидящий глаз какого-нибудь пророка. Кто не научился ничему из этого чудовищного культурного кризиса всей нашей общественной жизни, сотрясающей весь мир в его основаниях на протяжение лет, что могло бы привести его к новым мыслям, мимо того события последних десятилетий прошли бесследно, и он едва ли будет способен достичь, которые могли бы вывести нас из лабиринта безумия и варварства в сторону лучшего будущего.

Прежде всего, мы должны научиться понимать, что великие общественные катастрофы никогда не могут заменить органичного развития общественных перемен. При особенно благоприятных условиях они могут сократить ход этого развития, но только в том размере, в каком люди восприимчивы к новым идеям и способны на конструктивную работу, чтобы претворить в жизнь новые формы нашего общественного бытия. Там, где этого нет, там революция становится вопросом власти для партий, который почти всегда находит своё завершение в диктатуре. Это понятно тем более, что все насильственные катастрофы, такие как война или революция, особенно когда они длятся долго, приводят людей к неверной идее, что насилие может решить все проблемы. Широкие массы постепенно свыкаются с честной верой, что насилие является неизбежным злом, на котором основывается всеобщее счастье, и которое может привести людей в лучшее будущее. Алчущие власти демагоги используют эту веру в своих тщеславных планах и, в конце концов, становятся носителями новой тирании, которая, как мы чётко можем видеть сегодня, зачастую бывает ещё более худшей, чем тирания прошедшей эпохи. Это секрет, лежащий в основе всякой диктатуры: одни следуют честной, но обманчивой вере, другие выигрывают на этом и создают из мечтаний обманутых народов жестокую реальность.

Ибо счастье тоже является только относительным понятием, и кто считает, что людей можно сделать счастливыми при помощи насилия, подводит их под ярмо нового порабощения. Люди не станут счастливыми, если всех их подвергнуть одному и тому же угнетению.

Там, где у человека отнимают свободное решение создавать свою жизнь по собственному разумению, там даже рай становится адом. Наверняка, должно пройти много времени, пока эта правда не распространится, а люди не пойдёт по другому пути в своём общественном развитии, который сделает их господами их собственных судеб. До тех пор едва ли можно будет избегнуть насильственных катастроф в истории, т.к. они зависят от условий, которые хотя и создаются самими людьми, но до сих пор не понял, как с ними справляться. Но совершенно ошибочно было бы делать веру в неизбежность подобных катастроф составной частью либертарных убеждений и не замечать опасности, которые они постоянно влекут за собой. Высказать это — как раз сегодня это необходимость, от которой мы не можем отказаться, если мы не хотим подстёгивать слепой фанатизм и массовую историю. Ибо бунт сам по себе ещё не создаёт свободы и солидарного взаимопонимания между людьми; он может привести даже к пропасти, где, как мы сегодня видим, заканчивается свобода.

Опасность коллективных психологических категорий

Источник: здесь. Перевод: В.Граевский.

С тех пор, как Гегель научил нас мыслить категориями и осчастливил каждый народ, который казался ему достаточно важным, особой «исторической миссией», данный способ мышления превратился для многих из нас в идею-фикс. Люди привыкли оперировать количеством всеобщности и приходят таким путем к самым дерзким обобщениям, в большинстве своем даже не представляя, что стали жертвами ложных посылок, неминуемым образом ведущих к очень странным выводам.

После того, как Лазарус и Штейнталь со всем мыслимым хитроумием сконструировали так называемую «психологию народов», странствие в этом направлении бодро продолжалось, и мы с неизбежной логикой пришли к абстрактным представлениям о существовании массовой, классовой или расовой души или иным подобным понятиям, которые проистекают из мыслительной акробатики. Под этими понятиями можно понимать все что угодно и ничто. Так Достоевский превратился для нас в толкователя «славянской души», а Гёте – в глашатая «германского духа». Мы дурманим себя этим словесным звоном и радуемся тому, что наш язык обогатился еще одним словесным фетишем; «ведь именно там, где нет понятий, вовремя появляется слово».

Мы на полном серьезе говорим о «народе-индивиде», даже о «государстве-индивиде», причем понимается под этим не, скажем, отдельный человек, принадлежащий к тому или иному народу или гражданин отдельного государства. Нет, в данном случае весь народ, все государство рассматриваются так, как если бы они были отдельным существом, и наделяются определенными чертами характера и психическими качествами. Поймем, что это означает: абстрактное образование, такое как государство или народ, которое призвано передать нам некое социологическое понятие, наделяются определенными свойствами, какие можно обнаружить лишь у отдельного существа. Перенесенные же на коллективное понятие, они ведут к самым чудовищным и ложным последствиям.

Как создаются подобные конструкции, нам со всей ясностью продемонстрировал Лазарус при обосновании своей «психологии народов». Не задумываясь, перенося свойства отдельного человека на весь народ, он глубокомысленно заявил, что отдельный человек может рассматриваться лишь как носитель общего духа и лишь в таком качестве может быть носителем идей. Изобретатели различных коллективных психологий идут этим проторенным путем все дальше и дальше. Гюстав Лебон стал основоположником «психологии масс», другие открыли психологию класса, а Чемберлен, Вольтман, Хаузер, Гюнтер и другие стали счастливыми основателями «расовой души». Все они действовали по одному и тому же методу, чохом перенося свойства отдельного человека на классы, нации или расы.

Метод на самом деле очень прост, только вот сильно напоминает о порождении богов. Высказав мысль о том, что человек творит бога по своему собственному образу и подобию, Людвиг Фейербах озвучил великую истину, которая с тех пор только снова и снова находила подтверждение. Но эта истина не только обнажила внутреннюю обманчивость любой религии; она явственно затронула самые глубинные причины нашего человеческого рабства. Создав себе увеличенную копию самого себя в виде бога и наделив жизнью это порождение своей примитивной фантазии, человек сам стал рабом собственного изделия. Он пожертвовал свою действительную жизнь призраку, порожденному его же представлениями. Так творец стал рабом собственного творения, живое бытие попало в плен к мертвой видимости. Божество стало всем, человек – ничем. Чем лучезарнее сиял над человеком свет божественности, тем более жалким и незначительным должно было казаться ему его привязанная к земле человечность. Человек принимался во внимание лишь как носитель и глашатай «духа божьего».

Кто бы сомневался, что изобретатели различных коллективных психологий, которые конструируют своих призраков совершенно так же и на тот же лад, неминуемо придут к такому же итогу? Любое возникшее подобным образом коллективное понятие, в которое человек вдыхает «душу», становится Сатурном, пожирающим в этом случае не своих детей, но своих отцов.

Когда начали оперировать такими понятиями, как «психология масс», вначале всего лишь хотели сказать, что человек, будучи вместе с себе подобными и по случаю охваченный тем же воодушевлением, поддается особому душевному переживанию; оно при определенных обстоятельствах может побудить его к действиям, которых бы он никогда не совершил, будучи предоставлен сам себе. Пока все хорошо. Вне сомнения, подобные настроения существуют, хотя и здесь мы имеем дело с настроением отдельного человека, а не с настроением массы как таковой. Душевные переживания такого рода совершенно очевидным образом проистекают из человеческого чувства социальности и доказывают лишь, что инстинкт социальности является существенной частью нашего человеческого существования. Таким образом возникают настроения всеобщей боли, всеобщей радости или воодушевления, как под прямым или косвенным влиянием человеческого окружения вообще возникает всякое глубокое душевное ощущение отдельного человека. Коллективное выражение человеческого чувства, какое мы можем наблюдать на собраниях больших людских масс, лишь потому столь впечатляет, что здесь с огромной мощью выступает общая сумма всех отдельных ощущений, и вследствие этого душевные переживания отдельного человека чрезвычайно обострены.

Вообще говоря, сходство в ощущениях отдельных людей легко обнаружить не только в связи с большими массами, но и при иных обстоятельствах, и при этом снова и снова проявляется тот факт, что, несмотря на все отличие людей друг от друга, в них присутствуют определенные общие инстинкты. Так, вынужденное одиночество или вынужденное общение вызывает у различных людей одни и те же душевные переживания, которые во многих случаях могут даже вести к одинаковым действиям. То же самое можно наблюдать при различных проявлениях болезни, при сексуальном возбуждении и в сотнях иных случаев.

Поэтому можно говорить в лучшем случае лишь об индивидуальной психологии, поскольку лишь у индивидов имеются физиологические предпосылки для душевных переживаний какого-либо рода и для впечатлений душевной природы – но не у таких абстрактных образований, как государство, масса, нация или раса. Возникновение мысли вне функций органов мозга или ощущений без нервной системы столь же трудно себе представить, как и процесс пищеварения без соответствующих органов. И, однако же, приверженцы психологии коллективов не обращают внимания на такие мелочи и радостно обобщают вовсю. То, что получается в результате, иногда сконструировано весьма остроумно, но совсем малоубедительно.

Принадлежность к тем или иным классу, нации или расе далеко еще не предопределяет совокупность мыслей и чувств отдельного человека. Столь же мало возможно выделить из образа мыслей или склонностей характера индивида сущность нации, расы или класса. Любое крупное социальное образование охватывает людей со всеми мыслимыми чертами характера, умственными способностями и практическими действиями. Между людьми, принадлежащими к подобным образованиям, во многих случаях существует чувство родства, которое, однако же, у индивида является не врожденным, но воспитывается; тем не менее, для оценки целого оно не имеет большого значения. То же самое относится к определенным сходным проявлениям физического и духовного рода, которые вызываются внешними условиями окружающей среды. В любом случае, особенные задатки отдельного человека проступают в процессе его развития куда сильнее, чем все внешние воздействия. Это ясно подметил еще Шопенгауэр, писавший:

«Впрочем, индивидуальное намного перевешивает национальное и требует в тысячу раз большего учета в данном конкретном человеке, чем оно (национальное, - прим. перевод.). Национальный характер, поскольку он ведет речь о толпе, честно говоря, не может особенно похвалиться ничем хорошим. Скорее, в каждой стране в разных формах проявляются человеческая ограниченность, извращенность и дурной нрав, и это именуют национальным характером. Испытывая отвращение к одному и тому же, мы хвалим другого, пока с ним не натыкаемся на то же самое. – Каждая нация глумится над другими, и все они правы».

То, что Шопенгауэр говорит здесь о национальности и национальном характере, можно с тем же успехом применить к любой коллективной категории. К тому же, свойства, которые «психологи массы» приписывают в концентрированном виде своим обобщениям, редко соответствуют истине. Часто их следует расценивать как результат личных желаний и, соответственно, как чисто фантастические конструкции. Раса или нация, чьи характерные качества пытается обосновать расовый или этно-психолог, всегда будут соответствовать тому их образу, который он уже сформировал для себя. В зависимости от симпатии или антипатии, которые он испытывает к ним в данный момент, нация или раса будут гениальными, благородными, верными, идеалистическими, честными – или же духовно неполноценными, расчетливыми, подлыми, материалистичными и склонными к предательству. Даже если он очень постарается остаться справедливым или, по меньшей мере, соблюсти видимость этого, отцом его мысли все равно будет желание. Достаточно сравнить различные суждения, которые в период минувшей мировой войны делались представителями одной нации в отношении представителей другой, чтобы уже не питать никаких иллюзий насчет значения подобных оценок и определений. Впечатление окажется еще более разительным, если для сравнения привести суждения, сделанные в более ранние периоды, и сличить их с позднейшими. К примеру, гимн французского романтика Виктора Гюго к германским народам или оду английского поэта Томаса Кэмпбелла «К немцам» сравнить по контрасту с позднейшими излияниями националистических современников обеих стран в отношении тех же самых немцев. При этом получится картина, которая должна заставить задуматься даже самого простодушного.

Мы говорили об англичанах и французах, но это отнюдь не означает, что с немцами дело обстоит лучше. Достаточно прочитать чистосердечные излияния немецких расовых теоретиков самого недавнего прошлого о мнимой неполноценности и «тупой душе» тех народов, в чьих жилах не течет «нордическая кровь», и сразу же понятным становится постулат Ницше: «не иметь дело ни с кем, кто принимает участие в лживой расовой дребедени».

Английский философ Дэвид Юм знал своих людей, написав: «Когда наша нация вовлечена в войну с другой, мы ненавидим эту последнюю, называем ее жестокой, вероломной, несправедливой и буйной; себя же самих и наших союзников мы считаем справедливыми, умеренными и мягкими; свои предательства мы называем мудростью, а жестокости – необходимыми. Короче, мы стараемся преуменьшить любую ошибку или присваиваем ей имя той добродетели, которая близка к ней».

Приведем лишь один пример того, как формируются суждения о своей и других нациях – из той «великой эры лжи», которую обезумевшие простофили восхваляют как «стальную закалку омоложения народов». Вот какое милое суждение делала «Пополо д`Италия», орган будущего диктатора Муссолини, о румынах, прежде чем те вступили в войну и встали на сторону союзников:

«Перестанем же, наконец, называть румын нашей братской нацией. Они – не римляне, хотя и нацепили на себя это благородное имя. Это смесь первобытных варварских народов, которые были покорены римлянами, со славянами, печенегами, хазарами, аварами, татарами, монголами, гуннами, турками и греками, и легко понять, какой сброд подонков мог получиться в результате этого. Румын еще и сегодня – варвар и неполноценный индивид, который, к всеобщему посмешищу французов, по-обезьяньи подражает парижанину и охотно ловит рыбку в мутной водичке, если нет опасности, от которой он предпочитает уходить. Это проявилось еще в 1913 году».

Стоило однако Румынии вступить в войну, причем на стороне союзников, как та же самая газета Муссолини писала:

«Румыны теперь самым блестящим образом доказали, что они – достойные сыны древних римлян, от которых они происходят так же, как и мы сами. Это наши самые ближайшие братья, которые теперь, с присущими им мужеством и решимостью, присоединились к борьбе латинской и славянской рас против германской, – иными словами, к борьбе за свободу, культуру и право против прусской тирании, произвола, варварства и себялюбия. Подобно тому, как в 1877 г. румыны продемонстрировали, на что они способны, сражаясь на стороне наших отважных русских союзников против турецкого варварства, так и теперь они, вместе с теми же союзниками, бросят свой острый меч на весы в борьбе против австро-венгерско-немецкого варварства и склонят их чашу в нашу пользу. Нельзя было ожидать ничего другого от народа, который имеет честь принадлежать к латинской расе, что некогда правила миром».

Весьма благодарной задачей было бы тщательно собрать оценки, сделанные во время мировой войны в отношении различных наций, и сравнить их друг с другом. Собрание такого рода стало бы куда лучшим свидетельством умственного и морального падения нашей эпохи, чем все комментарии историков.

Достаточно взять в руки «Речи к немецкой нации» Фихте, на которые сегодня снова ссылаются патриоты, чтобы увидеть, что даже крупные умы впадали в те же заблуждения. При этом, справедливости ради, нельзя не признать, что речи Фихте несравнимо выше по уровню, нежели пустые творения современного национализма, и во многом содержат идеи, какие было бы напрасно искать у сегодняшних носителей «национальной идеи». Но речь не об этом, а о методе, примененном философом Фихте, чтобы сформулировать свои представления о «немецкости».

Вознамерившись научно обобщить свои особые взгляды на то, что он воспринимал как «немецкое», и то, что, по его мнению, противоречило немецкому духу, Фихте просто выражал идеи, лежавшие в основе его системы философского идеализма. Его немецкость была всего лишь духовным воплощением придуманного им идеала немцев; это было его исконное творение, и оно несло на себе все признаки философской реторты, в какой было сварено. Это особенно заметно в тех местах его речей, острие которых направлялось против его философского противника Гегеля, чей ход мыслей он просто отмел как «ненемецкий».

Но то, что Фихте приписал немцам, помимо своих особенных философских идей, – это качества, какие можно обнаружить в любом народе и на которые ни у кого нет никаких монопольных прав. Даже его представление о некоей «исторической миссии» немцев, в конце концов, есть не более чем молчаливое пожелание, любимая иллюзия, и она не может претендовать на большее внимание к себе, чем «божественные миссии» Боссюэ, якобы предустановленные народам ради осуществления божьего промысла.

Если же отвлечься от тех различий, какие обусловлены естественной окружающей средой, то есть, климатом, строением почвы и подобными воздействиями, и в большинстве случаев заметны и в пределах одной и той же нации, то трудно определить, существуют ли вообще хоть сколько-нибудь существенные различия между нациями как таковыми. В большинстве случаев эти так называемые различия сводятся всего лишь к воспитуемым предрассудкам.

Опасность национальной идеологии

1930-1931, источник: здесь. Перевод по изданию: Rudolf Rocker. Aufsatzsammlung. Band 1. 1919-1933. Frankfurt a. M.,1980. Стр.157-162. Печатается в сокращении.

Между народом и нацией существует такая же разница, как между обществом и государством. «Общество, - говоря словами Томаса Пэйна, - в любом случае благо; государство же в лучшем случае необходимое зло, а в худшем случае - невыносимое зло». Общественная организация - это естественное образование, которое развилось снизу вверх под влиянием определенных закономерностей и в основе которого - учет общих интересов. Государственная организация - это искусственное создание, которое навязывается людям сверху вниз и единственная цель которого следует искать в защите привилегированных меньшинств общества за счет всех.

Народ - это естественный результат общественной организации, соединение людей, обусловленное большим или меньшим родством происхождения, общими формами и особенностями их культуры и общностью языка, обычаев, преданий и т. д. Эта общая черта живет и действует в каждом отдельном звене народного объединения и является важнейшей частью его индивидуального и коллективного существования. Его столь же невозможно создать искусственно, как и насильственно разрушить, разве что уничтожив все звенья народа. Народ может быть подчинен иностранному господству и искусственно сдерживаться в своем развитии, но никогда не удается насильно удушить его естественные психические и культурные особенности и склонности. Напротив, именно под чужим игом они проявляются тем яснее и служат своего рода защитным средством для сохранения народного целого. Опыт, который имели англичане с ирландцами, австрийцы - с чехами и югославами, немцы с поляками, приводя только некоторые примеры, служат классическими доказательствами несгибаемого упорства чувства сопричастности народа, которая вытекает из его общественного существования. Евреев можно тоже привести здесь как типичный пример. Нередко мы видим даже, что если подавляемый народ в культурном отношении стоит выше, чем те, кто его подавляет, то последние, так сказать, напитываются их более высокой культурой. Так воинственные монгольские орды завоевали Китай и навязали китайцам императора, однако на протяжении нескольких поколений монголы превратились в китайцев, потому что их примитивная культура не могла сопротивляться величию и утонченности китайской. То же явление мы наблюдали в Италии, которая веками подвергалась нападениям орд варварских народов. Но высокоразвитая культура Италии снова и снова одерживала верх над грубой силой варварства, которое в конце концов способствовало омоложению и новому оплодотворению этой культуры. И это совершенно естественно, поскольку насильственно навязать народу чужие обычаи, привычки и идеи столь же трудно, как втиснуть отдельного человека в тесные рамки чужой индивидуальности. Там, где имеет место естественное сближение и постепенное взаимное срастание различных народов, это происходит всегда добровольно и неосознанно путем естественной адаптации, но никогда путем грубого насилия.

Нация, однако, - это всегда искусственный продукт государственной организации, точно так же, как национализм в основе своей есть ни что иное, как идеология государства, своего рода политическая теология. Принадлежность к нации определяется внешними факторами и доводами государственного резона, за которыми, конечно же, всегда скрываются особые интересы определенных классов. Кучка политиков и дипломатов, исключительно приказчиков привилегированных меньшинств государства, по своему произволу принимает решения о национальном существовании и будущем конкретных групп людей, которые должны покориться велению их властей, не имея сами права на самоопределение. Так, например, жители нынешней французской Ривьеры однажды вечером легли спать итальянцами, а на следующее утро проснулись французами, потому что группа политиканов определила их судьбу. Тем самым их национальная принадлежность претерпела радикальные изменения, и то, что днем раньше было их величайшим достоинством, превратилось день спустя в самое черное преступление. Таких примеров в истории великое множество. Они характерны для всей истории развития современного государства. Достаточно посмотреть на идиотские и халтурные решения Версальского мира, - и вот вам лучшая иллюстрация того, как сегодня фабрикуются нации.

Факт состоит в том, что все крупные государства Европы состоят из десятков маленьких народов и народностей, которые часто даже отделены друг от друга по своему происхождению и языку, но были насильственно сплавлены в нацию династическими или экономическими интересами. Даже там где национальное объединение было проникнуто духом больших народных движений, как это имело место в Италии и Германии, в основе этих движений всегда лежала реакционная идея, которая закономерно должна была привести к самым плохим результатам. В этом смысле революционные методы, к которым часто прибегал национализм не меняют ничего. Мадзини и его сторонники были по своим методам, конечно же, революционерами, но их политические идеи и стремление к единому национальному государству были крайне реакционными и разрушительными для культуры. От «политической теологии» Мадзини до фашизма Муссолини - лишь один шаг. Взглянем на свежеиспеченные государственные образования, возникшие в Европе после войны[1]*. Те же самые национальные меньшинства, которые раньше не уставали жаловаться на насилия, чинимые над ними чужими угнетателями, сегодня, когда цель их стремлений достигнута, проявляют себя, как угнетатели национальных меньшинств в их собственных странах. Во имя национального освобождения они сбросили со своих плеч иго иноземного господства, чтобы взвалить на себя иго куда более тяжелое, чем прежнее. Польша, Югославия и пограничные государства между Россией и Германией - классический пример нашего утверждения. И это совершенно естественно, поскольку и малые государства всегда стремятся идти по стопам крупных и подражать их действиям. Лучшее доказательство того, что гармоничное сожительство народов в рамках нынешней государственной системы вообще невозможно.

Именно современное конституционное государство непомерно развило понятие нации. Абсолютная монархия, которая, так сказать, представляла фетишистский период в истории развития государства и в которой король был зримым выражением всей системы, относилась к широким массам своих бесправных подданых как к большому стаду, предназначенному на убой. По этой причине она лишь в редчайших случаях привлекала их к защите страны, которую она как правило доверяла армии профессиональных солдат. Только современное государство, которое якобы дало своим гражданам право участвовать в управлении благодаря дарованию избирательного права, развило идею нации до ее современных масштабов. Гражданин, которого гипнотизировали его новоприобретенными правами, должен был теперь взять на себя и обязанности, выросшие из этих мнимых прав. Избирательная урна стала жертвенным алтарем человеческой личности, избирательный бюллетень - актом о добровольном духовном и экономическом рабстве масс. Лишь французское якобинство создало абстрактное понятие государства и вместе с ним абстрактное представление о нации. С тех пор идея национального единства стала лозунгом большинства буржуазных партий, у которых ее, как и многое другое, унаследовали социалисты - государственники. Национальное единство стало синонимом культурного развития, символом народной жизни; любая угроза ему считалась угрозой национальной культуре. И эта сказка, которую молчаливо признали за правду, продолжает и сегодня смущать умы, хотя история доказывает нам как раз обратное. Именно периоды так называемой «национальной раздробленности» были до сих пор самыми великими культурными эпохами в истории, в то время как, напротив, периоды «национального единства» были эпохами культурного упадка и гибели.

Древняя Греция, совершенно раздробленная национально и политически, дала нам тем не менее культуру, которая и сегодня во многих отношениях представляется нам примером. А когда позднее Александр Македонский силой оружия установил греческое единство, культурные силы и творческие устремления страны иссякли, - они могли развиваться только в условиях свободы. Великий период вольных городов Средневековья был эпохой крайней национальной раздробленности, но именно в это время родилась культура, подобной которой в Европе с тех пор больше не было. Грандиозные памятники архитектуры, живописи и скульптуры того времени служат блестящим свидетельством этой великой фазы развития человечества. Но когда позднее государство подняло на развалинах этой культуры флаг «национального единства», последние остатки культурного величия растаяли, как снег на солнце, и в Европе разразились ужасающие войны началась эпоха опустошающего варварства. Бросим взгляд на историю Германии - и обнаружим там подтверждение того же исторического процесса. Все богатые достижения духовного величия и культуры в этой стране относятся ко времени ее так называемой «национальной раздробленности». Ее классическая литература от Клопштока до Шиллера и Гете, потрясающее искусство ее «романтической школы», ее классическая философия от Канта до Фейербаха пик ее классической музыки от Бетховена до Вагнера - все это относится к тому времени. Но установление единого национального государства, пусть даже оно не было здесь осуществлено столь радикально, как во Франции, знаменует упадок культуры в Германии, иссякание творческих сил, триумф милитаризма и бездушной бюрократии, которая привела народ с некогда великими склонностями к чудовищной катастрофе, как безвольное стадо. И так было не только в Германии. История Италии, Испании, Франции, России и т. д. есть лишь повторение тех же самых исторических фактов. И это совершенно естественно. Государства не создают культуру, как это часто бездумно утверждают, зато они часто уничтожают ее. Государство и культура находятся в непреодолимом противоречии. Мощный государственный организм - самое большое препятствие для любого культурного развития. Больше всего процветает культура там, где государства умирают или сведены к минимуму. Политическое господство всегда стремится к единообразию и к подчинению всех областей общественной жизни одному определенному шаблону. Но тем самым оно вступает в непримиримое противоречие с творческими силами культурного развития, которое всегда ищет новые формы и воплощения и которое так же связано с бесконечным разнообразием, как политическая власть - с созданием шаблонов и с застывшими формами.

Между политическими властными стремлениями привилегированных меньшинств и культурной жизнью народа всегда идет внутренняя борьба, поскольку они имеют различную направленность, никогда не поддающуюся добровольному смешению и приводимую к видимой гармонии только посредством внешнего принуждения и духовного насилия. Если государству не удается направить культурную деятельность в определенное, служащее его целям русло и тем самым прервать ее естественное развитие, то культура рано или поздно взорвет политические рамки, которые она воспринимает только как препоны. Но если аппарат политической власти достаточно силен для того, чтобы надолго загнать культурную жизнь в определенные, желательные для него формы, то она будет искать другие обходные пути, потому что ее невозможно привязать к каким-либо политическим границам. Государства никогда не погибают от якобы утонченности их культуры; они умирают от разрастания принципа политической власти, которому постепенно приносят в жертву все живые силы страны. Потому что проклятие власти состоит в постоянном стремлении расширять сферу своего господства, идет ли речь о власти церкви, государства или партии. Весь авторитет государства основан на этом принципе, который постепенно удушает все остальные силы и становится тем самым причиной внутреннего упадка. Рим погиб не от воздействий слишком утонченной культуры, как это часто утверждали историки, он погиб из-за своей собственной власти, которая, как и любая другая власть, стремилась постоянно расширять границы своего влияния и тем самым в конце концов развязала катастрофу своей собственной гибели.

Важное различие между культурой и властью состоит в следующем: каждая культура, не слишком сдерживаемая в своем развитии политическими препятствиями, ведет к постоянному обновлению творческого стимула, к растущему разнообразию творческой деятельности. Каждое удачное произведение пробуждает потребность в еще большем совершенстве и еще более глубоком воодушевлении. Культура всегда является творческой и всегда ищет новые формы деятельности. Власть, напротив, никогда не бывает творческой; она лишь использует творческую силу культуры, чтобы прикрыть свою наготу. Она всегда действует разрушительно, постоянно стремясь втиснуть все явления социальной жизни в железный корсет своих законов. Форма ее духовного выражения - мертвая догма, ее метод - жестокое насилие. Бездушность ее стремлений накладывает неизгладимую печать на ее носителей и делает их самих бездушными и жестокими, даже если они первоначально имели самые лучшие задатки. Она раздразнивает волю своих представителей до болезненных желаний, пока для них еще есть объект для покорения. Как только он исчезает, власть ищет удовлетворения в голой жажде наслаждений и в безумной растрате награбленного ею добра. Так было в Риме. Рим умер от своей болезненно обострившейся жажды власти, которая до последнего мешала любому культурному развитию и вела его к гибели. Государства могут умереть, культуры лишь преобразуются и принимают другие формы. Современное единое государство есть ни что иное, как воплощение принципа власти имущих классов, победа единообразия над богатым разнообразием народной жизни, триумф духовной дрессировки над естественным воспитанием и формированием характеров, вытеснение личного чувства голым мертвым повиновением, одним словом, - изнасилование свободы жестокой государственной властью и бездушными шаблонами.

Это ясно понял еще Прудон, адресовавший Мадзини, наиболее видному представителю идеи национального единства, следующие слова: «Любая первоначальная характерная особенность в разнообразных ландшафтах державы теряется при централизации, каково истинное имя этого национального единства. Большое централизованное государство конфискует всю свободу провинций и общин в пользу высшей власти, правительства. Что такое в действительности это единство нации? Превращение отдельных народных сообществ, в которых живут люди существенно отличающиеся друг от друга, в абстрактную нацию, в которой никто не может свободно вздохнуть и никто не знает другого. Когда людей лишают возможности распоряжаться собой, для поддержания всей этой огромной машины требуется чудовищная бюрократия, целый легион чиновников. Чтобы защищать ее изнутри и снаружи требуются постоянная армия, служащие, солдаты, наемники - таково будущее нации. Это грандиозное единство требует славы, блеска, роскоши, импозантных цивильных листов, послов, пенсий, доходных местечек. А кто оплачивает паразитов? Народ. Кто говорит о единой нации, тот имеет в виду нацию, проданную своему правительству... Это единство есть ни что иное, как форма буржуазной эксплуатации под защитой штыков. Именно так, национально-политическое единство в крупных государствах есть господство буржуазии. Отсюда страсть буржуазии к единому государству.» Гениальный француз прекрасно понял подлинную подоплеку всех т. наз. стремлений к единству. Он ясно предвидел то, чего до сих пор не могут увидеть наши современные социалисты - государственники, начиная от социал-демократов и кончая различными филиалами большевизма. Предвидел, потому что его взор не был затуманен слепой верой в государство как у партийных социалистов, которые так и не вылупились из яйца своих якобинских предков.

Так называемый «экономический национализм», который усилился в последнее время и проповедуется не только буржуазными экономистами, но и очень известными социалистами, вырос из тех же корней. Европейский капитализм сегодня все больше вступает в конфликт с отдельными национальными хозяйственными системами, чьи узкие формы более не соответствуют его сегодняшним устремлениям. Возникновение и развитие международных трестов и картелей есть лишь попытка преодолеть ситуацию, созданную национальными и политическими понятиями прошлого. Но если из этого делают заключение, что экономический строй европейских народов должен быть перестроен и, что он должен строиться в соответствии с их особыми качествами и якобы присущим им от природы своеобразием, то это снова идеологическая посылка, не могущая скрыть своей подлинной цели. Мысль об ограничении производства различных стран только теми отраслями, к которым они якобы призваны волею судьбы благодаря их особым навыкам, и об исключении любой другой деятельности есть лишь оживление рассуждений старых английских экономистов, которые верили, будто природа создала одни народы только для промышленности, а другие - исключительно для сельского хозяйства. В действительности этот так называемый экономический национализм, который точно так же, как и политический национализм представляет собой прямое покушение на культурное развитие народов, проистекает из экономических интересов современного коллективного капитализма, который рассчитывает подобной переориентацией всей системы производства увеличить производительность хозяйства. Это должно стать рационализацией промышленности, распространенной не только на предприятия, но и на целые страны. Как в политическом национализме человек существует для нации, точно так же в капиталистическом мире он существует только для экономики[2]*.

Мы - антинационалисты. Мы требуем права на свободное самоопределение для любой общины, любого региона, любого народа, и именно по этой причине мы отвергаем безумную идею национального единства. И мы федералисты, т.е. приверженцы союза свободных объединений людей, которые не отгораживаются друг от друга, а живут во взаимопроникновении и взаимообогащении, самым тесным образом срастаются друг с другом тысячами нитей духовной, экономической и культурной природы. Единство, к которому мы стремимся, это культурное и социальное единство, которое находит опору в постоянно растущем разнообразии форм его выражения. Это единство, которое проистекает из свободы всех человеческих отношений и принципиально отвергает любой механицизм и бездушное однообразие. Либертарный социализм всегда считал, что любой народ имеет право строить свою социальную и культурную жизнь по своему усмотрению и действовать как самостоятельное звено большого целого. В произведениях Прудона, Бакунина и Кропоткина это мнение нашло ясное и недвусмысленное выражение, но, по нашему мнению, эта позиция требует одного важного дополнения. Речь здесь идет не просто о чисто политическом или социально - этическом вопросе, но одновременно об определенных экономических предпосылках, которые только и могут обеспечить отдельным народным группам их политическую и культурную независимость. То, что человек рождается немцем, русским или французом, - это вопрос случая, так что здесь у него нет разумных оснований гордиться или печалиться. По этой причине все искусственно сконструированные посылки так называемых расовых теоретиков и националистов всех категорий и оттенков с их безумными утверждениями о существовании избранных и неполноценных народов столь безмерно нелепы и крайне реакционны по своему практическому воздействию. Но случайно и то, что народ или народная группа в ходе своей истории поселились на территории, где позже обнаружили богатые природные ископаемые, вроде залежей угля и железа, нефтяных источников и т. д. Эта случайность не дает жителям этой области права на монопольное использование природных ресурсов, на то, чтобы держать другие народы или группы людей, обделенные такими дарами природы, в экономической зависимости от себя.

Мы переходим здесь к вопросу, который сейчас здесь может быть лишь вкратце затронут, но имеет большое значение для будущего развития человечества. Вся тенденция капиталистического экономического строя потому столь беспримерно антинародна и необычайно вредна для общества, что ее носители в различных странах преследуют ясную цель - подчинить господству своих монополий все богатства Земли, которые могли бы послужить благу людей. Так во время войны немецкая тяжелая промышленность силилась аннексировать железорудные копи Лонгви и Брие, чтобы создать континентальный горно-металлургический трест, и сотни тысяч людей должны были отдать свою жизнь за достижение этой цели. Но немецкие крупные промышленники проиграли игру, которую сегодня продолжают вести теми же преступными методами представители французской тяжелой промышленности, на сей раз за счет Германии. И каждая из сторон прикрывает эту политику доводами о «национальных интересах». Мы - социалисты в самом глубоком смысле этого слова. Поэтому мы придерживаемся принципа, что не человек существует для экономики, а экономика для человека. Поэтому мы рассматриваем всю Землю как единую экономическую область, открытую для деятельности всех, следовательно к ее природным богатствам должна иметь свободный доступ каждая человеческая группа. Интернационализация природных богатств - угля, нефти, железа и т. д.- это для нас одна из важнейших предпосылок для осуществления социализма и освобождения человечества от ига экономического, политического и социального рабства. Использование этих богатств должно быть с помощью взаимных соглашений обеспечено всем народным группам, иначе в истории утвердятся новые монополии и, следовательно, новое разделение на классы и экономическое порабощение со всеми его ужасными последствиями. Только так людям удастся разбить наголову нынешнюю капиталистически - националистическую реакцию и проложить путь к лучшему будущему.

Примечания

[1] Здесь и ниже идет речь о Первой Мировой войне.

[2] Реалии мировой экономики существенным образом изменились с 1930-х гг., и потому экономический национализм сегодня проявляется в иных формах.

Организация и свобода

Источник: здесь. Из работы "Анархизм и анархо-синдикализм" Анархия №13, ноябрь-декабрь 2009.

Нам никогда нельзя забывать, что ни одна система власти не опирается на одно лишь брутальное насилие, как это так часто бездумно утверждалось и утверждается. Каждый авторитет в первую очередь опирается на веру широких масс в его нуждаемости и неизменности. Только если подорвать эту веру начинается эпоха революционных событий. Когда умер Людовик XIV. даже крепостные были в трауре. Когда же смерть настигла Людовика XV. его труп нужно было галопом везти на кладбище, а крестьяне вслед гробу бросали камни. Народ потерял веру, царила лишь голая сила. Но это состояние возбудило и период революции. Исторический опыт везде должен побуждать нас принимать участие там, где авторитет в какой-то сфере теряет свои корни. Если человек начнет понимать всю бессмысленность и прямую опасность авторитета определенного вида, то становится намного легче разьяснить ему вред авторитарного мышления всех других видов. Этого мы не должны забывать никогда.

Но все еще существует немало анархистов, которые противятся всякой деятельности, которая выходит в более широкие рамки, потому-что они этим будут вынуждены выйти из узких рамок маленьких групп и действовать общественно. Это кажется им нарушением принципа, потому-что они настаивают на том, что чистоту идеи можно сохранить только в маленьких группах. Это утверждение является анахронизмом, потому-что если бы оно было верным, то мы могли бы вообще бросить мечту об анархическом обществе. Мы должны были бы довольствоваться действиями в узком кругу и никогда не выходить за эти рамки. Те же мысли стали причиной того, что некоторые анархисты стали убежденными противниками организационного принципа, и этим подсобили невозможности органического обьединения наших сил. По-этому на каждом конгрессе нужно было каждый раз вновь заниматься вопросом: "Должны ли анархисты организовываться?", хотя повседневные требования жизни постоянно обязывали к этому. На самом деле это утверждение является всего лишь утверждением, лишенным всякого обоснования, и не более. Конечно это правда, что когда движение начинает расти, опасность размывания идей является близлежащей. Но такой же правдой является, что постоянное замыкание идей в мелких группах несет в себе не меньшую опасность доктринаризма, который постепенно ведет к полному умственному застою и своей односторонностью и отчуждением от жизни становится страшнейшим препятствием движения.

Также полностью неверным является утверждение, что личная свобода обеспечена только в маленьких группах, так как всякая широкая форма организации обязательно приводит к ее ограничению. Практический опыт многих лет показал, что во многих таких маленьких группах решающим является лишь мнение отдельных товарищей, которые вследствии своего умственного перевеса или других качеств, вообще не допускают другого мнения кроме своего. Даже самая красивая анархическая этикетка никак не меняет этот факт. И если в таких группах к тому же доктринаризм особо развит, то это к сожалению часто ведет к самой страшной нетерпимости по отношению к другим и к практическому отказу от самых элементарных принципов анархизма. Организация побольше по правилу наоборот предоставляет каждому отдельному и больше свободы, если конечно она не построена на централизованных принципах. Там человек намного легче находит деятельность, которая соответствует его наклонностям и способностям. Этим предотвращаются многие ненужные конфликты, которые в мелких группах слишком часто назревают.

Этим не предполагается дать окончательную оценку формы организации. Дело заключается лишь в отвержении необоснованных утверждений и побудить товарищей посмотреть на некоторые дела с другой стороны. И вообще мы должны привыкнуть оценивать эти дела более широко. Организация представляется нам как обязательная надобность, и наше движение по нашему убеждению тяжело пострадало от недостатка организованного содействия. Но это не значит, что в этом кроется причина всех бед.

Организация всегда является вопросом второстепенного значения, которая определяется требованием повседневной жизни. Главным является дух, который проявляется членами организации. Этот дух самая лучшая организация не может искуственно вырастить. Но он находит в организации и с ее помощью широкое поле для своего проявления. Если дух отсутсвует, то и самая прекрасная организация останется мертвым техническим аппаратом, который не в состоянии возбудить замершую силу к новой жизни.

Является также глубоко ошибочным видеть в организованном начале корень авторитарного мышления. Я редко встречал человека, который оказывал столько терпеливости по отношению к другим взглядам, как наш старый друг Малатеста - который всю свою жизнь оставался неутомимым борцом организации. И я познакомился с жесточайшими противниками всякой организации, которые сохраняли диктаторские свойства и скорее годились в большевики чем в анархисты. В этих делах человеческие качества играют решающее значение.

Если мы поставим вопрос, что делать, чтобы реакции авторитарного мышление противодействовать на международном уровне, то мы не должны забывать что и здесь не существует волшебных средств. Но новым познанием в наших рядах и их проявлением в практической жизни можно достичь многого, что приведет к расширению влияния наших идей, что является лучшим гарантом против распространения авторитаризма. Прежде всего мы должны углублять этическую сторону наших идей в наших рядах, и привести их к практическому применению. Если мы проповедуем другим терпимость, и настаиваем на том что органическое оформление свободного и социалистического общества может решиться только путем свободного эксперимента, так как проявление авторитарного насилия приведет лишь к новой форме власти, тогда мы должны проявить нужную терпимость в духе свободы и солидарности. Слово Бакунина, что личная свобода находит свое подтверждение в свободе других, все еще верно, и мы никогда не сможем ожидать уважения нашего человеческого достоинства, если втаптываем человеческое достоинство других в грязь.

Мы должны остерегаться видеть в анархизме закрытую систему, для которой все вопросы уже решены. Этот взгляд всегда ведет к бесплодному доктринаризму, который не имеет созидательной силы. Для этого требуется постоянное влияние и взаимовлияние наших идей с бесчисленными проявлениями реальной жизни. Только так можно углубить влияние мысли свободы и социальной справедливости в обществе и подготовить ей свой приют. Чудесное слово Ибсена касается и нас:

"Кто владеет свободой иначе, чем стремлением к ней, тот владеет ей мертвой и бездушной. Потому-что значение свободы имеет свойство постоянно расширяться во время овладания ей. И по-этому, если кто-то во время боя остановится и скажет: сейчас она моя! - то он этим доказывает, что он ее потерял. Но именно это мертвое понятие свободы - иметь определенную ограниченную точку зрения на свободу - характерно для государственных обьединений."

Мы должны постигнуть урок практического опыта больших событий последних десяти лет. Даже если они не совпадают с некоторыми бывшими предположениями. Особенно мы не должны более ожидать от революции большего, чем она нам может дать. Бессмысленно думать, что люди которые сегодня ложатся спать рабами, завтра проснутся свободными мужчинами и женщинами. Даже революция не может совершить такое чудо. Мы должны осмыслить что анархизм не может внезапно и в полном совершенстве появится, а лишь путем практических опытов разного вида и ступенчатым развитием постепенно приблизиться к своему относительному совершенству. По-этому каждый шаг к свободе важен и приветствуется. Только интенсивное прояснение в духе свободы и солидарности определит характер грядущей революции.

Исходя из этого положения мы не должны замыкаться в своем тесном кругу, а искать близкое отношение ко всем родственным направлениям, которые действуют и агитируют в духе свободы. Рядом с постоянно растущей реакцией во всех странах ныне проявляются и безчисленные попытки выйти из создавшегося положения и дать развитию новое направление. Этим попыткам мы должны полностью отдать должное и поддержать их, даже в случаях, когда у нас с ними существует лишь пунктуальное согласие. Особо важно для нас создать с ними дружественное и солидарное отношение, и везде подавая пример идти впереди. Такой союз родственных направлений - при соблюдении самостоятельности и независимости каждой организации, не только создаст более широкую почву в борьбе против реакции авторитарного мышления, но даст и возможность взаимного оплодотворения и прояснения идей.

Важным является также получить связи в кругах умственных рабочих, которые для будущего переворота играют важную роль, и уже сегодня в состоянии внести антиавторитарные взгляды в круги, которые для многих из нас являются недостижимыми. Также мы должны быть всегда готовыми одним или совместно с другими защитить социальные, политические и экономические достижения - а не оставлять их в доктринарной слепоте с боку. Последнее не только усилит реакцию, но и отчудит нас от всех думающих и активных элементов которые действуют в народе.

Большое значение имеет тесное и планомерное сотрудничество анархистов разных стран. Особо важна при этом взаимная информация о пропагандистской деятельности, о развитии новых идей, о предложениях и практических попытках в разных направлениях. Но это никак не должно проводиться в форме принятой сегодня в анархической прессе "докладов". Нужно более глубоко знакомить с особыми условиями каждой страны, посредством чего мы только сможем оценить значение происходящей анархической деятельности. Посредником этих действий пока что может служить наша пресса, так как знакомить на этом участке с обновлениями наверняка принесет больше пользы чем постоянное перепечатывание старых, отчасти устаревших литературных продуктов, которые разводят унылый доктринаризм и закрывают путь дальнейшего развития. Возможно тот или другой скоро внесет предложение нового всемирного анархического конгресса. Но мы убеждены что внутреннее побуждение впервую очередь должно исходить из нас самих, а не поощряться искуственными способами. Пока товарищи каждой страны не будут пытаться выйти за тесные рамки умственного застоя и не начнут искать более широкое поле деятельности, результатом такого конгресса всегда будет одно и то же: Прожевывание того, что все уже сто раз слышали, а после все останется как и было. Только если мы в каждой стране создадим новые условия для нашей деятельности и этим окажемся в состоянии набираться богатым опытом, конгресс сможет достигнуть поставленной цели.

По причине постоянно растущей власти авторитарных представлений и положений и полнейшего фиаско государственного социализма в России и Центральной Европе анархической пропаганде открывается широкое поле деятельности - если наши товарищи используют возможности и средства чтобы действовать против духа авторитарной мысли и действия и зачистить дорогу для обновления жизни на основах свободы и солидарности.

Открытым текстом

1949-1953, источник: здесь. Нем. (Aufsatzsammlung Band 2, 1949-1953). Перевод с немецкого: Ndejra.

О некоем кризисе в нашем движении

В нескольких статьях, которые были опубликованы в течение последних девяти месяцев в «Freie Arbeiter-Stimme» и журналах на других языках, я попытался объяснить важнейшие проблемы нашего времени, которые были порождены двумя мировыми войнами и создали новый порядок в мире, с которым завершился определённый период истории. Понятно, что события такой огромнейшей значимости должны заставить задуматься представителей всех общественно-философских течений, тем более, что они одинаково касаются всех стран и народов и могут быть решены только посредством взаимного соглашения, выходящего далеко за пределы влияния старых национальных государств.

И в наших рядах новые проблемы, навязанные нам временем и полнейшим изменением мирового порядка, тоже рассматриваются, хотя и не в том масштабе, в каком этого стоило бы ожидать. Всё же сегодня нет ни одной страны, где известные товарищи, десятилетиями посвящавшие свои силы либертарному движению, не поняли бы, что нам нужны новые средства и новые цели, чтобы совладать с новыми условиями, в которых мы оказались, и которые повсюду разрослись до угрозы для всех достижений человеческой культуры.

Тем более странным кажется мне, что эти попытки обдумать новое положение привели к тому, что на протяжение месяцев в свободных газетах и журналах на различных языках возникла дискуссия о некоем кризисе анархизма. В этих спорах настоящие проблемы, с которыми нам сегодня приходится считаться, едва упоминаются, так что можно подумать, что их вообще не существует и мы имеем дело лишь с кризисом либертарного движения. Некоторые товарищи, однако, утверждают, что речь идёт не о кризисе анархизма как идеи, но, более того, о кризисе анархистов. Некоторых это может утешить, но я не думаю, что это поможет действительно решить проблему.

Я занят в настоящее время написанием книги, которая, кроме важнейших проблем нашего времени, посвящена и определённым убеждениям и методам нашего движения, которые 50 или 60 лет назад обладали годностью и в этой годности многие из нас были убеждены, но которые сегодня по причине проделанного опыта устарели, т.к. утратили всякую убедительность. Но т.к. ещё должно пройти некоторое время, пока моя книга выйдет в свет, я считаю нужным высказать своё мнение по некоторым важнейшим вопросам в этой области уже сейчас, что и происходит. Но прежде, чем я начну, необходимо договориться об определённых понятиях, чтобы избежать недопонимания, которое лишь помешает дискуссии по вопросу.

Я считаю, что говорить о кризисе анархизма вообще не имеет смысла, т.к. это подозрительное слово «кризис» тут подходит, как собаке пятая нога. Всякое общественное движение способно к развитию только тогда, когда оно постоянно оживляется новыми мыслями и убеждениями. Если этого не происходит, то оно всё больше и больше оказывается в состоянии умственной стагнации и застывает в доктринерских понятиях, которые всегда являются самым большим препятствиям для всякого свободного мышления.

Что мы понимаем под кризисом? Кризис — это состояние, в котором нормальные условия жизни выходят из равновесия и приводят к заболеванию организма. Врач называет тот отрезок времени, за который болезнь пациента достигает своего пика и должно решиться, возможно ли выздоровление или достиг ли упадок физических сил такого уровня, который больше не допускает спасения, как время кризиса. То же самое касается и общественных условий и социальных движений. Движение, которое больше не способно развить новые мысли или приспособить свои методы к изменениям общественных условий, оказывается в состоянии кризиса, который, если стагнацию нельзя преодолеть, ведёт к быстрому или медленному упадку жизненных сил, который может закончиться лишь всеобщим упадком.

Неоспоримо, что за последние три десятилетия в либертарном движении проявился определённый умственный застой, что верно подметили ещё Макс Неттлау, Кристиан Корнелиссен, Герберт Рид и некоторые другие. Лишь причину этого временного явления можно легко объяснить, ибо такие великие общественные катастрофы как две мировых войны и появление тоталитарных государств на четырёх континентах едва ли годятся для того, чтобы разъяснять идеи или подталкивать людей к новым мыслям, и могут вести лишь к полному одичанию всех этических понятий и к неописуемой путанице в мышлении. К этому присоединяется и другое условие, которое нельзя недооценивать. Именно в этот критический период, вызвавший полнейший раздрай всех общественных отношений, как это всегда случается в великих общественных переломах, наше движение потеряло во всех странах почти всех своих лучших представителей, а такие бреши трудно заполнить. В социальных движениях есть внутренние взаимосвязи, заметные каждому, кто ими занимается. В нормальное время там происходит обычное взаимодействие, простирающееся на людей самых разных возрастов. Там и молодёжь с её надеждами и её энтузиазмом; там и люди зрелого возраста, набравшие уже достаточно ценного опыта; там и ветераны, пережившие и боровшиеся в различные фазы движения. Эта взаимосвязь создаёт здоровую и стимулирующую атмосферу, обладающую огромнейшим значением для развития новых умственных сил.

Но молодое поколение, выросшее в период двух мировых войн, а в особенности молодёжь, выросшая в тоталитарных государствах и вообще не имевшая возможности познакомиться с другими мировоззрениями, кроме тех, которые предписываются и санкционируются государством, должно было потерять всяческую связь со старым движением. Потребуется много времени и труда, пока этот пробел постепенно снова будет заполнен. Если принять всё это во внимание, то становится только понятно, что во время тяжелейшего кризиса, который когда-либо наваливался на человечество, духовное развитие всех общественных течений было парализовано, т.к. внезапный перелом насильственно разрушил все внутренние связи.

Тем более тепло нужно приветствовать то, что за последние годы повсюду, а не только в нашем собственном движении, но и во многих других течениях вплоть да самого лагеря социал-демократии, становятся заметными новые мысли и устремления, пытающиеся осмыслить новое положение и найти средства и пути, которые сделали бы возможным новый духовный и общественный подъём. Именно это обнадёживающее явление как раз и не является знаком кризиса, но знаком здоровья, ибо оно прокладывает путь к новым убеждениям, возникшим из проделанного опыта, без которых всякое движение умственно усыхает. Если бы возникновение новых мыслей и возможностей умственного развития действительно было знаком кризиса, то можно было бы утверждать, что наше движение с самого его возникновения так никогда и не выходило из состояния кризиса, ибо не только само движение, но и анархизм как мировоззрение в своих теориях и методах прошёл чрез множество существенных ступеней развития.

И далее: если бы понятие «кризис» было подходящим для сегодняшнего состояния движения, то можно было бы сказать, что Прудон всю свою жизнь находился в затяжном кризисе, ибо он сменил множество своих ранних убеждений на другие и встроил их свои общие умозаключения. И это было совершенно естественным, т.к. каждый мыслящий человек находится в состоянии постоянного развития, т.к. оное никогда не заканчивается. Заканчивается оно лишь у тех, кто больше не способен к новому познанию и уверяют сами себя, что являются последовательными, когда постоянно придерживаются одной и той же точки зрения и проклинают все другие точки зрения, отличные от их. Нет, Прудон не был последовательным человеком, т.к. он понял, что эта странная последовательность устанавливается только там, где замирают мысли и становятся больше неспособными к движению. Мутюэлистский анархизм, развившийся из идей Прудона, пережил позднее целый ряд изменений и сегодня ещё не исчез полностью.

В то время как мутюэлисты придерживались мнения, что всё, что человек не создаёт сам своей деятельностью — как-то земля, земельные ископаемые и т.п., должно принадлежать каждому члену общества, в то время как на инструменты труда и все созданные общественным трудом продукты допустимо право частного владения, в либертарных секциях и федерациях Первого интернационала развилась идея коллективистского анархизма, который хотел не только землю, но и средства производства подчинить управлению производителей и признавал лишь право владения на индивидуальный продукт.

Эта перемена в либертарном движении привела не только ко множеству новых теоретических размышлений, но создала и новые методы практического действия, которые и послужили настоящим поводом для возникновения действительно интернационального движения. Коллективисты обладали целым рядом действительно выдающихся сил, в особенности, в романских странах: Бакунин, Гильом, Швитцгюбель, да Пэпе, Гинс, Варлен, Пинди, Пеллицер, Лоренцо, Сентиньон и многие другие, которые видели в секциях и федерациях Интернационала ячейки грядущего свободного общества, в котором свободные объединения производителей заменят бюрократическую машину политического государства новым управлением экономической и общественной жизни, как это особенно отчётливо прозвучало на четвёртом конгрессе Интернационала в Базеле.

Но и на этом развитие новых идей ни в коем случае не прекратилось. Из коллективистского движения затем развился коммунистический анархизм, который нашёл в Доме Дешампе, Дж. Дж. Мэе и Жозефе Дежаке своих провозвестников и своего самого идейно плодотворного представителя в Кропоткине. Все эти различные фазы идеологического развития сменяли друг друга лишь постепенно и годами давали повод для глубоких споров в свободной прессе всех стран. В Испании, где анархизм довольно рано развился в народное движение, эта борьба мнений между приверженцами коллективистского и коммунистического направлений заняла больше времени, чем в других странах, т.к. первые представители коммунистического анархизма раскололи движение на мелких автономных групп и хотели полностью отказаться от всякой работы в профсоюзных секциях и федерациях, не в последнюю очередь благодаря которой движение обладало таким влиянием. Эта борьба идей, происходившая, главным образом в таких газетах и журналах как «Acracia» и «El Productor» (коллективисты) и «La Justicia Humana» (коммунисты), и в которой принимала и французский журнал «La Revolté» активное участие, весьма интересна и можно и сегодня многое из неё почерпнуть. Большинство испанских анархистов позже перешли на сторону теорий Кропоткина, но остались верны своим старым организационным формам. Другие, как Рикардо Мелла, самая светлая голова старого испанского движения, всю жизнь оставались убеждёнными коллективистами.

Показательно лишь, что все эти изменения идей от мутюэлистского к коммунистическому анархизму происходили и никому не приходило в голову говорить о кризисе идей или их приверженцев, т.к. было ясно, что новые мысли нельзя рассматривать как проявления кризиса, т.к. они постоянно давали повод новым стимулам поддерживать идеи, а с ними и движения в идейном поиске. Кризисы начинаются лишь там, где идеи окостеневают или застывают и больше не способны к новому развитию. Сегодня это верно так же, как и всегда. Можно верить в догмы и это всегда удобно, но новыми идеями нужно заниматься, т.к. они подталкивают к мышлению и проникнуты духом жизни, который не ведает остановки и никогда не подходит к концу.

Люди и идеи

Мне кажется, я смог показать, что слово «кризис» для разногласий в нашем движении было выбрано неудачно. Но ещё более непонятно мне утверждение тех товарищей, которые считают, что о кризисе анархизма как идеи говорить нельзя, но о кризисе анархистов — вполне. Как это следует понимать? Идеи не парят в воздухе, но выдумываются и развиваются людьми. А выдумать можно всё — и глубочайшую правду и великую глупость. Но ясно одно: что без людей нельзя себе представить и идей. Ни один разумный человек не станет сомневаться в этом факте, неопровержимом как сама жизнь. Но если признать это, то из этого вытекает и другой факт: собственно, что душевное состояние человека оказывает неоспоримое влияние на формирование его идей.

Мыслящий человек, который постоянно пытается улучшить жизнь, никогда не согласится с тем, чтобы выстроить все свои мысли в одну линию и привести в определённые формы, которые не позволяют дальнейшего развития. Он не сделает этого уже потому, что он понимает, что такая бессмысленная попытка приведёт только к застыванию его умственных способностей, так что он больше не был бы способен к внутреннему развитию. Но у людей, которые уже находятся в такого душевного застывания, даже самые лучшие мысли должны стать мёртвыми догмами, о которых больше не исходит живого дыхания.

Поэтому нельзя отделить идеи от их представителей, и каждая такая попытка всегда приведёт к плачевным результатам. Идеи изменяются вместе с людьми и общественными условиями, при которых мы живём. Разделение между людьми и идеями было мыслимо только тогда, если бы существовали абсолютные идеи, т.е. идеи самодостаточные и настолько совершенные, что они не нуждаются в дальнейшем развитии. Но идеи такого рода, конечно, не могут быть затронуты проблемами времени или каким-либо кризисом. Но таких идей не существует и не может существовать, т.к. человек сам несовершенен и поэтому все его умственные порождения всегда будут оставаться несовершенными. Мы хотя и можем стремиться ко всё большей ясности и совершенству мыслей, но абсолютное совершенство останется для нас недостижимым. Анархизм и идея свободы в целом не являются абсолютными, но относительными идеями, и как таковые они подвержены постоянным изменениям, вызываемым переменами общественных условий и новыми познаниями. Именно анархисты должны понимать это лучше всего и остерегаться возводить искусственные разделения между людьми и идеями, которые, в принципе, могут вылиться лишь в теологические понятия. Факт тот, что теологи всех известных религиозных систем представляли и представляют точку такую зрения, что идеи приходят человеку готовыми с неба и открываются ему либо посредством чуда, либо пророками, на которых снизошёл божий дух. Моисей получил скрижали с законами на горе Синай прямо из рук Иеговы и передал их своему народу как откровение господне. Мохаммед почувствовал во время одного из своих припадков эпилепсии, как дух Аллаха снизошёл к нему и принёс ему необходимое просветление, что сделало его пророком одной из самых крупных мировых религий. Даже Джозеф Смит, основатель мормонства нуждался в ангеле, который указал ему место, где была зарыта книга Мормон, которая была написана на золотых листах на языке и буквами, которых Смит читать не мог. Но провидение позаботилось обо всём и приложило к книге очки, стёкла которых были сделаны из отшлифованных алмазов, так что новый пророк должен был только водрузить их на нос, чтобы запросто перевести священную книгу на английский. К сожалению, книга с золотыми страницами у нас не сохранилась, ибо как только Смит завершил перевод, явился тот же ангел и унёс драгоценное сокровище на небо, откуда оно прибыло. Но «сообщество последних святых», как называют себя мормоны, сочло это нормальным, придётся с этим смириться и нам.

Метафизические философы вроде Гегеля, научившего своих современников мыслить категориями, пошли ещё дальше. Так, Гегель заявил, что абсолютный дух, который как бог до сотворения, в одиночестве паривший над водами, оделил каждый народ особенной исторической миссией, которая и составляет особенное содержание всей его истории. Это было большим утешением, ибо нам больше не нужно ломать голову над будущим, абсолютный дух позаботился обо всём ещё в самом начале. Английский философ Беркли довёл, в конце концов, идеи абсолютного идеализма до крайности и считал проявления материального мира лишь обманом чувств, который заставляет нас видеть реальность там, где есть только представления. Его идеи о спящем боге, который видит сны, и что проявления материально мира являются лишь элементами его божественного сна, конечно, не могут помочь нам ничем практическим, но они обладают хотя некой поэтической красотой, напрочь отсутствующей у такого сухого и унылого педанта как Гегель.

Во время расцвета теологической мысли и метафизических понятий люди действительно считали, что все идеи приходят с неба и возникают там готовыми к употреблению, пока не найдётся избранная голова, для которой они были предназначены, чтобы представить их миру как новое откровение. Но мы, тем временем, поняли, что дело не так просто, что идеи развиваются людьми лишь постепенно и пошагово, и именно по этой причине никогда не являются совершенными. Прудон верно это понял, когда он в одном из своих поздних трудов объяснял, что анархия является прекрасной целью, последней стадии которой мы никогда не достигнем, но которая может служить нам компасом, чтобы мы могли удостовериться, что мы действительно находимся на пути к свободе. А Генрик Ибсен, движимый той же мыслью, писал во время Парижской коммуны Георгу Брандесу:

«Кто обладает свободой иначе, чем тем, чего ещё надо достигнуть, тот обладает мёртвой и бездушной свободой, ибо понятие свободы всё же обладает качеством постоянно расширяться и растягиваться в присвоении, и поэтому, когда некто во время борьбы останавливается и говорит: вот теперь она у меня есть, то этим он подтверждает, что он потерял её. Но именно этот мёртвый способ обладания определённым устоявшимся понятием свободы характерен для существующих государственных объединений, и именно это я и подразумеваю, когда говорю, что в этом нет ничего хорошего».

Это мнение действительно свободного человека, не признающего догмы, т.к. свобода стала для него внутренним переживанием, и который поэтому постоянно находится на пути к свободе, хотя он знает, что на этом пути нет и не может быть конечной цели. В этом и заключается тот секрет, почему революционеры вчерашнего дня так часто становятся реакционерами дня сегодняшнего. После того, как они достигли определённой цели, они считают, что эта цель была последней, и преследуют всякого, кто стремится дальше, с той же фанатической решимостью, с которой их самих раньше преследовали их враги. Таким образом они заново начинают движение в круге слепоты и становятся величайшим препятствием для всякого дальнейшего развития. Абсолютные идеи всегда приводят к деспотизму мышления и затем, когда их представители получают достаточную для этого власть, деспотизму действия. Если бы в этом пункте были бы хоть малейшие сомнения, то тот чудовищный опыт который мы получили с диктатурами и абсолютным попечительством над людьми в тоталитарных государствах, открыли бы глаза и самому слепому. Кто не понял этого сегодня, тот не поймёт этого, вероятно, никогда.

Но если уж хочется увидеть кризис анархизма или кризис анархистов, то нужно искать их там, где их, может быть, действительно можно найти. Поиск новых возможностей развития, приспособленных к новому порядку в мире и новым условиям — уж точно не признак кризиса. Новые мысли и импульсы до сих пор не повредили ни одной идее, напротив, они только помогли прояснению идей и их оплодотворению. Это — единственный способ уберечь идеи и движения от стагнации и сохранить их жизнеспособность.

Но в одном аспекте можно действительно говорить о кризисе движения. Я получаю примерно пятнадцать или двадцать наших газет на разных языках и могу с огорчением установить, что за последние годы в некоторых из этих газет в спорах между товарищами появился тон, который может только отпугнуть и заставляет подумать, что авторы учились не у Прудона, Бакунина или Кропоткина, а у Сталина и пропагандистского комитета Коминтерна. Очень часто такие споры состоят лишь из клеветы и беспочвенных подозрений в отношении товарищей, которые много лет отдавали свои лучшие силу движению и против характера которых тоже ничего нельзя сказать. Но личные нападки аргументами не являются, т.к. они ничего не доказывают и могут лишь помочь распространению недоверия, горечи и слепой ненависти в наших рядах, что, однако, вызовет кризис, если эта милая привычка найдёт в нашем движении всеобщее применение.

Я не хочу говорить тут о моём собственном опыте и глупостях обо мне, которые выдумали и пустили в оборот предприимчивые люди, которым больше нечем заняться. Если человек 60 лет отдавал движению самое лучшее, на что он был способен, то он может вполне претендовать на то, чтобы его судили по его делам, а не по пустой болтовне безответственных людей. Но я говорю тут за других и против духа нетерпимости, который не уважает иного мнения и пытается подменить глупыми распрями то, чего он сам создать не может. Я считаю, что дискуссию только тогда достигают своей цели, если они происходят под знаком доброй воли и честно пытаются понять другую позицию. Кто подло очерняет честь другого человека, тот доказывает этим лишь то, что ему не достаёт всякого чувства ответственности и он является лишь рабом низменности. Мы не становимся выше, когда унижаем других и беспричинно сомневаемся в честности их мотивов. Людей оскорблять не сложно, а идеи нужно проверять и обдумывать, если мы хотим ими серьёзно заниматься.

Что вообще оправдывает существование анархизма — это тот факт, что он стремится к состоянию общества, где люди больше не подчинены попечительству внешней силы, а регулируют свои дела по своему разумению на основании свободного соглашения, взаимной помощи и солидарной связи. Но от других можно требовать лишь того, чего мы сами создаём своими действиями. И пока мы не в состоянии придерживаться этих элементарных правил в наших рядах, наши слова остаются лишь пустым звуком, не заслуживающим внимания. Лишь тот, кто уважает сам себя, уважает других. Поэтому, любая попытка оклеветать людей потому, что они выступают с идеями, которые не каждому приятны, является не только нападением на свободу мысли, но и открытый отказ от всех принципов, которые мы до сих пор представляли. Я убеждён, что большинство наших товарищей во всех странах разделяет эту позицию.

Но если однажды настанет время, когда так больше не будет, то идея свободы не умрёт, т.к. она является импульсом жизни, но для нашего движения тогда действительно начнётся кризис, который легко может разрастись до смертельного.

Что такое ревизионизм?

Не так давно в нашем итальянском журнале «Volunta» из Неаполя было опубликовано письмо из Аргентины, в котором, среди прочего, говорилось, что все тамошние газеты уже давно выходят лишь нелегально, в то время как газета «Reconstriur», с которой сотрудничают «такие ревизионисты движения как Гастон Леваль, Диего А. де Сантильян, Гельмут Рюдигер, Августин Сухи и Рудольф Рокер», всё ещё выпускается открыто. Я не знаком с автором этого письма и, конечно, не хочу приписывать ему какие-то мотивы, которых у него, может быть, и не было, я так с людьми не поступаю. Но его замечание может быть легко истолковано ошибочно и создать впечатление, что у аргентинского правительства и в мыслях нет, предъявлять претензии к газете с такими авторами.

Лишь по этой причине я хочу здесь заметить, что я никогда не сотрудничал напрямую с «Reconstruir», не потому, что я что-то имею против этой газеты, которую я очень даже ценю, а просто потому, что у меня столько работы, что я не могу сотрудничать со всеми. По этой и ни по какой иной причине я больше не пишу для «La Protesta», с которой я сотрудничал много лет. Как и многие другие наши газеты, издатели «Reconstruir» переводят мои статьи из других газет, которые им нравятся. Это вполне нормально, ибо для того они и пишутся.

Но я, всё же, считаю, что было бы лучше, что не стоит навязывать хорошим товарищам каких-то имён, которые им ни к чему. Либо все мы товарищи с равными правами, либо нет. Товарищей второго сорта как раз в нашем либертарном движении быть не должно, т.к. такие искусственные различия могут легко накликать беду. Я знаю всех товарищей, которых тут назвали ревизионистами, лично, а большинство даже очень хорошо, т.к. я годами работал вместе с ними, и ценю их как честных и способных людей. Все они отдали делу самое лучшее, на что были способны; каждый из них обогатил нашу литературу рядом работ, за которые движению едва ли может быть стыдно.

Слово «ревизионист» само по себе не является таким уж плохим обозначением; даже самое невинное слово часто обладает дурным привкусом, если предположить в нём дурные или двойственные мотивы. Что мы понимаем под ревизионистами или ревизионизмом? Ревизионизм — это стремление изменить актуальное состояние или приспособить его к новым условиям. Применимо к социальным движениям или общественным идеям, ревизионисты — это люди, которые по причине полученного опыта хотят изменить определённые методы или устаревшие мировоззрения, которые больше неприменимы, чтобы быть в состоянии ответить на новую ситуацию, рождённую переменами времени.

Этим словом пользовались раньше относительно редко, оно получило широкое распространение лишь с идеологической борьбой, возникшей в (18)90-х годах в лагере немецкой социал-демократии между приверженцами Эдуарда Берншейна и правоверными марксистами старой школы и перекинувшейся на партии других стран. Та борьба длилась долго и велась не только в прессе и на собраниях, но занимала и целый ряд национальных и международных конгрессов. Тогда сторонники ортодоксального марксизма переняли слово «ревизионизм» и называли Бернштейна и его соратников ревизионистами; но они придали тогда слову определённый побочный смысл, которым оно изначально вовсе не обладало. Но и это было совершенно естественным, ибо для всех сторонников ортодоксальных идей малейшее отклонение является прегрешением против святого духа и безошибочности убеждений.

Но анархисты должны быть последними, кто будет подражать методам правоверных марксистов. Как далеко можно в этом зайти показывает глупая болтовня в коммунистической прессе и литературе о «правых отклонениях», «левых отклонениях», «отклонениях от чистой линии» и тому подобной ерунды, чудовищная белиберда, которую не понимает никто, кто не владеет этим жаргоном, и которая используется всегда, когда планируется новая ликвидация, которая, конечно, упразднит все аргументы.

Но и самые лучшие идеи могут стать тиранами, если понимать их только буквально и не затрагивать их настоящего духа. Это было тем, что подразумевал Торо, когда писал своё блестящее эссе «Life without principles», ибо он ненавидел все предписания и боролся со всяким попечительством над свободной мыслью. Но такие перлы годятся не для всех, как мне пришлось выяснить, когда один редактор анархистской газеты рецензировал мою книгу в своей газете и поучал меня, как мне следовало бы её написать. Если бы он сказал мне, что книга ни на что не годится и не стоит и краски, которой она напечатана, я бы это вполне понял. Но когда он пожелал, чтобы я думал не свои, а его мыли, это было уже слишком, чего в наших рядах раньше не случалось. Но, может быть, это тоже вид ревизионизма, но не самый лучший.

Если взять слово «ревизионизм» в его изначальном понимании, не придавая ему особенных побочных смыслов, то всякий мыслящий человек является ревизионистом, т.к. он понимает, что мышление нельзя ограничить определёнными границами, если хочется оставаться верным жизни. В этом смысле всегда найдётся что-то для ревизии, именно потому, что человек мыслит и знает, что в жизни ничего не бывает неизменным. С этой стороны, каждый, кто всю свою жизнь упорствует в определённой точке зрения, это человек, у которого ничего для ревизии нет и ему нечем гордиться.

Всё развитие анархистского понимания жизни было и остаётся беспрерывной ревизией идей и методов, как я уже объяснял ранее. Ни один мыслящий товарищ не станет клясться каждым словом, когда-либо написанным Годвиным, Прудоном, Бакуниным или Кропоткиным и другими. Это невозможно уже потому, что даже самый великий гений может ошибаться. Нет абсолютной правды и каждый, кто утверждает, что обладает ею, делает себя шарлатаном. Что так тесно связывает нас с нашими предшественниками — это не конкретные представления по тому или иному вопросу, но направление их мысли, указывающее в сторону свободы и стремится к добровольному и солидарному сотрудничеству людей, которое наилучшим способом соответствует их общим интересам. Если мы когда-либо попытаемся привести наше мышление к «чистой линии», то мы отдалимся от цели свободы, ибо догма «чистой линии» является логическим результатом авторитарного мышления, и кто заступает на этот путь, всегда угодит в какую-либо деспотичную систему.

Факт тот, что большинство наших идейных предшественников сами пересматривали свои идеи в различных аспектах, когда они понимали, что некоторые их убеждения нуждаются в пересмотре из-за новых открытый или изменения общественных условий. Прудон часто пересматривал свои взгляды по многим вопросам и всегда был достаточно честен, чтобы признать это открыто, т.к. он не считал себя Папой Римским и знал, что не ошибаются и всегда правы только зелоты. Как свободно мыслил Прудон, видно из его ответа Карлу Марксу (письмо от 17-го мая 1846 г.), который привёл к разрыву отношений между ними, и в котором он писал:

«Но – во имя Бога! – давайте сами не думать, что надо заново учить народ, после того, как мы a priori разрушили весь догматизм. Не станем впадать в противоречия вашего соплеменника Мартина Лютера, который после того, как он опроверг учение католической теологии, с удвоенным прилежанием и обильным использованием проклятий и анафем принялся утверждать протестантскую теологию».

Даже Бакунин, принимавший славное участие в двух великих революционных эпохах европейской истории и переживший множество внутренних перемен в своей богатой на события жизни, по конец её понял, что немецко-французская война 1870/71 гг. и основание новой империи при Бисмарке создали новый порядок в Европе, который требовал новых ответных средств и путей. Так писал он своему старому другу Огареву 11-го ноября 1874 г. из Лугано:

«Я, старый друг, тоже распростился и, в этот раз, окончательно со всякой практической деятельностью и всеми связями с практическими предприятиями. Во-первых, так как сегодняшнее положение для подобных предприятий решительно не подходит. Бисмаркианство, то есть милитаризм, полицейщина и финансовые монополии, объединённые в одну систему, носящую имя новой государственности, побеждают повсюду. Может быть, пройдут десять ил пятнадцать лет, в которые это могучее и научное отрицание всего человечества будет победоносным. Я не говорю, что сегодня нечего делать, но это новое решение требует новых методов, главное же — свежих сил, я же чувствую, что я для новой борьбы не гожусь и посему увольняюсь…»

Тяжело больной Бакунин никогда не был помешанным на своих идеях, но он понимал, что новый порядок требовал новых методов, приспособленных к новым условиям. Он понимал, что великие исторические события должны оцениваться с более широкой позиции, чем с позиции одного определённого движения. Прудон, Кропоткин, Неттлау, Фаббри, Ландауэр, как и все наилучшие мыслители нашего движения, всегда поступали так, т.к. верно понимали, что и самое сильное социальное движение всегда является лишь частью общей общественной жизни и должны поэтому оценивать великие исторические события только в связи со всем их социальным окружением, если нужно их постичь. Если мы этого не делаем, то дела наши как у знаменитой мухи из басни, которая села на нос сфинкса и не могла поэтому разглядеть его лицо, т.к. ей не хватало перспективы.

Кропоткин ясно объяснил в предисловии к русскому изданию своей книги «Les Paroles d’un Revolté» («Речи бунтовщика»), почему различные его прогнозы, которые он сделал в первом французском издании (1888), не сбылись, т.к. тем временем в общем социально-политическом климате Европы произошли изменения, которые никто не мог предвидеть в их полноте. т.е. он пересмотрел свою позицию, которую он занимал тогда вместе с многими из нас.

Другим ревизионистом был Саверио Мерлино, одна из самых светлых голов нашего движения в Италии, когда он в 1892-м издал свою книгу «Necessite et bases d’une entente» («Необходимость и основание взаимопонимания»), которая была тогда переведена на многие языки и о которой ещё пойдёт речь в последующих статьях. Ревизионистов в самом лучшем смысле этого слова был и Макс Неттлау, вечный еретик против всех «чистых линий», как он сам себя называл, о котором я подробно рассказывал в моей испанской книге «Max Nattlau el Herodoto de la Anarquia». Такими же ревизионистскими еретиками были и Таррида дель Мармол, Густав Ландауэр, Кристиан Корнилиссен и многие другие, как и сегодня, кроме уже упомянутых ранее товарищей, Альберт Йенсен, Фриц Линов и Герберт Рид – последний особенно в его размышлениях о вере в чудодейственную силу революции, которую ещё Неттлау называл мессианской верой, противоречащей всем принципам анархизма.

Декарту принадлежит высказывание «я думаю, следовательно — я существую», он сделал его столпом своей философии. Но человек мыслит, лишь когда он восприимчив к изменениям и ищет новых смыслов в жизни. Но если он постоянно думает оно и то же, то он не думает, а просто повторяется, т.е. – умственно мёртв. Именно по этой причине нужно было бы прекратить называть товарищей словом «ревизионист» и другими словами, под которыми можно понимать всё возможное и невозможное, и начинать заниматься их идеями. Это не только более по-товарищески, но и поддерживает ум в форме и не даёт ему заплесневеть.

Отрывок из брошюры «О сущности федерализма в противовес централизму»

Источник: здесь

(...) Мы живем сегодня в эпоху крайностей. Самые резкие противоречия современной общественной жизни проступают не только в сфере экономики в форме все более резких классовых границ и ожесточенной классовой борьбы. Те же самые явления сказываются и в других областях и ведут к тем же самым последствиям. С одной стороны, монополизм и выросшие из него следствия все больше и больше удушают все социальные инстинкты в человеке и дают простор дикому чудовищному индивидуализму, который ставит в центр жизни мелкий и мельчайший личный интерес. С другой стороны, так называемая капиталистическая цивилизация в форме современного государства убивает любое естественное чувство личности в человеке и погружает любое независимое и самостоятельное побуждение в серый туман бездушного однообразия и безнадежной шаблонности всех вещей. Ясно, что такое болезненное состояние наших общественных отношений должно вести к самым различным нарушениям в сфере мысли, которые часто определяют как извращения. Так например, не случайно, что художники и философы нашей эпохи проникнуты запальчивым стремлением объявлять войну любым социальным связям и принципиально отвергать любую форму этики. На какое-то время философским лозунгом стало «возмущение индивида против общества», и этот лозунг глубоко проник даже в круги рабочего движения. Люди ощущали чудовищное давление нынешней общественной системы, в которой отдельное существо предстает лишь как незначительное колесико в гигантском механизме, и выступали против такого положения вещей, но при этом слишком часто забывали, что причины зла лежат не в обществе как таковом, а в основах и формах нынешнего общества. Такие крайне индивидуалистические идеи были ни чем иным как естественной реакцией на тиранию обезличивающего усреднения в капиталистическом обществе. Но в своих выводах они были столь же односторонни, как само это общество, и вообще не касались истинного существа вопроса.

Здесь не место подробно останавливаться на всех этих идеях со всеми их разновидностями; для этого потребовалась бы отдельная работа. Но мы ощущаем их воздействие повсюду, даже в нашем собственном движении, что не идет ему на пользу. В нашем движении есть люди, которым эти идеи вскружили головы. Теперь в любой организации им мерещится недоброе, в лучшем случае они видят в ней необходимое зло. И мы выслушали немало тех, кто насмехался над любой формой этики и придерживался принципа, что классовая борьба и этика несовместимы, более того, что этика как таковая - всего лишь хитроумное изобретение правящих классов для того, чтобы запорошить глаза широкой массе эксплуатируемых и бесправных. Мы не сомневаемся в благих намерениях тех товарищей, которые хотели внести в движение подобные принципы. Но мы считаем, что эти взгляды не выдерживают ни малейшей критики, что они наносят прямой ущерб движению и препятствуют его естественному развитию.

Если мы намерены говорить о сущности федерализма и централизма, то нам придется вначале рассмотреть вопрос о сущности организации вообще. Организация берет свое происхождение в социальной жизни людей, общество - это прообраз любой организации, и проявляется оно только в форме организации. О происхождении общественной жизни выдвигались самые разные теории, и вопрос этот еще весьма далек от окончательного научного разрешения. Так, известный английский социальный философ Томас Гоббс заявлял, что люди вначале жили как изолированные индивиды или семьи и стали соединяться только в ходе длительной борьбы. Сперва царила «война всех против всех», причем она велась с применением всей силы звериной жестокости. Только ужасающие последствия такого состояния побудили, наконец, людей вступить в общественные союзы и создать государственный авторитет, чтобы сдержать эту изначальную звериную дикость. С этого начался период собственно человеческой культуры. Для Гоббса государство и общество были синонимами, а человек был создателем общества.

В более гуманных красках рисовал происхождение человеческого общества французский мыслитель Жан-Жак Руссо. Он также исходил из посылки л том, что первоначально люди жили изолированно или парами. Но в отличие от Гоббса, Руссо полагал, что такое изначальное состояние было райским, а люди являлись добрыми и мягкосердечными созданиями, пока были тесно связаны с природой и еще не знали недугов современной цивилизации. Лишь позднее отдельные индивиды и пары соединились в общественные группировки на основе так называемого общественного договора, который послужил основой человеческого сообщества.

Сегодня мы знаем, что и Гоббс и Руссо ошибались, и не только в своих взглядах о предполагаемом характере так называемых первобытных людей, но и в понимании происхождения общества. Состояния, когда люди жили на Земле как изолированные индивиды или маленькие семьи, никогда не существовало. Все, что нам известно из научного изучения жизни все еще сохранившихся первобытных народов, и все доисторические находки, дающие нам свидетельства о жизни людей в давно минувшие, скрытые пеленой древности времена, - все это доказывает, что люди всегда жили крупными сообществами и находились в тесных общественных связях друг с другом. Первой формой общественной жизни была не семья, а клан, затем племя. Семья возникла лишь на более позднем этапе человеческого развития.

Старое утверждение о том, что человек был создателем общественной жизни, давно опровергнуто. Не человек создал общество, а общество сделало человека. Наши далекие предки, еще не достигшие порога человечности, уже были связаны в сообщества. Они были существами, проникнутыми социальными чувствами; от них позднейший человек унаследовал социальный инстинкт и примитивные начала этики. Таким образом, человек никогда не был отдельным существом в строгом смысле этого слова, но всегда - общественным существом. Теория об абсолютно независимом, не связанном ни с временем, ни с обществом индивиде - не более чем абстрактное представление, которое существует лишь в призрачном воздухе метафизических спекуляций, но не в реальности.

Не думайте, товарищи, будто то, что формулирует ваш мозг и волнует вашу душу, - лишь проявления вашего личного «я». Нет, в нас дремлют впечатления целых поколений, предшествовавших нам. Тысячи потайных нитей тянутся от самых сокровенных глубин нашей души к туманному царству минувшего. Все, что жило на этой Земле до нас, было унаследовано нами и живет в нас. Так мы видим, что невозможно кристаллизовать наше «я», что чисто абстрактное, из самого себя вытекающее «я» философов-индивидуалистов - это пустая формула, не имеющая никакого значения. Есть только одно «я» - социальное, связанное тысячами нитей с обществом, и в нем находят естественный отзвук все побуждения и ощущения других людей. Предоставим крайним индивидуалистам видеть в этом факте ограничение их так называемого суверенитета и отбиваться от этого руками и ногами. Для меня же это - всего лишь грандиозное подтверждение глубочайшей взаимосвязи всех существ, глубочайшей связи отдельного существа со всем, что было, есть и будет. Вот почему я считаю также, что высшей ступенью человечности и чувства человеческой личности является состояние, при котором любая индивидуальная потребность вытекает из социального инстинкта человека.

Как только мы научимся понимать и ценить это, нам станет ясно, как обстоит дело с так называемым «имморализмом» декадентской философии. Подобные идеи можно расценить лишь как акробатические выкрутасы больного сознания. Этические отношения между людьми порождены не внушением высших сил и не плодотворным разумом отдельных избранных. Они берут свое начало в общественной жизни людей, и их можно понять и объяснить только в связи с ней.

Если бы люди рождались на свет, чтобы жить как Робинзон Крузо на своем острове и быть полностью и совершенно предоставлены самим себе, то, конечно же, никаких этических отношений не было бы. Но в тот момент, когда в его жизни появился Пятница, в тот самый момент возникли отношения этики и организационные связи между людьми. И здесь нам не может помочь никакой софизм. Все эти вопросы были всесторонне освещены и обсуждены в рядах немецких товарищей еще 25-30 лет назад, и можно лишь сожалеть, что все это приходится повторять снова. Теория об абсолютно свободном, суверенном и неподверженном никаким внешним влияниям индивидууме - не более чем сверкающий мыльный пузырь в далеких от мира сферах абстрактной философии; он лопается в тот самый момент, когда соприкасается с реальностью жизни. Каждый из нас подвергается влиянию со стороны своего окружения и других людей. И это отнюдь не знак нашей слабости, а наоборот, естественное выражение нашей внутренней взаимосвязи.

Итак, если мы будем исходить из факта общественной жизни, с которой наше социальное «я» связано неразрывными узами, то мы должны при всех обстоятельствах одобрять принцип организации как соответствующий нашему взгляду на вещи. Однако тут заявляют - и мы достаточно много слышали это в последнее время - что жизнь движению придает не чисто техническая и организационная форма, а дух, который вдохновляет его сторонников и ведет их вперед. В подобном утверждении, несомненно, скрыто много правды, но оно вообще не затрагивает сути вопроса и переводит его в иную плоскость. Конечно же, дух, вдохновляющий движение, - первое условие его привлекательной и победоносной силы, а от людей с иссохшим мозгом и высохшей душой не может ничего извлечь никакая форма организации. Но это ничего не доказывает, тем более, не является доводом против необходимости организации как таковой. Подобно тому, как наш мозг мыслит только в определенных формах, точно так же он проявляет себя в определенных формах, когда переходит из сферы идей в практическую жизнь и предпринимает попытку претворить мысли в практическую действительность. Мозг не существует сам по себе, он работает только в рамках нашего физического организма. Без тела нет духа, точнее говоря, без тела не может быть проявлений духа. Наш физический организм - так сказать, приют духа, из которого он может действовать.

Вот почему все аргументы о преимуществе духа и вторичности, даже вреде организации - всего лишь праздные разговоры , лишенные практического значения. Подобно тому, как дух проявляется лишь в определенных формах, так и любое социальное движение проявляется в определенных организационных образования, без которых оно не может существовать. Эти образования являются, так сказать, организмом, из которого новые идеи и мысли распространяются по свету. Они дополняют друг друга как дух и тело и не могут быть отделены друг от друга.

Как только мы осознали необходимость организации, перед нами встает следующий вопрос: вопрос о форме организации. Среди всех организационных форм, которые возникли в ходе человеческой истории, на обоих полюсах всегда находились федерализм и централизм. Эти полюса оказывали наибольшее влияние на внешнее оформление общественной жизни. Федерализм и централизм означают нечто большее, нежели две технические формы человеческой организации. Они соответствуют в то же самое время двум различным духовным установкам людей и всегда идут рука об руку с двумя различными фазами нашего исторического развития.

В общественном развитии человечества бывают конструктивные и деструктивные периоды, периоды созидания и периоды разложения. Не надо понимать это различие чисто дословно: как будто бы в одни из этих периодов только строят, а в другие разрушают. Нет, речь идет о другом. Я бы представил дело следующим образом. Бывают периоды, когда даже разрушительные силы способствуют внутреннему укреплению и сплоченности общности, и бывают другие, когда даже созидательная деятельность и конструктивные действия отдельных существ без всякого их желания направляются на внутреннее разложение общественного объединения. Можно говорить и о периодах культуры и периодах цивилизации, хотя я прекрасно понимаю всю недостаточность этого сравнения. Так, например, свободные города Средневековья смогли развить великую и цельную культуру, несмотря на многочисленные столкновения с внутренними и внешними врагами. В то же время, периоды цивилизации современного капитализма никогда не сумели достичь внутреннего единства, несмотря на все эпохальные изобретения и открытия во всех областях человеческой деятельности. Напротив, любой прогресс в технике лишь способствовал усилению внутреннего раскола общества и резкости классовых противоречий.

В конструктивные периоды жизнь в ее бесчисленных вариациях устремляется из тысячи самых различных точек общественной периферии в общий социальный центр. Мыслителя и ученого, чей разум охватывает целые миры, ремесленника и рабочего, держащих в руках производственную жизнь, художника и философа - всех их пронизывает один великий общий интерес, даже если многие из них не отдают себе в этом отчета; и этот интерес служит основой их личного творчества и индивидуальной деятельности. Каждый охвачен общим духом, каждый работает над ним. Это та пища, та манна небесная, что питает личность. В такие периоды существует великая целостная культура, причем печать целостности налагает на нее именно ее местное разнообразие. В это время создаются великие шедевры, особенно в архитектуре, этом самом социальном из искусств, и они не проистекают из изолированности индивидов, а родятся из великих социальных мыслей, чтобы стать проявлением общего творчества. Индивид чувствует себя свободным, и тем не менее он тысячами нитей связан с обществом, и именно эта свобода в привязанности придает его личности силу и характер. Он несет в собственной душе «закон союза», вот почему внешнее принуждение он воспринимает как бессмысленное и отталкивающее.

Бывают и другие периоды, периоды упадка и разложения, когда любая местная инициатива питается из общего единого пункта и втискивается в определенные формы. Жизнь уже не течет из периферии в потаенные центры, а искусственно накачивается из центра на периферию. Общественный организм распадается на различные, противостоящие друг другу части, а общий интерес уступает место особым интересам классов и каст. Узы, которые теснейшим образом связывают отдельного человека с обществом, все больше ослабевают, общий дух вытесняется личной жаждой наживы и самодовольной ограниченностью. Любое социальное творчество поглощается особыми устремлениями привилегированных классов, а искусство становится предметом роскоши для маленьких клик.

Принципы синдикализма

Источник: здесь. Rudolf Rocker. Prinzipienerklärung des Syndikalismus. Zehdenik, 1990. S.6 – 12. Перевод: Вадим Дамье.

Современный общественный строй, который называют капиталистическим, основан на экономическом, политическом и социальном порабощении трудового народа, и выражается, с одной стороны, в так называемом «праве собственности», то есть в монополии на обладание, а с другой стороны, - в государстве, то есть монополии на власть.

Монополизация земли и других средств производства в руках небольших привилегированных групп вынуждает классы производителей продавать свои духовные и физические способности собственникам, чтобы приобрести возможность жить. За это им приходится отдавать монополистам-капиталистам большую часть своего рабочего времени. Низведенные тем самым до положения бесправных наемных рабов, они лишены влияния на ход и характер производства, которые целиком отданы на произвол капиталисту. Понятно, что при таком положении дел нынешнее производство благ определяется не потребностями людей, а в первую очередь – возможностью получения прибыли предпринимателем. Поскольку в основе обмена и распределения продуктов лежит та же самая система, последствия и здесь те же самые. Они проявляются в беспощадной эксплуатации широких масс в интересах ничтожного меньшинства имущих. Ограбление производителей является более или менее замаскированной целью капиталистического производства. Точно так же обман потребителей – подлинная цель капиталистической торговли.

При системе капитализма все достижения науки и духовного прогресса ставятся на службу монополистам. Каждое новое продвижение вперед в области техники, химии и т. д. ведет к неизмеримому росту богатства имущих классов в очевидном противоречии с социальной нищетой широких слоев общества и с сохраняющейся экономической нестабильностью положения классов производителей.

Непрерывная борьба различных национальных групп капиталистов за господство на рынках постоянно рождает внутренние и внешние кризисы, которые периодически разряжаются в опустошительных войнах. От их ужасных последствий страдают опять-таки почти исключительно низшие слои общества. В то же время разделение общества на классы и жестокая война «всех против всех», эти характерные черты капиталистического порядка, разлагающе и губительно влияют на характер и моральные чувства человека, подавляя бесценные качества солидарности и взаимопомощи, неоценимое наследие, которое человечество сохранило от более ранних периодов своего развития. Они заменяются болезненными антисолидарными чертами и привычками, которые находят свое выражение в преступности, проституции и иных социальных бедах.

С развитием частной собственности и связанных с нею классовых противоречий имущим классам понадобилась политическая организация, вооруженная всеми техническими средствами для защиты их привилегий и подавления широких масс – государство. В первую очередь, государство – это продукт частной монополии и разделения общества на классы. Но однажды возникнув, оно всеми средствами лжи и насилия старается сохранить монополию и классовые различия и, следовательно, увековечить экономическое и социальное порабощение широких народных масс. В ходе своего развития оно выросло в самый гигантский механизм эксплуатации в истории цивилизованного человечества.

Внешняя форма государства ничего не меняет в этом историческом факте. Монархия или республика, деспотия или демократия – все они представляют собой лишь различные формы политического выражения систем экономической эксплуатации, которые отличаются друг от друга по внешнему виду, но не по существу. Во всех формах воплощается организованное насилие имущих классов.

С возникновением государства начинается эра централизации, искусственной организации сверху вниз. Церковь и государство были первыми представителями этой системы и до сих пор остаются ее главными носителями. Подчинение всех областей человеческой жизни авторитету государства соответствует сути самого государства. Поэтому метод централизации имеет тем более роковые последствия, чем больше удается государству расширить круг своих полномочий. Централизм – наиболее крайнее выражение системы, передающей решение общих дел в руки отдельных лиц.

Тем самым личность становится марионеткой, которой управляют и руководят сверху, мертвым колесиком чудовищного механизма. Интересы всего общества вынуждены уступить место привилегиям меньшинства, личная инициатива – приказам сверху, разнообразие – единообразию, внутреннее чувство ответственности – мертвой дисциплине, воспитание личности – бездушной дрессировке – и все это с целью вырастить лояльных верноподданных, которые не осмелятся потрясать устои существующего порядка, покорные объекты эксплуатации на капиталистическом рынке труда. Так государство становится мощнейшим препятствием на пути любого прогресса и любого развития культуры, прочным бастионом имущих классов против освободительных устремлений трудового народа.

Синдикалисты ясно осознают эти факты. Поэтому они – принципиальные противники любой монополистической экономики. Синдикалисты стремятся к обобществлению земли, орудий труда, сырья и всех социальных богатств, к реорганизации всей хозяйственной жизни на основе вольного, то есть безгосударственного коммунизма, который находит выражение в принципе: «От каждого по его способностям, каждому по его потребностям!»

Понимая, что социализм – в конечном счете вопрос культуры и может быть создан только снизу вверх, народным творчеством, синдикалисты отвергают любой метод так называемого огосударствления. Он может привести только к еще более отвратительной форме эксплуатации – к государственному капитализму, но не к социализму.

Синдикалисты убеждены, что организацию социалистического экономического порядка нельзя регулировать решениями правительств и декретами. Он возможен только как объединение всех работников умственного и физического труда в каждой отдельной отрасли производства и взятие производителями в свои руки управления каждым отдельным предприятием в такой форме, чтобы отдельные группы, предприятия и отрасли производства стали самостоятельными звеньями общего хозяйственного организма. Эти звенья должны на основе взаимных свободных договоренностей планомерно организовать все производство и распределение в интересах всего общества.

Синдикалисты считают, что политические партии, каких бы идей они ни придерживались, никогда не смогут осуществить построение социализма. Эту задачу могут решить только боевые экономические организации трудящихся. Поэтому синдикалисты видят в профсоюзах не преходящий продукт капиталистического общества, но ячейки будущего социалистического экономического строя. В этом смысле синдикалисты уже сейчас стремятся создать такую форму организации, которая позволит им оправдать их великое историческое призвание и одновременно бороться за ежедневное улучшение условий труда и его оплаты.

В каждом населенном пункте работники образуют революционные союзы по профессиям, которые не подчиняются никакому центру, распоряжаются своими финансовыми средствами и полностью самостоятельны. Профсоюзы различных профессий объединяются в каждом населенном пункте в «трудовые биржи» (федерации трудящихся – прим. В. Д.) – центры местной профсоюзной работы и революционной пропаганды. Все «трудовые биржи» страны объединяются во всеобщую федерацию, чтобы иметь возможность объединить свои усилия для совместных действий.

Кроме того, каждый профсоюз федеративно связан со всеми профсоюзами работников той е отрасли по всей стране, а эти – с союзами других родственных профессий, которые объединяются в большие общие союзы по отраслям экономики. Таким образом, федерация «трудовых бирж» и федерация отраслевых союзов образуют полюса, между которыми протекает вся общественная жизнь.

Когда при победоносной революции перед трудящимися встанет проблема строительства социализма, каждая «трудовая биржа» превратится в своего рода местное статистическое бюро и возьмет под свое управление все дома, продукты питания, запасы одежды и т. д. Задачей «трудовой биржи» станет организация потребления. Всеобщая федерация «трудовых бирж» сможет легко рассчитать общее потребление в стране и организовать его наиболее простым способом.

Со своей стороны отраслевые союзы через местные органы и с помощью фабрично-заводских советов возьмут под свое управление все наличные средства производства, сырье и т. д. и наладят снабжение отдельных производственных групп и предприятий всем необходимым. Короче говоря, организация предприятий и мастерских через фабрично-заводские советы; организация всего производства через промышленные и сельскохозяйственные отраслевые союзы; организация потребления через «трудовые биржи».

Как противники любой государственной формы организации, синдикалисты отвергают так называемое завоевание политической власти и считают радикальное устранение всякой политической власти первой предпосылкой действительно социалистического общественного строя. Эксплуатация человека человеком самым тесным образом связана с господством человека над человеком, так что исчезновение одного из этих зол должно неизбежно вести к исчезновению другого.

Синдикалисты в принципе отвергают любую форму парламентской деятельности, любое участие в законодательных органах. Они понимают, что даже самое свободное избирательное право не сможет смягчить зияющие противоречия сегодняшнего общества. Цель парламентской системы в том, чтобы придать ореол законности системе лжи и социальной несправедливости – предоставить рабам возможность поставить на свое рабство штемпель закона.

Синдикалисты отвергают все искусственно проведенные политические и национальные границы. Они видят в национализме религию современного государства и принципиально отвергают всякое стремление к достижению так называемого единства нации, за которым скрывается лишь господство имущих классов. Они признают только региональные различия и требуют для любой группы населения права решать свои дела и удовлетворять свои потребности в культуре в соответствии со своими особенностями и склонностями, в солидарном согласии со всеми другими группами и союзами населения.

Синдикалисты стоят на почве прямого действия и поддерживают любые народные устремления и любую народную борьбу, которые не противоречат их цели – ликвидации экономических монополий и тирании государства. Их задача состоит в том, чтобы духовно воздействовать на массы и сплотить их в боевые экономические организации, чтобы вести их навстречу освобождению от ига наемного рабства и современного классового государства посредством прямых экономических действий, высшее выражение которых – всеобщая социальная стачка.

Путь в третий рейх

1934, источник: здесь. Перевод сделан участниками переводческого кооператива "Метаконкисты".

Коммунистическая партия и идея диктатуры

Если унизительное бессилие социал-демократии и профсоюзов, их вечная нерешительность и просто жалкая политика “меньшего из двух зол” по возможности облегчала условия игры для контрреволюции и прокладывала путь фашизму, то полная противоречий политика коммунистической партии, её свободоненавистнеческая авторитарная позиция и опасная игра с так называемой “диктатурой пролетариата” только приближала и духовно подготавливала победу контрреволюции в Германии. Здесь вообще нужно отдельно подчеркнуть, что победа большевизма над русской революцией была первым актом наступления фашистской реакции в Европе. И это потому что идея диктатуры сама по себе контрреволюционна и является худшим препятствием для любой творческой деятельности под знаменем свободы и социализма.

Любая истинная революция, которая открывает какому-либо народу и по совместительству всему человечеству новые перспективы его духовного и культурного развития, характеризуется скорее не тем, что она разрушает, а тем, что она создаёт и претворяет в жизнь. Только с помощью того создаваемого нового она преодолевает дух прежних порядков и отменяет общественную организацию минувших дней. Создавая новое, она разрушает старое и проторивает путь для светлого будущего. Именно поэтому она так зависит от реализации всего творческого потенциала, когда хочет приблизиться к намеченной цели. Но диктатура, которая постоянно стремится привести всё к определённому стандарту и отрицает любые пути кроме тех, что по той или иной причине кажутся её приверженцам правильными, уничтожает творческое начало революционного духа и загоняет людей и события под ярмо политического провидения, которое думает и действует за всех остальных, и тем самым душит в зародыше все новые идеи и перспективы общественного развития. Поэтому диктатура никогда и не бывает двигателем революции, а становится вестником зарождающейся контрреволюции.

В Кромвеле воплощён не дух английской революции, а жестокое насилие контрреволюции, которая выродилась в ещё один деспотизм и закрыла путь любому свободному развитию. Диктатура Робеспьера и якобинцев была не символом больших перемен, которые избавили Францию от проклятья феодализма и абсолютной монархии, а могильщиком революции, что открыло дорогу военной диктатуре Наполеона. Сегодня это большевизм, который похоронил русскую революцию и подготовил благодатную почву для идейного формирования и распространения фашизма.

Социализм сможет только тогда утвердить своё значение для будущего, когда все его усилия будут направлены на то, чтобы помимо монополии собственника упразднить и все формы господства человека над человеком. Не использование, а исключение властного начала из жизни общества должно оставаться той великой целью, которую он преследует, которую он никогда не должен предавать, если не хочет предать самого себя. И кто полагает, что сможет заменить людям свободу равенством их положения, тот никогда не понимал истинной сути социализма. Никакой замены свободе нет и не может быть. Равенство экономических условий для всех и каждого – это только одна из необходимых предпосылок для свободы, но не замена. И кто посягнёт на свободу, тот посягнёт и на сам дух социализма. Социализм – это солидарность взаимодействия на основе общих целей и одинаковых для всех прав. Но эта солидарность основана на свободе воли и не может быть навязана, если она не собирается обратиться в диктатуру и выступить против самой себя.

Любая социалистическая деятельность должна что в общих, что в частных моментах исходить из предпосылки, что во всех сферах, особенно в экономике, необходимо противостоять монополии, а также расширять и защищать личную свободу в рамках общественного строя при помощи всех доступных средств. Любая практическая деятельность, которая приводит к другим результатам, будет неверной и противоречащей социализму. После всего этого нужно взвесить все разговоры о “диктатуре пролетариата”, которая якобы является переходной стадией от капитализма к социализму. Таких “переходов” история вообще не знает. Среди различных этапов развития общества можно выделить только примитивные и высшие формы. Разумеется, каждый новый общественный строй в своих первых проявлениях несовершенен. Тем не менее, в нём должны быть заложены все возможности для развития и формирования всех новообразованных институтов, как в эмбрионе уже заложено человеческое существо. Каждая попытка внедрения элементов старого, изжившего себя уклада в новый порядок вещей – а это и есть стремление каждой порядочной диктатуры – приводила к одинаковому результату: либо такие попытки реорганизации жизненного уклада сразу пресекались на корню, либо слабые ростки надежды на новое так сильно искривлялись и калечились застывшими формами прошлого, что не могли развиваться естественным образом, постепенно усыхали и теряли всякую жизненную силу. Если Муссолини утверждал, что “в Европе есть только две страны, где государство что-то значит: это Россия и Италия, потому что дух свободы там был задушен», а Ленин договорился до того, что “свобода – это лишь буржуазный предрассудок”, то это неминуемые выводы двух видов мышления, чьё родство оспаривать нет смысла. Циничное высказывание Ленина показывает только то, что дух его никоим образом не жаждал подъёма социализма и безнадёжно увяз в старом наборе представлений политического якобинства. И вообще, пытаться найти различия между авторитарным и свободным социализмом – просто нонсенс: либо социализм будет свободным, либо его не будет.

Коммунистическая партия Германии, вторая по значимости коммунистическая партия в Европе после российской, жила только ошибками социал-демократов и за всё время своего существования не развила ни одной созидательной идеи. Она всегда оставалась лишь безвольным инструментом внешней политики России и безоговорочно повиновалась любой указке Москвы. В таких условиях у той части социалистического пролетариата Германии, которая потеряла веру в жалкую тактику социал-демократов, появилась вера в неизбежность диктатуры. Далеко не самые плохие люди попадали в руки коммунистам. Особенно молодёжь, которая по природе своей воодушевляется красивыми словами и революционными лозунгами, потому что она понимает под ними нечто иное и готова на подвиги и самопожертвование, хоть ей и не хватало зрелости для глубокого понимания положения вещей. Но именно эту важную социальную группу функционеры КПГ и их советчики из Москвы эксплуатировали самым гнусным образом и подбивали на действия, которые только лили воду на мельницу наступающей контрреволюции.

Главным образом, молодёжь загонялась в абсолютный фанатизм, который сделал её слепой и глухой к любому разумному осмыслению происходящего. Такая психологическая установка создаёт наилучшую почву для развития авторитарных диктаторских амбиций и с самого начала упрекает любой протест против реакционных действий в неискренности и лицемерии. Нельзя искренне выступать в защиту свободы, не осуждая диктатуру – отрицание любой свободы, иными словами. Нельзя осуждать притеснения свободы печати, собраний и мнений со стороны врагов, при этом оправдывая и считая необходимым такие же действия в России.

Нельзя осуждать преследование и аресты рабочих революционеров в странах Восточной и Центральной Европы, пока тюрьмы России переполнены социалистами и революционерами другого толка, чьё единственное преступление состоит в том, что они разделяют иные идеи, чем те, которые были официально утверждены диктаторским режимом. Но если через это преступить, то это придётся на руку противнику, который будет постоянно ссылаться на условия жизни в “красной родине пролетариата”.

Дело в том, что Муссолини и Гитлер многое переняли у России: безжалостное истребление любого инакомыслия в стране, затыкание любого независимого мнения при полном параличе культурной жизни, превращение профсоюзов в органы правления и в особенности неограниченную власть государства в вопросах общественной и личной жизни – всё это явления, пример которых показала победа большевизма. Никто и не говорит, что это были цели, а не средства, которые отличают фашистскую диктатуру от большевистской. Каждая цель воплощена в средствах. Деспотизм методов часто происходит от деспотизма идей. Только тот, кому сама суть свободы чужда, считает её “буржуазным предрассудком”. То, что у носителей идей большевизма была другая цель, чем и у фашистов, бесспорно. Только они были пленниками собственных методов, руководствуясь которыми, они всегда вынуждены были отходить всё дальше от преследуемых целей. Они сами попали в шестерни машины, с помощью которой собирались спасти мир. Что им изначально казалось необходимым средством, постепенно стало самоцелью. Это неизбежное последствие диктатуры. Кто искренне сделает логический вывод из российского эксперимента, тот не может не прийти к иному мнению. Нельзя воспитывать человека в духе свободы и социализма, подвергая его давлению безграничного деспотизма, который убивает в них творческие силы, ломает волю и медленно обескровливает их внутренние стремления бесчувственными органами всемогущего госаппарата.

Русская революция завершилась неудачей не по причине экономических отношений, а потому что диктатура большевиков высосала из неё все силы, сломала дух и отдала на волю деспотизму. Тот факт, что уже на предыдущих выборах в Германии часть электората коммунистов перешла в лагерь националистов, целое множество бывших коммунистов вступили в личную армию Гитлера, а многие местные ячейки КПГ перешли на сторону фашистов, говорит о том, что здесь прослеживаются закономерности, на которые невозможно не обратить внимание, если попытаться понять всё трагическое значение причин, которые ведут Германию в лапы коричневого террора.

Чтобы перехватить инициативу у фашистов, функционеры коммунистической партии пытались превзойти их в своих патриотических излияниях, и пока нацисты распевали свои тупые песни про победу над Францией, в коммунистической прессе писалось про грядущий “марш красной армии на Рейн”. Радек обожествлял националистического террориста, которому Гитлер собирается поставить памятник, а пресса КПГ стала распространителем этого и других подобных шедевров. Даже к антисемитизму фашистов она относилась компромиссно, а Рут Фишер, – знаменитая предводительница коммунистов Германии и еврейка по происхождению – кричала на студенческом митинге такие слова: “Повесим еврейских капиталистов на фонарях!” Несложно представить, какое смятение могла вызвать такая агитация в головах незрелых молодых людей.

Разумеется, эти компромиссы делались в надежде перетянуть сторонников Гитлера в ряды коммунистов. Но именно в этом и состоит огромная опасность, когда люди пытаются убедить себя в том, что если пойти на компромисс, то такие действия могут послужить совершенно другим целям. Всё, что из этого следует, – это только предательство собственных идей и опасное ослабление всех здоровых сил, которые могли бы противостоять напору националистической реакции. Есть такие противоречия, которые невозможно преодолеть. Точно так же и идеи следуют своим законам и притягиваются только родственным течениям. Крестьянская уловка руководства КПГ переманить фашистов патриотическими компромиссами привела только к тому, что их влияние только возросло, а численность их сторонников стала расти за счёт коммунистов.

Размышления о настоящем положении

1952, источник: здесь. Дело труда – Пробуждение. 1952. №38. С. 10-13. Статья немецкого анархо-синдикалиста Рудольфа Роккера из журнала «Дело труда — Пробуждение». Роккер рассуждает о роли и влиянии индустриализации на экономику и жизнь мирового сообщества, а так же о том, как по его мнению выйти из того тупика, в котором мы все пребываем теперь. Рассматриваются вопросы индустриализации и потребности в продуктах сельского хозяйства, а также обусловленность империалистической политики, вызываемая развитием индустрии. Сейчас, спустя более чем полвека, мы видим, что проблемы, описанные в статье еще более усугубились, что и обещал нам автор.

Две мировые войны в промежутке менее 30 лет, с их поражающим воздействием на экономическое, политическое и социальное состояние человечества, выдвинули изрядное количество новых проблем величайшей важности. Конечно, это проблемы существовали и раньше, но на них глядели сквозь розовые очки, если сознательно не игнорировали их совсем. До известной степени это было вполне понятно, потому что наш новый век, — представленный так называемой Индустриальной Революцией, породивший систему капиталистической экономики, — видоизменил предыдущие условия старого общественного порядка до такой степени, какой не ведали до сих пор. Великое пробуждение современной науки и ее практические приложения в области техники, механики и химии повело к полнейшему видоизменению всей нашей экономической жизни и к радикальным переменам форм человеческого труда. Индустриализация стала доминирующим фактором в экономике, а ее огромные преимущества были столь ясны, что все уверились, — особенно в Англии, где индустриальная революция получила начало, — что индустриализация и новый капиталистический порядок будут пребывать навеки.

Сегодня это вполне понятно, но в начале этого нового развития во многих случаях было невозможно определить, к каким последствиям оно приведет. Только позднее, когда результаты нового экономического порядка выяснилось, стало уже возможным определить будущее новой индустриальной системы. Но к этому времени большинство действительных представителей великой промышленной трансформации так были ослеплены успехом, что они уже не заботились о неизбежном исходе развития, которое могло только повести к общественному катаклизму. Они были довольны тем, что массовое производство дало им возможность накоплять в очень короткое время огромные богатства, каковые им даже и не снились раньше.

Многие знаменитые ученые Англии были даже убеждены, что некоторые страны, — и, конечно, Англия более, чем другие, — имели особую монополию на новый индустриальный порядок, тогда как другим странам было предопределено самой природой заниматься главным образом агрикультурой, ибо, по мнению этих ученых, это был единственный практической путь к «справедливому обмену промышленными и с-х продуктами.» Они не допускали, что индустриализация, — с отменой королевского абсолютизма, благодаря бессмысленным и часто идиотским указам которого индустриальный прогресс задерживался столетиями, — распространится повсюду, раз не будет помехи от политического вмешательства. Действительно, все попытки правящих классов Великобритании помешать развитию крупной промышленности на континенте были безуспешны: они не могли приостановить естественный процесс, который ввел новую эпоху в Европе. Ход индустриального прогресса на континенте был более быстр, нежели многие ожидали. Даже позднее (в 1870 г.) Англия доставляла свыше 32 % мирового производства, но вскоре, до начала второй мировой войны, на ее долю приходилось лишь 9.2 %.

Если в этих цифрах есть какой-либо смысл, то лишь доказать, что слепая уверенность в продолжительном обогащении страны увеличением развития ее индустрии была только пустым сном, который не мог длиться бесконечно. Это относилось еще в большей степени к европейским странам, нежели к Великобритании, потому что она ко времени ее великого опыта индустриализации уже обладала огромной колониальной империей, простирающейся на пяти материках, что давало ей возможность доставать почти ни за что необходимые материалы для ее промышленности и нужные провианты для прокормления ее населения. Без этой благоприятной случайности опыт индустриализации всей страны за счет ее агрикультуры был бы совершенно невозможен. Кроме того, были еще и другие обстоятельства, которые более благоприятствовали Великобритании к лучшему использованию ее колоний, чем Испании, Португалии, Голландии и Франции, не говоря уже о колониальных опытах Италии и Германии, которые появились на сцене гораздо позднее и должны были забирать то, что осталось, а остатки не были особенно ценны.

Но не только односторонняя индустриализация, но и политика колонизации оказалась в конце концов полнейшей неудачей. Для Испании огромные богатства золотом из ее колоний в Америке стали действительным проклятием для страны: они обезглавили ее почти на половину и причинили упадок ее промышленности, которая была когда-то самой развитой в Европе. И страна, которую называли «садом Европы», превратилась по большей части в пустыню, ибо искусственная система орошения, построенная арабами, была запущена и пришла в упадок. Даже позднее, когда Испания уже потеряла свои колонии в Америке, земля ее все еще была самой богатой в Европе, благодаря громадным залежам железа, меди, ртути, олова и т.п. Клерикальная монархия, вместо оживления агрикультуры в стране и использования ее природных богатств посредством развития собственной индустрии, нашла более легким арендовать свои природные ресурсы иностранным компаниям и, на самом деле, стала колонией иностранного капитала. В Португалии произошло то же самое. Маленькая же Голландия, не имея достаточно места в своей стране, не могла использовать свои богатые колонии так, как Англия, посредством развития крупной промышленности на родине; высшие классы этой страны жили всецело от эксплуатации колоний, совершенно не заботясь о вопросе, что может статься с Голландией, если действительный источник ее благоденствия иссякнет.

Теперь это время настало не только для Голландии, но и для всех европейских стран, которые обладали огромными колониями. Вся политика колонизации была главным образом вдохновляема процессом индустриализации, потому что новая экономическая система зависела от сырых материалов для массового производства индустрии и новых рынков для продажи товаров, произведенных на фабриках разных «отчизн». Было много указаний, что такое положение вещей не может продолжаться вечно; и то, что на эти указания обращалось мало внимания, стало одной из главных причин огромных катастроф, за которые мы так дорого платим в настоящее время. Особенно опустошительные результаты второй мировой войны, которые повели к великому подъему на Дальнем Востоке и настоящему восстанию мусульманского мира от Ирана до Марокко, служат ясным указанием на то, что темные времена колониальной политики кончились навсегда. Этим, без сомнения, подтверждается и то, что вся система порядка, созданная индустриальной революцией, была построена на неправильном фундаменте и что политика колонизации не могла продолжаться бесконечно, но должна была прекратиться, как только колониальные власти не были более в состоянии защитить их владения, захваченные посредством грубого насилия и грабежа. Вполне верно, что этой политикой они могли повысить уровень жизни на родине, но это являлось возможным лишь за счет поражающей нищеты т. н. колониальных народов, миллионы и миллионы которых всегда жили на границе страшного голода.

Теперь мы подходим к главной проблеме настоящего положения, которая по своей важности превышает все другие и останется главной для многих будущих поколений: это несоразмерность между индустрией и агрикультурой и ложная уверенность, что индустриализация была следствием естественной эволюции человеческого общества и что ей предназначено господствовать над будущим человечеством. Исправление этих неправильных расчётов сделалось самой главной проблемой нашего времени, которая тесно связана с другой проблемой такой же важности, а именно: создать разумную пропорцию между настоящим населением земли и способностями человеческого труда. Индустрия может совершать чудеса, помогая развитию земледелия новыми приложениями труда, лучшими машинами, инструментами, искусственным орошением, химическим удобрением и т. п., но земледелие всегда будет главным фактором в прокормлении человечества.

Было время, когда почти все были убеждены, что плодородность земли неистощима. Это было вполне понятным, ибо, когда индустриальная революция началась, население Европы было сравнительно мало, и существовали огромные территории, куда европейская цивилизация еще не проникла. Но с тех пор вся картина значительно изменилась, и новейшие писания известных экспертов, основанные на исследованиях последних сорока лет, ясно доказывают, что вера в неистощимость земли тоже была сном как и многие другие. Даже прежде чем Мальтус опубликовал свои «Законы о населении», многие мыслители школы физиократов во Франции и Англии, а также некоторые из пионеров нового социализма, как англичанин Роберт Уоллес (1753) и ирландец Вильям Томпсон (1824) были глубоко увлечены проблемой все растущего населения, но большинство из них были убеждены, что пройдет значительное время, пока перед нами встанет опасность действительного перенаселения. Вильям Годвин (1793) даже верил, что пройдут тысячелетия, пока вся земля заселится людьми, и многие экономисты разделяли его мнение. Но прирост населения шел более быстрым ходом, чем многие смели мечтать. Два века выполнили то, что казалось могло бы взять несколько тысяч лет. С 1840 до 1941 г. количество людей на земле увеличилось с 1 миллиарда до 2-х с лишним. Во всех европейских странах, которые были захвачены процессом индустриализации, производительность земледелия уменьшилась по сравнению с приростом населения, хотя урожаи стали обильнее, благодаря индустриальным методам и лучшим земледельческим орудиям.

Когда индустриальная революция началась в Англии, население её исчислялось, приблизительно, в десяток миллионов, а в настоящее время в стране более сорока миллионов. Чтобы индустриализовать страну, Великобритания должна была пожертвовать большей частью ее земледелия, и перед началом первой мировой войны двое из каждых трех должны были кормиться продовольствием из-за границы. Несмотря на это, Англия все же стояла на четвертом месте стандарта жизни, за что должна благодарить её колонии. Но после второй мировой войны, с потерей изрядного количества её самых ценных колоний и быстрого упадка колониального хозяйства, средний уровень жизни в Великобритании упал очень низко, и страна стоит теперь перед лицом самого критического периода в ее истории.

Германия, после объединения в государство, стала главной индустриальной страной в Европе в течение нескольких десятком лет, но перед тем, как началась ее индустриализация, она вывозила значительное количество ржи, пшеницы и другого зерна; с ростом ее индустрии это стало невозможным, а позднее она вынуждена была ввозить продовольствие для ее населения, несмотря на то, что урожаи стали обильнее с приложением лучших методов обработки земли. При всё растущем населении, потребляя огромное количество земледельческих продуктов для своих индустриальных целей, она должна была видоизменить свое прежнее хозяйство.

Во всех индустриальных странах Европы испытывалось подобное явление. Единственным исключением была Франция, потому что соотношение ее индустрии и агрикультуры было поставлено на более прочное основание, а главным образом потому, что в то время Франция являлись единственной страной, которая понимала необходимость контроля ее деторождения и приведения такового в здравую соответственность с состоянием ее индустриальной и земледельческой продуктивности. Если бы она была в состоянии избежать безумного соревнования в вооружении, которое началось вскоре после основании новой Германской Империи и привело к милитаризации Европы, принудив все страны к пожертвованию все увеличивающихся сумм из их национального дохода для целей разрушения, — Франция, наверное, стала бы одной из богатейших стран, благодаря ее естественно-социальным условиям. Но сильное развитие милитаризма и постоянная опасность войны, что стало обычным положением в Европе, принудило и французов, как и все другие страны Европы, стать на путь разрухи, вместо выполнения заветов их Великой Французской Революции.

Две мировые войны и разорительные их результаты на всю нашу экономическую и общественную жизнь показали, что настоящее соотношение между индустрией и земледелием и соразмерность все увеличивающегося населения и способностей человеческого труда сделались несовместимыми. Имеются страны, в которых возможности культивирования земли понизились в течение одного столетия до половины их прежнего размера. Не потому, что земля была запущена, а потому, что ею злоупотребляли: та же земля должна была кормить население в 5-6 раз большее, нежели сто лет тому назад. Злоупотребление землей и лишение ее минералов, от которых зависит ее плодородность, привело к тому, что большие площади земли стали бесплодными и превратились в пустыни.

Результаты этого злополучного развития лучше всего видны в Китае и Индии, самых населенных странах мира. В Китае, которому приходится кормить более 500 миллионов, общественные условия жизни так низки, что они не достигают даже одной десятой уровня жизни в США. После Китая выступает Индия, где проблема постоянно увеличивающегося населения делается особенно пугающей. В превосходной книге Кингслей Дэвиса «Население Индии и Пакистана», которая была издана несколько месяцев тому назад Принстонским университетом, было ясно доказано, что при настоящем ходе прироста населения Индийский полуостров с его 420 миллионами людей к 2005 году достигнет 840 миллионов. В течение столетий Индия и Китай стояли лицом к лицу с ужасающими периодами голода в громадной части их территорий, потому что устарелые способы обработки земли не достаточны для снабжения пищей растущее население. Такое положение дел является настоящей причиной огромных подъемов на Дальнем Востоке, которые обязательно повлияют на все мировое положение.

Даже Япония, единственная страна в Азии, которая развила огромную индустрию, ничего не выиграла от этого, ибо мечты ее высших классов снабдить ее 80 миллионов населения высшиим уровнем жизни могли быть осуществлены только за счет других наций Азии и островов Великого океана. Результаты второй мировой войны показали неудачу этой иллюзии, как и других подобных же заблуждений индустриальных стран Европы.

Если страны, как США, Канада, Австралия, Новая Зеландия и Аргентина, могли до сего времени сохранять сравнительно высокий уровень жизни, то это главным образом потому, что они располагают огромными пространствами земли, населенных гораздо меньшим количеством людей, нежели большинство стран Европы и Дальнего Востока. Но даже и в этих странах наблюдается уже увеличивающаяся бесплодность пахотной земли, причиняемой злоупотреблением и безрассудной растратой ее естественных свойств. Несмотря на это, настоящие условия жизни там могут продолжаться до поры до времени, если новые катастрофы не нарушат регулярного развития, опрокинув всякие расчеты. К несчастью, в самый критический период, как нынешний, эта опасность висит над нами, как Дамоклов меч, поэтому военные действия в Корее и громадное недовольство на Ближнем Востоке могут привести к новому пожару, и никакие пророки не могут предсказать исхода такового. Но и тогда проблема не будет разрешена, а сделается еще более трудной, и разрешение, пожалуй, совсем невозможным.

Мы должны понять, что стоим на пороге нового века, который произведет революцию большей важности, чем эра индустриальной революции могла выполнить. Эта революция не будет решена на баррикадах, а лишь новым пониманием настоящего положения и новыми попытками побороть ужасный хаос, к которому привело нас собственное невежество. Проблемы, с которыми нам приходится иметь дело сегодня, являются проблемами не одной какой-либо страны, а — всего человечества. Нам нужны все способности понимания и все добрые стремления, которые мы можем вызвать, чтобы разрешить эти проблемы, если мы не хотим лишиться достижений цивилизованного человечества. Нам нужно главным образом освободиться от тирании догматических понятий и все увеличивающегося потока пустых лозунгов, вырабатываемых пропагандными машинами демагогов и партийными «церквами,» которые являются огромной преградой к ясному, независимому мышлению.

Мы должны признать, что старый период человеческой истории пришёл к концу и не может быть вызван снова к жизни. Перед нами стоят проблемы, которые не могут быть разрешены никакой политикой власти, ни новой мировой войной, ни необузданным государственным хозяйством, основанном на прибыли, ни тоталитарными диктатурами, ни односторонним национализмом, который может только видеть, что разделяет нас, но никогда не может объединить человечество для общей цели. Нужно заново приступить к созданию здоровых соотношений между индустрией и земледелием и привести проблему все растущего населения к разумной пропорции соответственно способностям человеческого труда. Самые красивые мечты о совершенном обществе не помогут нам, пока эта проблема из всех проблем не будет разрешена, ибо всё, что нам может обещать социализм, — это возможности кооперативного труда и справедливого распределения продуктов человеческой деятельности. Но мы сами должны создать необходимые условия лучших форм общества, основанного на равных правах и равной ответственности каждой общины в общественной организации. Только не надо забывать одну вещь:

Социализм должен быть свободным, или его никогда не будет!

Революционная мифология и революционная действительность

Источник: здесь. Перевод: liberadio.

Революционный культ и революция

Глядя издали, мы получаем иное впечатление от вещей, чем если бы мы смотрели на них вблизи. У обоих методов есть свои преимущества, но есть и свои недостатки. Если мы посмотрим на ландшафт издали, то мы действительно осознаём взаимосвязь отдельных явлений; мы получаем не фрагменты, а цельную картину. Если мы приблизимся к предметам, то мы хотя и видим их чётче, но теряем общее впечатление, которое может дать нам перспектива; мы не видим, как говорится, леса позади деревьев. Лишь посредством пространственного удаления от предметов мы сможем верно оценить их размеры, их пропорции относительно друг друга; но только когда мы рассматриваем их вблизи, нам представляется возможность оценить их аналитически, т.е. наблюдать их в ходе их развития и оценивать по-отдельности.

То же касается и всех исторических явлений, причём — без исключений. Великие исторические события, как, например, Реформация или Французская революция, создают новые общественные факты, возникающие из переустройства общественных условий жизни. Исторические события, уже принадлежащие прошлому, и которые мы, поэтому, можем оценивать лишь в перспективе, постепенно становятся для нас традицией, и эта традиция в большинстве случаев лежит в основе наших оценок. Но традиция всегда является пёстрой смесью из правды и выдумки, возникающей под воздействием условий, в которых мы живём, и создающей, поэтому, совершенно иную картину, чем люди, пережившие подобный период, его воспринимали. Следовательно, мы часто видим вещи в неверном свете и поэтому часто приходим к представлениям, которые имеют мало общего с исторической реальностью. Это вполне понятно, ибо чем более отдалён от нас исторический период, тем менее мы в состоянии верно оценить отдельные судьбы людей того времени. Мы видим внешние черты картины, героические жесты великих мужей, игравших ведущие роли в той борьбе и, в основном, драматические события, явственно выделяющиеся на фоне исторических событий и бросающиеся, поэтому, в глаза, в то время как мелочи, чьи связи могли бы создать полноценную картину, остаются для нас, большей частью, неизвестными и, следовательно, не оказывают на наши суждения никакого влияния.

Только если мы, как сегодня, сами переживаем катастрофу мирового масштаба, у мыслящих людей обостряется понимание событий прошлого. Их собственное окружение вынуждает их сравнивать то, что происходит сегодня и то, что было. При этом словно пелена спадает с их глаз и они начинают понимать, что они видели многие события прошлого лишь сквозь цветные очки традиции, а поэтому много не понимали или трактовали совершенно неверно. Их собственные переживания делают их более критическими и помогают им глубже исследовать вещи, которых они ранее почти не замечали или принимали как нечто само собой разумеющееся, пока они не стали для них чем-то несомненным, о чём не стоило задумываться. И то, что именно сегодня мы делаем такие открытия, вовсе не удивительно, ибо мы всегда более полно понимаем вещи, когда они становятся нашей судьбой. Личный опыт всегда является более сильным и глубоким, чем самые прекрасные свидетельства, переданные нам другими. То, что человек медленно и напряжённо прорабатывает сам своим собственным мылением, оставляет более глубокие следы, чем иллюзии, просто принимаемые за правду. Поэтому такие времена как наше, годы проверки, в которые для каждого из нас должно решиться — понял ли он что-либо из событий последних тридцати лет или принадлежит к тем, кто был просто взвешен и найден слишком легковесным.

Я не утверждаю, что традиция сама по себе является вредной и от неё нужно отказаться. Есть традиции, передающие следующим поколениям сокровища мысли и духовные достижения, потерять которые было бы огромным несчастьем, т.к. они являются важными темами нашей личной и общественной жизни. По этой причине они часто вдохновляют последующие поколения столетиями и в высшей степени влияют на духовную жизнь людей, даже более глубоко, чем многим кажется. Но каким бы ни было влияние традиции на последующие поколения, нам всё же не стоит забывать, что это лишь отблески прошлого и уже их возникновение должно было заместить выдумкой те глубокие познания об исторических событиях, которые мы уже утеряли. Именно поэтому традиция зачастую становится культом, затмевающим наше чувство реальности и приводящим нас к желаниям, которые тоже являются лишь выдумкой. Но это приходит нам в голову, когда мы неожиданно и, зачастую, без особой идейной подготовки переживаем великие события, из которых нам приходится понять, что один период нашей истории подошёл к концу, в то время как будущее всё ещё лежит перед нами в тумане, так что мы лишь постепенно понимаем каким путём нам нужно идти, чтобы достичь новой реальности.

Мне пришлось понять это на собственном примере. Рождённый в древнем городе на берегу Рейна, восемь с половиной лет спустя после основания новой Германской империи, возникшей благодаря Бисмарку, ещё в ранней юности я познакомился с социал-демократическим движением, пока я не познакомился с анархическим мировоззрением в 1891-м году. Местность, в которой я родился, была одной из самых демократических в Германии, где в мою молодость воспоминания о революционных событиях 1848-1849 гг. были ещё живы. Я лично был знаком с целым рядом старых революционеров, принимавших в той борьбе активное участие, и восхищался ими в тихом благоговении. К этому присоединялось ещё одно обстоятельство. Во времена моей юности в моём родном городе Майнце царило решительное неприятие всего прусского, но за то откровенная любовь к Франции. Всё, что исходило из Берлина, воспринималось как дурное, в то время как всё, что доходило до нас из Парижа тут же считалось хорошим. В этом большую роль играла традиция Французской революции, под сильным впечатлением от которой находилось немецкое население на левом берегу Рейна. Поэтому легко понять, что мы, молодые социалисты, весьма охотно изучали французскую революционную историю. О себя я могу с точностью сказать, что я уже тогда лучше разбирался в драматических событиях той великой эпохи, чем во многих эпизодах более поздней немецкой истории. Ведь история кайзера Барбароссы и его войн в Италии больше ни о чём нам не говорила, в то время как воспоминания о Великой Французской революции наполняли нас живыми надеждами на будущее, соответствовавшими нашему молодёжному энтузиазму.

И то, что мы придавали великим событиям 1789-го года и Провозглашению прав человека меньшее значение, чем страшным событиям 1793-го года, подразумевалось само собой, т.к. мы воспитывались на марксистских законах и были убеждены, что социализм достижим лишь посредством переходного периода с пролетарской диктатурой. То, что диктатура якобинцев снова пыталась насильственно собрать воедино то, что революция разрушила насилием, мы тогда понимали столь же мало, как и то, что власть гильотины должна была логичным образом привести к власти Наполеона. Всё это стало мне понятно много позже, когда я во время моего изгнания получил возможность глубоко заняться историей, что показало мне, что нас в молодости научили культу революции, который заставлял нас приписывать революции силы, которых у неё не было и не могло быть. Ещё до того, как во мне забрезжило это понимание, Макс Неттлау, занимавшийся этими вещами как историк социальных движений более глубоко, называл культ революции мессианством и объяснял это в своей «Ранней весне анархии» следующим образом:

«Бабёвистско-бланкистская идея насильственного захвата государственной власти и диктатуры была без перепроверки перенята и вне этих открыто авторитарных кругов; так возникла вера во всемогущество революции. Насколько я уважаю такие желания и эту веру, они всё-таки авторитарного происхождения, мыслятся по-наполеонски и не замечают того, что для авторитариев является незначительным — реальное проникновения общественного духа, чувства и понимания в отдельного индивида. То, что они автоматически возникают в лучших условиях, является несколько суммарным предположением, которое не доказывается неизбежно установленным посредством террора уравнением во всех предшествующих авторитарных революциях»

Совершенно верно подмечено, ибо ни одна революция не может упразднить того постепенного и поступательного развития, которое мы называем эволюцией. Ведь и сама революция является лишь определённой формой эволюции, всегда возникающей тогда, когда препятствия, мешающие эволюции, становятся со временем столь сильными, что их можно устранить лишь при помощи насильственной катастрофы. Революция есть освобождение уже существующих в лоне общества сил, стремящихся к переустройству общественных форм и, когда приходит время, взрывают старые путы подобно ребёнку, разрывающему в последний месяц беременности старую оболочку, чтобы начать собственное существование. Но это омоложение общественной жизни посредством революции мыслимо лишь во всё более широком влиянии новых идей и представлений в народе, которые подталкивают его к сопротивлению и заставляют его осознать своё человеческое достоинство. Чем глубже проникают новые идеи в широкие слои населения и влияют на мышление людей, тем больших результатов они достигнут, тем более глубокие следы революционных событий оставят они в жизни общества.

Для революции не является решающим насильственный характер, но творческое действие, которое она начинает в народе и которое единственно способно к истинному обновлению общественной жизни. Само насилие не способно создать ничего нового. Оно может в лучшем случае смести с пути старое и изжившее себя и освободить новые пути к развитию, когда отказывают все другие средства. Но оно никогда не может вызвать к жизни явления, которые лишь постепенно должны расцвести и вызреть в головах людей, прежде чем они смогут проявиться практически.

Поэтому революция всегда является чем-то отличным от простого восстания, который может начаться из-за любых случайностей. Как организуются и происходят путчи и военные перевороты мы видим каждый день. Настоящую революцию так же нельзя организовать, как землетрясения или иную природную катастрофу. Она возможна лишь когда широкие слои населения охватываются её духом и сами скидывают с себя ярмо, терпеть которое они больше не могут. Поэтому неверно оценивать революцию только по тому, что она насильственно разрушает, т.к. насилие является лишь одним из её побочных явлений, полностью определяемым тем сопротивлением, на которое она натыкается. Не в том, что она разрушает, а в новом, чему она помогает развиться и чему она служит акушеркой, проявляется её истинное социальное и историческое значение. И поэтому она непредсказуема и не может быть объяснена ни логикой, ни научными методами. Народы никогда не делали революций ради развлечения, а всегда потому, что на то их вынудила горькая необходимость. Если бы исторические события происходили благодаря логике или по причинам разума, то не было бы ни войн, ни революций. Эта понимал даже такой профессиональный революционер как Бакунин, когда он писал в своей статье «Народное дело»: «Кровавые революции благодаря людской глупости становятся иногда необходимыми, но всё-таки они зло, великое зло и большое несчастье, не только в отношении к жертвам своим, но и в отношении к чистоте и полноте достижения той цели, для которой они совершаются».

Революция также не может сама создать ничего нового; она может лишь освободить семена, которые уже существуют в мышлении людей и довести их до созревания тем, что она разбивает старые формы, мешающие или пытающиеся помешать их естественному развитию. Чем лучше ей это удаётся, тем значительнее будут успехи, ею достигаемые. Революция никогда не может одним махом уничтожить традиционные представления, убеждения и обычаи. Насилием можно победить врага, но этим не создаётся ни одной новой мысли, которая может лишь постепенно вызреть и развиться. Даже самые жесточайшие перевороты в истории не были способны полностью порвать со старым и поместить на его место нечто новое. Это невозможно уже потому, что в истории есть взаимосвязи, которые нельзя произвольно упразднить. Как и в обычное время, во время революции смешивается старое и новое, и т.к. человеческое сознание нельзя на один день перелить в новые формы, становится неизбежным, что сохраняется что-то старое, что может быть лишь постепенно преодолено при помощи новых убеждений.

Лишь вера во всемогущество революции, являющаяся лишь культом революции, может этого не учитывать. В критические периоды эта вера в определённое универсальное средство, которое может излечить все социальные недуги, может стать для людей роковым и привести своих приверженцев, как мы ясно можем наблюдать сегодня, к тому, что они во имя революции подготавливают путь для контрреволюции.

Революция и контрреволюция

Либеральные течения мысли 18-го и 19-го столетий нанесли решающий удар системе княжеского абсолютизма и перевели общественную жизнь на новые пути. Их идейные предводители, видевшие в наивысшей личной свободе необходимую предпосылку всяческого духовного и общественного переустройства, и поэтому стремились ограничить деятельность государства до минимума, открыли пред человечеством совершенно новые перспективы будущего развития, которые должны были неизбежно привести к преодолению всех властно-политических устремлений и эффективному управлению общественными делами в интересах всех, если бы экономические воззрения их носителей были бы на одном уровне с их политическими и общественными познаниями. Но этого, к сожалению, не произошло. Под влиянием промышленной революции произошла всё более убыстрявшаяся монополизация всех природных и созданных общественным трудом богатств, которая развилась в новую систему экономического рабства, которая могла сказаться лишь роковым образом на изначальных мотивах либерализма и политической и социальной демократии.

Молодое социалистическое движение могло остановить это развитие, если бы оно не было само так вовлечено в опасный водоворот этих событий, чьи разрушительные последствия разрастаются сегодня до всеобщей культурной катастрофы. Оно могло стать исполнителем завещания либеральных идей тем, что оно сделало бы борьбу против экономических монополий и стремление сделать общественный труд полезным для потребностей всех их позитивным основанием. Этим экономическим дополнением к политическим и общественным устремлениям того времени, оно могло сделать их мощной частью мышления людей и фундаментом новой общественной культуры в жизни людей. Вместо этого большая его часть с невероятной слепотой боролась против вольнолюбивых устремлений в либеральном представлении об обществе и усматривала в них лишь политическое выражение так называемого манчестерского либерализма.

Таким образом, вера во всемогущество государства, которую расшатали новые идейные течения и революции 17-го и 18-го веков, снова обновилась и систематически усиливалась. Показательно, что представители авторитарного социализма часто одалживали своё оружие для борьбы с либерализмом в арсенале княжеского абсолютизма, хотя большинство из них об этом и не задумывалось. Многие из них, в особенности основатели немецкой школы, которая в последствии получила такое огромное влияние на всё социалистическое движение, учились у Фихте и Гегеля, представителей абсолютной государственной идеи; другие были так глубоко затронуты традициями французского якобинства, что могли представить себе переход к социализму только в форе пролетарской диктатуры. Для молодого социалистического движения было роковым, что оно ещё в своей начальной стадии большей частью попало под влияние авторитарных течений того времени, развившихся из традиций 1793-го года и долгого периода Наполеоновских войн. Это были именно те традиции, которые постепенно сгустились в революционный культ, лишивший своих приверженцев всякого понимания истинного исторического значения Великой революции.

Среди великих предшественников социалистической мысли во Франции Прудон был, практически, единственным, кто наиболее глубоко осознал историческое значение социализма. С выдающейся ясностью он осознал, что дело Французской революции было сделано лишь наполовину, и что задачей революции в 19-м столетии должно быть продолжение и завершение этого дела, дабы перевести развитие Европы на другие пути. В самом же деле, вся значимость Великой революции исчерпывается тем, что она прекратила монархическое попечительство и дала народам возможность взять свои судьбы в свои руки, после того как они столетиями служили княжескому абсолютизму безвольным стадом и укрепляли его существование своим трудом.

В этом заключалась великая задача эпохи, которую Прудон понял лучше, чем большинство его социалистических современников. Великая революция хотя и устранила абсолютную монархию как политический и социальный институт, ей не удалось вытеснить вместе с ними и «монархическую мысль», как её называл Прудон, которая воскресла в политических тенденциях к централизации у якобинства и в идеологии единых национальных государств. Это то роковое наследие, которое досталось нам от исчезнувшей эпохи и проявляется сегодня в «вождистском принципе» тоталитарного государства, что является лишь интерпретацией той же монархической мысли.

Прудон верно понял, что абсолютизм, этот вечный принцип покровительства ради «богом положенной цели», остающийся недоступным для любых человеческих претензий, более всего мешает народам в их стремлении к высшим формам общественного бытия. Для него социализм был не просто вопросом хозяйствования, это был вопрос культуры, охватывающий все области человеческой деятельности. Он знал, что нельзя было устранить авторитарные традиции монархии лишь в одной области и оставить во всех других, чтобы не передать дело общественного освобождения в руки нового деспотизма. Для него экономическая эксплуатация и умственное рабство были лишь различными выражениями одной и той же причины. Прудон видел в монархи символ общечеловеческого порабощения. Для него она была не просто политическим институтом, а общественным состоянием с определённым умственным и духовным влиянием во всех областях общественной жизни. В этом смысле он называл капитализм «монархизмом экономики», который так же обязывает труд платить дань капиталу, как государство — общество и церковь — ум.

Прудон отвергал всякую заранее придуманную систему, в которую большинство социалистов того времени надеялись встроить социализм. Общественное освобождение было для него путём, а не целью. Он был человеком без заранее готовых принципов и утвердившихся целей, т.к. он полностью отдавал себе отчёт в том, что истинная сущность общества обнаруживается в вечном течении его форм, и что бесконечное формирование общественной и духовной жизни процветает тем более, чем меньше ему ставится искусственных препятствий и чем больше людей сознательно принимают участие в этих бесконечным изменениях общественных условий. И революция была для Прудона лишь путём, а не целью, и тем более не патентованным средством, которое нужно только применить, чтобы избавить человечество от всех страданий и привести в новый миллениум. Он знал, что революция часто была лишь последним средством, остававшимся народу для того, чтобы сбросить ярмо и начать переустройство общественной жизни; но он также понял, что она никогда не могла произвольно уничтожить внутренние социальные взаимосвязей, а могла быть только мостом, ведущим из прошлого в будущее, не прерывая естественного хода развития.

По этой причине культ насилия, развитый многими его социалистическими современниками в отношении революции, совсем его не затронул. Её символом для него стала не баррикада и, тем более, не революционный террор 1793-го, а творческие силы, ею освобождённые и единственно могущие создать новые возможности развития для будущего. Он знал, что гильотина не могла дать народу ни хлеба, ни развить новых идей, а только лишь воскрешала прошлое и тормозила истинное дело революции. Ведь жестокое насилие до сих пор было типичным признаком реакции в истории, которым она пользовалась чтобы прекратить всякую самостоятельную и творческую деятельность народа и привести мышление людей в установленные рамки. То, к чему он стремился, было не «переменой правительства», но «революционизацией общества», чтобы постоянно поддерживать его в состоянии изменения и создавать пространство для новых условий жизни. Вопрос о «лучшем правительстве» был для него так же бессмыслен, как и вопрос о «лучшей религии», т.к. оба преследовали одну цель: создать новую форму авторитета, чтобы сохранить власть человека над человеком, неразделимую от эксплуатации человека человеком. Это было попечительством высшей силы над человеком, в котором он видел корень зла, мешающий людям взять свои судьбы в свои руки, чтобы посредством свободного договора достичь того, чего не могло достичь авторитарное принуждение.

Таковы были убеждения Прудона, которые привели его к пониманию того, что всякая революция, как только она оказывается в руках какой-либо партии, теряет свой истинный характер и неизбежно становится контрреволюцией. Поэтому он предупреждал социалистов, чтобы они не терялись в фарватере властных устремлений, и объяснял им, что как только социализм попадает в руки правительства, он сдаётся перед реакцией. Он говорил:

«Все партии без исключения, как только они устремляются к власти над обществом, служат лишь особыми формами абсолютизма. Не будет ни свободы гражданина, ни порядка в обществе, ни единства между рабочими пока в нашем политическом катехизисе не место веры в авторитет заступит отказ от него»

Кто этого не понимает, может клясться своими революционными убеждениями сколько угодно, по сути своей, он останется революционным путчистом, который совершенно не понимает революции и осознанно или неосознанно стоит на стороне контрреволюции. Это был не в последнюю очередь культ революции, который, после того как он потерял своё влияние на поколения, стал догмой, приведшей, в конце концов, к тому, что революция путалась с контрреволюцией и терялось всяческое понимание реальности. И в этом отношении Прудон верно оценивал обстановку, когда он сто лет назад писал свои пророческие слова:

«Самое худшее, что могло бы случиться с социализмом, это — его альянс с абсолютизмом, что привело бы к величайшей тирании всех времён».

То, что тогда это не было понято, оказалось роковой причиной, по которой Февральская революция 1848-го года вместе со всеми её революционными волнениями, сотрясавшими Европу в 1848-1849-х годах, потерпела поражение. Тогда это было всё ещё понятно; но кто и сегодня, после чудовищных результатов двух мировых войн и устрашающего распространения тоталитарной реакции на всех континентах, всё ещё повторяет эту ошибку, мимо того бесполезно прошёл опыт последних десятилетий, не оставив ни малейшего следа. Тот даже не понял, что старая бланкистская идея о «революционном генеральном штабе», который должен был при помощи диктатуры направлять революцию в определённое русло, идея, которую освежил Ленин своей теорией о «профессиональных революционерах», должна была привести в лагерь контрреволюции. Понимал ли вообще Бланки эту разнице между революцией и контрреволюцией, ещё спорно, ибо он настолько мыслил в духе 1793-го года, что не был восприимчив к другим идеям. Но Ленин полностью это осознавал, что видно уже по его известному изречению: «Если кому-то придётся делать контрреволюцию, то это буду я». И чего он не смог сделать, то ещё более прилежно доделал Сталин.

Всякая истинная революция есть переходная стадия из отжившего общественного состояния, которое уже относится к прошлому, к новой форме общества, чьи первые семена начинают прорастать благодаря революции, и которые должны постепенно прорастать, чтобы завершить начатое. Главная характеристика революции в том, что она разрывает старые связи, привязывавшие людей к социальным формам прошлого. Чем лучше ей это удаётся, чем более она сражается с институтами, а не с людьми, тем более плодотворны её результаты, тем шире шаг, делаемый ею в будущее.

Но контрреволюция постоянно пытается восстановить эти связи, которые она, естественно, находит в прошлом, и которые неизбежно ведут обратно в прошлое. Она снова заковывает в цепи те творческие силы, которые освободила революция, сковывает всякое самостоятельное действие и развитие всех новых идей, без которых всякая революция обречена на провал, и сводит всю общественную жизнь к определённым, диктуемым постановлениям, более не позволяющих свободного выбора в мышлении и созидании. Контрреволюция всегда начинается там, где революция вырождается в борьбу за власть между партиями, которая заканчивается тем, что самая бессовестная из них, для которой жестокое насилие служит единственным ценностным мерилом жизни, остаётся единоличным представителем «абсолютизма особого рода» и ликвидирует остальные партии одну за другой. «Но власть», как верно подметил Прудон, «есть лишь борьба за нож, которым другим перерезаются горла», самый удобный инструмент, чтобы остановить все аргументы. Но «профессиональные революционеры» играют в этой борьбе ту же роль, что и профессиональные бюрократы абсолютной монархии в борьбе против всяческого обновления общественной и духовной жизни; ибо они на самом деле являются лишь профессиональными могильщиками всякой свободы, человечности и всякой мучительной тоски человечества по лучшему будущему.

Реформация и новое государство

1949, источник: здесь. Нем. Nationalismus und Kultur», 1999. Перевод: liberadio.

Реформация и социальные народные движения Средневековья. Церковный раскол и княжеские интересы. Отношение Лютера к государству. Протестантство как помощник княжеского абсолютизма. Религия и государственные интересы. Дословность и внутреннее порабощение. Крестьянское восстание. Уиклиф и реформация в Англии. Движение гусситов, каликситов и таборитов. Война как источник деспотизма. Хельчицкий, противник церкви и государства. Протестантство в Швеции. Экспроприация церкви. Кальвинизм. Учение о предначертании. Террористический режим в Женеве. Протестантство и наука.


В реформационном движении стран Севера, отличающемся уже своим религиозным содержанием от Ренессанса латинских народов с его явным языческим окрасом, необходимо чётко различать две тенденции: народную революцию крестьян и низших слоёв городского населения и так называемый протестантизм, который как в Богемии, так и в Англии, как в Германии, так и в скандинавских странах стремился лишь к отделению церкви от государства и, прежде всего, к концентрации всей власти в руках государственных учреждений. Память о народной революции, утопленной в крови зарождавшимся протестантизмом и его княжескими и церковными представителями, была позже оклеветана и унижена победителями, как оно обычно и происходит; и поскольку в общепринятой историографии издавна успех и крах какого-либо дела служили важнейшими критериями, то не могло и быть иначе, чем в позднее в реформации не видели ничего, кроме движения самого протестантизма.

Революционные устремления масс были направлены не только против римского папизма, но и в куда большей мере – против общественного неравенства и привилегий богачей и власть имущих. Протагонисты народного движения воспринимали эти различия как насмешку над чистым учением Христа, основанном на равенстве всех людей. Даже когда церковь достигла наивысшего пика своего могущества, заветы народной церкви с её общинным образом жизни и духом братства ещё не совсем угасли в народе. Они продолжали существовать у гностиков и манихейцев первых столетий и в еретических сектах Средневековья, достигавших поразительного количества. Да и происхождение монастырей восходит к этим тенденциям. Из этого духа родился хилиазм, вера в грядущее тысячелетнее царство мира, свободы и общественного владения собственностью, нашедшая своё отражения в учениях Иоахима Флорского и Амальриха Бенского.

Эти традиции были живы у богомилов в Болгарии, Боснии и Сербии, а также у катарцев в латинских странах. Они разжигали мужество веры в вальденсах и еретических сектах Лангедока и наполняли гумилиатов и апостольских братьев Северной Италии внутренним светом. Мы обнаруживаем их у бегинь и бегардов во Фландрии, у анабаптистов Голландии и Швейцарии, у лоллардов в Англии. Они жили в революционных движениях Богемии и в заговорах немецких крестьян, объединившихся под символами крестьянского башмака и «Бедного Конрада» с целью преодолеть феодальный гнёт. И это был дух тех же традиций, который снизошёл на «цвиккауских пророков» и придал столь мощный импульс революционным действиям Томаса Мюнцера.

Против некоторых из этих движений церковь при помощи мирских властителей организовывала целые крестовые походы, как, например, против богомилов и альбигойцев, из-за чего целые страны наполнялись на столетия пожарами и убийствами, погибали многие тысячи людей. Но эти жестокие преследования привели лишь к тому, что эти движения обосновались в других странах. Тысячи беженцев шли из страны в страну и разносили свои учения. То, что большинство еретических сект Средневековья поддерживали отношения через границы, было безупречно подтверждено научными исследованиями. Такие отношения можно обнаружить между богомилами и некоторыми сектами в России и Северной Италии, между вальденсами и сектантами в Германии и Богемии, между анабаптистами Голландии, Англии, Германии и Швейцарии.

Целые крестьянские восстания в Северной Италии, Фландрии, Франции, Англии, Германии и Богемии с XIII по XVI века вдохновлялись этими движениями, они дают нам сегодня довольно ясное представление о чувствах и мышлении широких слоёв населения того времени. Однако тут можно говорить не о каком-то однородном движении, но о целом ряде движений, предшествовавших однородной Реформации и её начавших. Известная сатирическая песенка английских лоллардов: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, где был аристократ?» – могла бы служить девизом большинству этих движений.

Истинное народное движение эпохи Реформации не искало союзов с князьями и аристократами, т.к. его протагонисты инстинктивно почувствовали в оных непримиримых врагов простого народа и были намерены сражаться не вместе с ними, а против них. Но поскольку большинство великих реформаторов, вроде Гуса, Уиклифа, Лютера и других, изначально принадлежали народным движениям, то и зарождающийся протестантизм был с самого начала тесно с ними связан. Но это быстро изменилось, когда общественные противоречия между обеими тенденциями начали становиться всё более явными и стало понятно, что широкие народные массы не готовы были удовлетвориться простым «Прочь от Рима!»

Отделение от римской церкви было желанным для князей северных стран, лишь пока оно не имело никаких иных последствий, а их политические и экономические привилегии оставались незатронутыми. Откол от Рима должен был не просто послужить их собственному авторитету, он препятствовал и вывозу из их стран значительных финансовых средств, которые могли пригодиться им дома куда больше; кроме того, он давал им возможность наложить лапы на церковное имущество и перенаправить прибыли в свои собственные кассы. Вот такие размышления и заставили северных князей встать на сторону Реформации. Мелочные склоки теологов их практически не интересовали, но отделение от Рима давало им вполне ощутимые преимущества, отрицать которые было невозможно. Так что, было весьма выгодным прислушаться к «голосу совести» и заступиться за новых пророков. Кроме того, теологические предводители Реформации старались быть не особенно требовательными по отношению к благородным верующим, но тем более они пытались показать земным властителям посюсторонние выгоды своей затеи. Так, Гус обращался к ним на языке, который они понимали лучше прочих:

«О, вы верные короли, князья, властители и рыцари! Очнитесь от опасного сна, в который вас погрузили священники, и уничтожьте в пределах ваших владений симонитскую ересь… Не допустите, чтобы из ваших стран вывозились деньги вам во вред».

Духовные предводители протестантизма с самого начала обращались к властвующим кастам своих стран, чья поддержка казалась им необходимой для победы. Но т.к. они изначально старались не рассориться с угнетённым народом, то они пытались, пусть и безуспешно, примирить народные движения с эгоистическими устремлениями князей и аристократов. Но попытке этой было уже потому суждено остаться безуспешной, что общественные противоречия к тому времени зашли так далеко, что их нельзя было сгладить парой фальшивых компромиссов. Чем активнее реформаторы предлагали свою службу властителям, тем более они отдалялись от революционного движения народа и настраивали его против себя. Особенно ясно это видно в случае Лютера, обладавшего наименьшим общественным чутьём и бывшего столь умственно ограниченным, что он действительно был уверен в усмирении народного движения посредством основания новой церкви.

Подобно Гусу, Лютер ссылался на апостола Павла, чтобы доказать, что князья не подотчётны церкви, но призваны повелевать священниками и епископами. В своём воззвании «К христианской аристократии немецкой нации» он пытался доказать, что, согласно Писанию, вообще не должно быть сословия священников, а только священнический пост, занимать который мог любой человек, обладавший необходимыми навыками и доверием своей общины. Но из этого следовало, что у церкви нет права на власть и контроль над государством. По мнению Лютера, вся власть должна была сосредотачиваться в государстве, призванном самим Богом для защиты общественного порядка. В принципе, этим убеждением и исчерпывается всё политическое значение протестантизма.

Протестантизм освободил совесть людей из-под надзора римской церкви, но лишь затем, чтобы перепродать её государству. В этом и только в этом заключается протестантская миссия Мартина Лютера, называвшего себя «слугой Божьим», но бывшего не кем иным, как слугой государства и союзников. Лишь его собственная сервильность давала ему силу, чтобы предать народное дело немецким князьями вместе с ними заложить фундамент новой церкви, которая в молчаливом согласии с кожей и костьми предалась государственной власти и проповедовала волю князей и землевладельцев как Божью волю. Лютер свёл религию с политикой, бросил живой дух в тюрьму слова и стал герольдом дословной премудрости, которая толковала откровение Христа в смысле государственного интереса, заставляла людей как клеймёных галерных рабов маршировать к райским воротам, дабы вознаградить их вечной жизнью за рабство на Земле.

Человек Средневековья ещё не был знаком с государством в собственном его смысле. Представление о некоей центральной власти, втискивающей всяческое общественное проявление жизни в определённые рамки и ведущее человека от колыбели до могилы на поводке власти, было ему чуждо. В его жизни обычай и естественная договорённость с соседями играли важнейшую роль. Его понятие о праве опиралось на привычку, к которой его приобщала традиция. Его религиозное сознание понимало несовершенство всех человеческих учреждений, почему он был склонен разбираться в своих делах сам и строить свои отношения с другими людьми так, как это соответствовало его актуальным потребностям и старинным обычаям взаимного договора. И когда зарождающееся государство начало вмешиваться в правовые отношения, человек сделал своё дело делом Бога и стал сражаться против причинённой ему несправедливости. В этом, собственно, заключается весь смысл великих народных движений эпохи Реформации, стремившихся придать «свободе некогда евангельского человека-христианина», как это сформулировал Лютер, общественное содержание.

Лишь когда народное движение было утоплено в море крови князьями и землевладельцами, когда «верный божий человек» Лютер благословлял палачей взбунтовавшихся крестьян, победоносное протестантство подняло голову и освятило государство с его законным порядком, заплатить за который пришлось грандиозной кровавой бойней 130 тысяч человек. Так произошло «примирение религии с правом», как потом выразился Гегель. Новая теология стала ходить в школу к юристам, буквенная премудрость закона убила совесть или изобрела ей эффективную замену. Трон превратился в алтарь, на котором людей приносили в жертву новому идолу. Позитивное право стало божественным откровением, само государство — представителем Бога на Земле.

В прочих странах протестантизм преследовал те же цели; он повсюду предал народные движения и сделал Реформацию делом князей и привилегированных слоёв общества. Движение, начатое Уиклифом в Англии и перекинувшееся на другие страны, в особенности на Богемию, носило поначалу чисто политический характер. Уиклиф боролся с Папой, т.к. тот встал на сторону Франции, заклятого врага Англии, и потребовал от английского правительства, чтобы король и далее продолжал именовать себя «вассалом Великого престола» и продолжал платить ему дань, как это делал Джон Первый по отношению к Папе Иннокентию Третьему. Но те времена прошли. После того, как французский король Филипп Прекрасный не покорился приказу Бонифация Восьмого и вынудил его наследника основать резиденцию в Авиньоне, неограниченная власть Пап претерпела тяжкий урон, от которого она больше не оправилась. Посему и английский парламент смог отважиться отвергнуть требования Папы на том основании, что ни у какого короля нет права уступать суверенность своей страны Папе.

Сначала Уиклиф защищал полную независимость мирской власти от церкви и лишь тогда перешёл к критике религиозных догматов, когда пришёл к убеждению, что вопрос этот без открытого разрыва с папизмом разрешить нельзя. Но после того, как в Англии разразилось крупное крестьянское восстание и крестьянские армии под предводительством Уота Тайлера и Джона Болла стали существенно угрожать правительству и королю, противники Уиклифа воспользовались ситуацией, чтобы выставить против него обвинения на суде. Уиклиф объявил, что не одобряет поступки бунтующих крестьян, но сделал он это с такой кротостью и пониманием страданий бедняков, которая значительно отличается от той ярости берсерка, с которой Лютер в своём знаменитом сочинении «Против разбойничающих и убивающих крестьян» подстрекал немецких князей и землевладельцев на безжалостное уничтожение крестьян.

Когда Генрих Восьмой позднее пошёл на разрыв с папской церковью и конфисковал её владения, он сделал сам себя главой новой государственной церкви, которая полностью подчинялась приказам мирской власти. То, что тот же самый Генрих ранее писал обвинительные письма против Лютера, чтобы самому защищать национальные интересы против папства, служит лишь доказательством тому, что и в Англии земные выгоды обладали для представителей аристократии большей привлекательностью, чем «чистое Божье слово» нового учения.

В Богемии, где общая ситуация и без того была напряжённой ввиду национального конфликта между чехами и немцами, Реформация обрела своё невероятно интенсивное выражение. Собственно гуситское движение появилось в Богемии только после сожжения Яна Гуса и Иеронима Пражского.

То, что раньше проповедовал Гус, было, в общем и целом, мыслями Уиклифа, которые пражский реформатор перевёл на язык своих соотечественников. Как и Уиклиф, Гус выступал за освобождение мирской власти от всяческого попечительства церкви. Церковь должна была заниматься только душевным благополучием людей и держаться подальше от всякого властного поста. Из «двух китов», как Пётр Хельчицкий называл церковь и государство, Гус намеревался отдать все права на мирские дела только государству. Церковь должны была быть бедной, отказаться от всяческих земных богатств, священники — подлежать мирскому правосудию как и все прочие подданные. Кроме того, сан священника должен был быть доступен и мирянам, если они, конечно, подходили для этого в силу своих моральных качеств. Ещё Гус порицал моральное разложение в среде священников и с особенным жаром критиковал торговлю индульгенциями, с особенным бесстыдством ведшуюся как раз в то время в Богемии. Помимо этих чисто политических требований, которые тут нас и интересуют и которые, как известно, нашли в среде аристократов значительный отклик, Гус выдвинул ещё целый ряд теологических требований, направленных против исповеди, нищенствующих монашеских орденов, учения о чистилище и прочего. Но симпатии чешского населения ему принесло, в основном, учение о том, что не обязательно отдавать десятину; но прежде всего это было строго националистическое отношение к немцам, которые, как считалось у чехов, портили страну.

Каликстинцы или утраквисты гуситского движения, к которому принадлежали, в основном, аристократы и зажиточные пражские горожане, охотно удовлетворились бы воплощением этих требований и некоторых скромных социальных реформ в жизнь, ведь заинтересованы они были, в первую очередь, в огромных богатствах церкви и в мире и спокойствии в стране. Но собственно народное движение, большая часть участников которого происходила из крестьянства и бедных слоёв городского населения, стремилась пойти дальше и требовала, в особенности, освобождения крестьян из крепостничества, тяжко довлевшего над провинцией. Карл Четвёртый должен был запретить аристократам при малейшей провинности выкалывать своим крепостным глаза и отрубать им конечности. Движение так называемых таборитов охватывало, прежде всего, демократические элементы в народе, от коммунистов до хилиастов, и было настроено на решительную борьбу.

То, что между этими двумя основными течениями гуситства рано или поздно должно было дойти до насильственных столкновений, было неизбежным и было отсрочено лишь общими политическими событиями в стране. Собственно, когда немецкий кайзер Сигизмунд после внезапной кончины своего брата Венцеля унаследовал от него богемскую корону, вся страна пришла в невероятное возбуждение; ибо благодаря не сдержанному кайзером обещанию Гусу пришлось погибнуть на костре; с тех пор Сигизмунд считался в Богемии самым главным врагом всех реформационных тенденций. Вскоре после восхождения на трон в марте 1402 года Папа Марген в особой булле потребовал от всего христианского мира крестного похода против Богемии, и армия из 150 тысяч человек со всех концов Европы отправилась в поход против гуситов. Теперь восстание разгорелось по всей стране самым настоящим пожаром. Каликстинцы и табориты, подвергаясь одной и той же непосредственной опасности, временно прекратили внутренние распри и быстро объединились для совместной обороны. Под предводительством престарелого Жижки, опытного воина, первая армия крестоносцев была разбита наголову. Но борьба на этом не закончилась, Папа и кайзер продолжили нападения на богемскую ересь; так, началась одна из самых кровавых войн, которую обе стороны вели с невероятной ожесточённостью. После того, как гуситы изгнали врага из своей страны, они перенесли войну на соседние государства, опустошали города и деревни и стали благодаря своей непоколебимой смелости настоящим устрашением для своих врагов.

Двенадцать лет продлилось это ужасающее кровопролитие, пока гуситы и не разбили и не обратили в бегство последнюю армию крестоносцев при Домажлице. Результатом начавшихся переговоров о мире, завершившихся на соборе в Базеле, был «Пражский Компактат», содержавший некоторые значительные компромиссы в вопросах веры в отношении гуситов, но прежде всего он постановил отказ церкви от церковного имущества, присвоенного чешской аристократией. Тем самым, война с внешним врагом подошла к концу, но лишь для того, чтобы уступить место войне внутри движения. Во время коротких передышек, которые иногда позволяла гуситам война против Папы и немецкого кайзера, противоречия между каликстинцами и таборитами разгорались по новой и постоянно приводили к новым кровавым столкновениям, посредством которых права аристократии были в значительной мере ограничены её сильным противником. Поэтому каликстинцы периодически пытались начать переговоры с Папой и кайзером; так, разумеется, оставалось недолго ждать, пока после мирного договора, в заключении которого они участвовали наиболее активно, их не поддержали в борьбе против таборитов их бывшие злейшие враги. В мае 1434 года оба лагеря столкнулись в жесточайшей битве при Липанах, в которой погибло около 13 тысяч таборитов, а их армия была почти полностью уничтожена.

Тем самым, было окончательно разбито и народное движение, и начались трудные времена для простого народа в деревне и в городе. Уже тогда стало ясно, что революционное народное движение, если оно по чужой или собственной вине ввязывается в долгую войну, вынуждено отказываться от своих первоначальных устремлений, т.к. требования войны полностью подчиняют себе все силы и таким образом делают невозможным любое творческое развитие новых общественных форм. Не только потому, что война в целом разрушительно влияет на природу человека, когда она постоянно взывает к его самым жестоким и разрушительным инстинктам, армейская дисциплина, которой требует война, удушает всякое свободолюбивое движение в народе и систематически воспитывает тот дух падального подчинения, испокон веков являвшегося отцом всяческой реакции.

Это пришлось познать и таборитам. Если их противники, профессора Пражского университета, обвиняли их в том, что они стремятся к такому общественному состоянию, «в котором нет ни короля, ни властителя, не одного единственного слуги на Земле, все подати и налоги прекратились, никто никого ни к чему не принуждает и все живут, как равные братья и сёстры», то вскоре стало заметно, что война всё более отдаляет их от этого идеала. Военные предводители не только подавляли все вольные течения внутри движения при помощи жестокого насилия, национальный дух, населявший их и накалившийся в ходе всех этих ужасных войн добела, отчуждал их всё более и более от любых чисто человеческих идей, без которых не может существовать ни одно истинно революционное движение. Как только люди привыкают к тому, что все проблемы общества решаются вооружённой рукой, до деспотизма остаётся не так далеко, пусть даже ему даётся другое имя, а его настоящая сущность прячется под какой-нибудь хитрой вывеской. Так с Табором и случилось. Иго несвободы всё тяжелее лежало на его жителях и умерщвляло некогда населявший их дух. Так проникновенно описывал Пётр Хельчицкий, предтеча Толстого и один из, по крайней мере, внутренне свободных людей той эпохи, отвергавший как церковь, так и государство, это ужасное состояние, ввергнувшее целую страну в нескончаемую войну:

«…вот поселяется некто в пещере вместе с ворами и занимается насилием, грабежом и убийством, считается при этом постоянно слугой Господа и меч носит неспроста. Но правда такова, что носит он его не просто так, а для всяческой несправедливости, насилия, грабежа и угнетения работающих бедняков. Тем самым эти господа разделили народ на части и натравили друг на друга, и всякий направляет своих людей, подобно стадам, на битву против других. Так, эти господа уже отправили всех крестьян на убийство тем, что они всегда при оружии, постоянно готовы к битве. От этого вся братская любовь пронизывается жаждой крови, чтобы в этом напряжении борьба давалась легко и получалось много убийств».

Совершенно особый характер Реформация приобрела в Швеции, где протестантизм просто был привит народу сверху молодой династией, основанной Густавом Вазой, причём просто ввиду обычного политического расчёта. Ибо ни в коем случае не святость нового Божьего учения подвигала Густава Первого на разрыв с Римом; это были трезвые внешнеполитические размышления вкупе с вполне однозначными экономическими выгодами, которые заставили его сделать этот шаг. Грубая ошибка папского штаба значительно этот шаг ему облегчила.

Вскоре после восхождения на трон король обратился к Папе с весьма верноподданническим письмом и попросил назначить новых епископов в Швецию, которые должны «заботиться о праве церкви, не вмешиваясь в дела короны». Более всего Густав желал, чтобы Папа утвердил назначенного королём первосвященника Йоханниса Магни на посту архиепископа Упсалы, предшественник которого, Густавус Тролле фом Риксдаг, считался предателем, т.к. призвал в страну датского короля Кристиана Второго, чтобы сместить регента Стена Стуре. Густав пообещал Папе «остаться верным сыном церкви», и посчитал, что может положиться на то, что Ватикан удовлетворит его просьбу. Вот только Папа, посовещавшись со своими помощниками, решил, что правление Густава не будет долгим, и с непреклонной строгостью потребовал возвращения на службу Густавуса Тролле. Жребий был брошен. Король не мог на это пойти, даже если ему и хотелось избегнуть открытого разрыва отношений с Римом. Хотя большинство шведского населения и было католическим и слышать ничего не хотело о Лютере, но терпеть власть датского короля в стране вольным шведским крестьянам хотелось ещё меньше. Кровавая тирания деспотичного Кристиана Второго была тому достаточной причиной. Так, король смог решиться на то, чтобы пойти на разрыв с папизмом, которого он в тайне так желал. Но хотя Швеция и отделилась от Священного престола, богослужение осталось тем же, а король с тех пор отдавал предпочтение протестантским проповедникам.

Но Густав стремился, в первую очередь, под любым предлогом присвоить себе имущество церкви, которая в Швеции была очень богатой. После нескольких осторожных попыток, натолкнувшихся на сопротивление некоторых его епископов, он наконец-то сбросил маску нейтральности и выступил открытым врагом римской церкви, дабы претворить свои политические планы в жизнь. Так, в 1526 году он закрыл все католические издательства в стране и присвоил себе два трети доходов церкви, чтобы погасить государственный долг. Но он не отважился пойти на такой шаг самостоятельно; ему пришлось отдать значительную часть церковных земель своим феодалам, чтобы заручиться их дружбой, т.к. крестьяне были настроены решительно против так называемой церковной реформы и осуждали разграбление имущества церкви.

Эти враждебные настроения среди простого населения вновь поставили молодую династию в щекотливое положение. Шведские крестьяне, не знавшие в Средние века крепостного права, обладали значительным влиянием в стране. Они и сделали Густава Вазу королём, чтобы положить конец интригам датской партии. Но теперь, когда король пытался, принудить страну к новой вере, а кроме того, ещё и облагал крестьян огромными налогами, часто стали происходить столкновения между короной и крестьянским населением. С 1526 по 1543 годы Густаву пришлось отбиваться от не менее шести крестьянских восстаний, которые хоть и не увенчались успехом, но привели к тому, что королю приходилось умерять свои периодически разгоравшиеся абсолютистские аппетиты.

Густав Ваза отлично понимал, что жизнь и смерть его династии напрямую зависит от протестантизма. Разграблением церковного имущества и публичной казнью двух нелояльных католических епископов в Стокгольме он сжёг за собой все мосты и должен был идти по избранному пути дальше. Посему в завещании он увещевал своих наследников оставаться верными новой вере, т.к. только тогда династия сможет оставаться у власти.

Сколь мало народ симпатизировал лютеранству, становится видно уже из того, как часто крестьяне грозились пойти на Стокгольм, чтобы стереть с лица Земли этот «духовный Содом», как они называли столицу из-за её протестантских устремлений. Между королём и верховными священниками тоже разгорались ожесточённые конфликты из-за дальнейших конфискаций доходов церкви, пока Густав постепенно не упразднил последние права церковного самоуправления и не подчинил её государству полностью. Но то народное сопротивление, на которое наталкивался Густав Ваза со своими планами, заставлял его и его потомков всё более полагаться на аристократов. Они, однако, оказывали поддержку короне не бесплатно, поэтому королю приходилось всё более обязывать крестьян на службу землевладельцам, чтобы заручиться их союзничеством.

Так, протестантизм в Швеции с самого начала был делом правящей династии, планомерно насаждавшей его в народе. То, что Густав Ваза обратился в протестантизм благодаря некоему внутреннему убеждению, является такой же сказкой как и утверждение, что и его потомок Густав Адольф против воли и скрепя сердце вторгся в Германию, чтобы поддержать своих собратьев по вере. Ради такой цели ни сам «снежный король, как называли его его враги, ни его премудрый канцлер Оксенстирна не дали бы и ломаного гроша. То, к чему они стремились, было неограниченной властью на побережье Балтийского моря, и ради этой цели они готовы были воспользоваться любой святой ложью.

Повсюду, где протестантизм получал хоть какое-либо влияние, он всегда оказывался верным слугой зарождающегося абсолютизма и передавал государству все права, который отбирал у римской церкви. Кальвинизм, боровшийся с абсолютизмом во Франции, Голландии и Англии, не является исключением из этого правила, т.к. по своей сути он был ещё более несвободным, чем прочие течения протестантизма. Если он и восставал против абсолютизма в этих странах, то только по причинам, объяснявшимися особенностями тех обществ. По сути же он был невыносимо деспотичен, т.к. вторгался в судьбу человека более, чем когда-либо пыталась римская церковь. Никакое иное учение не оказывало на личную жизнь каждого отдельного человеческого существа такого глубокого и долгосрочного влияния, ведь «внутренние перемены» были одним из самых важных пунктов учения Кальвина. И он «изменял» людей так долго, пока от их человечности не оставалось ничего.

Кальвин был одной из самых ужасающих личностей в истории, протестантский Торквемада и алчный фанатик, готовивший людей пытками и колесованием к вхождению в царство Господне. Подлый и хитрый, лишённый всякого глубокого чувства, как самый настоящий инквизитор он судил людские слабости и установил в Женеве настоящий террористический режим. Ни один Папа не обладал такой полнотой власти. Церковные порядки регулировали жизнь людей от рождения до самой смерти и заставляли их на каждом шагу чувствовать, что жизнь их отягчена первородным грехом, который в мутном свете кальвинистского учения о предначертании приобретал особенно мрачный характер. Любая радость в жизни презиралась. Вся страна должна была походить на келью послушника, в которой дозволялись лишь осознание собственной вины и отчаяние. Танцы и музыка запрещались даже на свадьбах; в городских театрах разрешались только драмы религиозного содержания. Невыносимая цензура заботилась о том, чтобы не публиковалась никакая мирская литература, в особенности — романы. Целая армия шпионов наводнила маленькую страну и попирала любое домашнее и семейное право. Уши были даже у стен, ибо всякий верующий был вынужден постоянно похваляться своей набожностью и постоянно склонялся к предательству. И в этом отношении политическая или религиозная правоверность всегда приводит к одним и тем же результатам.

Принятые у Кальвина наказания были чудовищны. Малейшее сомнение в догмах новой церкви, как только оно доходило до шпионских ушей, каралось смертью; зачастую для вынесения смертного приговора было достаточно простого подозрения — в особенности, когда подозреваемый по той или иной причине не нравился власть предержащим. Целый ряд проступков, которые раньше карались короткими тюремными сроками, во время правления Кальвина наказывались палачом. Костры, виселицы и дыба в «протестантском Риме», как тогда именовалась Женева, были постоянно при деле. Хроники того времени рассказывают о невероятных мерзостях, к самым жутким среди них относятся казнь ребёнка и случай женевского палача Жана Гранжа, которому пришлось отрубить собственной матери правую руку, а затем сжечь её живьём, т.к. она якобы распространяла чуму по стране. Самой известной является казнь испанского врача Мигеля Сервета, которого в 1553 году поджарили на медленном огне за то, что он усомнился в учение о триединстве и о предначертании Кальвина. Трусливый и подлый способ, которым Кальвин казнил несчастного врача, представляет характер этого человека в жутком свете, его жестокий фанатизм кажется нам таким невероятным потому, что он был чудовищно трезв и коренился по ту сторону всяческого человеческого чувства.

Поскольку человеческая природа, не смотря ни на что, не даёт переделать себя просто так – она, в виде тайной страсти, тлеет под поверхностью и демонстрирует вовне то ничтожное притворство и то отвратительное лицемерие, столь типичные для протестантизма в целом и для пуританства Кальвина. Исторические исследования выявили, кроме того, что во время правления Кальвина моральное разложение и политическая нечистоплотность цвели буйным цветом и приняли доселе невиданный размах.

Часто Кальвина хвалят за то, что он воплотил демократические принципы в политическом управлении; при этом, однако, забывают, что Женева тогда была не каким-нибудь крупным монархическим государством, а небольшой республикой, и что реформатору уже только по этой причине приходилось идти на некоторые демократические компромиссы. Но, прежде всего, нужно обратить внимание, что в то фанатичное время, когда люди потеряли чувство всякого внутреннего равновесия и благоразумного действия, именно формальная демократия послужила Кальвину для укрепления своей власти, т.к. он мог выдавать её за волю народа. На самом деле демократический наряд политики Кальвина был лишь обманчивым фасадом, который не может скрыть теократического характера этого государства.

Т.е. протестантизм ни в коем случае не был знаменем духовной независимости или «религии свободы совести», как его часто величают. В вопросах веры он был таким же нетерпимым и не менее склонным к жестоким преследованиям инакомыслящих, чем католичество, ведь он всего лишь сместил авторитет из религиозной области в область политическую и пробудил, тем самым, цезарепапизм к новой жизни. Во многих аспектах он был более черствосердечен и умственно ограничен, чем главные представители старой церкви, чей богатый опыт, духовная культура и знание человеческой природы у него полностью отсутствовали. Если его преследования повлекли меньше жертв, чем последовательная нетерпимость папской церкви, то это лишь потому, что область его действий была более тесной, и хотя бы уже поэтому он не мог сравниться с Римом.

К развивающейся науке протестантизм относился с такой же враждебностью, как и к католической церкви. Его внутреннее отвержение научного прогресса зачастую выражалось ещё более явно, т.к. мёртвая вера в буквы застилала его представителям глаза на всякую вольную мысль. Перевод Библии на различные национальные языки привёл к весьма своеобразному результату. Выдающиеся представители протестантизма считали Библию не книгой и даже не собранием книг, которые были придуманы и записаны людьми, они считали её Божьим откровением. По этой причине «священное Писание» было для них непогрешимым. Все события они оценивали согласно его содержанию и проклинали любое познание, не совпадавшее со словами Писания. Так, для приверженцев новой церкви слово стало всем, а дух — ничем. Они заключили разум в клетку мёртвого буквенного фетишизма и стали, таким образом, невосприимчивы ко всякому научному мышлению. Не зря Лютер называл разум «дьявольской блудницей». Его высказывание о Копернике служит наглядным примером протестантского образа мышления. Великого учёного он называл дураком и опровергал его картину мира тем, что в Библии сказано, мол, Иисус Навин приказал остановиться солнцу, а не земле.

Кстати, эта религиозная вера в букву является непосредственной предшественницей той, более поздней, политической веры в политические чудеса, которая клянётся буквой закона и привела к не менее роковым последствиям, чем слепая вера в «записанное Божье слово».

Эта духовная скованность, присущая самой сущности протестантизма, заставила гуманистов, поначалу радостно приветствовавших Реформацию в северных странах, затем от неё отвернуться, когда им стало ясно, сколько зелотской жажды преследования и внутренней несвободы притаилось за фасадом этого движения. Ни нерешительность, ни преувеличенная боязливость не повлияли на их позицию; это было бескультурье и притуплённость восприятия, отчуждавшие представителей гуманизма от протестантских течений, но прежде всего — национальная ограниченность последних, посредством которой была разрушена та культурная связь, что ранее объединяла народы Европы.

Но, прежде всего, тут друг другу противостояли два образа мышления, у которых не могло быть никаких точек пересечения. Когда Эразм Роттердамский требовал от общественности назвать ему «мужей, сделавших при лютеранстве важные научные открытия», этот вопрос должен был показаться большинству его протестантских противников совершенно непонятным, т.к. они надеялись найти единственный путь познания на страницах Библии, а не в науке. Но, тем не менее, вопрос Эразма сделал явной всю ширину пропасти, лежащей между этими двумя тенденциями.

Соседи анархистов

1919, источник: здесь. Нем. Nachbarn der Anarchisten, Из: Aufsatzsammlung, Band 1, 1919 — 1933.

Вопрос, который мы подняли в нашей прошлой статье, тесно связан с другим, обладающим большим значением для будущего социалистического движения. Благодаря монополии на образование и всё более открытому разделению труда на умственный и ручной, сами рабочие оказываются всё меньше способными охватить всю область технических и организационных связей в какой-либо отрасли производства. Современное крупное предприятие и крупная промышленность в целом поставили совершенно новые проблемы и, прежде всего, ставят куда большие требования к управлению, чем трудовой процесс прошлого. По этой причине, так называемые труженики ума, техники, инженеры, химики и научные сотрудники и т. д., играют в современном производственном процессе совершенно особенную роль, которую нельзя недооценивать или игнорировать.

Не стоит утешаться мыслью, что это строгое разделение на умственный и ручной труд со всеми его неисчислимыми разделениями и подразделениями и не будет длиться вечно, и что неизбежно наступит такое состояние, как его предвидел Кропоткин в своей светлой книге «Поля, фабрики и мастерские». Мы тоже убеждены в таком развитии событий, но пока мы должны видеть вещи такими, какие они есть, а не такими, какими они нам видятся. Поэтому нам нужно понять, что реорганизация общественной жизни в смысле социализма не зависит от одних рабочих, но что и так называемые умственные рабочие призваны играть в этом процессе обновления важную, необходимую роль. Но если это правда, то нам стоит поднапрячься, чтобы привлечь как можно больше людей из этого лагеря на нашу сторону, и мы убеждены, что именно анархистам предстоит успешно выполнить это задание.

Несомненно, большинство умственных тружеников сегодня находятся в плену капиталистических убеждений. Экономическая зависимость, общественные предрассудки, сословная заносчивость и т. д. ещё играют в их рядах большую роль. Тем не менее, было абсолютно неверным отрицать у них всякую способность к лучшему пониманию по причине их так называемого классового положения, или разжигать полное злобы недоверие к так называемым интеллигентам, как это часто происходило и как это привело в Советской России к их деградации до граждан второго сорта. С каким успехом — мы видели. Факт тот, что, к примеру, в Германии после революции большое число умственных рабочих всех отраслей прекратили бездействие и искали связей с социалистическим движением. В особенности это было распространено среди учителей. К сожалению, фанатичная злоба между различными направлениям социализма, которую мы наблюдаем почти повсеместно, не является именно тем фактором, который мог бы сделать социализм и социалистическое движение притягательным для этих элементов. Но личный опыт постоянно подтверждал, что социализм с истинно свободными устремлениями, чьё моральное влияние проявляется в позиции его членов, мог бы иметь тут блестящий успех.

Во время заключения в войну у меня была возможность ежедневно пересекаться во всех сферах с техниками, инженерами, химиками, педагогами и людьми искусства и науки, и я почти везде обнаруживал понимание наших идей. Даже люди, имевшие о нас ранее мыслимо наихудшие представления, внушённые им буржуазной прессой, постепенно теряли свою отрицающую позицию и, в конце концов, выказывали большой интерес к нашим устремлениям. Я распространил среди этого элемента много анархистских книг и брошюр и видел при этом, что отклик находили в особенности «Взаимопомощь» и «Поля, фабрики и мастерские» Кропоткина, «Бог и государство» Бакунина и «Призыв к социализму» Ландауэра. Когда я позже был не в состоянии добыть больше литературы, т. к. запасы наших товарищей снаружи были истощены и во время войны были едва восполнимы, мы основали библиотеку, которая активно использовалась, в особенности интеллектуалами. Некоторые даже обращались ко мне с просьбой написать им список хороших книг, которые вводили бы в наши идеи, чтобы они могли пользоваться ими после освобождения. Я имел удовольствие видеть, как десятки людей переписывали друг у друга эти списки. Особенно запомнился мне случай, когда один высший горный инженер, занимавший перед войной в Рурской области очень ответственный пост, заявил мне после долгих, длившихся дни, споров, что, если придёт час, когда он сможет поставить свои знания на службу одной их таких попыток, он сделает это с удовольствием. Позже он отправился в Россию, чтобы помочь в строительстве, доказательство того, что он серьёзно имел это в виду, хотя до своего плена он никогда не занимался вопросом социализма. Но, кстати, он вернулся в Германию глубоко разочарованным. Когда я снова говорил с ним, он объяснил мне, что после всего практического опыта, который он там проделал, убеждён в выгоде товарищеского производства, но что оное может развиться лишь в обществе, где уважают свободу и человеческое достоинство каждого отдельного человека. Эти элементы , по нашему мнению, необходимы для конструктивной и творческой деятельности социализма, и чем больше их в момент общественного переворота, тем больше наши шансы на успех.

Мнение, что революция создаст всё сама и нужно положиться лишь на инициативу и спонтанное действие масс, больше не нравится мне после всего моего горького опыта. Растущая сила государственного попечительства, одностороннее воспитание, партийная дисциплина и сотни прочих вещей сделали всё возможное, чтобы задушить инициативу масс и развить консервативные убеждения. Поэтому лучше подступаться к делам более обдумано и спланировано, если мы хотим избежать неприятных сюрпризов и горьких разочарований. Мы должны уже сегодня, в утробе старого общества, пытаться развить элементы, которые необходимы для построения и обновления общества. Чем лучше мы подготовлены, тем легче пройдёт рождение, тем меньше препятствий останется нам преодолеть. Эта вера в чудесные силы революции, которая одна создаст всё и устроит рай на Земле, не отличается от любой другой веры. К тому же она возникает, как и любая другая вера в чудеса, из вполне авторитарных убеждений, которая всегда ожидает благодати от высшей силы и никогда — от своих собственных сил.

Революция, так сказать, только акт рождения, дающий новым идеям, надеждам и устремлениям возможность взорвать оболочку старого организма и взяться за собственные дела. Но новая сущность, которая вела в месяцы беременности в старом организме тайное существование, не вступает в жизнь со всем совершенством, но должно медленно нащупать себе дорогу. Революция хотя и освобождает его и даёт ему самостоятельное существование, но теперь оно должно научиться пользоваться своим умом и членами и осознать свои силы. Поэтому первое состояние непосредственно после революции не может соответствовать каждому пожеланию, которое мы про себя пестовали. Но мы должны изо всех сил двигать процесс в ту сторону, чтобы новое не стало калекой, а его силы и способности не были преждевременно сломлены узким шаблоном авторитарных понятий и традиций. Мы должны позаботиться о том, чтобы развитие нового состояния происходило в направлении свободы и социальной справедливости, от чего зависят новые убеждения людей, которые, в свою очередь, ответственны за беспрепятственное действие нового состояния развития. Мы убеждены в этом, так что мы должны уже сегодня пытаться прочувствовать все общественные силы, действующие по ту сторону сферы влияния государства и не пытаются обосноваться в его учреждениях, но ожидают всякого прогресса в общественной и частной жизни от личной инициативы людей. Вовсе не необходимо, чтобы все эти объединения и движения были анархистскими; достаточно того, чтобы они двигались в сторону свободы и являли бы собой особые этапы на этом пути. К этому относятся, в первую очередь, такие движения как синдикализм, движение товариществ, движение за свободную землю и свободные деньги (последователи Сильвио Гезеля — прим. перев.), социализм гильдий, антимилитаристские организации самых различных направлений, объединения по организации вольного образования и сотни других организаций, которые более или менее близки нашим идеям.

Не то, чтобы мы должны были распустить наши собственные организации и раствориться в тех объединениях! Нет, подобного мы не ожидаем и от других. Но мы должны повсюду установить с ними дружественные отношения, которые могут привести к общим действиям в той или иной области и тем самым создадут всё более тесный союз и лучшее взаимопонимание. Посредством этого расширилось бы не только поле наших действий, но и углубилось бы чувство силы в присоединившихся объединениях и исчезло бы парализующее ощущение изоляции. Эта изоляция, в которую мы угождаем всё глубже, ни в коем случае не является результатом наших былых убеждений, но в большинстве случаев лишь результат доктринёрства и умственного инцеста, которые никогда не приведут к благоприятному результату. Мы должны привыкнуть к тому, что есть большое число прогрессивных людей, которые хотя и не разделяют наших взглядов во всём, которые, однако, охотно останавливаются на некоторых пунктах наших идей и для их распространения или практического претворения создают отдельные организации. Так часто случалось в Америке, я напомню лишь об объединениях за сохранение сексуальной свободы, основание вольных школ и т. п. Было бы глупостью, игнорировать таких людей или движения или даже бороться с ними потому, что они ещё не дошли до полноценного анархизма. Напротив, тут нужно пойти вперёд с хорошим примером и проявить наибольшую терпимость, которая одна в состоянии сделать рекламу нашим идеям. Всякое сухое и одностороннее доктринёрство тут может действовать лишь отталкивающе и замутить понимание наших идей.

Социал-демократия и анархизм

Источник: здесь. Нем. Sozialdemokratie und Anarchismus. эта брошюра представляет собой сокращённую и переработанную выдержку из более длинного сочинения, вышедшего в лондонской газете Arbeiterfreund в 1899-1900 гг.

Различие между социал-демократией и анархизмом заключается не только в различии их тактических методов, но должно в первую очередь опираться на принципиальные положения. Речь идёт о двух различных мнениях о положении человека в обществе, о двух разных представлениях о социализме. Из этих отличий в теоретических предпосылках вытекает сама собой и разница в выборе тактических средств.

Социал-демократия, преимущественно в германских странах и в России, любит называть себя партией «научного социализма» и опирается на марксистское учение, которое служит её программе теоретическим фундаментом. Её представители исходят из точки зрения, что путь общественного развития должен рассматриваться как бесконечный ряд исторических неизбежностей, причины которых следует искать в соответствующих условиях производства. В продолжающихся сражениях разделённых на враждебные лагеря различными экономическими интересами классов эти неизбежности находят практическое выражение. Экономические условия, т.е. способы того, как люди производят и обмениваются своими продуктами, составляют священную основу всех прочих общественных явлений, или говоря вместе с Марксом: «Экономическая структура общества есть реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка, и которой соответствуют определённые общественные формы сознания». Религиозные представления, идеи, моральные представления, правовые понятия, человеческие волеизъявления и т.д. являются всего лишь результатами соответствующих условий производства, т.к. это «способ производства материальной жизни, который вообще обосновывает социальный, политический и духовный жизненный процесс». Это не сознание людей определяет условия, в которых они живут, но наоборот, экономические условия определяют их сознание.

Таким образом, социализм не является изобретением умных голов, но логическим и неизбежным продуктом капиталистического развития. Капитализм должен сначала создать условия производства – разделение труда и централизацию индустрии, при которых может быть создан социализм. Его воплощение не зависит от воли людей, но только от определённой степени развития условий производства. Капитализм – необходимое и неизбежное условие, которое должно привести к социализму; его революционное значение заключается как раз в том, что он с самого начала несёт в себе зерно своей гибели. Современная буржуазия, носительница капиталистической системы, должна была призвать к жизни современный пролетариат, чтобы обосновать своё владычество, и создала тем самым своего собственного могильщика. Ибо развитие капитализма происходит с необходимостью природного закона совершенно определённым путём, из которого побег невозможен. Это лежит, собственно, в сущности этого развития: поглощать мелкие и средние индустриальные предприятия и возводить на их месте всё более крупные, так что общественные богатства концентрируются во всё более меньшем количестве рук. Рука об руку с этим процессом неотвратимо шагает пролетаризация общества, пока, в конце концов, не настанет момент, когда подавляющее большинство неимущих наёмных рабов не встанет перед ничтожно малым меньшинством капиталистических предпринимателей. И поскольку капитализм к тому времени уже давно станет препятствием для производства, то необходимым образом должна настать пора социальных переворотов, в которой может быть осуществлена «экспроприация экспроприаторов».

Чтобы пролетариат был способен перенять землю и средства производства, он должен до того завладеть государственной властью, которая после определённого переходного периода, т.е. после полного упразднения классов, будет постепенно отмирать. Завоевание власти поэтому – есть первейшая задача рабочего класса, и чтобы подготовить решение этой проблемы, необходимо, чтобы рабочие организовались как самостоятельная политическая партия и как таковая вступили в политическую борьбу против буржуазии. По этой причине социал-демократия сделала парламентскую деятельность центром своей пропаганды и подчинила ей всякую другую форму действия. Под воздействием немецкой социал-демократии большинство её родственных партий в других странах приняли тот же характер, более или менее выраженный. За последние пятьдесят лет ей удалось организовать миллионы рабочих в своих рядах, проникнуть во все законодательные институты современного классового государства, в многочисленных случаях даже проникнуть прямо в правительство. Высокоразвитая пресса и пропагандистская литература открыли социал-демократическим идеям всё более широкие слои рабочего мира и среднего сословия. Это дело поддерживается целой армией профессиональных агитаторов и партийных чиновников, которые вербуют и действуют в интересах своей организации. Исключением анархистов и других направлений, которые отвергают парламентскую деятельность, немецкой социал-демократии удавалось на международных социалистических конгрессах систематически уничтожать всякую настоящую оппозицию. Так эта партия развивалась везде, где огромные массы рабочих покорно следовали за ней, подобно государству в государстве, и на протяжение долгих лет она была в состоянии препятствовать подъёму всех прочих социалистических направлений в планомерной и бесцеремонной безоглядности. Лишь ужасная катастрофа в августе 1914 года обнажила настоящий характер социал-демократии, уничтожила её международный престиж и проломила брешь в её организационном здании, которому, казалось, было по плечу любое вражеское нападение.

Анархизм, т.е. то направление в мире идей социализма, которое наиболее враждебно относится к социал-демократии, исходит в своих представлениях об общественных условиях и месте человека в историческом развитии из других предпосылок. Его приверженцы ни в коем случае не отрицают могучего влияния экономических условий на всеобщий процесс развития общественной жизни, но они отрицают одностороннее и фаталистское утверждение, в котором Маркс выразил свои убеждения. Они прежде всего убеждены, что при исследовании и оценке общественных явлений вполне можно пользоваться научными методами, но что история и социология ни в коем случае не могут рассматриваться как науки. Наука признаёт только определённые факты, которые неопровержимо устанавливаются через опыт или через эксперименты. В этом смысле можно лишь так называемые «точные науки», такие как физика, химия и т.п., называть таковыми. Знаменитый закон гравитации Исаака Ньютона, лежащий в основе всех вычислений нашей астрономии, является научным, природным законом, т.к. он постоянно доказывал свою верность и никогда не допускал «исключений из правила».

Развитие общественный явлений в истории происходит однако не из такой же принуждающей необходимости, как законы физики. Так что мы вполне можем строить предположения о будущих условиях жизни, но нет такой науки, которая могла бы наперёд просчитать и научно подтвердить социальные условия, как можно подсчитать и установить время оборота планеты. История человеческих обществ более сложна и неизвестна нам в во своих элементарных частностях, чтоб мы могли говорить о железном законе, на основе которого мы могли бы хотя бы с некоторой уверенностью оценивать движущие силы исторического становления в прошедшие периоды, и ещё менее могли бы исследовать общественные формации будущего. По этой причине социализм не является наукой, не может являться наукой, и вся болтовня о научном социализме – лишь тщеславное самовозвеличивание и грубое непризнание истинных принципов науки.

Придерживающийся анархистского мировоззрения не разделяет веры, что развитие экономических условий обязательно должно привести к социализму, что капиталистическая система носит социализм в себе, так сказать, уже в зародыше, и нужно лишь выждать время созревания, чтобы тот мог разорвать оболочку. Он (анархист) видит в этой вере ни что иное как перенос религиозного фатализма на экономическую почву, который действует столь же опасно, притупляет инстинкт действия и импульсивное восприятие человека, и вместо живого, постоянно борющегося за новые перспективы познания, всегда порождает мёртвый догматизм. Анархист ни в коем случае не видит в современном разделении труда и централизации промышленности условия капиталистической системы эксплуатации, которые находятся в острейшем противоречии с социализмом. Экономическое развитие вполне может привести нас к новым фазам общественного бытия, но точно так же оно может принести нам крушение всяческой культуры. Страшная катастрофа мировой войны говорит красноречивым языком для всех, у кого есть уши, чтобы слышать. Если европейским народам не удастся выбраться из настоящего хаоса к новым формам общественной культуры, то никакой пророк не будет в состоянии предсказать, до каких низин может загнать нас рок.

Нет, социализм не настанет, потому что он должен настать с неотвратимостью закона природы; он придет к нам только тогда, когда люди найдут твёрдую волю и необходимую силу, чтобы воплотить его в реальности. Не время, не экономические условия, лишь наше исключительное познание, наша воля, могут построить мост, который поведёт нас из мира наёмного рабства в новые земли социализма. То, что развитие капиталистических форм общества как раз психологически подготавливает пролетария к идеям социализма, тоже является условием, с которым анархист не согласен. Англия, родина современного капитализма и современной крупной индустрии, тем не менее не породила достойного упоминания рабочего движения, в то время как страны с почти исключительным сельским хозяйством, такие как Андалузия и южная Италия уже много лет имеют сильные социалистические организации. Русский крестьянин, хозяйствующий всё ещё при совершенно примитивных условиях производства, ближе социалистическим идеям, т.к. между ним и его соседями существует более тесный союз, чем у нас. Общественное владение землёй и почвой, при котором сотни лет живёт русский крестьянин, приучило его к постоянному проявлению взаимопомощи и естественной солидарности в отношении своих товарищей, так что у него социальный инстинкт развился до такого уровня, какого мы напрасно будем искать в индустриальном пролетариате средне- и западноевропейских стран. Но тем не менее теоретики русской социал-демократии объявили от имени науки, что устаревшие коммунальные учреждения российского крестьянства обречены на крушение, ибо не находятся в созвучии с современным развитием и, следовательно, являются препятствием для социализма.

Для приверженцев анархизма формы государства и законодательства являются не просто политической надстройкой экономической структуры общества; идеи, правовые понятия и прочие формы сознания – не просто продукты соответствующего процесса производства, но определённые факторы человеческого духа, которые хотя и подвергаются влиянию экономических факторов в своём развитии, но в то же время воздействуют обратно на экономические условия в обществе. Таким образом возникает бесконечная серия взаимодействий, так что зачастую совершенно невозможно установить один конкретный главный фактор. Можно рассматривать все эти явления как материальные и разделять точку зрения Прудона, что всякий идеал сравним со цветком, корни которого можно найти в материальных условиях жизни. Но в таком случае все экономические условия являются только частью общих материальных условий; они не образуют железную основу, которая определяет процесс развития всех других общественных проявлений жизни вообще, но они, более того, подчинены тем же самым непрерывным взаимодействиям, как и все другие факторы материальной жизни. Так, например, государство, без сомнения, есть в первую очередь продукт частной монополии на почву и землю, институт, который возник с разделением общества на классы с различными интересами. Но однажды ожив, он действует со всей силой на поддержание монополии и классовых противоречий, на увековечивание экономического рабства, и в ходе своего развития вознёсся до самой огромной эксплуататорской машины человечества. Такие взаимодействия можно установить в любом количестве и во всех мыслимых формах проявления, они как раз характерны для исторического процесса становления человечества, и так бросаются в глаза, что наши неомарксисты вынуждены постоянно делать новые уступки критике их понимания истории.

Если завоевание политической власти кажется социал-демократии важнейшей задачей, которая должна предшествовать воплощению социализма, то для анархизма — упразднение всякой политической власти имеет огромное значение. Государство не есть произвольное строение, но учреждение, которое было вызвано к жизни в определённый период человеческой истории, как следствие монополии и общественного разделения на классы. Не для того, чтобы защищать права большинства, возникло государство, но исключительно как защитник материальных интересов мелких привилегированных групп за счёт широких масс. Государство есть ни что иное как политический агент имущих классов, организованное насилие, удерживающее вместе систему экономической эксплуатации и политической классовой власти. Его формы изменялись в ходе истории, но его настоящая сущность, его историческая миссия остались теми же. Для широких масс народа государство было во все времена и во всех формах своего существования лишь бессердечным инструментом подавления; по этой причине является невозможным, что оно могло бы когда-либо служить тем же массам инструментом их освобождения. Социал-демократия, в своих многочисленных разновидностях всё ещё абсолютно пронизанная идеями якобинства, верит в неизбежность государства, т.к. может себе представить воплощение социализма только с верху вниз, при помощи правительственных декретов и государственных постановлений. Анархизм, стремящийся к разрушению государства, видит лишь один путь введения социализма, а именно снизу вверх через творческое действие самого народа и при помощи его собственной экономической организации.

Тут встаёт вопрос, позволяющий распознать фундаментальное отличие между двумя направлениями во всей остроте – вопрос о месте человека в обществе. Для теоретиков социал-демократии отдельный человек есть лишь незначительная частичка в общем механизме общественного производства, «рабочая сила», бездушный инструмент экономического развития, которое беспрекословно определяет его духовную жизнь и проявления его воли. Это представление является необходимым результатом всего этого учения. Когда отдельное человеческое существо вообще ставится под вопрос, оно всегда рассматривает его как средний общественный продукт, который должен измеряться масштабом общих понятий. Социал-демократы создали себе определённое представление о живой реальности и являются в некотором смысле жертвами оптического обмана, принимая мираж, который околдовывает их воображение, за саму реальность. Они видят в историческом развитии лишь мертвые шестерни, внешний механизм, и посему слишком легко забывают, что за силами и условиями производства стоят живые существа, люди из крови и плоти с личными желаниями, склонностями и представлениями, и т.к. индивидуальное различие, которое и составляет настоящее богатство жизни, кажется им безынтересным придатком, то и жизнь сама кажется им бесцветной и схематичной.

Анархизм и здесь следует другими путями. Исходная точка его представлений о сущности общества – это отдельный индивид. Не индивид как абстрактное, призрачное понятие, отделённое от его общественного окружения, но как социальное существо, связанное со своими соседями тысячами материальных, духовных и душевных связей. Чтобы судить об общественном богатстве, свободе, культуре народа, анархист придерживается не общего квантума продуктов производства или формальной «свободы», которая заложена в какой-либо конституции, и не высоту культуры какого-либо определённого периода. Он пытается установить, насколько велика личная часть богатства, которая достаётся каждому отдельному члену общества; насколько индивид способен удовлетворить свои личные склонности, желания и потребность в свободе в рамках общественности; и в каком размере общая культура находит выражение в каждом отдельном существе. Из этих результатов он выводит своё суждение о характере общества в целом. Для анархиста личная свобода не является неопределённым абстрактными представлением, она представляется ему, более того, как практическая возможность для каждого отдельного человека, полностью развить данные ему природой силы, таланты и способности. И т.к. он признает за личным чувством высочайшее выражение человеческого инстинкта свободы, он принципиально отрицает всякий авторитарный принцип, идеологию брутального насилия. Полная свобода на почве экономического и социального равенства, представляется ему единственной возможностью достойного будущего. Только при таком состоянии, по его мнению, есть возможность развить в каждом человеке чувство личной ответственности до высочайшего расцвета и развить живое сознание солидарности до то такого уровня, что его индивидуальные чувства и потребности, так сказать, раскроются как результаты его социального ощущения.

Для характера социальных движений их форма играет решающее значение, т.к. она отвечает их самой сущности наилучшим образом; таким образом это естественно, что и в этой связи есть непреодолимое противоречие между социал-демократией и анархизмом. Приверженцы социал-демократии, не важно, выдают ли они себя за «социалистов большинства», независимых «коммунистов», по их внутреннему убеждению являются якобинцами, представителями принципа централизации. Социал-демократия по сути своей централистская, так же как и федерализм, в лучшем значении этого слова, наилучшим способом соответствует сущности анархизма. Федерализм был испокон веков естественной формой организации всех истинно общественных течений и учреждений, которые базировались на интересах общественности, как это было у, на пример, свободных объединений племён древности, федерации торговых товариществ в ранее средневековье, организаций гильдий ремесленников и художников в вольных городах и у федеративных союзов свободных коммун, которые подарили Европе такую прекрасную культуру. Эти формы организации были в настоящем смысле этого слова общественными. В них находили своё гармоничное выражение свободное действие отдельных индивидов и общественные интересы всех. Это были человеческие группы, как они спонтанно возникли из необходимостей жизни. Каждая отдельная группа была хозяином в своих собственных вопросах и в то же время федералистски связана с другими организациями для защиты и поддержки общественных интересов. Интерес общественности был главным центром их устремлений, организация снизу вверх – полнейшим выражением их действий.

Лишь с возникновением современного государства начинается эра централизма. Церковь и государство были его первыми достойными представителями. В этот раз не интересы общества нашли выражение в новом виде организации, а интересы привилегированных меньшинств, которые основывали свою власть на эксплуатации и порабощении широких масс населения. Федерализм, естественная организация снизу вверх, была замещена централизмом, искусственной организацией сверху вниз. Свобода должна была отступить перед деспотизмом, старое привычное право (Gewohnheitsrecht) перед законом, разнообразие перед униформой и шаблоном, воспитание и развитие характера перед духовной дрессурой, личная ответственность перед слепой верой, свободный гражданин перед подданным – для враждебного свободе характера социал-демократии типично, что она одолжила свою организацию в оружейной камере государства. Дисциплина была и есть самым важным выборным лозунгом её методов воспитания, и теми же средствами, которыми государство воспитывает лояльных подданных и хороших солдат, она воспитывает твёрдых в дисциплине партийных товарищей: она собрала миллионы приверженцев под своими знамёнами, но она задушила творческую инициативу и способность к самостоятельному действию масс. Она создала тоскливое чиновничество, новую иерархию, этакий род политического рока, перед которым свободная инициатива и самостоятельное мышление должны сворачивать паруса.

Только так можно объяснить то, что социал-демократия в своей практической деятельности абсолютно теряется в поверхностной атмосфере буржуазного парламентаризма, так что ничтожная и ничтожнейшая ежедневная политика смогла стать духовным окружением всей её пропаганды. Она организовала своих избирателей, как государство свои армии, и как он возвела духовную импотенцию в принцип. На пути к политической власти она загнала в могилу всё, что в ней изначально было социалистическим, так что ничего не осталось, кроме замаскированного государственного капитализма, который она вынесла на рынок под фальшивой маркой. Буржуазия ещё не нашла своего «собственного могильщика», но это воистину не вина социал-демократии, что она ещё раньше не сделалась могильщиком социализма.

Анархизм как непримиримый враг государства принципиально отрицает всякую работу в законодательных учреждениях, всякую форму парламентской деятельности. Его приверженцы знают, что даже самое свободное выборное право не в состоянии хотя бы смягчить зияющие противоречия современного общества, и что парламентский режим имеет своей целью просто придать вид легального права системе лжи и социальной несправедливости, дать рабам возможность самим поставить на своё рабство штемпель закона. Тактический метод анархизма – прямое действие против защитников монополии и государства. Его приверженцы пытаются устным и печатным словом просветить массы и поднять их до осознания из социального положения. Они принимают участие в прямой экономической и политической борьбе угнетённых против системы наёмного рабства и тирании государства, и пытаются придать всем боям более глубокое социальное значение через своё участие, развить инициативу масс и усилить их чувство ответственности. Анархисты являются собственно передовым отрядом социальной революции, который объявляет войну власти и эксплуатации человека человеком в любой форме, и который написал на своём флаге экономическое и политическое освобождение людей. Они – знаменосцы свободного социализма, герольды новой социальной культуры будущего.

Социализм и свобода

Источник: здесь

В России, где так называемая диктатура пролетариата стала реальностью, стремление отдельной политической партии удержать власть сделали невозможными любые подлинно социалистические преобразования экономической жизни толкнуло страну в объятия всесокрушающего государственного капитализма. Диктатура пролетариата, которую наивные души полагают переходным этапом на пути к подлинному социализму, переросла в наши дни в ужасающий деспотизм и неоимпериализм, которые ничем не отличаются от фашистской тирании. Утверждение, что государство должно продолжать свое существование вплоть до того момента, пока общество перестанет быть разделено на враждующие классы звучит, в свете исторического опыта, как неудачная шутка. Политическая власть любого типа предполагает некоторый вид человеческого рабства, для поддержания которого она и служит. Внешне, т.е. в отношениях с другими государствами, государство должно создавать определенные искусственные противоречия чтобы оправдать свое существование, а внутри разделение общества на касты, ранги и классы, в качестве необходимого условия своего существования. Большевистская бюрократия в России, существующая якобы при диктатуре пролетариата, которая на самом деле никогда не была ничем иным, как диктатурой малой клики над пролетариатом и всем русским народом, - просто новый пример того, что в истории повторялось бессчетное количество раз. Этот новый правящий класс, который сейчас быстро перерождается в неоаристократию, отдален от огромных крестьянских и рабочих масс с такой же очевидностью, как и привилегированные касты и классы в других странах. И такое положение становится еще более невыносимым, когда деспотическое государство отказывает низшим классам в возможности возмущаться существующими условиями, так что протестуя они рискуют своей жизнью. Но даже гораздо более высокий уровень экономического равенства, чем то, которое существует в России, не гарантировало бы отсутствия политического и социального угнетения. Само по себе экономическое равенство не суть свобода. Как раз этого ни одна школа авторитарных социалистов никогда не понимала. В тюрьме, в монастыре или в бараках можно обнаружить довольно высокий уровень экономического равенства: все обеспечены одинаковым жильем, одинаковой пищей, одинаковой одеждой, и получают одинаковые задания. В государствах инков (нынешнее Перу) и иезуитское в Парагвае превратили экономическое равенство всех обитателей в прочную систему, и несмотря на это в них царил откровеннейший деспотизм, и человек был не более чем автоматом, подчиняющимся высшей воле, на решения которой он не имел ни малейшего влияния. Прудон в своей работе «Социализм» небезосновательно заметил, что без свободы социализм - худшая форма рабства. Призыв к социальной справедливости может принести нужные плоды, только если он вырастает из ощущения свободы и ответственности отдельного человека, если он основывается на них. Другими словами, социализм неотделим от свободы; в противном случае это не социализм. В признании этого лежат глубокие и основательные доводы в пользу анархизма. Анархизм - это вовсе не запатентованное решение всех проблем человечества, не утопически совершенный общественный порядок (часто о нем говорят именно так), поскольку его принцип - отвержение любых абсолютных схем и концепций. Он верит не в существование какой-либо абсолютной истины или какой-нибудь конечной цели развития человечества, а в способность неограниченного совершенствования социальных форм и условий существования человека, которые всегда стремятся к более возвышенным формам выражения, и которые по этой причине невозможно определить какими-то точными терминами или поставить твердую цель. Величайшее зло власти любого типа - то, что она всегда пытается подогнать все богатое многообразие форм общественной жизни под какие-то неизменяемые формы и согласовать с определенными нормами. Чем более сильными чувствуют себя приверженцы власти, тем успешнее и полнее ставят они на службу себе все сферы общественной жизни, тем более калечащим становится их влияние на созидательные силы общества, тем более разрушительно отражается оно на интеллектуальном и социальном развитии власти; это - страшное предзнаменование для наших дней, ибо оно показывает с ужасающей отчетливостью, до какой степени чудовищности может развиться Левиафан Гоббса. Это полнейший триумф политической машины над духом и телом, подчинение человеческой мысли, чувства и поведения правилам, установленными чиновниками и, следовательно, - крах всей интеллектуальной культуры. Там, где влияние политической власти на созидательные силы общества сведено к минимуму, культура процветает, ибо политическое управление всегда стремится к единообразию и старается подчинить все сферы общественной жизни под свой контролю. И здесь оно оказывается в неизбежных противоречиях с созидательными усилиями культурного развития, которое находится в вечном поиске новых форм и сфер общественной деятельности, и для которого свобода выражения, многогранность и постоянное изменение явлений настолько же жизненно необходимы, насколько закосневшие формы, мертвые правила и силовое подавление идей необходимы для сохранения политической власти. Любое великолепное произведение возбуждает стремление к полнейшему совершенствованию и глубочайшему вдохновению каждая новая форма становится вестником новых возможностей развития. Но власть всегда пытается оставить все на своих местах, надежно привязанным к стереотипам. Именно это было причиной всех революций в истории. Влияние власти всегда разрушительно, проявления общественной жизни она стремится одеть в смирительную рубашку своих правил. Ее интеллектуальное выражение - мертвые догмы, физическая форма - грубая сила. И эта безрассудность целей отмечает своим клеймом и всех ее представителей, и зачастую представляет их неумными и жестокими, даже в том случае, если от природы они одарены немыслимыми талантами. Тот, кто всегда старается сделать так, чтобы все в мире подчинялось механическому порядку, сам в конце концов становится машиной и теряет все человеческие чувства. Именно из понимания этого зародился современный анархизм, и отсюда же черпает он нравственные силы. Только свобода может вдохновить человека на великие поступки и вызвать перемены в мышлении и в обществе. Искусство правящих кругов никогда не вдохновляло их на преобразование их жизни и не учило их этому. В распоряжении у грубого принуждения есть только лишенная жизни муштра, которая живую инициативу при ее рождении, и порождает подданных, а не свободных людей. Свобода есть сама сущность жизни, побудительная сила всякого интеллектуального и социального развития, создатель любых новых перспектив в развитии человечества. Освобождение человека от экономической эксплуатации, так же как и от духовного, социального и политического угнетения, что находит высшую форму своего выражения в философии анархизма, есть первая предпосылка для развития более высокой социальной культуры и нового человечества.*

Фантом национального единства

1919, источник: здесь. Нем. Das nationale Einheitsphantom. Из: Der Syndikalist, Nr.24,1919. Перевод с немецкого - Ndejra.

Всеобщее возбуждение и искусственно вызванные бури протеста, которые благодаря знаменитым «условиям мира» союзников, происходят во всех частях Германии, снова поставили «национальный вопрос» и проблему «национального единства» в центр общественной дискуссии. От «всегерманца» (имеется ввиду Alldeutscher Verband, довольно шовинистская организация – прим. перев.) до представителя современной социал-демократии по призванию, все едины в том, что национальное единство является основанием всякого культурного развития, и что расщепление народа должно вести, по закону природы, к закату и окончательной гибели его культуры. И вот, призывают, ругают, жалуются, проклинают, впадают в ярость или истерические подёргивания, смотря по политической программе, и всё это потому, что знаменитый и овеянный слухами триумвират в Версале объявил национальное разделение Германии и запрещает даже австрийцам разделить благодать национального единства.

Было время, когда все школы авторитарного социализма трактовали понятие интернациональности как полное растворение народов в абстрактной идее человечества. В ярком разнообразии жизни народов и языков видели только искусственно созданный барьер против стремлений к братанию угнетённого человечества и мечтали о наискорейшем упразднении всех этих отличий, введении общемирового языка, который должен был вытеснить все существующие языки, и подобных вещах. Эти наивные убеждения, чьи представители не имели ни малейшего представления о глубине проблемы, хотя и не совсем исчезли сегодня, в целом были вынуждены уступить место другим убеждениям. Современная социал-демократия, само собой, не имеет ничего общего с идеями своих предшественников периода так называемого «коммунизма подмастерьев». Она так же сдала позиции, которые занимала десятилетиями, и которую Маркс и Энгельс выразили в Коммунистическом Манифесте, когда заявили, что современный пролетариат не имеет отечества, и что у него, поэтому, нельзя отнять то, чего у него нет. Мысль, что не национальные и политические, но классовые различия и экономические противоречия являются важным фактором для рабочего класса, находит сегодня в социал-демократической партии только немногих отдельных приверженцев. Подавляющее большинство партии уже давно обнаружило у себя «национальное сердце» и считает защиту отечества социалистической и пролетарской обязанностью. На сколько серьёзно отношение к обязанности, показала нам роковая политика вождей социал-демократического большинства за последние четыре с половиной года с классической отчётливостью; это показывает нам сегодня снова позиция социал-демократических государственных мужей, которые честно стараются снова разжечь дух 1914 года, чтобы ответить Клеменсо и его соратникам ясным «неприемлемо».

В принципе, эта позиция не удивляет; она есть только неизбежный продукт веры современной социал-демократии в государство. Кстати, она не социалистическая, но кто сегодня глуп настолько, чтобы подозревать социал-демократических вождей в социалистических настроениях!

Современный социал-демократ давно забыл зияющее различие между государством и обществом, если он вообще имел ясное представление об этом элементарном противоречии. И так как он может представить себе общество только в форме государства, то воспринимает народ только в смирительной рубашке нации. Но между народом и нацией – то же противоречие, как между обществом и государством. Общественная организация есть естественное образование, которое развивается снизу вверх под влиянием определённых необходимостей и чьё основание есть восприятие общих интересов. Государственная организация – это искусственное образование, которое втискивается в человека сверху вниз, и чьё действительное назначение – защита интересов привелигированных меньшинств за счёт общественности.

Народ – это естественный результата общественной организации, объединение (ein Sichzusammenfinden) людей, которое присутствует «внутри» посредством родственности происхождения, общих форм и особенностей их культуры, общего языка, обычаев, традиций и т.д. Эта общая черта живёт и действует в каждом отдельном члене народного сообщества и образует важную часть его индивидуального и коллективного существования. Оно (сообщество) не может быть искусственно выведено, как и насильственно разрушено, если только не уничтожить всех членов народа. Народ может быть подчинён чужой власти и его естественное развитие искусственно осложнено, но никогда не удаётся задушить его психологические и культурные особенности и предрасположенности. Напротив, как раз под игом они выступают ещё явственнее и создают средство защиты для общности народа. Опыт, приобретённый англичанами с ирландцами, австрийцами с чехами и южными славянами, немцами с поляками и т.д. – классический пример непреклонной «вязкости» совместной жизни народа. И мы часто видим, что если порабощённый народ в культурном развитии стоит выше, чем его угнетатели, последние, так сказать, впитываются более высокой культурой. Так воинственные орды монголов завоевали Китай и заставили китайцев принять монгольского императора, но по прошествии нескольких поколений монголы превратились в китайцев, так как их примитивная культура не могла сопротивляться величию и свободе китайской культуры. То же мы видели и в Италии, которая столетиями подвергалась нападениям варварских орд. Но высокоразвитая культура Италии всегда побеждала грубое насилие варваров, которые только помогли омолодить и оплодотворить заново эту культуру. И это вполне естественно, ведь народ не даёт принудить себя к чужим обрядам, привычкам и мировоззрениям, как не заставить отдельного человека втиснуться в тесные рамки чужой индивидуальности. И если происходит сближение и постепенное растворение одной народности в другой, то это происходит добровольно и бессознательно посредством естественного приспособления, но никогда путём грубого насилия.

Нация, с другой стороны – это всегда искусственный продукт правительственной системы, как и национализм, в принципе, не представляет собой ничего иного, как религию государства. Принадлежность к нации определяется не внутренними естественными причинами, но чисто внешними отношениями и причинами государственного резона. Горстка политиков и дипломатов произвольно решает о национальном существовании и будущем группы людей, которая просто должна подчиниться заповедям власти, не имея права сама решать. Так легли, к примеру, жители французской Ривьеры как-то вечером спать как итальянцы, а проснулись на утро как французы, потому, что конгресс дипломатов на ночном заседании решил их судьбу. Хеголандцы были частью английской нации и законоподдаными британского правительства, но когда оно продало их Германии, радикально изменилась и их национальность. Ещё вчера их наивысшая заслуга заключалась в бытии передовым укреплением английской нации, после передачи острова их некогда наилучшее достоинство стало рассматриваться как самый чёрный грех. Таких примеров – огромное количество, они характерны для всей истории развития государства.

Как раз современное конституционное государство развило понятие нации и сущность национализма до их новейших последствий. Абсолютная монархия, которая представляет собой, так сказать, фетишистский период в истории развития государства, где король был видимым выражением всей системы, обращалась с широкими массами своих бесправных подданных, как с большим, предназначенным к доению, стадом. По этой причине она только в очень редких случаях призывала их на защиту страны, для которой она содержала армию профессиональных солдат. Только современное государство, которое, якобы, дало каждому своему гражданину право решать о правлении, введя всеобщее выборное право, развило идею права до, собственно, расцвета. Гражданин, которого загипнотизировали его новоприобретёнными политическими правами, должен был так же перенять и обязанности, вырастающие из этих «прав». Выборная урна стала жертвенным алтарём человеческой личности, выборный лист – свидетельством добровольного духовного и физического рабства. Французское якобинство сотворило первым абстрактное понятие государства и вместе с ним абстрактное представление о нации. С тех пор идея национального единства стала лозунгом демократических движений, который социал-демократия переняла от них, как сомнительное наследство. Национальное единство стало синонимом культурного наследия, символом народной жизни; каждое препятствие, учиняемое ему, становилось антикультурным фактором. И это fable convenue, эта сказка, которую молча приняли за правду, потянула за собой души, хотя история доказывает как раз противоположное: именно периоды национальной раздробленности были величайшими культурными эпохами человечества, в то время как периоды национального единства были эпохами культурного упадка и распада. Древняя Греция, будучи национально и политически раздробленной, дала нам, тем не менее, культуру, которая всё ещё считается примером. И когда, позже, Александр Македонский мечом соорудил «греческое единство», источники культурных сил и способностей иссякли, которые могли возникнуть только в свободе.

Великий период свободных городов средневековья, время Возрождения в Европе, было эпохой крайней национальной раздробленности и, тем не менее, в то грандиозное время родилась культура, с которой до сих пор ничто не сравнится. Внушительные памятники архитектуры, оставленные нам временем – вечное свидетельство этой блестящей фантазии и человеческого развития. Но позже, когда современное государство на руинах этой культуры развернуло стяг национального единства, тогда растаяли последние остатки культурного величия, как снег на солнце, и в Европе воцарилось грубое варварство.

Бросим взгляд на нашу собственную историю, и мы найдём только подтверждение того же самого проявления. Все богатые завоевания духовного величия и культуры Германии датируются временем нашей национальной раздробленности. Наша классическая литература от Клоппштока до Гёте и Шиллера, пьянящее искусство нашей романтической школы, наша классическая философия от Канта до Фейербаха, великая эпоха нашей классической поэзии – всё это принадлежит тому времени. Единое национальное государство, однако, отмечает упадок нашей культуры, пересыхание созидательных сил, триумф милитаризма и бездушной бюрократии, которая загнала нас в ужаснейшую катастрофу, о которой только может поведать наше история, как безвольное стадо.

И может ли быть иначе? Ведь единое национальное государство – ни что иное, как воплощённый принцип власти привилегированнных классов, победа униформизма и шаблона над богатым разнообразием народного духа, триумф духовной дрессировки над естественным воспитанием и созданием характера, вытеснение личностного чувства падальным подчинением, одним словом – изнасилование свободы грубой государственной силой.

Это ясно распознал ещё Прудон, когда он ответил Маззини, выдающемуся представителю идеи национального единства в Италии, словами: «Каждый естественный характер в разнообразных ландшафтах страны теряется при централизации, это и есть настоящее имя так называемого единства. Большое централистское государство конфискует всю свободу провинций и общин в пользу высшей власти – правительства. Что же это единство наций в действительности? Растворение особенных и отличных друг от друга народов, в которых обитают индивидуумы, в абстрактной нации, в которой никто не дышит и никто не знаком с соседом. Так как у людей украдена возможность распоряжаться собой, требуется, чтобы привести эту огромную машину в движение, чудовищная бюрократия, легион чиновников. Чтобы защищать их изнутри и снаружи, требуется постоянная армия, служащие, солдаты, наёмники, так выглядит будущее нации. Это грандиозное единство требует славы, блеска, роскоши, импозантных чиновников, послов, пенсий, церковных чинов. В таком едином государстве всё протягивает руку, и кто оплачивает паразитов? Народ!

Кто говоит о единой нации, тот имеет ввиду нацию, которая продана своему правительству. Единство – это ни что иное, как форма буржуазной эксплуатации под защитой штыка. Так точно, политическое единство в крупных государствах есть власть буржуазии. От того буржуа и желает единого государства.»

Гениальный француз знал, чего ожидать, но немецкий Михель (собирательный национальный образ, вроде русского Ваньки – прим. пер.), кажется, всё ещё не знает.

Этими рассуждениями, само собой, ни в коем случае не должны оправдываться бесстыдные условия мира союзников. Мы требуем права свободного самоисключения для каждой общины, каждой провинции, каждого народа и именно поэтому мы отвергаем сумасшедшую идею единого национального государства. Знаменитый «союз народов» господина Уиллсона не был для нас когда-либо чем-либо иным, как новым Святым Альянсом в капиталистическом одеянии. Те же самые господа, которые сегодня громко сокрушаются о союзниках, утеряли всякое право на протест, ибо они – плоть от плоти, кровь от крови, но они среди проигравших, и это – горькая пилюля, которая им не нравится.