III. Враг

1. Английская буржуазия
Знание врага, знание его ресурсов, его сил и его слабостей — это первое требование в любой борьбе. Сначала оно должно защитить нас, когда мы видим его превосходящие силы, от уныния, а после частичного успеха — от иллюзий. Отсюда следует, что необходимо рассмотреть, как с эволюцией общества развивался нынешний правящий класс. 
 В разных странах это происходило по-разному. Рабочие каждой страны эксплуатируются и угнетаются своей собственной буржуазией [класс собственников и капиталистов]; это враг, с которым им приходится иметь дело. Поэтому может показаться достаточным изучить только его характер. Но в настоящее время мы видим, что капиталистические классы всех стран и всех континентов вместе вырастают в один мировой класс, хотя и в форме двух яростно сражающихся коалиций. Поэтому рабочие не могут ограничивать свое внимание их непосредственными хозяевами. Уже в прошлом, вступая в схватку, они самостоятельно сразу же ощутили международное братство. Теперь их противниками являются капиталистические классы всего мира, поэтому они должны знать и понимать их всех. 
 Старый капитализм лучше всего виден в Англии. Там он впервые пришел к власти; оттуда он распространился по всему миру. Там он развил большинство институтов и принципы, которым подражали, а затем следовали в других странах. Однако он проявляет особый характер, отличный от других. 
 Английская революция времен Пима и Кромвеля вовсе не была завоеванием власти капиталистическим классом, которую он отвоевал у ранее господствовавшего феодального класса землевладельцев. Как и ранее в Голландии, это был отпор попыткам короля установить абсолютную монархическую власть. В других странах с помощью своих постоянных армий и назначенных ими чиновников и судей, подчиняющихся им, короли покорили независимое дворянство, а также привилегированное городское самоуправление. Используя денежную власть растущего капитализма, они могли создавать сильные центральные правительства и превращать буржуазных дворян в послушных придворных и военных, обеспечивая им феодальные права и собственность, и в то же время защищая торговлю и промышленность, источник налогов от бизнесменов. Их власть основывалась на своего рода равновесии между растущей силой капитала и снижающейся силой землевладения. В Англии, однако, вследствие местного самоуправления графств, традиционной коалиции землевладельцев и горожан в палате общин, а также отсутствия постоянной армии, короли Стюарта потерпели неудачу в своем стремлении к абсолютной монархии. Хотя революция вспыхнула в защиту средневековых прав и привилегий, революционная борьба, потрясшая глубины общества, в значительной степени модернизировала институты. Она сделала парламент, особенно Палату общин, правящей властью страны. 
 Средний класс, став таким образом правящим в Англии, состоял, главным образом, из многочисленного класса помещиков, самостоятельных землевладельцев, дворян, образующих низшую аристократию; они были связаны с влиятельными лондонскими купцами, а также с богатыми гражданами, правившими в маленьких городах. Благодаря местному самоуправлению, воплощенному в должности мировых судей, они доминировали в сельской местности. Палата общин была их органом, с помощью которого они определяли внутреннюю и внешнюю политику страны. Само правительство они оставляли, в основном, дворянам и королям, которые теперь были их инструментами и постоянно контролировались парламентом. Поскольку Англия, как остров, была под защитой своего флота, вряд ли существовала армия: правящий класс, научившись ненавидеть и бояться ее как орудия правительственного деспотизма, ревностно держал ее ничтожной. Не было и полиции, которая ограничивала бы личную свободу. 
 Таким образом, у правительства не было средств для того, чтобы сдерживать силой новые восходящие силы. В других странах это сдерживание, конечно, могло быть только временным, пока, наконец, не вспыхнула жестокая революция и не снесла всю старую систему господства. В Англии же, напротив, когда после длительного сопротивления правящий класс в общественном мнении и социальных действиях почувствовал непреодолимую силу восходящего класса, у него не оставалось другого выбора, кроме как уступить. Таким образом, по необходимости зародилась политика, переросшая в английскую традицию — сопротивляться восходящим силам до тех пор, пока это возможно, в конце концов уступать до того, пока не будет достигнута точка перелома. Затем правящий класс сохранил свою власть, разделив ее с новым классом, приняв в свои ряды ведущих фигур, часто в рыцари. Старые формы остались, несмотря на то, что их содержание изменилось. Ни одна революция, как чистый раскат грома, не избавилась от старых традиций и старых париков, от бессмысленных церемоний и устаревших форм мышления. Со всем уважением англичане смотрят на аристократические семьи, правящие с такой разумной политикой. Консерватизм пронизывает все формы общественной жизни. Не содержанием; неограниченной личной свободой труд и жизнь свободно развиваются в соответствии с практическими потребностями. 
 Промышленная революция ворвалась в небрежную жизнь старой Англии XVIII века, вызвав неудержимое новое развитие и разрушительную катастрофу. Были построены фабрики, оснащенные недавно изобретенными прядильными станками, приводимыми в движение водой, а затем паровой энергией, за которыми вскоре последовали текстильные, а затем и станкостроительные фабрики. Новый класс владельцев фабрик возник и разбогател за счет эксплуатации нового класса несчастных рабочих, сформированного из обедневших ремесленников, побежденных превосходством новых станков. Под безразличием старой власти, которая была совершенно не активна и не способна справиться с новой ситуацией, промышленный капитализм вырос в хаосе свободной конкуренции, самых ужасных условий труда, полного пренебрежения к простейшим потребностям здоровья и беззаботного растрачивания сил нации. 
 Произошла ожесточенная борьба сложным трехсторонним способом. Неоднократно рабочие вспыхивали восстаниями против жалких условий труда в сочетании с жестоким притеснением со стороны старых политических институтов, против работодателей, а также против правящего класса землевладельцев. И в то же время новая промышленная буржуазия, растущая в богатстве и социальном влиянии, подтверждая свою долю в правительстве, организовывалась все сильнее и сильнее. Под этим двойным давлением землевладельцы были вынуждены уступить; в Избирательной реформе 1832 года, модернизирующей избирательные округа, капиталистический класс владельцев фабрик получил свое представительство в парламенте. А в 1846 году, путем специальной отмены кукурузных законов, повысивших цены на пшеницу за счет импортных пошлин, им удалось сбросить тяжелую дань с землевладельцев. Таким образом, путь был свободен для производства и накопления капитала в неограниченном количестве. Рабочий класс, однако, тщетно штурмовал валы государственной крепости, укрепленной теперь дополнительным гарнизоном защитников. Правители, правда, не имели сил подавить движение рабочего класса насилием. Капиталистическое общество сопротивлялось своей внутренней прочностью, своей глубоко укоренившейся прочностью, инстинктивно ощущаемой всем средним классом, чтобы стать растущей формой производства, предназначенной для завоевания мира. Она уступала постепенно, предоставляя те реформы, которые были неизбежны; так в ходе все новых и новых боев рабочие добились права на объединение, десятичасового рабочего дня и, наконец, постепенно, права голоса. 
 Английская буржуазия была бесспорным хозяином; ее парламент был суверенной властью королевства. Первая и сильнейшая промышленная и капиталистическая группа мира, она доминировала в мировой торговле и на мировых рынках. На протяжении всего XIX века она была хозяином на семи морях и могущественна на всех континентах. Богатство, стекающее со всех сторон, от промышленности, от торговли, от колоний, накапливалось в её руках. Остальные классы делились своими огромными доходами. В первую очередь, класс землевладельцев, правящая аристократия, с давних времен была тесно связана с деловой и коммерческой жизнью. Он не был феодальным и не был средневекового происхождения — феодальный класс истребил себя в гражданских войнах — но был выходцем из среднего класса, который возвысился благодаря богатству, услугам, простой благосклонности и поэтому более ревниво относился к внешним проявлениям и церемониям прерогативы. Теперь в новой системе неограниченного получения прибыли он объединился с промышленными капиталистами в один могущественный правящий и эксплуатирующий класс. 
 Там, где аристократия находит свое место в капиталистическом обществе, ее особым стремлением, помимо правительственных должностей, является профессия оружейника. Так что положение класса землевладельцев проявляется в силе милитаризма. В Прусской Германии господство помещичьего дворянства выражалось в возвышении военных над гражданскими формами. Там даже при современном капитализме гражданских лиц презирали как второсортных, а высшим стремлением состоятельного делового человека или заслуженного ученого было надеть мундир офицера запаса – «королевское пальто». В Англии, с ее небольшой и в основном колониальной армией, тот же процесс происходил и во флоте. Для континентальных войн набиралась армия из низших классов, называвшаяся «отбросами земли» их заслуженным вождем, герцогом Веллингтонским; сражались в жесткой линейной тактике наемников в то время, когда во Франции и Германии восторженные народные армии практиковали метод свободной стычки; лишь в 1873 году порка солдат была отменена. Военная служба не почиталась, а дух милитаризма полностью отсутствовал. Гражданская жизнь была выше военных форм; когда освобождались от профессиональных повседневных обязанностей, английский офицер одевался в гражданскую одежду, был просто джентльменом – слово, выражающее гражданский кодекс чести, не известное в других странах. Таким образом, отсутствие континентального милитаризма свидетельствует о том, насколько полно землевладельческая аристократия Англии поглощена всем капиталистическим классом. 
 Рабочий класс тоже получил свою часть. Не все, конечно; только самые влиятельные его группы, «квалифицированный труд», которые своими профсоюзами смогли проявить боевую мощь. Из своих прибылей, обеспеченных мировой монополией, капиталистический класс мог предоставить им долю, достаточную для того, чтобы превратить их в довольных приверженцев существующего порядка. Они отделились от жалких неквалифицированных масс, заполнивших трущобы. Исчезли все мысли о том, что другая система производства может быть возможной или необходимой. Таким образом, капитализм был полностью защищен; прочность системы эксплуатации зависит от отсутствия у эксплуатируемого класса способности распознать свою эксплуатацию. Среди рабочих преобладало учение среднего класса о том, что каждый – хозяин своей судьбы. Они перенимали все идеи и традиции среднего класса, даже почтение к высшим слоям общества и их обрядам. 
 В течение долгих лет эксплуатации и постепенного развития капитал, находящийся в частных руках, может увеличиваться вместе с потребностью в более крупных установках, вызванной прогрессом техники. Нет необходимости в организации капитала; банковские операции нашли достаточно возможностей для обмена и предоставления денег для облегчения контактов. Промышленные предприятия также слабо организованы в крупные объединения; работодатели, сами распоряжающиеся достаточным капиталом, остаются независимыми владельцами своих цехов. Поэтому волевой индивидуализм был характерен для английской буржуазии. Отсюда та же маленькая концентрация в сфере производства; многочисленные независимые мелкие магазинчики держались рядом с крупными фабриками. Таким образом, в угольной промышленности требования безопасности и здоровья, выдвинутые рабочими и комиссией Санки, вновь были сорваны владельцами небольших шахт, не имеющими средств на модернизацию своих отсталых установок. 
 Полная свобода в социальной жизни позволяет опробовать и реализовать на практике каждую новую идею, каждый волевой импульс; в то время как отсутствие этой свободы приводит к тому, что препятствующие желания и неприменимые идеи развиваются в последовательные теоретические системы. Таким образом, в отличие от широко разработанного теоретического характера науки и деятельности на континенте, англичане стали людьми практических дел. Для каждой проблемы или трудности было найдено немедленное практическое решение без учета дальнейших последствий, как в технике, так и в политике. Наука играла незначительную роль в развитии техники. Это также является причиной значительной отсталости английской деловой жизни. 
 Таким образом, Англия в XIX веке стала образцовой страной старого капитализма со свободной конкуренцией, небрежной и импровизированной, полной жесткого эгоизма против слабых, как людей, так и народов, полной устаревших институтов и бессмысленных старых форм, полной угнетенных страданий, воспринимаемых с равнодушием наряду с проявлением роскоши. Уже такие книги, как «Тьма Англии» Уильяма Бута и «Мрачная Англия» Роберта Блэтчфорда указывают на состояние грязного пренебрежения, которое не терпится в других цивилизованных странах, полностью оставленное на индивидуальную инициативу отдельных филантропов. Только в более поздние годы, а также в новом столетии, социальные реформы стали играть заметную роль; и, особенно после первой мировой войны, усилилась концентрация капитала. 
 Таким образом, в одно и то же время английская буржуазия выработала тот хозяйский характер, который был предметом зависти всех капиталистов других стран, тщетно пытавшихся подражать ей. На протяжении многих веков она жила в состоянии полной свободы и бесспорной власти. Благодаря своей монополии на промышленность и торговлю в XIX веке она чувствовала себя хозяином мира, единственным космополитом, у себя дома, на каждом континенте и в каждом океане. Она никогда не училась бояться; она никогда не сталкивалась с превосходящим противником, нападающим извне, или с революцией, угрожающей изнутри, что наводит на мысль о смертности. С неограниченной уверенностью в себе она сталкивается с каждой новой трудностью, обязательно преодолевая ее, силой, если это возможно, уступками, если это необходимо. Во внешней политике, в создании и защите своей мировой власти, английский правящий класс продемонстрировал способность вновь и вновь приспосабливаться к новым ситуациям, опровергать свои вчерашние торжественные заявления противоположной практикой завтрашнего дня, «пожимать руки убийцам», когда это было необходимо, и, в кажущемся великодушии, делать союзниками побежденных противников, в отношении которых он чувствует, что их нельзя постоянно сдерживать. И все это не благодаря широким знаниям и прозорливости; напротив, это класс довольно невежественный, узкомыслящий и консервативный — отсюда много промахов, прежде чем, наконец, будет найден новый порядок, — но у него есть самоуверенный инстинкт власти. Та же инстинктивная способность решать свои проблемы практическими действиями использовалась в домашней политике для того, чтобы держать рабочий класс в духовной и фактической зависимости; здесь это удалось с равным успехом. 
 Современное развитие, безусловно, заставило английскую буржуазию во многом утратить свое исключительное положение в мире; но она снова и снова приспосабливалась к возвышению других равных держав. Уже во второй половине XIX века немецкая промышленность заявила о себе как о серьезном конкуренте на мировом рынке, в то время как впоследствии Япония стала вытеснять продукцию британской промышленности. Во время первой мировой войны финансовое превосходство Британии было уступлено Америке. Но ее главный герой, приобретенный в бесспорном правлении стольких веков, был непоколебим. Во внутренней политике она также знала, как приспособить свое правление к требованиям рабочего класса, внедрив систему социальных реформ и положений. Английской буржуазии повезло, что формирование Лейбористской партии, передав все голоса рабочих от либеральных политиков лейбористским лидерам, полностью заполненным идеями среднего класса, сделало рабочий класс активным агентом в укреплении капиталистического правления, хотя он должен был заплатить за это ценой модернизирующей реформы некоторых из наихудших мерзостей капитализма. В лидерах лейбористской партии он нашёл способный Кабинет Министров, полностью посвящённый поддержанию капиталистической системы, в котором были представлены, когда они должны были временно одержать победу, пацифистские тенденции. 
 Этот характер английской буржуазии имеет существенное значение для определения форм предполагаемого подъема рабочего класса. То, что должно быть преодолено, сила буржуазии, слабость рабочих, это не физическая сила, а духовная зависимость. Несомненно, физическая сила может сыграть свою роль и в критические моменты; английский капитализм, защищая свое существование, сможет, в случае необходимости, прибегнуть к жестким методам насилия и сдерживания. Но слабость английского рабочего класса состоит главным образом в том, что в нем полностью доминируют идеи среднего класса. Эгоцентричный индивидуализм, убежденность в том, что каждый должен выковывать свою судьбу, уважение к традиционным общественным отношениям, консерватизм мышления, прочно укоренились в нем благодаря неоспоримой силе капитализма, как дома, так и во всем мире. Потребуются сильные потрясения, чтобы взбудоражить окаменевший мозг, а капиталистическое развитие уже идет полным ходом. Когда политические катастрофы или непреодолимый подъем могущественных конкурентов подорвут мировую власть английской буржуазии, когда привилегированное положение английских рабочих уйдет, когда само их существование окажется под угрозой, то и для них единственным путем будет борьба за власть над производством. 
 Фундаментальные идеи организации совета не совсем чужды английским рабочим. В конце первой мировой войны возникло движение цеховых стюардов, установившее прямой контакт представителей цеха в подготовке боевых действий, не зависящих от профсоюзов. Уже ранее «гильдейный социализм» представлял множество узнаваемых концепций, а «промышленный юнионизм» выдвигал требование контроля за производством со стороны рабочих, связанное, впрочем, с идеями профсоюзов как руководящих органов. Характер английской буржуазии и свобода всех общественных отношений делают возможным поиск практических сиюминутных решений конфликтов, а не фундаментальных решений. Так, например, можно представить, что в качестве временного компромисса устанавливается свобода слова и дискуссий в цехе, а старое право капиталиста нанимать и увольнять ограничивается правом рабочих принимать решения о составе персонала; это открывает дорогу для дальнейшего прогресса. При таком ходе развития, когда, наконец, частичные уступки должны привести к значительной потере власти, не избежать попыток капиталистического класса вернуть себе господство путем серьезной решительной классовой войны. И все же представляется возможным, что власть рабочих над производством в Англии может быть завоевана путем последовательных шагов по промежуточным формам разделенного правления; каждый шаг неудовлетворителен и побуждает к дальнейшим шагам, пока не будет достигнута полная свобода.

2. Французская буржуазия
Развитие во Франции происходило по совершенно иным направлениям. В великой политической революции буржуазия вместе с крестьянами свергла абсолютную монархию со всеми ее средневековыми формами и лишила дворян и церковь их земельного имущества. В недвусмысленных актах и законах революция отменила все феодальные привилегии, провозгласила «права человека», главным основанием которых была частная собственность, и закрепила равенство всех граждан перед законом. Скованная напряженной революционной борьбой, буржуазия провела резкое разделение между собой, облаченной в одежды третьего сословия, как весь народ, и побежденными феодальными классами, теперь полностью отстраненными от политической власти. Она должна была выполнять руководящую работу полностью самостоятельно. Существовало четкое осознание среднеклассового характера его институтов, сформулированное в точных пунктах; права парламента, в отличие от английского обычая, были точно ограничены. Эти формулировки парламентской конституции затем служили образцом для других стран. Политическая свобода в Англии — практический факт, во Франции была сознательной теорией. Необходимость объяснять и формулировать ее создала богатство политической литературы, в книгах и речах, наполненной ясным выражением принципов. Но чего не хватало, так это немедленного ощущения полного господства. Практика в то же время была несовершенной; французская буржуазия сначала страдала от военного деспотизма, а затем, постепенно, в серии небольших политических революций, в 1830, 1848, 1870 годах, должна была завоевать полную власть над государством. 
 В этих революциях, в которых боролись в основном народные классы, мещане, ремесленники, рабочие, они научились различать свои классовые интересы, в отличие от капиталистов. Рабочие стремились к дальнейшей революции, которая должна была сломить новую классовую власть капитализма, но в вооруженных конфликтах, в 1848 и 1871 годах, они были побеждены и зарезаны; частично — собственными классовыми товарищами, нанятыми буржуазией, частично — мелким мещанством, торговцами, крестьянами, которые все пришли на помощь, как защитники частной собственности. Таким образом, было показано, что буржуазия крепко держит общество, что рабочий класс еще не созрел для господства, и что необходимо дальнейшее развитие капитализма. 
 Несмотря на то, что в этих ожесточенных классовых боях буржуазия одержала победу, она не вышла без травмы. Она потеряла уверенность в себе. Она знала, что когда-нибудь ей придется защищаться от растущей силы снизу, что когда-нибудь ее правление будет под угрозой со стороны рабочего класса. Поэтому он искал защиты у сильной государственной державы. Централизация всей политической власти в правительстве Парижа, введенная уже Конвенцией и Наполеоном, усилилась в XIX веке. Вместе с отсутствием правящей аристократии она придала политическому аспекту Франции совершенно иной, чем в Англии, характер. 
 Более того, экономическое развитие пошло по иному курсу. После сильного роста где-то в середине века промышленное развитие замедлилось. Сельская местность не давала сильного избытка населения, притекающего в города для обеспечения растущей промышленности рабочей силой. Сбережения малых предпринимателей, собранные в банках, не использовались в качестве промышленного капитала при создании новых предприятий, а в основном инвестировались в государственные кредиты. Безусловно, в регионах с богатыми залежами угля и руды развивалась мощная черная металлургия, во главе которой стояли могущественные капиталисты, часто состоявшие в родственных отношениях с земельной аристократией. Кроме того, в больших городах, особенно в Париже, как центре моды для всей европейской буржуазии, сильно развилась старая мелкомасштабная индустрия роскоши, основанная на личном мастерстве и вкусе многочисленного класса наемных мастеров. Но главный герой французского капитализма, особенно после 1870 года, все больше стал преобладать финансовый капитал как высшая власть. 
 Банки под руководством центрального «Banque de France» собрали деньги мелких капиталистов, акционеров и фермеров в огромную массу банковского капитала. Везде, где правительствам Европы или других континентов требовались кредиты, их предоставляли французские банки; облигации и акции рекомендовались и предлагались клиентам в качестве хороших инвестиций. Таким образом, малоимущие во Франции состоят в основном из арендаторов, акционеров, живущих за счет эксплуатации иностранных граждан, получающих свои доходы от налогов, вытесняемых иностранными правительствами из своих подданных. Кредиты этих правительств, как правило, предназначались для покупки военных материалов или строительства железных дорог. Поэтому банковский капитал работал в тесном сотрудничестве с хозяевами сталелитейной промышленности, обычно ставя условие, что деньги должны быть потрачены на дочерние французские сталелитейные заводы. Таким образом, сбережения французских рантье поступали в казну сталелитейных капиталистов, а проценты за рантье предоставлялись иностранными налогоплательщиками. 
 Этот преобладающий характер французского капитала определял французскую политику, как внешнюю, так и внутреннюю. Внешняя политика служила для защиты интересов банковского капитала и арендаторов путем создания альянсов, укрепляющих ее международную мощь и влияние на небольшие отсталые страны. Военной властью, когда это было необходимо, она обеспечивала выплаты от невольных должников; или превращала какого-то варварского вождя в зависимого принца, снабжая его европейским оружием для подчинения и эксплуатации бывших свободных племен, что называлось наведением порядка и цивилизацией. 
 Проблема внутренней политики при корпоративном капитализме всегда заключается в том, как сделать так, чтобы парламенты были выбраны всеобщим голосованием, а значит, зависели от голосов малых предпринимателей, фермеров и рабочих, служащих орудием защиты интересов крупного капитала. В странах с быстрым промышленным развитием это не сложно. Вся буржуазия увлечена, ее бизнес процветает благодаря пламенной экономической деятельности, а рабочие тоже, полностью занятые и способные получать хорошую зарплату, успокаиваются. Крупный капитал, уверенный в себе, провозглашает свои интересы общими интересами общества в целом. Однако с банковским капиталом все по-другому. Его эксплуатация чужих народов и захват сбережений собственного народа путем насилия и обмана носит характер ростовщичества и грабежа. Его интересы должны обслуживаться за кулисами, по тайным договоренностям с влиятельными политиками. Для ее достижения необходимо назначать или смещать кабинет министров, склонять на свою сторону партийных лидеров, манипулировать членами парламента, подкупать газеты — все это грязные интриги, которые не выносят света дня. Политики, в основном юристы или другие интеллектуалы, навязанные партийными машинами фермерам и гражданам как их представителям, рассматривают политику как бизнес, стремящийся занять высокую и доходную должность, как свою долю в добыче. Парламентаризм в современном мире повсеместно деградирует, потому что он должен создавать видимость общего блага, служа капиталистическим интересам. Но там, где правит финансовый капитал, он должен превратиться в настоящую коррупцию. Для финансового капитала, представленного французскими банками, нет прямой связи с трудом. Его политика, не основанная на фактической борьбе класса, управляющего производством, должна жить под фальшивыми лозунгами, на лживых обещаниях и звучащей риторике. 
 Поскольку в Париже в течение большей части XIX века доминировали малые предприятия, рабочий класс, не будучи резко отделенным от массы мелких самостоятельных ремесленников и работодателей, не мог развить ясное классовое сознание, хотя и был наполнен яростным республиканским и демократическим боевым духом. Видя, как капиталисты восстают под защитой правительства, используя политическую власть для бесстыдного личного обогащения, в то время как их самих насильно удерживали, рабочие считали государственную власть главной причиной их эксплуатации и страданий. Таким образом, их чувство свободной индивидуальности, наследие Великой революции, переросло в некий анархизм, доктрину, согласно которой только путем полной ликвидации государства и его ограничивающей власти человечество может быть свободным как агломерация независимых сотрудничающих индивидуумов. 
 Когда в последующие годы, с постепенным развитием и концентрацией промышленности, возникли профсоюзы, они, как и в Англии, заняли центральное место в социальных идеях рабочего класса. Не столько как практическое средство участия в процветании, а скорее для французского капитализма, не обладающего промышленной и торговой мировой мощью, как теоретическая основа лучшего общества. Таким образом, к концу века синдикализм стал теорией социальной реконструкции, занимающей умы рабочих не только во Франции, но и распространившейся на Испанию, Италию и другие страны. Синдикаты — это просто французское название профсоюзов. В доктрине синдикализма «труд – основа нового мира» означает, что синдикат, профсоюз будет его организационной единицей. Профсоюз, по сути, является свободным созданием рабочих, их сферой самоуправления, в то время как в государстве доминируют чиновники и политики, а в политических партиях — интеллигенция. Политическая революция, которая должна сделать государство хозяином производства, будет означать более гнетущее рабство для трудящихся. Освобождение трудящихся путем революции возможно только как разрушение государства и правительства. Она должна быть вызвана всеобщей забастовкой, общей акцией всех ее трудящихся. Вместо нее должно появиться свободное объединение всех профсоюзов; профсоюзы станут органами по организации и управлению производством. 
 Эти принципы четко объясняют их зависимость от форм французского капитализма. Так как содержание политики находилось на большом расстоянии от продуктивного труда общества с его борьбой за реальный классовый интерес, рабочий класс держался на большом расстоянии от политики. Поскольку политика была грязным делом личных интриг, рабочие презирали смешивать ее с политикой. Их практика, провозглашенная как классовая война, теоретически направленная на отмену эксплуатации, практически для улучшения условий труда, полностью входила в сферу производства, где они действовали с помощью синдикатов. Синдикаты не намеревались уступать или подчиняться банковскому капиталу; в синдикалистских лозунгах антипатриотизма, антимилитаризма и всеобщей забастовки они выражали свой отказ быть увлеченными милитаристской политикой банковского капитала. Но это была лишь негативная форма оппозиции, а не позитивная форма борьбы; она недооценивала мощную власть капитала через силу националистических идей. В самом принципе: каждый член синдиката может принимать индивидуальное участие в политике, голосуя "в соответствии со своими философскими или политическими идеями", выражена примитивная беспомощность класса, который занимается тем, что пытается исключить из своей непосредственной борьбы различия во взглядах на общество в целом. Не хватало понимания того, что против крупного капитала в промышленности должны возникнуть солидные крупные организации, включающие бюрократию ведущих чиновников. И что производство под руководством синдикатов означает производство под руководством профсоюзных лидеров, а не самоуправление рабочих. 
 Практически синдикализм пошел на спад, когда в начале Первой Мировой войны его лидеры присоединились к своему правительству и подчинились своему капиталистическому классу. Это подготовило переход к открытой реформистской политике после войны, когда в международном сотрудничестве различия в теории между английским, немецким и французским профсоюзами отступили за их общую практику. В эти поздние годы также различия в характере капитализма в разных странах, сильно подчеркивавшиеся ранее, стали менее заметными при повсеместном росте промышленности, слиянии финансового и промышленного капитала, их общей империалистической политике покорения чужих народов и подготовки к будущим войнам за мировое господство. 
 Власть французской буржуазии состоит, как и повсюду, в ее экономической и финансовой мощи, в ее духовной силе и государственной власти. В отличие от английской буржуазии, ее экономическая власть — это, прежде всего, не власть над промышленностью и мировой торговлей, а власть денег; на эти деньги она покупает пропаганду и вооруженную силу, а также доминирует в политике. Духовная власть французского капитализма основана на традициях Великой революции и созданных ею социальных институтах. Гордое чувство отбросившего деспотизм и, являясь примером для других, утвердившего юридическую свободу и равенство, живет как прочная традиция во всем народе. Только лелея эти чувства, признавая демократические формы, уважая свободу в общественном мнении, капитал может господствовать над массами, которые принимают внешний облик за действительность. И если они становятся бунтарями, то находят над ними сильную централизованную государственную власть. Основная слабость французского рабочего класса, несмотря на его галантные бои в прошлом, основывается на медлительности современного экономического развития, массовом разгоне крестьян, граждан, рабочих по многочисленным мелким предприятиям. Французский капитализм отстал от старой власти англичан и восходящей мощи немецкого и американского капитализма: никакой свежий поток импульсов не подтолкнул классы к решительным действиям и энергичной борьбе.

3. Немецкая буржуазия
В конце Средневековья гордое, свободное и воинственное бюргерство, богатое торговлей из Италии и с Востока в Северную и Западную Европу, наполнило процветающие немецкие города. Затем, с открытием Америки и Индии, мировая торговля переместилась к берегам Атлантики. Экономический спад нашел свое продолжение в междоусобных войнах и вторжениях иностранных держав, грабежах и убийствах, полностью уничтожая старые богатства. Тридцатилетняя война оставила Германию опустошенной и обнищавшей страной, лишенной торговли и промышленности, отрезанной от экономического развития Запада, разделенной на сотню небольших независимых государств под властью мелких князей, бесправных за их пределами, произвольных деспотов у себя на родине. В самом крупном из них, восходящей прусской монархии, полностью доминировала сухопутная аристократия, «юнкеры», державшие в рабстве бедных крестьян, управляли армией как орудием завоевания. Французская революция и подъем английской промышленности дали первый импульс немецким поэтам и философам, выразителям зарождавшихся устремлений буржуазного мира. Благодаря наполеоновскому господству подъем национализма имел реакционный характер и нашел свое теоретическое выражение в торжественном признании рабского долга: «Французская революция провозгласила права человека, мы провозглашаем обязанности человека». 
 К середине XIX века начала развиваться промышленность, а вместе с ней и первый дух свободы, выступлений против узколобого угнетения абсолютизмом и полицейским произволом. Восходящая буржуазия готовилась вымогать политические права у прусской монархии, что означало революцию с помощью рабочих масс. Но затем, в 1848 году, на парижских баррикадах рабочий класс провозгласил свои радикальные требования и даже в ожесточенной классовой борьбе сражался с притесняемыми классами. Поэтому он отступил; путь революции, завоевания свободы и власти для себя путем получения политической свободы для масс, был закрыт. Когда в последующие годы промышленность развивалась все больше и больше, немецкая буржуазия увидела, что рабочий класс организовался в независимую власть. Таким образом, она оказалась между старой правящей властью, монархией, аристократией и армией, и растущей новой властью внизу, рабочими, которые уже говорили о коммунизме. Так как он хотел, чтобы полиция защищала его во время каждой забастовки, так как он чувствовал, что рабочий класс является его настоящим экономическим антагонистом, он не мог начать серьезную борьбу с государственной властью. И если, в конце концов, он заговорит о революции, то аристократические правители, не колеблясь, будут будить рабочих против их работодателей, обещая социальные законы, ограничивающие произвол на фабрике, и даже намекая на «социал-монархию», защищающую рабочий класс от капитализма. 
 Так немецкая буржуазия научилась бояться. Страх перед властью сверху, страх перед властью снизу определял ее социальный характер. Она никогда не знала того гордого чувства, которое может пробудить в социальном классе только завоеванная свобода. 
 Есть и другие причины, способствующие развитию этого характера. В отличие от Франции и Англии, которые много веков назад уже обрели свое национальное единство, Германия все еще была разделена на несколько десятков незначительных государств. Это было досадным и громоздким препятствием для развития промышленности и торговли; столько разных правительств, законов и правил, разных систем налогов и чеканки монет, таможенных пошлин на нескольких границах, каждое мелочное правительство, проталкивающее бизнес через глупых чиновников, и бессильное защищать его на внешних рынках. Немецкая буржуазия глубоко возмущена отсутствием могущественного объединенного государства. Свободная и объединенная Германия была ее надеждой в начале 1848 года; но мужество не смогло присоединиться к борьбе народа. И теперь она поняла, что есть другой способ обрести не свободу, а единство: с помощью прусского милитаризма. Прусская аристократия сделала свою армию превосходным инструментом завоевания. В серии войн, в революции сверху, окружавшие ее державы были разбиты или превзойдены, а небольшие германские государства были подчинены и объединены в мощную Германскую империю. А теперь буржуазия изменила свою политику, оставила парламентских представителей в покое, чтобы они выступали с речами против милитаризма, и с энтузиазмом приветствовала «железного канцлера» и прусского короля как своих героев. 
 «Деспотизм при Бисмарке, — писал английский историк Тревельян, — стал активным принципом в локомотиве прогресса; он уже не робко враждебно относился к классу коммерсантов, к прессе, образованию и науке, а приковывал их всех к машине правительства». Раньше в других странах прогресс, т.е. развитие капитализма, всегда было связано с ростом свободы, т.е. с овладением буржуазией власти. Теперь же здесь, наоборот, деспотическое правительство стало инструментом развития капитализма. Конституция вновь созданной империи была одушевлена современным смелым духом, а ее политика — брутальной энергией, соответствующей сильно развивающемуся капитализму. Законы о социальных реформах и всеобщее избирательное право на выборах в парламент обеспечили участие масс в ее мировой политике, а также адаптацию к изменяющимся условиям. В то же время отдельные государства оставались с их устаревшими конституциями, с их узкоспециализированным чиновничеством, охватывающим сферу управления, внутренних дел, полиции и образования, и держали массы в подчинении и под постоянным контролем. 
 Таким образом, сильная государственная власть была поставлена на службу растущему капитализму, не отдавая политического превосходства самим капиталистам. Прусская земельная аристократия оставалась хозяином современной Германии, но только путем обслуживания требований капитализма. Она взяла на себя свою долю растущей массы прибавочной стоимости, не только занимая прибыльные руководящие посты в правительстве, но и используя свою политическую власть для увеличения — по хлебным законам — денег, производимых из ее земельной собственности. Буржуазия оставалась классом послушных подданных, социально влиятельных своими деньгами, но считавшихся гражданами второго сорта, довольных своим делом и уважительно прославляющих монархию и юнкерство. В отличие от Англии и Франции, парламент не имел власти над правительством; он не мог своим голосованием добиться отставки кабинета. Если бы парламентское большинство попыталось сделать это, воспользовавшись своим правом контроля над бюджетом, буржуазия оставила бы его и от него бы отказалась; вместо того чтобы зависеть от парламента, избранного массами, она предпочла бы управлять сверху. 
 Теперь путь был открыт для капиталистического развития без политической свободы. В то время как рабочий класс, постоянно борющийся за дыхание и боевое пространство, удерживался сильной рукой, Германия, как могущественная новая сила, сыграла свою роль в европейской политике. Промышленность и торговля развивались с удивительной скоростью, обогнав все другие западные страны, уступая только Соединенным Штатам Америки. 
 Это была не только свежая энергия народа, сдерживаемого годами неблагоприятных политических условий. В Германии промышленность появилась на полвека позже, чем в Англии, во времена более высокоразвитой техники. С самого начала она должна была начать с внедрения больших машин и дорогостоящих установок, требующих науки и капитала. Наука у нее была задолго до того, как ее ученые приняли почетное участие в международных исследованиях. Только потому, что техническое применение было ограничено, можно было заложить более совершенные теоретические основы, которые в настоящее время являются основой в быстро растущем числе университетов и технических училищ, тщательной научной подготовки для нужд промышленности. Однако в Германии не хватало личного богатства, такого как у владельцев заводов в Англии, накопившихся за полвека. Там капитал, необходимый для крупных предприятий, должен был быть обеспечен путем тщательного сбора всех мелких сбережений у отдельных мелких капиталистов. Это была функция банков. 
 Таким образом, немецкая промышленность приобрела особый характер. Чтобы увеличить прибыль для быстрого накопления капитала, производительность была повышена за счет сознательного улучшения ее научной базы. Так с ряда рынков германская конкуренция смогла вытеснить англичан, уверенных в своих испытанных и проверенных методах. В то же время тесная связь банков и промышленности создавала новые формы организации. Банк, заинтересованный в успехе предприятий, поскольку он обеспечил их капиталом, контролировал и консультировал их политику и приводил их в связь. Это привело к взаимопомощи и благосклонному отношению между такими предприятиями, к переплетению интересов, часто к образованию картелей, в большинстве случаев к организации. В результате взаимопроникновения направлений деятельности банков и крупных отраслей сформировалась осознанная общая политика постоянного расширения их власти над новыми отраслями. Инвестируя капитал сюда, расширяя там уже существующий бизнес, хорошо спланировав создание новых предприятий, банки, несколько групп яростно конкурирующих финансовых держав, организовывали промышленность систематическим образом, увеличивая прибыль и еще больше увеличивая свою долю в ней. Таким образом, то, что впервые появилось как слабость, отсутствие частного капитала, превратилось в силу. Против самоотверженной независимости английских бизнесменов, уверенных в своем традиционном богатстве и клиентуре, немецкая промышленность быстро поднялась к власти благодаря своей целенаправленной организации. С беспокойной энергией и свежими амбициями немецкая буржуазия пробила себе дорогу в производство и мировую торговлю, начала экспортировать капитал в колонии и на зарубежные континенты, и готова была завоевать свою долю как мировая держава. 
 В Англии милитаризм никогда не закрепился в обществе. В Германии формы и дух милитаризма пронизывали и доминировали в обществе; его кодекс чести, грубый и трогательный, был подорван молодежью среднего класса в университетах; а для касты офицеров бизнесмен был презираемым гражданским лицом. Немецкий средний класс с глубоким почтением смотрел на армию, на ее убежище и на ее инструмент власти, и в равной степени поклонялся хозяевам армии, монарху и его офицерам. В Конституции Германии парламент, Diet, не имел власти над армией, он должен был только предоставлять деньги. Этот милитаризм олицетворял покорность немецкой буржуазии, отсутствие личной гордости, чувство неполноценности, часто маскируемое под грубую жестокость. Немецкая буржуазия никогда не знала свободы. Совершенно чуждым им является гордое чувство независимости, так как личная свобода пронизывает все классы в западных странах. 
 Это, однако, сделало немецкую буржуазию лучше приспособленной к требованиям крупного капитализма. Организация капитализма, основанная на подчинении более сильной власти, оказалась для немцев легче, чем для капиталистического класса, привыкшего к личной независимости. Тот же расклад позволил немецкой буржуазии дважды вступить в борьбу за мировую державу с непревзойденной, хорошо спрятанной в ночи неотразимой военной машиной, эффективность которой была основана на тщательно подготовленной военной и капиталистической организации, как в техническом, так и в духовном плане. Так что его противник, английская буржуазия с мировым господством, беспечный и неподготовленный, ошеломляемый под ожесточенным штурмом, вынужден был поставить свою защиту, призвав все самые глубокие силы своей внутренней природы.
Американский энтомолог Говард в своей работе «Человек и насекомое» сравнивает две наиболее успешные адаптации природы к «борьбе за жизнь» в структуре животных: насекомые, покрывающие все свои слабые части неприступной твердой и эластичной кожей, млекопитающие, поддерживающие их скелетом внутри, и их борьба за господство над миром, по словам автора, еще не решена. Этот образ подходит для сравнения двух соперничающих капиталистических классов; немецкая буржуазия покрывает свою внутреннюю мягкость внешней стальной броней и атакует острыми руками, казалось бы, незащищенного противника; но у английской буржуазии в теле есть кости. 
 Этот характер немецкой буржуазии в ранний период привел немецких рабочих к политической независимости. Будучи одинокими в своей борьбе против деспотического полицейского государства, они не были привязаны к среднему классу по традиции общей борьбы за политическую свободу. Если в других странах жесткий промышленный босс, захватив власть над государством и модернизировав его, пользовался уважением, то в Германии хриплый хозяин в цехе доказал, что он покорный трус в политике, приводя примеры только в рабстве. Немецкие рабочие выступали непосредственно против союзных классов землевладельцев и капиталистов; им приходилось бороться как на политической, так и на экономической арене. Сосредоточившись на быстром развитии промышленности в большом количестве на заводах и в городах, они должны были построить свои организации и найти свой собственный путь, не зависящий от влияния и традиций среднего класса. 
 Быстрый подъем социал-демократии продемонстрировал эту политическую независимость. Его название выражает основную идею о том, что социалистическое производство должно быть завоевано с помощью демократии, с помощью масс, завоевывающих власть над государством. Пропаганда классовой борьбы порождала всё большее число трудящихся к самоотверженной борьбе, её газеты и брошюры воспитывали их в знаниях об обществе и его развитии. Именно энергия и быстрота капиталистического развития пробудили в немецком рабочем классе энергию и вскоре сделали его главной и направляющей силой в международном рабочем движении. Именно покорная политика немецкого капиталистического класса, направленная непосредственно против всего правящего класса, заставляла его осознавать себя, теоретически заставляла углубляться в социальные силы и делала его учителями рабочих всех стран. Подобно тому, как во Франции резкое противостояние между средним классом и дворянством породило обширную литературу по политической теории, так и в Германии резкое противостояние между рабочим классом и буржуазией породило обширную литературу по социальной теории, основанную, главным образом, на научном труде Маркса. Это интеллектуальное превосходство вместе с галантной борьбой против угнетения и деспотизма, в одиночку против могущественных правителей, привлекло все прогрессивные и идеалистические элементы среди других классов и собрало вокруг себя всех, кто жаждал свободы и ненавидел унизительный прусский милитаризм. В Германии глубокий раскол, как социальный, так и духовный, разделял два мира, один из которых был миром наглой власти и богатства, где раболепие прославляло угнетение и насилие, а другой был миром идеализма и бунтарства, воплощенного в классовой борьбе рабочих за освобождение человечества. 
 Проникновение идеалистического среднего класса и интеллигенции имело тенденцию вызывать идеи мирной мелкой капиталистической реформы и демократии, хотя они полностью расходились с реальными условиями крупного капитализма. Другие влияния шли в том же направлении. Возросшая власть рабочих в политическом плане, в конце концов, в 1912 году, мобилизовавших треть всех голосов, в экономическом плане за счет быстрого роста профсоюзов до гигантских организаций, пробудила стремление к прямому прогрессу в области социальных реформ. Хотя традиционная программа и теория говорили о революции как о цели всей деятельности, реальный результат заключался в том, чтобы установить рабочим их место в капитализме, признанное не официально, а фактически, и только ценой постоянной борьбы. Таким образом, реформистские тенденции получили все большее распространение среди рабочих. В глубинных корнях реформистских настроений лежало, конечно же, экономическое процветание, которое за двадцать лет до первой мировой войны колоссально раздуло немецкий капитализм. Все это означало сильное влияние капиталистических идей и идей среднего класса на рабочих. 
 Духовная власть немецкой буржуазии над рабочими массами была обусловлена не политическими, а экономическими достижениями. Оставив политику и управление другим, сконцентрировав все свое внимание на промышленности и торговле, капиталистический класс развернул здесь такие возможности и энергию, что подтолкнул немецкую экономику в непревзойденном темпе на передний план мирового развития. Эта энергия вызывала уважение у трудящихся и увлекала их за собой в чувстве участия в мощном мировом процессе. Они ощущали огромную и невероятно растущую мощь и тяжесть капитала, на фоне которых их организации казались недостаточными и на фоне которых казалось, что даже их собственные идеалы исчезают. Таким образом, в их подсознании они были в определенной степени затянуты в течение потока среднего класса в сторону национализма, в стремление к национальному величию и мировой власти, что вспыхнуло в первую мировую войну. 
 В западных странах раннее политическое восхождение буржуазии держало рабочих в политической зависимости; экономические силы и кризисы должны были пробудить их к классовому сознанию и классовой борьбе. В Германии же позднее и потому более основательное экономическое восхождение буржуазии сковывало рабочих духовной зависимостью; здесь политические силы побуждали их к борьбе и пробуждали их классовое сознание. Против буржуазии, полностью пристрастившейся к деспотизму и насилию, немецкие рабочие должны будут завоевать свою свободу на трудном пути политических кризисов и катастроф.

4. Национализм
Национализм является основным вероисповеданием буржуазии. Что для этого класса стоит выше индивидуальности отдельного человека, так это указанная общность, с небольшими различиями в значении, под разными названиями нации, народа, родины или государства. 
 Национальные и националистические чувства возникли и развивались вместе с буржуазией. Первоначальная крестьянская жизнь знала только общность деревни и более крупного племени, графства или кантона; для восходящего мещанского класса город был их общиной. Их общие интересы не выходили за рамки этих маленьких царств. Разговорные языки варьировались в более крупных регионах; их сходство с ограниченными регионами облегчало их связь под властью одного князя. Но обычно такое господство, путем завоевания и наследования, распространялось на страны с совершенно разной речью. Для крестьян это вряд ли имело значение, какой принц царствовал вдалеке и над какими другими людьми. 
 Это изменилось с ростом торгового и еще больше с ростом промышленного капитала. Купец, торгующий через обширные страны и моря, нуждается в сильной державе, которая защищает его, борется с его конкурентами и покоряет отсталые племена; если этого нет, он сам основывает городскую федерацию. Промышленнику нужны безопасность на дорогах, единство закона, защита сильнейшей, чем город, державы. Там, где в результате изоляции, как в Англии, или завоеваний князей, как во Франции, к ним присоединялись более крупные области, их нужно только консолидировать и укрепить изнутри. В других случаях, как в случае с Италией и Германией, сильные государства должны были быть построены в современную эпоху, через войны и революции, через силу националистического чувства буржуазии. 
 Это не означает, что государство и нация идентичны или совпадают. Государство — это структура власти, обеспеченная физическими средствами принуждения и подавления; нация — это общность, связанная внутренними силами. Поэтому государство обладает наибольшей внутренней прочностью, когда оно совпадает с нацией. Но государства для увеличения своей власти стараются включить в свой состав как можно больше регионов и народов, хотя они могут принадлежать к другим нациям, смешавшись друг с другом в результате случайных миграций в давние времена. Так, в Данию раньше входили немцы, в Германию — датчане и поляки, в Венгрию — румыны, славяне и немцы, в Румынию — венгры и немцы. Австрийская монархия состояла из семи различных национальностей, которые никогда не росли вместе. В таких случаях рост национальных чувств, сопровождающий подъем современной буржуазии, действует как разрушительная сила. В случае портового городка с внутренними районами различных рас и языков (таких как Фиуме или Данциг) экономические интересы, требующие политического единства, ослабляются национальной враждой. 
 Общий язык, как инструмент понимания, является самой могучей силой, способной сплотить людей в одно государство и одну нацию. Однако это не означает, что нации — это просто общность речи. Швейцарцы в большинстве своем говорят по-немецки, но при этом являются отдельной нацией, отличной от немцев. Английский и американский народы говорят на одном языке. Швейцарский народ на протяжении пяти веков уже прошел свой собственный путь, отличный от пути других немецкоязычных народов. Они жили под своими особыми институтами, управляя собой как свободные крестьяне в условиях первичной демократии, в то время как немцы были угнетены игом нескольких сотен мелких тиранов. Все швейцарцы пережили одни и те же исторические события, которые формировали их сознание; в постоянном актуальном и духовном общении они переросли в сходство характера и идей, отличное от того, что было по другую сторону границы. Не только приобретённые таким образом пассивные качества, но и гораздо более активная воля, взаимное чувство принадлежности друг к другу в общности жизни, соединяют и разделяют человечество на народы. То же самое происходит и с англичанами и американцами: их отдельная история на разных континентах, каждая следуя своей судьбе, часто в резкой враждебности капиталистических интересов, делала их разными нациями. И внутри каждой нации общность судьбы, подчинение одним и тем же историческим влияниям накладывало на всех общий отпечаток; общая борьба за общие интересы, за общую свободу сваривала их в нерушимое единство. Она породила общность идей, воплощенных и укрепленных литературой, искусством, ежедневными газетами, составляющими национальную культуру, сама по себе являлась важным фактором развития чувства национальной принадлежности. Даже ожесточенная борьба классов происходит на этой общей почве общего опыта взлетов и падений, взаимной борьбы как прямых личных противников. 
 Таким образом, нация — это не общность государства, не общность языка, а общность множества [судьбы, вытекающей из их общей социально-экономической практики]. Конечно, эти различные типы сообществ сильно зависят друг от друга. Язык — это сильный фактор построения нации. Национальность — сильнейшая государственная строительная сила. Наоборот, политическая государственная власть сильно реагирует на создание и разделение наций, объединяя и разделяя народы, создавая или разрушая общность множества [ощущение общей судьбы]. В средние века Северную и Южную Францию, различавшуюся по языку так же, как Францию и Испанию, объединили завоевания; во время подъема буржуазии они образовали одну страну, и в качестве единства пережили более поздние революции. Одновременно со швейцарскими горцами Нижние земли, граничащие с океаном, политически отделились от большого немецкого тела. Десятки богатых купеческих городов, защищаясь на суше цепью союзных провинций, образовали независимое государство, подняв голландский диалект на уровень отдельного языка со своей литературой и культурой; а по своей особой истории стали отдельной нацией. Фламандцы, хотя и говорят на одном языке с голландцами, по своей совершенно разрозненной и отличной истории не могут считаться принадлежащими к одной нации, в то время как их политическому единству с Валлонами мешает разница в языке. Политические меры, продиктованные экономическими интересами, постепенно сплавили шотландцев с англичанами в одну нацию, тогда как ирландцы такими мерами были загнаны в сознание отдельной и враждебной нации. 
 Таким образом, нация является продуктом истории. Все события прошлого, переживаемые совместно, определяющие характер, чувства, культуру, оседают в виде национальности. Национальность — это зарождающаяся история, увековеченный итог прошлого как живой силы. 
 Национальный характер и, тем самым, еще более национальное чувство, самопроизвольно вырастающее из общества, составляют внутреннюю силу национальных государств. Они необходимы буржуазии, воспеваются как патриотизм и подкрепляются особыми мерами. Различия в границах максимально стираются, различия с внешним миром подчеркиваются и усиливаются. Один общий язык, необходимый для общения, преподается во всем мире, подавляя старые диалекты и даже языки меньшинств — как гэльский в Уэльсе, провансальский на юге Франции — который остается только курьезами отдаленных деревень. И обширная литература на этом общем языке, начиная с раннего детства, работает, чтобы произвести впечатление идентичных идей и одинаковых чувств на все население. Намеренная пропаганда работает для того, чтобы усилить взаимные чувства связи и придать антагонизм чему-либо инородному более осознанный характер. Доктрина классовой борьбы, пронизывающая национальную общность, осуждается как опасность и даже преследуется как преступление против национального единства. Будучи спонтанным живым продуктом общества, который развивается и изменяется вместе с самим обществом, национализм провозглашает себя вечным фактом природы и долгом человека. 
 Национальность — это сжатая история, но история продолжается, постоянно пополняя прежнее месторождение. Новые экономические события, рост капитала, войны и завоевания порождают новые интересы, меняют границы, пробуждают новые направления воли и чувств, объединяют или разделяют народы, ломают старые сообщества и порождают новые. Таким образом, национальность, вместе с ее более глубокими генерирующими силами, колеблется, по своим масштабам и содержанию, проявляя различные аспекты. 
 Подобно тому, как мелкая торговля остается в рамках крупного капитализма, провинциальность, остатки старых обычаев и идей, сохраняются, а иногда и выходят за пределы государственных границ. Во времена восходящего капитализма со свободной торговлей, охватившей весь мир, в буржуазии утвердились чувства космополитизма, международного братства всего человечества. Затем, когда конкуренция стала ожесточенной, а последовавшая за этим борьба за мировую власть углубила национализм, это было высмеяно и подавлено как детская иллюзия. В тех частях мира, где капитализм только начинает закрепляться, где он начинает подрывать примитивную экономику и низвергать изношенные деспотизмы, мы видим, как создаются нации. Помимо жаждущих наживы бизнесменов, авантюристов, агентов зарубежного капитала и хищных политиков, формирующих начало буржуазии, именно интеллектуалы, образованные европейскими науками и идеями, выступают в качестве выразителей национализма. На Балканах случайные результаты войны часто решали, какие смежные долины с родственными диалектами будут включены в сербский или болгарский народ. В Китае класс купцов и землевладельцев, духовно объединенных уже старой культурой, при поддержке западного образованного класса интеллигенции, постепенно развивается в современную буржуазию, одушевленную растущим духом национализма. В Индии такой рост, хотя и уходит корнями в отечественную капиталистическую индустрию, сильно сдерживается устаревшим разнообразием религий. Во всех колониях, где еще нет буржуазии, национализм, распространяемый небольшими группами интеллигенции, является первой теоретической формой восстания против иностранной эксплуатации. Там, где, с другой стороны, в группах одного миллиона человек, говорящих на отдельном диалекте, возникает национализм, по желанию или только прихоти интеллигенции, он может действовать как деструктивная сила, нарушающая единство более крупных единиц. 
 В странах современного капитализма национализм прошел через различные формы, соответствующие развитию буржуазии. Когда буржуазия на своем первом подъеме становится хозяином в своем городе или царстве — это свобода, за которую она борется. Она не только ломает власть дворянства, собственность на землю в своих владениях, она должна победить иностранные державы, которые подавляют или угрожают его свободе. Подъем буржуазии как правящего класса связан с войной против иностранных феодальных или абсолютистских или ранее доминировавших капиталистических держав. Такие войны — это освободительные войны, это своего рода революция; всякий энтузиазм, всякая преданность, зарождающаяся от создания высшей системы производства, проявляется как национальная страсть и возвышает национализм до возвышенного идеализма. Так было с освобождением Голландии в XVI веке от испанского короля, с одновременной борьбой англичан против испанской мировой державы, с Америкой в 1776 году против Англии, с французами в Великой революции против Европы во главе с Англией, с итальянцами в XIX веке против Австрии; и даже война Германии против Франции в 1870 году имела некоторые черты. Такие освободительные и консолидационные войны, утверждающие ее независимость и власть, во все последующие годы возвышаются буржуазией как возвышенные вершины национальной истории. 
 Но потом, постепенно, картинка меняется. Капитализм — это эксплуатация, это доминирование эксплуатируемого класса эксплуатируемым. Буржуазия, освободившись от господства собственности на землю, устанавливает новое подавление. Отбросив иго иностранного угнетения, она вскоре начинает накладывать свое иго на более слабые народы, соседние или далекие колонии. Особенно с развитием крупного капитализма. И всегда под одними и теми же лозунгами национализма. Но теперь у национализма другой цвет. Не свобода, а величие нации — ее лозунг. Он апеллирует к чувствам гордости, к инстинктам власти, ко всем остальным классам, которые должны служить буржуазии как ее помощники и подопечные, как выразители, как военные и гражданские офицеры, и которые принимают участие в его власти. Теперь собственный народ провозглашается избранным народом, превосходящим по силе и добродетели, «великой нацией», «герренфолком», «лучшей расой среди человечества», призванным вести за собой или господствовать над другими народами. Как борьба за мировую власть, борьба за господство в мире между капиталистическими классами становится ожесточенной, национализм перерастает в лихорадочную страсть, часто унося с собой всё население в общей борьбе за существование. 
 Национализм — это не просто искусственная доктрина, навязываемая правителями массам. Как и любая система мыслей и чувств, он возникает из глубины общества и исходит из экономических реалий и потребностей. Для буржуазии нация — это та общность, к которой привязаны ее страдания и горе; поэтому все старые инстинкты общинного чувства ставятся на службу и развиваются под влиянием могучих сил идеализма. Больше, чем повзрослевшая молодежь, еще не пронизанная духом корыстного стремления к прибыли, восприимчива к восторженному отклику на призыв общности. Для трудящихся масс до тех пор, пока у них нет возможности и мыслей бороться за себя против буржуазии, нет другого пути, кроме как следовать за ней. Духовно зависимые от господствующего класса, они должны более или менее охотно принимать его идеи и его цели. Все эти влияния работают как духовные силы в царстве инстинктивной спонтанности. 
 Но потом, к этому добавляются целенаправленные усилия буржуазии, направленные на интенсификацию спонтанных ощущений искусственными средствами. Вся просветительская работа в школах и пропаганда в литературе и публицистике направлены на воспитание и укрепление духа национализма. Конечно, не показывая его связи с прибылью для капитала; ясного сознания этой связи, как и во всех идеологиях эксплуатирующего класса, не хватает, и его следует бережно хранить в тайне от эксплуатируемых масс. Поэтому необходимо искать другие основания, искать другие, как правило, обманные аргументы, заимствованные, главным образом, из существующих традиций, основанных на прежних социальных условиях. Любовь к месту рождения, где стояла наша колыбель, память о мире нашей молодежи, деревнях или городских кварталах, небольших общинах крестьянского или ремесленного быта должны служить закреплению приверженности националистической государственной власти, где она борется с иностранными державами, ради наживы капитала. История окрашена и начертана таким образом, чтобы превратить строгую объективную истину о прошлом в блестящий односторонний образ жизни нации, способный пробудить в молодых людях сильные чувства межобщинности, энтузиазма, гордости и восхищения, возвысить их сердца, напрячь их разум, подтолкнуть к подражанию, а значит, закрепить внутреннюю силу национального сообщества. 
 Чтобы придать еще большую прочность национальной идеологии, она иногда опирается на материальную, физическую основу, на кровосмешение и расу. Расы человечества сформировались за многие тысячи лет доисторических времен. Мы встречаемся с ними на заре истории, а затем в окружающих варварских странах и континентах, как группы со схожими качествами. Они сформировались в результате миграций, завоеваний, истреблений и смешений первобытных групп, когда в более спокойные времена или в изолированных регионах смесь оседала на определенных типах. Борьба за жизненное пространство и за обладание источниками жизни продолжалась и в более поздней цивилизованной истории. Но теперь, развивая новые формы производства, как борьбу государств и наций. Хотя и те, и другие являются сообществами множества [общей судьбы] и обозначаются одним и тем же названием «народ», между первоначальными расами и более поздними нациями существует принципиальное различие. Расы — это группы, соединенные кровными узами, кровосмешением; нации, сформировавшиеся в эпоху товарного производства, — это группы, соединенные духовными узами общего сознания, идеями, опытом и культурой.
Письменная история великих миграций в более поздние времена свидетельствует о том, как почти все современные народы, нации, были сформированы в результате тщательного смешения различных рас. И этот процесс смешения происходит, хотя и в более спокойных формах, в современных промышленных условиях. Большое количество людей мигрирует из бедных аграрных регионов в иностранные промышленные города или районы; например, ирландцы — в английские города, чехи — в Вену, поляки — в Рейнскую землю, европейцы — в Америку. В основном они принимают язык и привычки из своего нового окружения, а также идеи, и таким образом растворяются и ассимилируются в своем национальном сообществе. Только тогда, когда в миграции участвуют более связанные между собой массы, особенно когда их уже коснулось сознание ожесточенного национального противостояния, ассимиляция прекращается. 
 Когда современная нация претендует на то, что она является чистым потомком одной оригинальной расы, как это можно решить? Свидетельства истории, обычно неопределенные, указывают на сильное смешивание. Так же, как и языковое сообщество, не имеет решающего значения. Правда, крестьянские общины упорно придерживаются своего языка до тех пор, пока на их жизнь и труд не влияют другие доминирующие языки. Но хорошо известно, как часто при смешении народов язык победителей принимается побежденными, а язык более цивилизованных жителей — менее цивилизованными злоумышленниками. Языковая общность в дальнейшем является мощной силой в создании наций; но она не может сделать определенную общность родовой. Кроме того, между основными группами — европеоидами, монголоидами, негроидами — существуют телесные различия в цвете, волосяном покрове, структуре тела и форме черепа, явные и большие. Но они малы в подчиненных группах. И во всех современных народах эти телесные особенности проявляются в наиболее постыдном разнообразии. Этнологи, особенно в Германии, говорят о «скандинавской» расе, долихоцефалической [с продолговатым черепом], блондинах и голубоглазых, из которых тевтонцы были потомками и представителями, в отличие от более темной «альпийской» расы, брахицефалической [с круглым черепом], проживающей в Центральной Европе. Но современная Европа демонстрирует доминирование долихоцефалии только в Норвегии, Северо-Западной Германии, Голландии, Англии, в то время как основная часть Германии — брахицефалическая, всё больше и больше в более поздние века. Американский этнолог Диксон обратил внимание на то, что жители тогдашней австрийской монархии по телесным характеристикам и форме черепа представляли собой почти однородную расу, в то время как они были разделены на семь яростно ссорящихся народов, говорящих на столько же разных языков, и объединены разными древними сказаниями и приключениями. С другой стороны, французы, физически проявляя смесь самых разных расовых характеристик, чувствовали и действовали как одна однородная консолидированная нация. 
 Расовая общность как основа национальности — это лишь фантастическая теория, придуманная и распространенная в политических целях. Сила немецкого национализма уходит корнями не в кровь древних тевтонов, а в потребности современного капитализма. Сильные реальные корни национализма находятся в экономике, в способе производства. Поэтому он должен быть разным для разных классов. 
 В рабочем классе национализм так и не прижился. В мелкобуржуазных и крестьянских классах, из которых он исходил, национальное чувство не играло большой роли, а их собственная эксплуатация капиталом придавала идеям другое направление, не к общности, а к борьбе с буржуазией. Они воспринимали национализм как идеологию своих эксплуататоров, часто как форму лицемерия, когда самые жадные капиталисты использовали патриотические разговоры, чтобы набить собственные карманы. Когда по безработице они были вынуждены бродить по другим странам, они находили других рабочих, товарищей, эксплуатируемых, как и они сами. Практически, своей борьбой, а затем теоретически, в своем сознании, они провели разделительную линию через всю нацию. Другое сообщество множества, классовое сообщество определяло их чувства и мысли, распространяясь по всем странам. Разделительная линия классов пересекает линию наций. Националистической пропаганде буржуазии они противопоставили реальность своей жизни утверждением, что у рабочих нет родины. Социалистическая пропаганда, в корне противостоящая капитализму, провозгласила интернационализм принципом рабочего класса. 
 Но под сознательными помыслами и заклятыми учениями было в рабочих, в их подсознании еще некое национальное чувство, раскрывавшееся в начале мировой войны. Практически они должны были молча соглашаться с властью буржуазии и были ее подчиненными; практически их борьба не могла не только утвердить свое место в капитализме, но и в своих идеях не могла достичь полной независимости. Когда рабочие политически и социально следуют буржуазии, они остаются мысленно мещанами. В Англии они участвовали в прибыли, которую мировая торговля, промышленная монополия и колониальная эксплуатация давали буржуазии. В Германии энергия буржуазии на завоевание мировой промышленной мощи увлекла их в смутное ощущение того, что промышленная мощь и процветание — это тоже интересы рабочих. Так национализм в рабочем классе был спутником реформизма, в Англии — тихой, едва сознательной консервативной традицией, в Германии — стремительным инстинктом, движимым бурной экономической экспансией. Следует отметить, что национализм рабочего класса всегда был пацифистским, укоренившимся в традиции мелочных иллюзий, в отличие от агрессивного, насильственного национализма буржуазии. 
 Когда рабочий класс начинает свою революционную борьбу, национализм полностью отпадает. В организации производства новых рабочих нет никакого антагонизма интересов с другими народами; он распространяется на страны, игнорирующие все прежние границы. В перестройке общества борьба нужна только против капиталистического класса; в этой борьбе рабочие всего мира вынуждены полагаться друг на друга как на братьев по оружию; вместе они принадлежат к одной армии. Они, конечно, говорят на разных языках; но эти различия относятся только к внешним формам их мыслей. Основное содержание, их идеи, их чувства, их культура, определяемые как они есть той же классовой борьбы, общая борьба, как главный жизненный опыт, общий жребий, идентичны. Из того, что были подвергнуты различным национальным влияниям в предыдущей истории, могут остаться различия в пассивном характере и культуре, но в активном характере, в направлении воли, они образуют одно единство. Это новое состояние мышления рабочего класса невозможно обозначить, назвав его международным; это больше и выше, чем мирное сотрудничество свободных и равноправных наций. Это все отсутствие национальности; ибо трудящихся наций не существует, они видят перед собой единство человечества во всем мире, производственную, жизненную, культурную общность. Во всем многообразии телесных качеств и природной среды, местной речи и традиционных привычек простирается связь всего человечества как единого великого сообщества судьбы. Таким образом, с земли исчезает национализм вместе с классом, который был его автором. 
 Это будущее. В настоящее время национализм существует как мощная сила, препятствующая этому. Для трудящихся необходимо не только разрушить всю националистическую традицию в себе, но и, чтобы избежать иллюзий, понять ее силу во враждебном классе. Национализм не принадлежит к идеологиям, которые, как традиции прошлых времен, в современных условиях постепенно гасятся. Это живая идеология, заново вытягивающая свои силы из плодородной экономической почвы, стоящей в центре борьбы, флага врага. История Германии последней четверти века является примером того, как после падения ее государственной власти буржуазия смогла возродить себя с помощью духовной силы, через национализм, и таким образом построить новое, более могущественное государство. 
 Начало первой мировой войны в 1914 году стало катастрофой социал-демократии и рабочего движения. Партийные и профсоюзные лидеры поставили на службу правительству всю мощь своей организации, ее прессу, ее моральный авторитет; в Германии, считающейся передовой силой и примером для рабочего класса, и во всех других странах. Это был крах всех гордых программных лозунгов классовой борьбы и интернационализма. Рабочие, вложив все свое доверие, веру в свою партию, свою организацию, теперь были бессильны против националистической пропаганды, против совокупного давления со стороны военных и партийного аппарата. 
 Затем наступил 1918 год — падение немецкой военной мощи. Восстание моряков, забастовки и демонстрации в главных городах, формирование рабочих и солдатских советов привели к власти социалистических вождей. Они были единственными, кто сдерживал рабочий класс и предотвратил настоящую рабочую революцию, которую они ненавидели и боялись не меньше, чем генералы и капиталисты. Рабочие массы обнаружили, что политическая власть оказалась в их руках; но они не знали, что с ней делать. Опять же они вложили свою веру в партию, в своих вождей и пассивно пострадали небольшие передовые группы революционных бойцов и ораторов, которые были уничтожены вооруженными силами по приказу социалистических правителей. Их всегда учили, что партия принесет им социализм. Теперь партия была правящей, теперь их лидеры были на посту, теперь должен был наступить социализм. 
 Что они получили, так это капитализм. Социалистические лидеры не прикасались к капиталистической собственности, даже к аристократической собственности на землю. Созвав Национальное Собрание, они сразу же восстановили парламентаризм, который всегда был элементом их жизни. Так буржуазия обрела официальный центр организованной власти. Она была вполне удовлетворена тем, что социалистические и демократические политики, обольщая массы иллюзией власти, занимают руководящие посты; затем их можно постепенно вытеснить и заменить либералами и реакционерами. Капитализм действовал, как всегда: эксплуатировал массы, экспроприировал средние слои, усугублял экономический хаос, играя со средствами производства, подкупал чиновников и ввергал общество во все новые кризисы безработицы. И все недовольство и отчаяние обратилось против новой республики и ее парламентских лидеров. 
 Теперь буржуазия начала наращивать свою боевую мощь из всех элементов, которые были подавлены и озлоблены новыми условиями: молодежь среднего класса, отброшенная от своих высоких надежд на победу и будущее величие; уволенные офицеры, озлобленные поражением, полностью живущие в старых концепциях; молодые интеллектуалы, в отчаянии видя, что правительственные учреждения когда-то считались их монополией, теперь занятой презираемыми социалистами и евреями. Все обнищавшие от девальвации денег, все исполненные горечи по поводу унижения своей страны, все движимые яростной волей к тому, чтобы вновь вступить в борьбу за мировую власть. Их обязывающей силой был яростный национализм, пронизанный унизительными мирными условиями, разжигаемый ненавистью к безделью кротких правителей не меньше, чем к инородным победоносным врагам. Они выступали как носители возвышенных национальных идей, в то время как рабочие на их фоне могли продемонстрировать не более чем довольство глумливой демократией никчемной республики или мнимой революционной болтовней о диктатуре большевистской партии. Таким образом, наиболее активные элементы среди подрастающей молодежи были собраны и обучены в боевые группы, вдохновленные пламенными националистическими учениями. Крупный капитал обеспечивал средства для непрерывной пропаганды среди населения. Пока мировой кризис 1930 года не поднял их на политическую арену. Бессильные социалистические лидеры даже не осмеливались призывать вооруженных рабочих к сопротивлению. «Всемирное освобождение» социал-демократии бесславно пошло прахом, как червь, съевший останки. Национализм, поднявшийся на самый высокий уровень, легко уничтожил парламентскую республику и начал организовывать все силы нации для новой войны за мировую державу.

5. Американский капитализм
Белое население США происходит от европейских иммигрантов, которые, будучи наиболее энергичными и независимыми элементами своих народов, пересекли океан, чтобы спастись от угнетения, преследований и бедности. С первых поселений на восточном побережье, с их торговых городов, они постепенно расширялись по всему континенту, истребляя в непрерывной борьбе индейских аборигенов, расчищая леса, покоряя дикую природу и превращая ее в культивируемые земли. Во всех этих первопроходцах, как необходимая черта, развился сильный индивидуализм, смелый дух авантюризма, самодостаточность, жесткость, бдительность, внимательность и неустанность в окружающих опасностях, а также любовь к свободе, беря и делая свое собственное право. Не только у первопроходцев, искателей приключений и фермеров, но и у торговцев, ремесленников, бизнесменов, которые последовали за ними, заселяя новые города и создавая новое положение вещей для себя. Если в старой Европе все оказались в фиксированных условиях, то здесь все должно было быть сформировано заново. В тяжелой и безжалостной борьбе за жизнь, которая не оставляла времени для духовной концентрации, в создании великих предприятий и состояний, уважение к успеху в жизни и бизнесе стало выдающимся характером американского общества. 
 Таким образом, условия как для капитала, так и для рабочей силы отличались от европейских. Чтобы не дать рабочим попытать счастья в качестве первопроходцев на широких пространствах, необходимо выплачивать высокую заработную плату, тем самым способствуя внедрению трудосберегающих машин. Это привилегированное положение, закрепленное отраслевыми профсоюзами, удалось сохранить до наших дней. Затем в последние десятилетия XIX века обездоленные массы иммигрантов из Южной и Восточной Европы стали наводнять и заполнять дешевой рабочей силой фабрики и трущобы восточных городов. И в нынешнем веке свободная почва подошла к концу. 
 Капитал был ведущей силой в экспансии XIX века. Ей не пришлось сражаться с феодальной властью или классом; с победой в войне за независимость от господства английского торгового капитала XVIII века она завоевала полное господство. Отсутствие каких-либо феодальных традиций, всякого уважения к привилегиям по рождению, делало первостепенным уважение к собственности, к реальности долларовой власти. Вскоре американский капитал сыграл главную роль в открытии западных зарослей путем рытья каналов и строительства железных дорог. Через своих друзей в Конгрессе он был вознагражден за это служение нации большими средствами для эксплуатации, заплатив не большее, чем взятки, формы, с помощью которых политики получали свою долю прибыли. Древесина бесконечных лесов, плодородная почва вдоль железных дорог, богатые залежи руды в земле — всё это стало собственностью капиталистов. Вслед за ними колонисты из восточных штатов или Европы заселили Запад, фермеры и бизнесмены нашли свои деревни и города готовыми, лесорубы и шахтеры упорядочили свою жизнь по законам дикой природы, которые вскоре были заменены государственными органами и публичным правом. 
 Захват природных богатств огромного девственного континента заложил основу для быстрого роста больших богатств. В Европе этот захват и эксплуатация на протяжении многих веков были задачей большого гражданского класса, поэтому прибыль — экономическая форма ренты — распространялась в виде умеренного богатства для многих, только в исключительных случаях — как у семьи Фуггера в Аугсбурге, создавая большие состояния. В Америке этот процесс во второй половине XIX века сконцентрировался в течение короткого времени, быстро вырастал небольшой класс суперкапиталистов, мультимиллионеров. 
 Большие американские богатства сформировались не за счет регулярного накопления промышленной прибыли, а, в первую очередь, за счет присвоения, частично за счет транспортных монополий, частично за счет политической коррупции, ценных сырьевых материалов. В упорной взаимной борьбе, уничтожая или подчиняя все больших и меньших конкурентов, были возведены крупные монополии, которые возложили тяжелую дань на все население и вырвали часть промышленной прибавочной стоимости из рук промышленных капиталистов. Быстрее и беспощаднее, чем в других местах, было установлено господство крупного капитала над всей буржуазией, власть крупных финансов над промышленностью и концентрация капиталистической власти в небольшом количестве больших концернов. Монополия, конечно, не означает полного стопроцентного контроля над отраслью: если она достигает только, скажем, 80 процентов, то аутсайдеры безобидны и обычно следуют примеру монополистов. Таким образом, остается пограничный регион для индивидуальных усилий мелких капиталистов по борьбе до второстепенного значения. Так же как и вся прибыль, зарабатываемая самими монополистами; часть акций остается капиталистической общественности для спекуляций и получения дивидендов, не имея, таким образом, доли в руководстве бизнесом. Таким образом, в то же время вся собственность мелких капиталистов поступает в распоряжение монополистов, чтобы использовать ее в своей стратегии взаимной капитальной войны, как в старые добрые времена короли использовали объединенную боевую мощь зависимых баронов. 
 Однако то, что остается в качестве дохода для монополистов, настолько огромно, что не может быть потреблено или потрачено само по себе. При таком безграничном богатстве мотив его обеспечения для роскошного удовлетворения всех потребностей отсутствует; многие лидеры-монополисты действительно живут довольно экономно. Ими движет стремление к власти, к расширению своего господства над все более широкими областями экономической жизни — автоматический импульс делового инстинкта, раздутый до иррациональности. Этот пример уже давно подал Джон Д. Рокфеллер, чей годовой доход тогда оценивался почти в сто миллионов долларов. Никакая роскошь, какой бы безумной она ни была, не смогла поглотить поток золота, стекающего в его руки; он не заботился о тратах и оставил его кабинету секретарей. Ни один молодой расточитель не мог, как в старые добрые времена, уничтожить состояние, собранное их отцами; теперь это имущество стало неприступным семейным владением. Как новый феодальный класс «шестьдесят семей Америки» держат власть над источниками жизни общества, проживая в своих замках и больших поместьях, иногда обладая почти целым штатом, как семья Дюпонов в Делавэре. Они могущественнее старых королей, которые только и могли попытаться выжать свою долю из прибылей капиталистического класса; они хозяева самой капитальной власти общества, всех быстрорастущих производительных сил стремительно развивающегося континента. 
 Власть над производством означает власть над политикой, поскольку политика является одним из основных средств обеспечения власти над производством. Политика в Америке всегда отличалась от политики в Европе, потому что здесь не было феодального класса, который мог бы победить. В своей борьбе против господства феодального класса европейская буржуазия приобрела смысл превосходства классовых интересов над личными, таким образом, в своем стремлении к развитию идеализма и самопожертвования. Таким образом, в Европе политика была областью, где бескорыстные политики могли работать на возвышенные принципы, на «общественные интересы». В Америке не было необходимости и места для такой классовой политики; интересы с самого начала были личными или групповыми. Таким образом, политика — это бизнес, поле для преследования личных интересов, как и любая другая сфера деятельности. Лишь в более поздние годы, когда рабочий класс проснулся и начал говорить о социализме, его коллега заговорил об общественных интересах общества, и о первых следах реформистской политики. 
 Результатом, принятым как неизбежное, стало то, что политика часто бывает подкупной. В своем первом подъеме монополисты не имели других средств, кроме прямого подкупа. Часто цитируют слова Джона Д. о том, что каждого можно купить, если только знать его цену. Непрекращающаяся борьба со стороны мелких капиталистов, конкурентов и представителей публичной честности перед судами в законодательных органах тщетно пытались либо наказать, либо возместить ущерб от мошенничества, либо раскрыть правду. Именно по такому случаю воскликнул друг сенатора, обвиняемого миллионера: «Мы должны принять закон, по которому ни одного человека стоимостью в сто миллионов долларов не следует судить за преступление». Действительно, хозяева капитала стоят выше закона; зачем же тогда поддерживать вызывающее беспокойство впечатление, что они равноправные граждане, подчиняющиеся закону? 
 Когда власть крупного бизнеса прочно укореняется и становится неприступной, эти грубые методы постепенно становятся излишними. Теперь в нем было большое количество друзей, клиентов и агентов, зависимых доверенных лиц, всех постоянных людей, посаженных на хорошо оплачиваемые почетные должности, влиятельных в политике, как и во всей общественной жизни. Они оказывают или имеют влияние на партийных лидеров, формируют фракции, управляют всем за кулисами на партийных съездах и выбирают членов съезда, сенаторов и кандидатов на пост президента. Сто тысяч долларов, необходимых для шумных предвыборных кампаний, оплачивает крупный бизнес; каждая из крупных партий имеет в качестве своего агента одну из двух великих соперничающих партий, а некоторые из крупнейших даже платят обеим. Для борьбы с этой «коррупцией» или, по крайней мере, для ее разоблачения путем огласки, их противникам удалось добиться того, что каждая из партий должна была отчитываться перед общественностью о своих финансах, таким образом показывая источники своих средств. Это был выстрел в воздух; это не вызвало ни сенсации, ни даже удивления; казалось, что общественное мнение было полностью готово принять доминирование крупного бизнеса в политике как самоочевидный и общеизвестный факт. 
 Пресса, конечно же, полностью в руках крупного капитала. Крупные газеты покупаются, или неограниченное количество долларов тратится на создание новых газет их учредителями. Самое главное здесь — популярные местные газеты, обеспечивающие духовную поддержку миллионам избирателей. В то же время ведущие газеты предлагают образованным классам компетентные статьи о науке, искусстве, литературе, внешней политике, тщательно написанные хорошими экспертами, чтобы направить их мнения в нужное русло. Невозможна независимая пресса, имеющая широкое распространение. Иногда состоятельный идеалист с крейцкопфом создает газету, открытую для разоблачения и критики тайных сделок капиталистов. Тогда предпринимались попытки ее захватить или подорвать; если же они не удавались, то ее откровения, ее мнения, даже ее существование никогда не упоминались в других газетах, в заговоре молчания, так что ее влияние оставалось совершенно незначительным. 
 Эта пресса доминирует в духовной жизни американского народа. Самое главное — это даже не сокрытие всей правды о царствовании крупных финансов. Ее целью еще больше является воспитание до бездумности. Все внимание направлено на грубые ощущения, избегается все, что могло бы пробудить мышление. Газеты не предназначены для чтения — мелкий шрифт уже является помехой — но в быстром опросе толстых заголовков информировать общественность о неважных новостях, о семейных мелочах богатых, о сексуальных скандалах, о преступлениях преступного мира или боксерских матчах. Цель капиталистической прессы во всем мире, отвлечение внимания масс от реальности общественного развития, от собственных глубочайших интересов нигде не удается с такой тщательностью, как в Америке. 
 Еще больше, чем в газетах, на массы влияет радиовещание и кинематограф. Эти продукты самой совершенной науки, призванные в свое время быть лучшими просветительскими инструментами человечества, теперь в руках капитализма превратились в сильнейшее средство поддержания своего господства, одурманивая умы. Потому что после нервной усталости фильм предлагает расслабление и отвлечение с помощью простых визуальных впечатлений, не требующих интеллекта, массы привыкают бездумно и охотно принимать всю свою хитрую и пронзительную пропаганду. Он отражает самые уродливые стороны общества среднего класса. Она обращает все внимание либо на сексуальную жизнь, в этом обществе — отсутствующих чувств общности и борьбы за свободу — как на единственный источник сильных страстей, либо на жестокое насилие; массы, воспитанные на грубое насилие, а не на социальное знание, не опасны для капитализма. Радиовещание по своей природе является органом власти, способным доминировать над массами, посредством постоянного одностороннего распределения, навязывая свои идеи, свои точки зрения, свои истины и свою ложь слушателям, без возможности обсуждения и протеста. Как подлинный инструмент духовного господства миллионов отдельных личностей организованной диктатурой, он используется крупным капиталом, чтобы утвердить свою власть. 
 Не только к грубой работе массовой пропаганды через газеты, но и к более тонкому влиянию более глубокой духовной жизни хозяева капитала проявляют свою заботу. Отзывы покупаются или создаются, богато иллюстрированные еженедельные или ежемесячные издания редактируются и составляются способными литераторами и опытными сотрудниками. Они полны поучительного и привлекательного материала, тщательно подобранного таким образом, чтобы культурная и интеллектуальная часть граждан научилась чувствовать и думать так, как этого желает им монополистический капитал, а именно: что их страна — великая страна, и свободная, и молодая страна, предопределенная гораздо большим будущим, и — хотя есть некоторые недостатки, которые должны быть исправлены достойными гражданами — это самое лучшее, что только возможно в мире. Здесь молодые интеллектуалы находят свои возможности; если они должны быть склонны мешать могущественным, независимой критике, резкой оппозиции, то их извергают, игнорируют, замалчивают, препятствуют везде, возможно, морально уничтожают; если они послушны и готовы служить хозяевам, то путь открыт к хорошо оплачиваемым должностям и общественным почестям. 
 Наука тоже подчиняется классу миллионеров. Английская традиция частного финансирования не только церквей, больниц и детских домов, но и университетов, профессорских кафедр и библиотек с самого начала была продолжена в Америке. Огромные суммы денег были потрачены американскими миллионерами — конечно, не всеми, и даже не самыми богатыми — на институты искусств и наук, на музеи, галереи, университеты, лаборатории, больницы, обсерватории, библиотеки. Иногда из идеалистических побуждений, иногда в память о родственнике, иногда просто из чувства гордости, всегда с инстинктом справедливости: там, где они захватили для себя богатство, которое в других местах досталось обществу в целом, их обязанность заключалась в том, чтобы обеспечить такие особые, большие, культурные расходы, которые не сразу ощущались нуждой, но в то же время были необходимы в качестве основы общества в долгосрочной перспективе. Потратив таким образом лишь малую часть своего богатства, они приобрели известность как защитники науки, как благодетели человечества. Их имена написаны большими золотыми буквами на фасадах горделивых зданий: Филдовский музей, Университет Маккормика, Библиотека Вайденера, Институт Карнеги, Обсерватория Лика, Фонд Рокфеллера. А это означает больше, чем просто удовлетворение личной гордости. Это означает, что весь мир науки становится их приверженцем и считает, что их эксплуатация американского народа является более желательным условием развития науки, чем когда в других странах деньги на науку должны вымогаться у бескорыстных правительств в скудных размерах. Учреждение университетов и предоставление им средств означает контроль над ними; таким образом, миллионеры с помощью своих агентов, действующих в качестве президентов и контролеров, могут следить за тем, чтобы никакие опасные элементы, как преподаватели, не могли повлиять на идеи студентов. 
 Духовная сила, которой так владеет крупный капитал, едва ли требует жертв на их стороне. Если бы она оставила все эти расходы правительству, то ему пришлось бы платить за них в виде налогов. Сейчас такие фонды освобождены от налогов и часто используются как средство ухода от налогов. Пожертвования состоят из акций крупных предприятий; эти учреждения получают дивиденды, деньги, на которые капиталисты не имеют другого применения. Однако право голоса, закрепленное за акциями, необходимое в манипуляциях и финансовой стратегии хозяев, единственное, что их касается, по тщательно продуманному уставу надежно хранится в руках их агентов. 
 Таким образом, в твердой хватке монополии капиталисты доминируют в промышленности, транспорте, производстве, общественной жизни, политике, церкви, конечно, в прессе, рецензировании, университетах, науке и искусстве. Это самая высокоразвитая форма классового господства, всемогущее малочисленное меньшинство над всей буржуазией, а значит и над всем американским народом, «Корпорация Соединённых Штатов». Это самая совершенная форма капиталистического правления, потому что она основана на демократии. По демократическим формам жизни она прочно укоренилась в обществе; она оставляет все остальные классы — мелкую буржуазию, интеллигенцию, фермеров, массу рабочих — убежденными в том, что они свободные люди в свободной стране, борющиеся, конечно, против могучих социальных сил, но все же хозяева своего дела, выбирающие свой путь. Она была построена, постепенно и инстинктивно, в прозорливой организации, состоящей из всех экономических и духовных сил. Основная часть деловой, как и духовной жизни, вплетена в систему зависимостей, принятых как существующие условия, замаскированных во внешность самостоятельного действия и свободной индивидуальности. Тот, кто пытается противостоять, изгнан и уничтожен; тот, кто сотрудничает добровольно, хотя и обязан постоянной борьбой с конкурентами, находит свое место в системе. 
 Против такого господства крупных монополистов капиталистический мир не имеет ни средств сопротивления, ни средств правовой защиты. Сотни раз предпринимались самые разнообразные попытки сломать их власть, путем подачи исков в суды, путем принятия законов против трестов и комбинаций, путем проведения избирательных кампаний, путем создания новых политических партий с новыми лозунгами. Но все это было напрасно. Конечно, ибо это означало бы возвращение к неорганизованному малому бизнесу, вопреки сути социального развития. Попытки подготовить почву для дальнейшего развития в сторону коллективного производства, посредством фундаментальной критики, были предприняты в пропаганде «технократии» группой интеллектуалов и инженеров, а также в действиях Социал-демократической партии. Но их силы были слишком слабы. Большая часть интеллектуального класса чувствует себя хорошо и довольна системой. И до тех пор, пока квалифицированный труд сумеет сохранить свои позиции с помощью профсоюзов, нельзя ожидать мощного революционного действия рабочего класса. 
 Американские рабочие всегда чувствовали жесткую руку капитала и вынуждены были бороться с его давлением. Хотя это была просто борьба за заработную плату и условия труда, она велась со всей жестокостью, которая в суровых условиях разнузданного делового эгоизма сопровождала всю борьбу только за личные интересы. То, что возникало в таких конфликтах между трудом и капиталом, было, прежде всего, солидарностью всего класса бизнесменов с крупным капиталом. Это было инстинктивное классовое сознание, разогретое до белого каления прессой, которая, полностью находясь в руках слуг капитала, осуждала забастовщиков за сфабрикованные безобразия и называла их анархистами и преступниками. Во-вторых, дух беззакония и насилия в том же классе, наследие условий жизни первопроходцев, особенно ярко проявившийся на далеком Западе. Старые методы дикой войны против индейцев и взятия закона в свои руки теперь использовались против нового врага — восставшего класса, забастовщиков. Вооруженные отряды граждан, получивших звание гражданской гвардии и, таким образом, готовых на любое беззаконное насилие, заключали забастовщиков в тюрьмы, жестоко обращались с ними и применяли все формы терроризма. Рабочие, их старый дух первопроходца, еще не сломленный, сопротивлялись всеми средствами, так что забастовки часто носили характер небольших гражданских войн, и в этом случае, разумеется, рабочие, как правило, имели самые худшие из них. В промышленных городах Востока хорошо организованная полиция, сильные ребята, убежденные в том, что забастовщики — преступники, стоят на службе мэров и городских советов, которые сами по себе являются ее агентами со стороны крупного капитала. Когда на крупных заводах или в горнодобывающих районах вспыхивали забастовки, на рабочих выходили войска шпионов из подполья, закупленные офисом Пинкертона и приведенные властями к присяге в качестве специальных констеблей. Таким образом, в Америке только в экстремальных случаях бастующие рабочие могли надеяться на такое количество прав и порядка, как это принято, например, в Англии. 
 Все это не мешало рабочим воевать. Американское рабочее движение показало блестящие примеры боевого духа, мужества и преданности, хотя они всегда действовали только в отдельных группах. Однако отныне на них будут постепенно навязываться новые методы борьбы, большее единство, новые формы организации. Условия меняются; нет более открытой земли, которую могли бы заселить первопроходцы — хотя, в более широком смысле, с помощью более совершенных методов континент мог бы прокормить гораздо больше миллионов жителей. Теперь будет труднее поддерживать старые стандарты заработной платы. Поскольку поток иммиграции остановился, процесс американизации старых иммигрантов выравнивает условия труда и борьбы, а также готовит основу для всеохватывающего единства класса. Дальнейшие условия должны быть созданы за счет дальнейшей экспансии капитализма. 
 Такой рынок, однако, может быть создан. Находясь в плодородных равнинах и долинах Восточной и Южной Азии, многие сотни миллионов людей, почти половина населения Земли, живут в настоящее время домашним хозяйством или мелкомасштабными ремеслами и пахотными работами. Превращение этих умных и трудолюбивых масс сначала в покупателей промышленной продукции, а затем в промышленных и аграрных работников на службе капитала — это крупная возможность, которая сейчас стоит перед американским капитализмом. Поставки на этот огромный рынок обеспечат американской индустрии эпоху подъема и процветания. Инвестиции капитала, строительство железных дорог и фабрик, основание новых отраслей промышленности в этих густонаселенных странах обещают огромные прибыли от капиталистической эксплуатации и огромный рост власти. Правда, создание капиталистического Китая создаст мощного конкурента на будущее, с перспективой дальнейшей мировой войны; но это не вызывает сейчас никакого беспокойства. На данный момент задача состоит в том, чтобы обезопасить этот рынок путем смещения других мировых держав, особенно сильно развитого японского капитализма, который работал над тем, чтобы основать Восточно-Азиатскую империю под его руководством. Мировая политика означает войны, которые введут милитаризм в Америке со всеми его ограничениями, с ее барабанной дробью, с ограничением старых свобод, с большим насилием и более сильным давлением. Замаскированный, конечно, в демократические формы, но все же создающий новые условия жизни, новые чувства и идеи, новое духовное мировоззрение, каким-то образом похожее на старую Европу. Тогда американским рабочим, частично участвующим во власти и процветании подъема, частично прижатым более могущественными господами, нужно будет разработать более мощные формы классовой борьбы. 
 Американский капитализм создал власть над обществом и рабочим классом, не имевшим равных в мире. Социальная и политическая демократия дает гораздо более прочный фундамент, чем может дать любая диктатура. Ее власть зиждется на концентрированной собственности на все средства производства, на деньгах, на неограниченной власти над государством и правительством, на духовном господстве над всем обществом. Вопреки мятежному рабочему классу она сможет активизировать деятельность всех органов государства, организовать еще более крупные группы вооруженных защитников, используя свою монополию на прессу для подстрекательства общественного мнения к духовному терроризму; а в случае необходимости демократия может быть даже заменена открытой диктатурой. Таким образом, рабочий класс также должен будет подняться на гораздо более высокий уровень власти, чем когда-либо прежде. Против более могущественного врага в любой точке мира должны быть удовлетворены более высокие требования единства, проницательности, преданности. Их развитие, несомненно, требует длительного периода борьбы и роста. Главная слабость американского рабочего класса — это его менталитет среднего класса, вся его духовная подчиненность идеям среднего класса, заклинание демократии. Сбить его с толку они смогут только поднятием своего сознания до более глубокого классового сознания, объединением себя в более сильное классовое единство, расширением своего понимания культуры более высокого класса, чем где бы то ни было в мире.
Рабочий класс в Америке должен будет вести против мирового капитализма самую трудную и в то же время решающую борьбу за свою и мировую свободу.

6. Демократия
Демократия была естественной формой организации первобытных сообществ человека. На своих собраниях все члены племени решали все общие дела на основе самоуправления и равенства. То же самое происходило и на первом подъеме буржуазии, в древних городах Греции, в Италии и во Фландрии в средние века. Демократия здесь была не выражением теоретической концепции равных прав всего человечества, а практической потребностью экономической системы; поэтому подмастерья в гильдиях принимали в ней такое же малое участие, как и рабы в древности; а более крупная собственность обычно обеспечивала большее влияние в собраниях. Демократия была формой сотрудничества и самоуправления свободных и равноправных производителей, каждого хозяина своих средств производства, своей земли или своей мастерской и своих орудий труда. В древних Афинах именно собрания обычных граждан решали государственные дела, в то время как административные функции, выполнявшиеся в течение небольшого периода времени, циркулировали по жребию. В средневековых городах ремесленники организовывались в гильдии, а городская управа, когда она не находилась в руках патрицианских семей, состояла из руководителей гильдий. Когда в конце средневековья наемники князей возвысились над вооруженными гражданами, свобода и демократия в городах была подавлена. 
 С подъемом капитализма начинается эпоха демократии среднего класса, по своей сути, хотя и не сразу. При капитализме все люди являются независимыми владельцами товаров, все имеют одинаковое право и свободу продавать их по своему усмотрению — неимущие пролетарии владеют и продают свою рабочую силу. Революции, которые отменили феодальные привилегии, провозгласили свободу, равенство и собственность. Поскольку в этой борьбе нужна была объединенная сила всех граждан, обнародованные конституции носили ярко выраженный демократический характер. Но фактические конституции были другими; промышленные капиталисты, пока еще не очень многочисленные и влиятельные, опасались, что низшие классы, которых они оттеснили конкуренцией и эксплуатацией, должны будут контролировать законодательство. Поэтому для этих классов, исключенных из избирательного процесса, на протяжении всего XIX века политическая демократия была программой и целью их политической деятельности. Их оживляет мысль о том, что через установление демократии, через всеобщее избирательное право они смогут завоевать власть над властью и таким образом смогут сдерживать или даже ликвидировать капитализм. 
 И, судя по всему, эта кампания удалась. Постепенно избирательное право расширяется, и, наконец, почти во всех странах устанавливаются равные права голоса для всех мужчин и женщин на выборах членов парламента. Поэтому этот период часто называют эпохой демократии. Сейчас становится очевидным, что демократия — это не опасность для капитализма, не слабость, а сила. Капитализм стоит на прочном фундаменте; многочисленный средний класс состоятельных промышленных работодателей и бизнесменов доминирует в обществе, а наемные работники нашли свое общепризнанное место. Теперь понятно, что социальный порядок приобретает прочность, когда все обиды, несчастья и недовольство, в противном случае — источник бунта, находят регулярный и нормализованный выход в виде критики и обвинений, парламентского протеста и партийных распрей. В капиталистическом обществе существует постоянное соперничество интересов между классами и группами; в его развитии, в постоянном изменении структуры и смещении отраслей возникают и требуют признания новые группы с новыми интересами. При всеобщем, а не искусственно ограниченном избирательном праве все они находят своих представителей; любой новый интерес, в соответствии со своей значимостью и властью, может нести свой вес в законодательстве. Таким образом, парламентская демократия является адекватной политической формой для подъема и развития капитализма. 
 Однако страх, вызванный правлением масс, не мог обойтись без предостережений против «злоупотребления» демократией. Эксплуатируемые массы должны быть убеждены в том, что они хозяева своей судьбы, и если они недовольны этим, то это их собственная вина. Но структура политической ткани выстроена таким образом, что власть через народ — это не власть народа. Парламентская демократия — это только частичная, а не полная демократия. 
 Только один день из четырех или пяти лет народ имеет власть над делегатами, а в день выборов шумная пропаганда и реклама, старые лозунги и новые обещания настолько ошеломляют, что вряд ли есть возможность критического суждения. Избиратели не должны назначать своих доверенных представителей: кандидатов представляют и рекомендуют крупные политические партии, выбранные партийными фракциями, и они знают, что каждый голос аутсайдера практически выброшен на ветер. Рабочие приспособились к системе, сформировав собственную партию — в Германии социал-демократическую партию, в Англии — лейбористскую партию, играющую влиятельную роль в парламенте, иногда даже обеспечивающую министров кабинета. Тогда, однако, ее парламентариям приходилось играть в эту игру. Помимо их особой заботы, социальных законов для трудящихся, большинство вопросов, подлежащих их решению, относятся к капиталистическим интересам, проблемам и трудностям капиталистического общества. Они привыкли заботиться об этих интересах и решать эти проблемы в рамках существующего общества. Они становятся квалифицированными политиками, которые, как и политики других партий, составляют почти самостоятельную власть, стоящую выше народа. 
 Более того, эти избранные народом парламенты не имеют полной власти над государством. Рядом с ними, в качестве гарантии от слишком большого влияния масс, стоят другие органы, привилегированные или аристократически настроенные — Сенат, Палата лордов, Первая Палата — чье согласие необходимо для принятия законов. Тогда окончательное решение, в основном, находится в руках князей или президентов, живущих исключительно в кругах аристократических и крупных капиталистических интересов. Они назначают государственных секретарей или министров кабинета, которые руководят бюрократией чиновников, выполняющих реальную работу по управлению. Путем разделения законодательной и исполнительной частей правительства избранные парламентарии сами не управляют; кроме законотворчества, они могут лишь косвенно влиять на фактических правителей, критикуя их или отказываясь от денег. То, что всегда дается как характеристика реальной демократии: то, что народ выбирает своих правителей, не реализуется в парламентской демократии. Конечно же, нет, потому что его цель — закрепить власть капитализма через иллюзию масс, что они должны сами решать свою судьбу. 
 Поэтому говорить об Англии, о Франции, о Голландии как о демократической стране — только для Швейцарии это может в какой-то мере подойти. Политика — это отражение состояния чувств и идей в народе. В обычаях и чувствах присутствует дух неравенства, уважение к «высшим» классам, старым или новым; рабочий, как правило, стоит перед хозяином с шапкой в руке. Это пережиток феодализма, не искорененный формальной декларацией социально-политического равенства, приспособленный к новым условиям правления нового класса. Поднимающаяся буржуазия не знала, как выразить свою новую власть иначе, чем надев одежды феодалов и потребовав от эксплуатируемых масс соответствующих знаков уважения. Эксплуатация была еще более раздражающей из-за высокомерия капиталиста, требующего раболепия и в манерах. Так и в борьбе рабочих возмущение униженного самоуважения придает более глубокую окраску борьбе против несчастий. 
 В Америке все наоборот. При пересечении океана все воспоминания о феодализме остались позади. В нелегкой борьбе за жизнь на диком континенте каждый человек ценился за свою личную ценность. Как наследие духа независимого первопроходца, все классы американского общества пронизаны полным демократическим чувством среднего класса. Это врожденное чувство равенства не знает и не терпит высокомерия рождения и звания; реальная власть человека и его доллара — единственное, что имеет значение. Оно страдает и терпит эксплуатацию тем более неожиданно и охотно, поскольку эта эксплуатация проявляется в более демократических социальных формах. Таким образом, американская демократия была самой прочной основой и до сих пор является самой могущественной силой капитализма. Хозяева-миллионеры полностью осознают ценность демократии для своего правления, и все духовные силы страны сотрудничают для укрепления этих чувств. Даже в колониальной политике они доминируют. Общественное мнение в Америке отвергает идею о том, что оно должно подчинять себе и господствовать над иностранными народами и расами. Оно делает их своими союзниками под их собственным свободным правительством; тогда автоматическая власть финансового превосходства делает их более зависимыми, чем это может сделать любая формальная зависимость. Более того, следует понимать, что сильный демократический характер социальных чувств и обычаев не подразумевает соответствующих политических институтов. В американском правительстве, как и в Европе, конституция составлена таким образом, чтобы обеспечить правление правящего меньшинства. Президент США может пожать руку беднейшему из них; но президент и Сенат обладают большей властью, чем король и верхние палаты в большинстве европейских правительств. 
 Внутренняя неправда политической демократии — это не хитрый трюк, придуманный обманщиками-политиками. Она является отражением, следовательно, инстинктивным следствием внутренних противоречий капиталистической системы. Капитализм основан на равенстве граждан, частных владельцев, свободно продающих свои товары — капиталисты продают продукты, рабочие продают свою рабочую силу. Таким образом, действуя как свободные и равные торговцы, они находят эксплуатацию и классовый антагонизм в результате: капиталист — хозяин и эксплуататор, рабочий на самом деле раб. Не нарушая принцип юридического равенства, а действуя в соответствии с ним, в результате создается ситуация, которая на самом деле является его нарушением. Это внутреннее противоречие капиталистического производства, указывающее на то, что оно может быть только переходной системой. Поэтому неудивительно, что такое же противоречие возникает и в его политической форме. 
 Рабочие не могут преодолеть это капиталистическое противоречие, их эксплуатацию и рабство, вытекающие из их законной свободы, до тех пор, пока они не признают политического противоречия демократии среднего класса. Демократия — это идеология, которую они принесли вместе с собой из бывших революционных боев среднего класса; она дорога их сердцам как наследство юношеских иллюзий. До тех пор, пока они придерживаются этих иллюзий, верят в политическую демократию и провозглашают ее своей программой, они остаются пленниками в ее паутине, тщетно борясь за свое освобождение. В современной классовой борьбе эта идеология является самым серьезным препятствием на пути к освобождению. 
 Когда в 1918 г. в Германии распалось военное правительство и политическая власть перешла к рабочим, не контролируемым вышестоящей государственной властью, они могли свободно строить свою общественную организацию. Повсюду возникали советы рабочих и солдат, отчасти из предчувствия необходимости, отчасти на русском примере. Но спонтанное действие не соответствовало теории в их головах, демократической теории, пораженной долгими годами социал-демократического учения. И эта теория теперь настойчиво внушалась им их политическими и профсоюзными лидерами. Для этих лидеров политическая демократия — это тот элемент, где они чувствуют себя как дома, в управлении делами в качестве представителей рабочего класса, в дискуссиях и борьбе с оппонентами в парламенте и конференц-зале. Они стремились не к тому, чтобы рабочие были хозяевами производства вместо капиталистов, а к тому, чтобы они сами были во главе государства и общества, а не аристократическими и капиталистическими чиновниками. Для них это было смыслом и содержанием немецкой революции. Поэтому они в унисон со всей буржуазией выступили с лозунгом «Национального Собрания» по созданию новой демократической конституции. Против революционных групп, выступавших за организацию совета и говоривших о диктатуре пролетариата, они провозгласили законное равенство всех граждан как простое требование справедливости. Более того, советы, по их словам, если на них будут поставлены рабочие, могут быть включены в новую конституцию и тем самым даже получить признанный правовой статус. Таким образом, масса трудящихся, колеблющихся между противоположными лозунгами, их головы, полные идей демократии среднего класса, не оказали никакого сопротивления. С избранием и заседанием Национального Собрания в Веймаре немецкая буржуазия обрела новую опору, центр власти, установившееся правительство. Таким образом, начался ход событий, которые в конце концов привели к победе национал-социализма. 
 Нечто подобное, в мизерном масштабе, произошло во время гражданской войны в Испании в 1935-1936 годах. В промышленном городке Барселона рабочие, устроившие на восстании генералов штурм казармы и притянувшие на свою сторону солдат, были хозяевами города. Их вооруженные группы доминировали на улице, поддерживали порядок, заботились о продовольственном обеспечении и, пока главные фабрики оставались на работе под руководством своих синдикалистских союзов, вели войну против фашистских войск в соседних провинциях. Затем их руководители вошли в демократическое правительство Каталонской республики, состоявшее из республиканцев среднего класса в союзе с социалистическими и коммунистическими политиками. Это означало, что рабочие вместо того, чтобы сражаться за свой класс, должны были объединиться и приспособиться к общему делу. Ослабленные демократическими иллюзиями и внутренними разногласиями, их сопротивление было подавлено вооруженными силами каталонского правительства. И вскоре, как символ восстановленного порядка среднего класса, можно было увидеть, как в старые времена, рабочих женщин, жестоко избитых конной полицией, в очереди перед булочными. Рабочий класс в очередной раз оказался внизу, первым шагом в падении республики, что в конце концов привело к диктатуре военачальников. 
 В условиях социального кризиса и политической революции, когда правительство распадается, власть попадает в руки трудящихся масс; а для класса собственников, для капитализма возникает проблема, как вырвать ее из их рук. Так было в прошлом, так может произойти и в будущем. Демократия — это средство, подходящий инструмент убеждения. Аргументы формального и юридического равенства должны побудить рабочих отказаться от своей власти и позволить, чтобы их организация была включена в качестве подчиненной части в государственную структуру. 
 Против этого трудящиеся должны нести в себе твердую убежденность в том, что организация совета является более высокой и совершенной формой равенства. Она реализует социальное равенство; это форма равенства, адаптированная к обществу, сознательно доминирующему в производстве и жизни. Можно спросить, подходит ли здесь термин «демократия», потому что конец — «кратия» — указывает на доминирование силой, которой здесь не хватает. Хотя индивидуумы должны соответствовать целому, нет правительства над народом; народ сам по себе является правительством. Организация совета — это то самое средство, с помощью которого работающее человечество, не нуждаясь в правящем правительстве, организует свою жизнедеятельность. Придерживаясь, таким образом, старого эмоционального значения слова «демократия», можно сказать, что организация совета представляет собой высшую форму демократии, подлинную демократию труда. Политическая демократия, демократия среднего класса, в лучшем случае, не может быть больше, чем формальная демократия; она дает одинаковые законные права всем, но не заботится о том, подразумевает ли это безопасность жизни; потому что экономическая жизнь, потому что производство не имеют для неё значения. Работник имеет равное право продавать свою рабочую силу; но он не уверен, что сможет ее продать. Демократия советов, наоборот, является настоящей демократией, потому что она обеспечивает жизнь всем сотрудничающим производителям, свободным и равным хозяевам источников их жизни. Равное право в принятии решений не должно быть обеспечено никаким формальным регламентирующим пунктом; оно реализуется в том, что труд, в каждой его части, регулируется теми, кто его выполняет. То, что паразиты, не участвующие в производстве, автоматически исключают себя из процесса принятия решений, не может рассматриваться как отсутствие демократии; не их личность, а их функция исключает их. 
 Часто говорят, что в современном мире спор идет между демократией и диктатурой, и что рабочий класс должен в полной мере отдавать предпочтение демократии. Истинный смысл этого утверждения контраста заключается в том, что капиталистическое мнение разделяется, лучше ли капитализму сохранить свое господство с мягкой обманчивой демократией или с жестким диктаторским ограничением. Речь идет о старой проблеме: лучше ли сдерживать рабов-бунтовщиков добротой или террором. Рабы, если их спросить, конечно, предпочитают доброе обращение террору; но если они позволяют обманывать себя, чтобы принять мягкое рабство за свободу, то это губительно для дела их свободы. Для рабочего класса в настоящее время реальный вопрос стоит между организацией советов, истинной демократией труда, и кажущейся, обманчивой демократией среднего класса формальных прав. Провозглашая демократию советов, рабочие переносят борьбу с политической формы на экономическое содержание. Вернее, поскольку политика — это только форма и средство для экономики, звучный политический лозунг они заменяют революционным политическим делом — захватом средств производства. Лозунг политической демократии служит для того, чтобы отвлечь внимание рабочих от их истинной цели. Задача рабочих, выдвигая принцип организации советов, реальной демократии труда, дать истинное выражение великому вопросу, который сейчас движет обществом.

7. Фашизм
Фашизм был ответом капиталистического мира на вызов социализма. Социализм провозгласил мировую революцию, которая должна была освободить рабочих от эксплуатации и подавления. Капитализм отреагировал на это национальной революцией, обуздав их, бесправных, находящихся в условиях более тяжелой эксплуатации. Социалистический рабочий класс был уверен в том, что сможет победить порядок среднего класса, воспользовавшись правом и законом самого среднего класса. Буржуазия ответила щелчком пальцев на право и закон. Социалистические рабочие говорили о планируемом и организованном производстве, чтобы покончить с капитализмом. Капиталисты отвечают организацией капитализма, которая делает его сильнее, чем когда-либо прежде. Все предыдущие годы капитализм, будучи в обороне, только, видимо, мог замедлить продвижение социализма. В фашизме он сознательно превращается в атаку. 
 Новые политические идеи и системы, для которых из Италии пришло название «фашизм», являются продуктом современного экономического развития. Рост крупного бизнеса, увеличение размеров предприятий, подчинение малого бизнеса, объединение в концерны и тресты, концентрация банковского капитала и его доминирование над промышленностью привели к увеличению власти в руках уменьшающегося числа финансовых магнатов и королей промышленности. В мировой экономике и обществе в целом все больше доминировали небольшие группы взаимно борющихся крупных капиталистов, порой успешных биржевых маклеров, порой уместных проницательных тактиков ведения бизнеса, редко ограниченных моральными прегрешениями, всегда активных энергичных грешных людей. 
 В конце XIX века эти экономические изменения привели к соответствующему изменению идей. Доктрина равенства человека, унаследованная от восходящего капитализма с его множеством равных бизнесменов, уступает место доктрине неравенства. Поклонение успеху и восхищение сильной личностью, ведущей и топчущей на месте обыкновенных людей, искаженных в «сверхчеловеке» Ницше, отражают реалии нового капитализма. Властелины капитала, восставшие к власти благодаря успеху в спекуляциях и мошенничестве, через разрушение бесчисленных малых существований, теперь стилизованы под «великих старцев» своей страны. В то же время о «массах» все чаще говорят с презрением. В таких высказываниях именно угнетенная мелкая буржуазия, иждивенческая, лишенная социальной власти и стремлений, занятая исключительно глупыми развлечениями, включая покладистые рабочие массы без классового сознания, служит прототипом безвольной, бездуховной, бесхарактерной массы, предназначенной для руководства и командования сильными лидерами. 
 В политике та же линия мысли проявляется в отходе от демократии. Власть над капиталом подразумевает власть над правительством; прямая власть над правительством отстаивается как естественное право экономических хозяев. Парламенты постоянно маскируют потоком ораторского искусства правление крупного капитала под подобие самоопределения народа. Поэтому неспособность политиков, отсутствие вдохновляющих принципов, мелкие сделки за кулисами усиливают убежденность критических наблюдателей, не знакомых с глубинными причинами, того, что парламентаризм — это вместилище коррупции, а демократия — это химера. И что и в политике должна преобладать сильная личность, как независимый правитель государства.
Еще одним эффектом современного капитализма стал растущий дух насилия. В то время как на подъеме капитализма свободная торговля, мир во всем мире и сотрудничество народов заняли умы, реальность вскоре принесла войну между новыми и старыми капиталистическими державами. Необходимость экспансии на чужие континенты вовлекает крупный капитал в ожесточенную борьбу за мировую власть и колонии. Теперь насильственное подчинение, жестокое истребление и варварская эксплуатация цветных рас защищаются доктриной превосходства белой расы, призванной доминировать и цивилизовать их, и оправданной эксплуатацией природного богатства, где бы оно ни находилось. Новые идеалы величия, могущества, мирового господства собственного народа заменяют старые идеалы свободы, равенства и мира во всем мире. Гуманизм высмеивается как устаревшая женственность; сила и насилие приносят величие. 
 Таким образом, духовные элементы новой общественно-политической системы безмолвно выросли, повсюду видны в настроениях и мнениях правящего класса и его представителей. Чтобы привести их к открытому действию и верховенству, необходимы были сильные сотрясения в мировой войне с последующими бедствиями и хаосом. Часто говорят, что фашизм является подлинной политической доктриной крупного капитализма. Это неправда; Америка может показать, что ее непоколебимое господство лучше обеспечивается политической демократией. Однако если в своей восходящей борьбе она не справляется с более сильным противником или находится под угрозой со стороны мятежного рабочего класса, то необходимы более принудительные и жестокие методы господства. Фашизм — это политическая система крупного капитализма в чрезвычайной ситуации. Он создается не сознательным умыслом; он возник после долгих неясных ощупываний, как практический поступок, за которым следует теория. 
 В Италии послевоенный кризис и депрессия вызвали недовольство буржуазии, разочаровавшейся в национальных надеждах, и дали толчок к действию рабочим, взволнованным русской и немецкой революциями. Забастовки не принесли никакого облегчения из-за стремительного роста цен; спрос на контроль над рабочими, вдохновленный синдикалистскими и большевистскими идеями, привел к оккупации цехов, чему не препятствовало слабое и колеблющееся правительство. Это выглядело как революция, но это был всего лишь жест. Рабочие, не имея четкого представления и цели, не знали, что с этим делать. Они тщетно пытались производить для рынка продукцию в качестве своего рода производственной кооперации. После того, как профсоюзы договорились с работодателями, они мирно разошлись. 
 Но это был не конец. Буржуазия, на мгновение охваченная ужасом, охваченная своими глубочайшими чувствами, пылающая местью теперь, когда презрение сменилось страхом, организовала свое прямое действие. Группы активной драчливой молодежи из среднего класса, подпитываемые сильным националистическим учением, полные инстинктивной ненависти к рабочим, их союзам, их кооперативам, их социализму, поощряемые буржуазией и землевладельцами, поставляющими деньги на оружие и униформу, начали кампанию терроризма. Они уничтожали залы заседаний рабочих, жестоко обращались с трудовыми лидерами, увольняли и сжигали кооперативы и газеты, нападали на собрания, сначала в небольших местах, а затем постепенно и в больших городах. У рабочих не было средств эффективного реагирования; настроенные на мирную организационную работу под защитой закона, зависимые от парламентаризма и профсоюзной борьбы, они были бессильны против новых форм насилия. 
 Вскоре фашистские группировки объединились в более сильную организацию, фашистскую партию, к ее рядам все больше присоединялась энергичная молодежь из буржуазии и интеллигенции. Здесь, в самом деле, эти классы увидели спасение от надвигающейся угрозы социализма. Теперь же беспорядки переросли в систематическое разрушение и уничтожение всего, что накопилось у рабочих, жестокое обращение переросло в безнаказанное убийство выдающихся социалистов. Когда, наконец, либеральные министры предприняли некоторые нерешительные попытки подавить возмущения, нависшие над ними, об угрозе гражданской войны, и назначенные на их место лидеры фашизма стали хозяевами государства. Активное организованное меньшинство навязало свою волю пассивному большинству. Это была не революция; тот же правящий класс настойчиво сохранял свои позиции; но у этого класса появились новые хозяева своих интересов, провозгласившие новые политические принципы. 
 Теперь была сформулирована и фашистская теория. Власть и послушание — фундаментальные идеи. Не благо граждан, а благо государства — высшая цель. Государство, олицетворяющее общество, стоит над всеми гражданами. Оно является высшим существом, черпающим свою власть не из воли граждан, а из собственных прав. Поэтому правительство — это не демократия, а диктатура. Над субъектами стоят носители власти, сильные люди и, по крайней мере, формально — всемогущий диктатор, Вождь. 
 Только во внешних формах эта диктатура напоминает древние азиатские деспотии над аграрными народами или абсолютизм в Европе несколько веков назад. Эти примитивные монархические правительства, с минимальной организацией, вскоре оказались бессильны противостоять растущей социальной силе капитализма. Новый деспотизм, продукт высокоразвитого капитализма, распоряжается всей мощью буржуазии, всеми изысканными методами современной техники и организации. Это прогресс, а не регресс; это не возвращение к старому грубому варварству, а продвижение к более высокому, более изысканному варварству. Это похоже на регрессию, потому что капитализм, который во время своего восхождения вызывал иллюзию рассвета человечества, теперь поражает, как загнанный в угол волк. 
 Особой характеристикой новой политической системы является Партия как поддержка и боевая сила диктатуры. Как и ее предшественница и пример, Коммунистическая партия в России, она является телохранителем нового правительства. Она пришла, независимая от правительства и даже против него, из внутренних сил общества, завоевала государство и слилась с ним в один орган господства. Она состоит главным образом из мелкобуржуазных элементов, с большей грубостью и меньшей культурой и сдержанностью, чем сама буржуазия, с полным желанием подняться на более высокие должности, полных национализма и классовой ненависти к рабочим. Из равноценной массы граждан они выходят на фронт как организованная группа боевиков-фанатиков-волонтеров, готовых к любому насилию, в воинской дисциплине повинуясь вождям. Когда лидеры [фашистских партий — прим. ред.] становятся хозяевами государства, они превращаются в особый орган правительства, наделенный особыми правами и привилегиями. Они делают то, что не входит в обязанности чиновников, выполняют грязную работу преследования и мести, являются тайной полицией, шпионами и органами пропаганды одновременно. Как преданная полуофициальная власть с неопределенными полномочиями они пронизывают население; только благодаря их терроризму возможна диктатура. 
 В то же время, как контрагент, граждане совершенно бессильны, они не влияют на правительство. Парламенты можно созывать, но только для того, чтобы слушать и аплодировать выступлениям и декларациям лидеров, а не для того, чтобы обсуждать и принимать решения. Все решения принимаются в установленных собраниях партийных лидеров. Конечно, это обычно происходит и при парламентаризме; но затем тайно, и публично отрицается, и всегда присутствует контроль со стороны партийных раздоров и публичной критики. Сейчас они исчезли. Другие партии, кроме Единственной, запрещены, их бывшие лидеры сбежали. Все газеты в руках партии, вся публицистика находится под ее контролем, свобода слова упразднена. Исчез и бывший источник власти парламента, его финансовый контроль над правительством путем голосования или отказа от денег. Правительство распоряжается по своему усмотрению всеми государственными доходами без предоставления отчета; оно может расходовать неизвестные и неограниченные суммы денег на партийные цели, на пропаганду или что-либо еще. 
 Теперь государственная власть берет на себя заботу об экономической жизни, делая ее в то же время подчиненной своим собственным целям. В стране, где капитализм все еще находится в стадии развития, это означает сотрудничество с крупным капиталом, не как в прежние времена втайне, а как обычный долг. Большое предприятие развивается за счет субсидий и заказов, для деловой жизни приводятся в действие государственные услуги, исчезает старая лень, а иностранные туристы хвалят новый порядок за то, что поезда следуют по графику. Малые предприятия организуются в «корпорации», где работодатели и директора сотрудничают с контролирующими государственными чиновниками. «Корпоративизм» выставляется как характер нового порядка против парламентаризма; вместо обманных разговоров некомпетентных политиков приходит экспертная дискуссия и советы практикующего бизнесмена. Таким образом, труд признается основой общества: капиталистический труд, разумеется. 
 Фашистское государство своими нормативно-правовыми актами укрепляет экономическую власть крупного капитала над малым бизнесом. Экономические средства навязывания своей воли крупным капиталом никогда не бывают полностью адекватными; в свободном государстве снова и снова появляются мелкие конкуренты, выступают против крупных, отказываются подчиняться соглашениям и нарушают спокойную эксплуатацию клиентов. Однако при фашизме они должны подчиняться правилам, установленным в корпорациях в соответствии с самыми влиятельными интересами и получившим юридическую силу декретом правительства. Таким образом, вся экономическая жизнь более тщательно подчиняется крупному капиталу. 
 В то же время рабочий класс становится бессильным. Классовая война, конечно, «отменяется». В цехе сейчас все сотрудничают как товарищи на службе обществу; бывший директор тоже превратился в рабочего и товарища; но так как он лидер, облеченный властью, его приказы должны выполняться другими рабочими. Профсоюзы, будучи органами борьбы, конечно, запрещены. Работникам не разрешается бороться за свои интересы; государственная власть заботится о них, а государственные органы обязаны обращаться с жалобами, которые обычно нейтрализуются большим личным влиянием нанимателей. Поэтому снижение условий труда и уровня жизни работников неизбежно. В качестве компенсации работникам, собравшимся сейчас в фашистских организациях с членами партии в качестве назначенных диктаторских лидеров, были произнесены блестящие речи о возвышении труда, впервые признанные по достоинству. В капиталистические времена были хорошими, времена сильного развития и высоких прибылей, несмотря на зачастую хлопотный контроль невежественных фашистских чиновников, требующих свою долю. Капиталисты других стран приезжали с неприятностями и забастовками, с завистью смотрели на индустриальный мир в Италии. 
 Более сознательно, чем где-либо, национализм восстает как доминирующая идеология, потому что он дает основу теории и практики государственного всемогущества. Государство является воплощением, органом нации; его целью является величие нации. Ибо поднятие власти, необходимой в мировой борьбе капитализма, фашизм по многим пунктам превосходит другие политические системы. Со всеми силами оплачиваемой государством пропаганды пробуждаются национальные чувства и гордость; древние римляне возвышаются как великие предки, император Август прославляется как великий итальянец, Средиземноморье называется «нашим морем», слава Древнего Рима должна быть восстановлена. В то же время создается военная мощь; поощряется и субсидируется военная промышленность; для вооружения правительство из-за отсутствия общественного контроля может тайно тратить столько денег, сколько захочет. Итальянское правительство и буржуазия росли хвастливыми и агрессивными. Они хотели, чтобы их страну больше не восхищались как музей древнего искусства, а уважали как современную страну фабрик и пушек. 
 На протяжении многих лет Италия была чуть ли не единственной европейской страной, кроме России, в которой было диктаторское правительство. Так что это могло показаться результатом особых случайных условий там. Затем, однако, последовали другие страны. В Португалии после многочисленных перебранки между партиями в парламенте и военными генералы захватили власть, но почувствовали себя неспособными решить многие экономические трудности. Поэтому они назначили известного фашистского профессора экономики на должность диктатора под именем премьер-министра. Он ввел на место парламентаризма корпоративизм и получил высокую оценку за непоколебимую стойкость своего правления. Мелкокапиталистический этап развития в этой стране проявляется в том, что его наиболее похвальной реформой была экономия финансов за счет сокращения расходов правительства. 
 Представляется противоречивым, что фашизм, продукт крупного капитализма, должен править в отсталых странах, в то время как страны крупного капитализма отвергают его. Последний факт легко объяснить, потому что демократический парламентаризм является лучшим камуфляжем для его раскачивания. Система правления не связана автоматически с системой экономики. Экономическая система определяет идеи, желания, цели; затем люди, преследующие эти цели, подстраивают свою политическую систему под свои нужды и возможности. Идеи диктатуры, качания немногих сильных личностей, противопоставляемых другими могущественными социальными силами в странах, где царит крупный капитал, в отдаленных регионах также поражают умы, где крупный капитализм — это не более чем стремление к будущему развитию. 
 В отсталых странах, когда капитализм начинает подниматься и будоражить умы, подражание политическим формам развитых стран. Так, во второй половине XIX века парламентаризм прошел свой триумфальный курс по всему миру, на Балканах, в Турции, на Востоке, в Южной Америке, хотя иногда и в пародийных формах. За такими парламентами не стояла сильная буржуазия, чтобы использовать их в качестве своего органа; население состояло из крупных землевладельцев и мелких фермеров, ремесленников, мелких торговцев, главным образом, с местными интересами. В парламентах доминировали работодатели, обогащающиеся за счет монополий, юристы и генералы, правящие как министры и дарящие хорошо оплачиваемые должности своим друзьям, интеллигенция, делающая бизнес из своего членства, агенты иностранного капитала, охотящиеся за богатствами древесины и руды. Грязная сцена коррупции, показывающая, что парламентаризм здесь не прорастает от здоровых и естественных корней. 
 Такие новые страны не могут повторить постепенную линию развития старых капиталистических стран на первом восхождении. Они могут и должны внедрять высокоразвитую технику сразу; в докапиталистических условиях они должны напрямую внедрять крупную промышленность; действующий капитал — это крупный капитал. Поэтому неудивительно, что политические формы, порожденные мелким капитализмом в Европе, сюда не вписываются. Там парламентаризм прочно укоренился в сознании граждан и успел постепенно адаптироваться к новым условиям. Здесь, на окраине, фашистские идеи диктатуры могли найти поддержку, так как практика политики уже соответствовала ей. Помещики и племенные вожди легко конвертируют свою старую власть в современные диктаторские формы; новые капиталистические интересы могут работать лучше с немногими могущественными людьми, чем с множеством жадных парламентариев. Таким образом, духовные влияния крупного мирового капитала находят благодатное поле в политических идеях правителей и интеллектуалов всего мира.

8. Национал-социализм
Гораздо важнее формы фашизма, представленные наиболее сильно развитой страной капиталистической Европы. Проиграв первую мировую войну и опустившись до полного бессилия, Германия через фашизм получила возможность подготовиться ко второй, более грозной попытке захвата мировой власти. 
 В послевоенные годы страданий и унижений постепенно собирающаяся националистическая молодежь чувствовала инстинктивно, что ее будущее зависит от организации власти. Среди многих конкурирующих организаций Национал-социалистическая партия кристаллизовалась как группа с самым быстрорастущим составом, а затем поглотила остальных. Она превалировала, имея экономическую программу, резко антикапиталистическую, т. е. социалистическую, чтобы привлечь мелкую буржуазию, крестьян и часть рабочих. Направлен, конечно, против капитала, такого, какой эти классы видят в нем их угнетателя, ростовщика, риэлторских контор, больших складов, а тем более противятся еврейскому капиталу. Антисемитизм выражал чувства этих классов, а также академических кругов, которые чувствовали угрозу еврейской конкуренции теперь, когда республика предоставила равные гражданские права. Острый национализм выражал чувства всей буржуазии, резко протестуя против унижения Германии, обличая Версаль и призывая к борьбе за новую власть, за новое национальное величие. Когда великий кризис 1930 года привел массы среднего класса в панический ужас, когда они, благодаря миллионам голосов, сделали национал-социализм мощной партией, немецкий крупный капитал увидел свой шанс. Он дал деньги на подавляющую пропаганду, которая вскоре выбила из поля зрения колеблющихся либеральных и социалистических политиков, сделала сильнейшей партией национал-социалистическую, а её лидера — главой правительства. 
 В отличие от других партий в правительстве, его первые положения заключались в том, что он никогда не должен терять свою государственную власть. Исключив Коммунистическую партию из Рейхстага в качестве преступника и присоединившись к более мелким националистическим группам, она обеспечила себе для начала большинство. Все важные правительственные и полицейские должности были заполнены членами партии; коммунистические боевые группы были подавлены, националистические — получили привилегии. Последние, защищенные властями, безнаказанно совершая акты насилия, могут распространить настолько сильный террор, что в народе подавляются все идеи сопротивления. Ежедневная пресса сначала была намотана намордниками, затем постепенно захвачена и «уравновешена» в органах национал-социализма. Представителям социалистических и демократических кругов пришлось бежать в другие страны; широко распространенная социалистическая и не менее ненавистная пацифистская литература была собрана в ходе ожесточенных поисков и торжественно сожжена. С первых дней начались гонения на евреев, которые постепенно становились все более жестокими и, наконец, провозгласили своей целью истребление всего еврейского народа. Диктатура решительно настроенного, хорошо организованного меньшинства закрылась вокруг немецкого общества, чтобы дать возможность немецкому капиталу, как добропорядочному гиганту, вновь начать борьбу за мировую власть. 
 Вся политическая практика и все социальные идеи национал-социализма имеют свою основу в характере его экономической системы. Его основой является организация капитализма. Такие одни из первых адептов, настаивавших на старой антикапиталистической программе, конечно же, вскоре были отброшены и уничтожены. Новые меры государственного контроля над капиталом теперь объясняются как ранее обещанное подчинение и разрушение капиталистической власти. Правительственные декреты ограничивали капитал в свободе действий. Центральные органы власти контролировали продажу продукции, а также закупку сырья. Правительство давало предписания о расходовании прибыли, о размере разрешенных дивидендов, о резервах для новых инвестиций, а также о доле, необходимой для собственных целей. О том, что все эти меры были направлены не против самого капитализма, а только против произвольной свободы капитала, рассредоточенной по многочисленным мелким собственникам, свидетельствует тот факт, что в данном случае правительство постоянно руководствовалось советами крупных капиталистов и банкиров за пределами Партии, как более решительное продолжение того, что было начато уже в сотрудничестве с бывшими менее смелыми правительствами. Это была организация, навязанная условием немецкого капитализма, как единственное средство для восстановления ее власти. 
 При капитализме капитал — это хозяин; капитал — это деньги, претендующие на прибавочную стоимость, создаваемую трудом. Труд является основой общества, но деньги, золото, являются его хозяином. Политэкономия имеет дело с капиталом и деньгами как направляющими силами общества. Так было в Германии, так было везде. Но немецкий капитал был побежден, истощен, разрушен. Он не был потерян, он сохранил себя как хозяин шахт, фабрик, общества, труда. Но деньги ушли. Военные репарации давили как тяжелый долг и препятствовали быстрому накоплению нового капитала. Немецкий труд был данью победителям, а через них — Америке. Поскольку Америка изолировала себя от импорта товаров, ей приходилось платить золотом; золото исчезло из Европы и задушило Америку, ввергнув обеих в мировой кризис. 
 Немецкая «революция» 1933 года — как называют её нацисты — это восстание немцев против американского капитала, против господства золота, против золотой формы капитала. Это было признание того, что труд является основой капитала, что капитал владеет трудом, и что, следовательно, золото не является необходимым. Реальные условия для капитализма, многочисленный, умный и квалифицированный рабочий класс и высокая ступень техники и науки, присутствовали. Поэтому он отказался от данничества, отверг требования иностранного золота и организовал капиталистическое производство на основе товаров и труда. Таким образом, для использования внутренней пропаганды, всегда можно было говорить о борьбе с капиталом и капитализмом; ибо капитал был деньгами, это было золото, которое царствовало в Америке, в Англии, во Франции, как оно царствовало прежде в Германии. Разделительная брешь в этой линии мысли разрывалась между спекуляциями и эксплуатацией ростовщиков и капиталистов, с одной стороны, и трудолюбивыми рабочими и работодателями, с другой стороны. 
 При свободном капитализме прибавочная стоимость, растущая повсюду из производства, накапливается в банках, ищет новую прибыль и вкладывается ее владельцем или банком в новые или уже существующие предприятия. Поскольку в Германии денег было мало, государству приходилось предоставлять средства для создания новых необходимых предприятий. Это можно было сделать только путем конфискации прибыли всех предприятий с этой целью, после выплаты акционерам определенного дивиденда. Таким образом, оно утвердилось в качестве центрального лидера экономики. В условиях чрезвычайного положения немецкого капитализма расходование капитала не могло быть оставлено на волю и капризы частных капиталистов, на роскошь, на спекуляцию или иностранные инвестиции. При строгой экономии все средства должны быть использованы для восстановления экономической системы. Каждое предприятие теперь зависит от кредита, выданного государством, и находится под постоянным контролем государства. Для этого государство имеет свои кабинеты экономических экспертов, в которых доминируют руководители крупных предприятий и концернов, по их советам. Это означает полное доминирование монопольного капитала над мелкими капиталистами в системе плановой экономики. Сознательная организация заменила автоматизм золота. 
 Германия, хотя и стремилась к автаркии, не могла существовать без ввоза сырья извне, расплачиваясь за него, потому что не имела денег, экспортом собственной продукции. Следовательно, торговля не могла быть оставлена на произвол частных дилеров, на желание общества излишних или иностранных фантазий. Когда все продажи служат необходимой перестройке, правительство должно контролировать внешнюю торговлю по жестким предписаниям или брать ее в свои руки. Оно контролирует и ограничивает любые переводы денег через границы, даже туристические поездки; все векселя на иностранных должников должны быть доставлены. Государство само занимается крупномасштабной торговлей, как куплей, так и продажей. Большая трудность старой экономической системы, переход товаров в золото, продажа товаров, главная причина стольких неудач и кризисов, тем самым решается автоматически и одномоментно. Государство, как универсальный посредник, может в каждом договоре купли-продажи предусмотреть, что будет куплена такая же стоимость его товара, так что деньги не нужны. Или выражаясь иначе: продавая свой товар, оно просит, чтобы ему заплатили не деньгами, а натурой, другими товарами: немецкие машины за венгерскую пшеницу или румынскую нефть. Золото исключается из бизнеса путем прямого бартера товаров. 
 Но теперь бартер в гигантском масштабе, с продукцией и потребностями целых стран одновременно. Частные дилеры в других странах редко имеют здесь такие монополии, которые необходимы; более того, такие крупные сделки, особенно с материалами, пригодными для войны, имеют политические последствия. Поэтому иностранные правительства должны вмешаться. Если они еще не были приспособлены к таким экономическим функциям, то сейчас они приспосабливаются, берут в свои руки утилизацию продукции и, в свою очередь, переходят к регулированию торговли и промышленности. Таким образом, государственный контроль в крупной стране приводит к государственному контролю в других странах. В международную торговлю вводится новая система экономики — система прямого бартера товаров. Она особенно привлекательна для развивающихся стран, являющихся поставщиками сырья. Теперь они получают свои машины и пушки, не отягощаясь в Париже и Лондоне невыгодными кредитами, которые привели бы их в финансовую зависимость. Таким образом, немецкая экономическая экспансия вытесняет из этих стран английский и французский капитал и сопровождается политической экспансией. В новой экономической системе правящие классы перенимают новые политические идеи, фашистскую систему правления, которая увеличивает их власть внутри страны и лучше соответствует их потребностям, чем имитация парламентаризма. С политической точки зрения они приближаются к Германии. Таким образом, то, что поначалу, согласно старым экономическим идеям, выглядело парализующей слабостью, отсутствие золота, теперь превратилось в источник новой силы. 
 Немецкий капитализм открыл новую дорогу к восстановлению и власти. Это не могло не оказать огромного влияния на идеи и чувства буржуазии, особенно на капиталистическую и интеллектуальную молодежь. В послевоенные годы он пережил бедность и уныние, отчаяние и бессилие под Веймарской республикой; теперь он снова видит будущее, полное надежд. Когда класс под давлением и зависимостью видит грядущее великое будущее с еще неограниченными возможностями, пробуждается энтузиазм и энергия; он одевает грядущий мир одеждой превознесенных идеологий, вдохновляющих умы. Таким образом, национал-социализм говорит о своем завоевании власти как о великой социальной, политической и духовной революции, намного превосходящей все предыдущие революции, которая положит конец капитализму, установит социализм и общность, которой суждено было обновить общество на тысячи лет. 
 На самом деле произошло лишь структурное изменение капитализма, переход от свободного к плановому капитализму. И все же это изменение достаточно важно, чтобы ощущаться как начало новой великой эпохи. Человеческий прогресс всегда заключался в замене инстинктивных действий, случайностей и обычаев целенаправленным планированием. В технике наука уже заменила традицию. Однако экономика, общественная совокупность производства, была оставлена на волю случая, на личное угадывание неизвестных рыночных условий. Отсюда напрасный труд, разрушительная конкуренция, банкротство, кризис и безработица. Плановая экономика пытается навести порядок, регулировать производство в соответствии с нуждами потребления. Переход от свободного капитализма к капитализму, управляемому диктатурой государства, означает, по сути, конец безжалостной борьбы всех против всех, в которой слабые уступали. Это значит, что каждый получит свое место, гарантированное существование, и что безработица, бич рабочего класса, исчезнет как тупое распыление ценной рабочей силы. 
 Это новое состояние находит свое духовное выражение в лозунге общности. В старой системе каждый должен был бороться за себя, руководствуясь только эгоизмом. Теперь, когда производство организовано в централизованное единство, каждый знает, что его работа является частью целого, что он работает на национальное сообщество. Там, где потеря старой свободы могла бы вызвать недовольство, интенсивная пропаганда подчеркивает служение обществу как высокий моральный принцип нового мира. Этого вполне достаточно, чтобы увлечь, особенно молодых людей, в преданное служение. Более того, антикапиталистическая фикция об исключении золота путем настойчивой пропаганды вбивается в сознание как новое правление труда. Община и труд находят свое общее выражение в названии социализм. 
 Этот социализм — национал-социализм. Национализм, самая могучая идеология буржуазии, стоит над всеми другими идеями как господин, которому они должны служить. Общность — это нация, она состоит только из сограждан, труд — это служение своему народу. Это новый, лучший социализм, полностью противоположный интернациональному социализму еврейского марксизма, который своей доктриной классовой войны разорвал национальное единство. Он сделал немецкий народ бессильным; национал-социализм превращает национальную общность в могучее нерушимое единство.
Для нацистской доктрины нации — это субъекты, составляющие человечество. Нации должны бороться за свое место на земле, за свое «жизненное пространство»; история показывает почти непрерывную череду войн, в которых сильные народы истребляли, изгоняли или подчиняли себе более слабые. Так было и так будет. Война — естественное состояние человечества, мир — не что иное, как подготовка к будущей войне. Поэтому первый долг каждого народа — сделать себя сильным против других; он должен выбрать между победой и поражением. Интернационализм и пацифизм — бескровные абстракции, но опасные, потому что они истощают силу народа. 
 Первой целью национал-социализма было создание мощного единства всего немецкоязычного народа. В результате неблагоприятного исторического развития он был разделен на ряд отдельных государств, лишь неполностью объединенных в бывший рейх Бисмарка — австрийская часть осталась независимым государством, к тому же изуродованным победителями 1918 года. Призыв к национальному единству нашел широкий отклик в чувствах даже таких изолированных групп, как немецкие поселенцы в Трансильвании или в Америке. Вследствие переплетения мест проживания представителей разных рас, а также в силу экономических связей принцип политического единства, конечно, сталкивается со многими трудностями. Немецкоязычный город Данциг был естественной гаванью для окружающей польской окраины. Чехословацкое государство как славянский выступ разделяло северных и австрийских немцев и включало на внутренних склонах пограничных хребтов [Судетах] трудолюбивое немецкое население. При капитализме такие ненормальные случаи решаются не по справедливому принципу, а по принципу «сила против силы». Таковы были прямые мотивы, породившие нынешнюю мировую войну. 
 С первого дня подготовка к войне была ведущей мыслью национал-социализма, целью всех его мероприятий. С этой целью промышленность контролировалась и регулировалась государством, с этой целью частные прибыли и дивиденды были урезаны, с этой целью вложение капитала и основание новых предприятий было поручено государственным экономическим ведомствам. Вся прибавочная стоимость сверх определенной нормы прибыли для акционеров изымается государством для своих нужд; эти нужды являются высшим общим интересом всей буржуазии. При старом капитализме государству приходилось добывать деньги для своих нужд путем налогообложения, иногда хитроумным методом несправедливых косвенных налогов, а если прямыми налогами, то уступаемыми неохотно и под подозрительным контролем со стороны собственников и рассматриваемыми как неправедное посягательство на их личные расходы. Теперь все изменилось. Государство по своему праву берет то, что ему нужно, прямо у источника, основную часть прибавочной стоимости, а капиталистам-собственникам оставляет некоторый остаток, установленный по своему усмотрению. Государству больше не приходится выпрашивать у хозяев средств производства; теперь оно само себе хозяин, а они — получатели. Огромный прирост финансовой мощи по сравнению с другими государствами; но необходимый для успеха в мировой борьбе. И снова национал-социализм таким образом предстает перед народными массами как власть, которая сдерживает капитал, заставляя его отдавать основную часть своей прибыли на общее благо, обществу. 
 Более того, государство является непосредственным хозяином производства. При старом капитализме, когда государство с трудом вымогало деньги на военные расходы у парламента или занимало их под жирные проценты у банкиров, ему приходилось тратить их на монополистическую частную оружейную промышленность. Эти концерны, связанные между собой на международном уровне, хотя и выдавали себя за национальные фирмы, Крупп в Эссене, Шнайдер в Ле-Крюзо, Армстронг в Англии, не только получали большие прибыли, но и без зазрения совести беспристрастно снабжали врагов и союзников самыми совершенными и новейшими изобретениями. Это выглядело так, как будто война — глупая игра политиков, чтобы разжиреть на нескольких оружейных капиталистах. Для национал-социализма, однако, война — это самое серьезное дело, для которого может быть использована неограниченная часть всего промышленного аппарата. Правительство решает, какая большая часть всей сталелитейной и химической промышленности должна пойти на вооружение. Оно просто приказывает строить заводы, оно организует науку и технику для изобретения и испытания нового и лучшего оружия, оно совмещает функции военного офицера, инженера и изобретателя, и делает военную науку [Wehrwissenschaft] предметом специального обучения. Бронеавтомобили, пикирующие бомбардировщики, большие подводные лодки со все более совершенными установками, быстроходные торпедные катера, ракеты, все новые конструкции могут быть построены в тайне. Никакая информация не доходит до врага, никакая сенсационная ежедневная пресса не может опубликовать никакого сообщения, никакие члены парламента не могут запросить информацию, никакая критика не должна быть встречена. Таким образом, оружие накапливается в течение многих лет лихорадочной подготовки к войне, пока не наступает момент нападения. 
 В старом капитализме война была возможностью, которой избегали до тех пор, пока это было возможно, или, по крайней мере, от нее отказывались, оборонительной войной в основном со стороны старых довольных держав. Новые растущие державы, агрессивные, потому что они должны завоевать свою долю в мире, имеют позитивную цель, которая напрягает энергию гораздо сильнее, чем негативная цель простой пассивной защиты существующих условий. Они «динамичны»; в военной тактике этот характер представлен в неотразимом импульсе хорошо подготовленного массового наступления.
Таким образом, немецкий капитализм, создав нацистское правительство, полностью доминирующее над всей экономической жизнью, обеспечил себя несравненной военной машиной. Однако можно задать вопрос, не стрелял ли он мимо цели? Стремясь к власти над миром, не утратила ли она господство у себя дома? Может ли немецкая буржуазия по-прежнему называться правящим классом? 
 Немецкий государственный контроль — это не государственный социализм. Государство не является, как в России, собственником средств производства. В России бюрократия государственных чиновников коллективно владеет промышленным аппаратом; она является правящим и эксплуататорским классом, присваивающим прибавочную стоимость. В Германии существует многочисленная буржуазия, директора предприятий, свободные работодатели, чиновники, акционеры; они являются собственниками средств производства, живущими за счет прибавочной стоимости. Но теперь две функции акционера разделены, право распоряжения отделено от права владения. При крупном капитализме право распоряжения является важнейшей функцией капиталистической собственности; мы видим это в Америке в холдинговых компаниях. Тогда собственник в его роли эксплуататора сохраняет лишь функцию получения части прибыли. В Германии правительство забрало себе право распоряжения, право манипулировать капиталом, руководить производством, повышать производительность и распределять прибыль. Для массы буржуазии осталась детальная работа по руководству своими предприятиями и спекуляция с акциями. Поскольку производство и импорт определяются государством, частные дивиденды не могли быть потрачены иначе, чем путем покупки промышленных акций, то есть путем возвращения прибыли в качестве нового капитала в промышленность, контролируемую государством. 
 Таким образом, крупный капитал сохранил власть. Конечно, его надежды, когда он поставил во главе государства национал-социализм, найти послушных слуг, были разочарованы; старые хозяева промышленности и банков должны были разделить свою власть с новыми хозяевами государства, которые участвовали не только в управлении, но и в набивании карманов. Крупный капитал в Германии еще не принял американскую форму неприкосновенной собственности некоторых семей; способные смельчаки из любого места могли подняться до руководства крупными концернами. Теперь им приходилось делить свою руководящую власть с другими смельчаками, пришедшими к власти через политику и партийную борьбу. В экономических кабинетах лидеры крупного бизнеса встречаются с политическими лидерами для решения общей задачи регулирования производства. Разделительная линия между частными капиталистами и государственными чиновниками исчезает при слиянии функций. Вместе они становятся хозяевами государства и средств производства. 
 С глубокими изменениями в экономических и политических условиях новое умонастроение охватило немецкий народ. Усилилась взаимная связь и зависимость, ощущались градации ценностей и рангов, навязывался авторитет лидеров, повиновение масс; сознание подчиненности в крупных образованиях сопровождает плановую экономику. И прежде всего, во всем среднем классе появляется напряженный национализм, страстная воля к борьбе за мировую власть. Этот новый дух, хотя и выросший спонтанно из новых условий, не был оставлен для свободного развития, ибо в этом случае одновременно возникли бы противоположные идеи и силы. Он стал объектом интенсивной односторонней пропаганды. Чтобы сделать эти чувства духовной силой, связывающей весь народ в боевое единство, они поддерживались и развивались специальными средствами. Пропаганда и воспитание стали задачей отдельного государственного департамента, наделенного неограниченными финансовыми средствами. Все полезные силы пропаганды, науки, литературы и искусства были брошены на систематическую работу по вдалбливанию во все головы национал-социалистических идей, с исключением всех отклоняющихся духовных влияний. 
 Это означало полный духовный деспотизм. Если при прежних системах деспотизма ежедневная пресса притеснялась или преследовалась только глупой цензурой, часто перехитряемой смекалкой редакторов, то теперь вся пресса была аннексирована партией и обеспечена членами партии в качестве редакторов. Нацистское государство было не только хозяином материальной жизни человека, но и хозяином духовной жизни с помощью партии. Ни одна книга или сочинение, выражающие девиантные мнения, не могли быть опубликованы; иностранные издания тщательно контролировались перед тем, как быть допущенными к публикации. Тайная печать независимых или противоположных мнений не только сурово каралась смертной казнью, но и была затруднена государственным контролем над всеми материалами. Это интеллектуальная трусость, которая избегает спора на равных и осмеливается нападать и оскорблять противника только после того, как его сковали и надели на него намордник. Но это было эффективно; партийная пресса могла безвозмездно, день за днем навязывать читателям не только свою доктрину, но и тенденциозное представление или искажение фактов и событий, или полное их опущение. Несмотря на все предвзятое недоверие к односторонней информации, постоянно повторяющиеся, никогда не опровергаемые взгляды, так хорошо подтвержденные представленными фактами, в конечном итоге должны были завладеть умами. Тем более, что они были представлены как часть и результат привлекательной доктрины, идеологии общности и труда: конец эгоизму и эксплуатации, новое царствование преданности народному благу, регулируемый труд и процветание для всех, совместное усилие для величия и будущего нации, с суровым наказанием, конечно, для всех ее врагов. 
 В то же время все словесные контакты строго контролировались. Партия повсюду имела своих членов и приверженцев, в офисах, в цехах, все они были воодушевлены моральным долгом осуждать как врагов общества всех, кто выражал иное мнение, осмеливался критиковать или распространял слухи. Таким образом, никакая оппозиция не могла сформироваться, за исключением крайне скрытных незначительных групп; повсюду царило ощущение полного бессилия. 
 Таким образом, по сравнению с древними формами деспотического правления, современный капитализм продемонстрировал огромный прогресс эффективности в технике подавления. Возьмем ли мы английское правительство тори в начале XIX века, не имевшее полиции, или прусский абсолютизм или русский царизм в более поздние времена с их примитивной варварской жестокостью, все они представляют собой зрелище тупой беспомощности, нормальной для правительства, живущего вдали от народа. В английских судах редакторы и авторы вели упорную борьбу за реформу и свободу печати, и народ аплодировал им, когда они попадали в тюрьму. Царские тюремщики часто не могли скрыть своего уважения к революционерам как представителям высшей культуры. Неоднократно прусской полиции, пойманной в ловушку лучшей организацией социалистических рабочих, приходилось страдать от выставления в судах в качестве простаков. 
 Теперь с этим было покончено. Новый деспотизм был оснащен всеми двигателями современного государства. Вся сила и энергия, которую вызывает капитализм, сочетается с самой основательной тиранией, которая необходима крупному капиталу для поддержания своего господства. Нет трибунала, который мог бы отдать справедливость субъекту, выступающему против государства. Судьи — члены партии, агенты государства, увольняемые, если они мягкотелы, не связанные никаким сводом законов, отправляющие правосудие по указам сверху. Судебные иски становятся публичными только тогда, когда это необходимо для пропаганды, для запугивания других; и тогда газеты публикуют только то, что судья сочтет нужным. Полиция состоит из строго организованных и дисциплинированных грубиянов, снабженных всем оружием и методами для избиения «Volksgenossen» [соотечественников — прим. ред.]. Тайная полиция снова стала всесильной, более способной, чем в прежние времена. Ни один закон не защищал никого от заключения в тюрьму, на неограниченный срок, без суда и следствия. Концентрационный лагерь, ранее изобретенный как военная мера против партизан, теперь был установлен как форма массовой тюрьмы с каторжным трудом, часто сопровождаемым систематическими жестокостями. Личное достоинство не уважалось, его больше не существовало. Там, где мелкобуржуазная грубость, превращенная в извращенное злоупотребление неограниченной властью, была снабжена всей изобретательностью современного капитализма, жестокость по отношению к жертвам может достичь уровня, соперничающего с худшим варварством прошлых веков. Жестокость, как правило, является следствием страха, пережитого в прошлом или предчувствуемого в будущем, выдавая тем самым то, что скрыто в подсознании. Но на данный момент все противники оказались бессильны, замолчали и запуганы. 
 Духовная тирания дополнялась непрекращающейся пропагандой, особенно рассчитанной на молодое поколение. Правители прекрасно знают, что они могут привлечь на свою сторону лишь очень немногих из старшего поколения рабочих, которые, выросшие на благородных идеях социал-демократии, сохранили их как драгоценное воспоминание, хотя и лишенное практического применения. Только для молодых, переживших упадок социал-демократии как правящей партии, пропаганда могла быть эффективной. Но именно на подрастающую молодежь, которую она сама воспитывала и формировала, национал-социализм возлагал свои надежды как на сырьё для своего нового мира. 
 Неудивительно, что здесь она имела большой успех. Как ни одна партия или группа до него не занималась молодежью. Национал-социализм назначил способных лидеров, хорошо разбирающихся в современной психологии, располагающих большими финансовыми средствами, которые с полной самоотдачей собирали и воспитывали молодежь во всеохватывающей организации. Все врожденные чувства товарищества, взаимопомощи, привязанности, активности, честолюбия могли развиваться в молодых людях. Они были полны уверенности в том, что являются важной частью национального сообщества с важной собственной задачей. Не завоевание хорошего положения для себя, что является высшим идеалом молодежи в капиталистическом обществе, а служение и продвижение вперед национального сообщества. Юноши должны были почувствовать себя будущими бойцами, готовиться к великим свершениям не заучиванием, а энергичностью, наглостью, боеспособностью и дисциплиной. Девушки должны были готовиться к тому, что в будущем они станут героическими немецкими матерями; увеличение населения, по возможности быстрое, было условием силы в мировой борьбе. 
 Дети с рвением впитывали новое учение, которое намного превосходило духовное влияние их родителей и учителей. Против них они выступали как горячие поборники и выразители нового вероучения, специально обученные для этой задачи. Они не просто вели пропаганду дома и в школе, но и докладывали своим новым лидерам о спорах и разногласиях в семье. Следовательно, выступать в роли шпионов и обличителей своих собственных родителей, которые под угрозой сурового наказания должны были воздерживаться от любых попыток воспитать своих детей в своем собственном духе. Дети принадлежали государству, а не родителям. Таким образом, для будущей войны была подготовлена миллионная армия, не имеющая себе равных по энтузиазму и преданности. Такое воспитание предполагает тщательную защиту от любого противоположного влияния, которое могло бы вызвать сомнения, неуверенность и внутренние конфликты. Сомнения и внутренние конфликты, конечно, вырабатывают сильные характеры независимых мыслителей; но такие нацизму не нужны. Что ему было нужно, и что он пытался создать односторонним преподаванием единственной истины, так это слепая вера и, основанная на ней, фанатичная преданность, необходимая для неотразимого нападения. 
 Сила национал-социализма заключалась в его организации материального производства, физических сил. Его слабость заключалась в попытке унифицировать менталитет, интеллектуальные силы, в обоих случаях путем грубого принуждения. Большинство ее приверженцев и выразителей происходили из низших слоев среднего класса, грубых, невежественных, узко мыслящих, желающих занять более высокое положение, полных предрассудков, легко поддающихся жестокости. Они пришли к власти не через интеллектуальное, а через физическое и организационное превосходство, через смелость и боевитость. Они навязывали свой дух насилия доминирующим интеллектуалам и рабочим. Так в подрастающем поколении воспитывалось уважение к грубой силе, презрение к науке и знаниям; для честолюбивых, вместо мучительной терпеливой учебы, более легкий путь к высоким должностям вел через партийную службу, которая требовала не знаний, а только крепкого закаливания, физической подготовки, грубой силы и дисциплины. 
 Крупный капитализм, однако, не может развиваться без науки как основы технического прогресса и без интеллектуального класса с важными функциями, экономическими и социальными. Развитие и поощрение науки является жизненным интересом капитала. Новая политическая система привела его в противоречие не только с человечеством и культурой, но и с собственной духовной основой. Для поддержания своего господства он подверг разложению то, что составляло его силу и оправдание. Это отомстит за себя, когда в борьбе капитализмов за мировую власть потребуется высочайшее совершенство техники, и его пренебрежение не сможет быть компенсировано физическими ограничениями. Великие научные и технические способности немецкого народа, его инженеров, ученых, рабочих, которые вывели его на передовую промышленного прогресса, теперь прикованы к военной колеснице крупного капитализма и, повышая его боевую мощь, будут растрачены и испорчены в этом рабстве. 
 Более того, национал-социализм пытался навязать науке саму свою теорию, придав национализму теоретическое выражение расовой доктрины. Всегда немецкий национализм принимал форму поклонения древним тевтонам, чьи достоинства как зеркала для женоподобных римлян превозносил Тацит. Немецкие авторы разоблачали теорию «нордической» расы, превосходящей другие расы и предназначенной для господства над ними, которую сегодня представляют немцы и некоторые соседние народы. Теперь эта теория смешалась с антисемитизмом. Особые способности евреев к коммерции и денежным операциям, медицине и юриспруденции уже полвека назад вызывали сильные антисемитские чувства среди мелкой буржуазии и в академических кругах. Ни среди крупной буржуазии, которая, овладев промышленной прибавочной стоимостью, не боялась еврейских финансов, ни среди рабочего класса они не имели никакого значения. Антисемитизм был настроением низшего среднего класса; но большинство приверженцев национал-социализма происходило именно из этих кругов. Еврейская иммиграция с Востока после первой мировой войны, внедрение примитивных методов торговли — бартера, и назначение евреев на политические должности в Веймарской республике усилили ненависть и сделали антисемитизм главным кредо наиболее влиятельных новых лидеров. 
 Таким образом, расовая теория стала центральной доктриной национал-социализма. Настоящими немцами являются не все немецкоязычные жители Германии, а только «арийцы» — то же самое относится и к окружающим народам, таким как скандинавы и голландцы; англичане уже слишком испорчены капитализмом. Неарийские сожители, евреи, не имели никаких прав; разрешение на поселение они использовали не по назначению, собирая капитал, грабя и нагло подавляя арийцев. Поэтому теперь их экспроприировали, а гонения постепенно усилились до грубого насилия и преднамеренного истребления. 
 Национал-социализм с помощью своей политической власти навязал науке эту расовую теорию. Он назначил выразителей этой доктрины университетскими профессорами и выделил огромные средства на издание книг и периодических изданий в ее защиту. То, что доля научной истины в ней крайне мала, не могло быть препятствием. Властный капитализм всегда возводит в официальную науку те доктрины, которые служат его целям; они господствуют в университетах повсюду; но критика и противоположные мнения имеют возможность быть высказанными, хотя и не с официальных кафедр. При национал-социализме, однако, всякое критическое обсуждение официальной доктрины стало невозможным. Еще более гротескным было распространение расовой теории на физику. В физике теория относительности Эйнштейна рассматривалась почти всеми физиками как важнейший прогресс науки, основа многочисленных новых разработок. Но Эйнштейн был евреем, и поэтому антисемитизм выступил против этой теории. Когда к власти пришел национал-социализм, еврейские профессора, часто люди с мировой славой, были уволены и изгнаны; антисемитских противников относительности приветствовали как гениальных выразителей «немецкой физики», выражения здравого и простого арийского интеллекта, против «еврейской физики», состоящей в кривых теориях, придуманных путем талмудического искажения мысли. Легко видеть, что этот «здравый арийский интеллект» — не что иное, как простодушие мещанского мышления, недоступного для более глубоких абстракций современной науки. 
 В борьбе немецкого капитализма за мировую власть антисемитизм был не нужен, скорее, был недостатком. Но у него не было выбора. Поскольку буржуазия не решилась присоединиться к народной борьбе 1848 года за господство, ей пришлось уступить лидерство другим классам. Сначала земельной аристократии с кайзером, которые своей глупой дипломатией были ответственны за поражение в первой мировой войне. Теперь мелкобуржуазной партии и ее лидеров, которые сделали это увлечение основой политики, которая, вызывая презрение и сильную ненависть во всем мире, подготовила новое поражение. 
 С самого начала национал-социализм уделял особое внимание крестьянам. В платформе любой мелкобуржуазной партии говорилось об избавлении крестьян от эксплуатации со стороны ипотечного и банковского капитала. Кроме того, в условиях надвигающейся войны было крайне необходимо, чтобы Германия прокормила себя и имела достаточное количество сырья. Поэтому необходима была организация сельского хозяйства, как важная часть оптовой организации производства. Она была выражена в национал-социалистической идеологии класса крестьян, неразрывно связанных с землей, хранителей расовой силы предков, истинного «дворянства крови и земли». Его нужно было защитить от разлагающего влияния капитализма и конкуренции, соединить в единое целое с плановым производством. Соответствие реакционным формам мышления нацистской системы достигалось путем возрождения средневековых обычаев и форм рабства, отмененных французской революцией. 
 Таким образом, ипотека была запрещена, фермеру не разрешалось вкладывать иностранный капитал в мелиорацию. Если ему нужны были деньги на хозяйство, он мог обратиться в государственные конторы, и таким образом его зависимость от государства возрастала. При ведении хозяйства он подчинялся ряду предписаний, ограничивающих его свободу. Прежде всего, это касалось продуктов, которые он должен был выращивать; поскольку сельское хозяйство должно было кормить весь народ, что было сложной проблемой при плотном населении, а тем более в военное время, необходимо было точно определить потребности и доходы. Продажа тоже была организована. Продукты должны были доставляться в закупочные конторы по ценам, установленным сверху, или агентам, посещающим фермы. Перед ними стояла важнейшая задача и обязанность: накормить национальное сообщество. Однако эту истину им пришлось проглотить в виде полного подчинения правительственным мерам, иногда доходившим до прямого изъятия урожая. Таким образом, фермеры, ранее свободные в борьбе с превратностями капитализма, превратились в крепостных государства. Чтобы соответствовать чрезвычайным условиям крупного капитализма, для крестьян были восстановлены средневековые условия под благовидными названиями. 
 Рабочим уделялось не меньшее внимание, хотя и иного рода. Для великой цели завоевания мировой власти интернационально настроенный рабочий класс, борющийся с капитализмом, раскалывающий национальное единство, должен был сначала стать бессильным. Поэтому первым делом революции 1933 года было уничтожение социал-демократической и коммунистической партий, заключение в тюрьму или изгнание их лидеров, подавление их газет, сожжение их книг и превращение профсоюзов в национал-социалистические организации. Труд был организован не рабочими и для рабочих, а капиталом и для капитала, через его новых управляющих агентов. Вместо профсоюзов, где, по крайней мере формально, хозяевами были сами рабочие, появился «трудовой фронт», руководимый назначенными государством лидерами. Его задачей была не борьба с работодателями за улучшение условий труда, а стимулирование производства. В производственном сообществе, на фабрике, работодатель был лидером, и ему нужно было безоговорочно подчиняться. Национал-социалистические лидеры трудового фронта, часто бывшие чиновники профсоюзов, вели переговоры с работодателем и подавали жалобы, но последний принимал решение. 
 В намерения нацизма не входило делать рабочих беспомощными жертвами произвола работодателей; последние также должны были подчиняться высшим диктаторам. Более того, для своей великой цели, мировой борьбы, национал-социализм нуждается в доброй воле, в преданном сотрудничестве всех, как солдат, так и рабочих; поэтому, кроме непрекращающейся пропаганды, пригодилось хорошее обращение, насколько это было возможно. Там, где от них требовались большие усилия и крайние трудности, наградой была похвала за выполнение долга. Если они упирались и не хотели, жесткое ограничение давало понять, что они бессильны. Свободный выбор хозяина больше не имеет смысла, поскольку реальный хозяин везде один и тот же; рабочих перебрасывают из одного цеха в другой по команде сверху. При национал-социализме рабочие были превращены в кабальных рабов государства и капитала. 
 Как могло случиться, что, кажется, такой мощный рабочий класс, как немецкий, в разгар социал-демократии, почти готовый завоевать мир, впал в такое полное бессилие? Даже для тех, кто осознавал упадок и внутреннее вырождение социализма, его легкая капитуляция в 1933 году без боя и полное разрушение его внушительной структуры стали неожиданностью. Однако в определенном смысле можно сказать, что национал-социализм является закономерным потомком социал-демократии. Национал-социализм мог подняться до такой силы только на плечах предшествующего рабочего движения. При более внимательном рассмотрении внутренней связи вещей можно увидеть, что не только коммунизм своим примером государственной диктатуры, но и социал-демократия подготовили почву для национал-социализма. Лозунги, цели, методы, придуманные социал-демократией для рабочих, были переняты и применены национал-социализмом для капитала. 
 Сначала идея государственного социализма, сознательно спланированной организации всего производства централизованной властью государства. Конечно, имелось в виду демократическое государство, орган трудового народа. Но намерения не идут в сравнение с силой реальности. Орган, который является хозяином производства, является хозяином общества, хозяином производителей, несмотря на все попытки сделать его подчиненным органом, и с необходимостью превращается в правящий класс или группу. 
 Во-вторых, в социал-демократии ведущая бюрократия уже перед первой мировой войной приобрела господство над рабочими, сознательно стремилась к нему и отстаивала его как нормальное социальное состояние. Несомненно, эти лидеры с таким же успехом превратились бы в агентов крупного капитала; для обычного времени они сослужили бы хорошую службу, но для лидеров в мировой войне они были слишком мягкими. Принцип «вождя» не был изобретен национал-социализмом; он развился в социал-демократии, скрываясь под демократической видимостью. Национал-социализм открыто провозгласил его как новую основу общественных отношений и привлек все его последствия. 
 Более того, многое из программы социал-демократии было реализовано национал-социализмом; и это — ирония истории — особенно те цели, которые были раскритикованы как наиболее отталкивающие средним классом прошлого. Наведение порядка в хаосе капиталистического производства путем планового регулирования всегда объявлялось невозможным и осуждалось как невыносимый деспотизм. Теперь государство в значительной степени осуществило эту организацию, тем самым значительно облегчив задачу рабочей революции. Как часто намерение социал-демократии заменить автоматизм рынка и цеха сознательно организованным распределением подвергалось осмеянию и отвращению: все одинаково распределены на нормализованные потребности, накормлены и одеты государством, все одинаковы и образцовы. Национал-социализм далеко продвинулся в реализации этого фиктивного представления. Но то, что в социалистической программе означало организованное изобилие, здесь представлено как организованная нужда и голод, как максимальное ограничение всех жизненных потребностей, чтобы как можно больше производительных сил оставалось для военных материалов. Таким образом, социализм, который получили рабочие, был скорее пародией, чем реализацией; то, что в социал-демократических идеях носило характер богатства, прогресса и свободы, здесь нашло свою карикатуру в скудости, реакции и угнетении. 
 Главным упреком социализму было всемогущество государства по сравнению с личной свободой в капиталистическом обществе. Эта свобода, конечно, часто была не более чем двусмысленной формой, но это было хоть что-то. Национал-социализм отнял даже это подобие свободы. Система принуждения, более жесткая, чем та, которую любой клеветник осмелится приписать социализму, была навязана человечеству капитализмом в его силе и чрезвычайности. Поэтому она должна была исчезнуть; без свободы человек не может жить. Свобода, действительно, есть лишь собирательное название для различных форм и степеней рабства. Человек по своим телесным потребностям зависит от природы; это основа всех зависимостей. Если жизнь невозможна иначе, как через сдерживание свободных импульсов, то они должны быть сдержаны. Если производительный труд может быть обеспечен только подчинением командной власти, то командование и подчинение — это необходимость. Сейчас, однако, они являются необходимостью только для поддающегося капитализма. Для поддержания эксплуатации он навязывает человечеству систему жестких ограничений, которые для самого производства, для жизни человека, не нужны. Если бы фашистская система, вместо того чтобы быть разбитой в мировой войне, смогла стабилизироваться в прочном мире, система организованного производства, обеспечивающая, как она притворяется, изобилие всех жизненных потребностей, даже тогда она не смогла бы продержаться долго. Тогда по необходимости она должна была погибнуть из-за внутреннего противоречия: освободить человечество от ограничения его потребностей и в то же время пытаться удержать его в социальном рабстве. Тогда борьба за свободу, как единственное оставшееся желание, будет поднята с неодолимой силой. 
 Рабочие не могут тешить себя легкой иллюзией, что с поражением в мировой войне роль национал-социализма будет исчерпана. Эпоха крупного капитализма изобилует его принципами и подстрекательствами. Старый мир не возвращается. Правительства, даже те, которые называются демократическими, будут вынуждены все больше вмешиваться в производство. Пока у капитала есть власть и есть страх, деспотические методы управления будут возникать как грозные враги рабочего класса. Не всегда в открытой форме жестоких диктатур среднего класса или военных диктатур; они могут также принимать вид рабочих правительств, исходящих из рабочих боев, возможно, даже под маскировкой или под противоречивым названием правительств советов. Поэтому рассмотрение в общих чертах их места и роли в развитии общества не кажется излишним. Сравнение с подъемом другого нового класса, ранее среднего класса, может предложить аналогию, хотя и неопределенную и, несомненно, используемую с осторожностью и с оговоркой, что сейчас темпы социальной эволюции намного быстрее, но должны идти дальше и глубже, чем это было в прошлые века. 
 Возникновение буржуазии происходило по ступеням постепенно растущей власти. От бесправных бюргерств раннего средневековья они ведут к купцам и гильдиям, управляющим своими городами, борющимся с дворянством и даже побеждающим рыцарские армии в открытом поле; это важный элемент средневекового мира, но лишь островок в океане аграрной власти. С помощью денежной власти бюргеров короли возвышаются над другими феодальными державами и устанавливают централизованное управление в своих королевствах. Об их абсолютизме часто говорят как о состоянии равновесия, когда дворянство уже не было, а буржуазия еще не была достаточно сильна для господства; поэтому третья сила, защищая привилегии одного и торговлю другого класса, опираясь на них обоих, могла управлять обоими. Пока, после нового роста торговли и промышленности, буржуазия не усилится настолько, чтобы свергнуть это правило и стать хозяином общества. 
 Подъем рабочего класса в XIX веке был подъемом бесправной, эксплуатируемой, несчастной массы в класс с признанными правами и с организациями для их защиты. Их профсоюзы и политические партии можно сравнить с гильдиями и городскими самоуправлениями бюргеров — важнейшим элементом всемогущего капиталистического мира. Однако если тогда бюргеры могли наращивать свою денежную мощь отдельно, оставляя дворянство с его земельной собственностью в покое, то теперь рабочие, чтобы наращивать свою экономическую мощь, вынуждены отбирать средства производства у капиталистов, так что непосредственной борьбы не избежать. Как тогда в ходе дальнейшего подъема старые институты, независимые городские правительства были уничтожены, а бюргеры подчинены крупнейшими из феодалов, князьями, хозяевами мелкой аристократии, так и теперь старые организации труда, профсоюзы и партии, уничтожены или подчинены крупным капитализмом, что расчищает путь для более современных форм борьбы. Таким образом, существует определенная аналогия между прежним абсолютизмом и новой диктатурой, третьей силой, стоящей над противоборствующими классами. Хотя мы еще не можем говорить об их равновесии, мы видим, что новые правители апеллируют к труду как основе своей системы. Можно предположить, что на более высокой стадии власти труда могут возникнуть замаскированные диктатуры, опирающиеся на поддержку труда, временные попытки удержать рабочих в повиновении перед окончательной победой. 
 Историческая аналогия также может быть полезна, чтобы показать, что развитие не обязательно везде идет по совершенно одинаковым путям. Позднее господство среднего класса в Голландии и Англии, в результате борьбы с попытками абсолютизма, развилось из средневековых городских привилегий, не живя при абсолютизме. Точно так же и сейчас может быть, что если в одних странах возникают фашистские диктатуры, то в других для этого нет условий. Тогда формы и условия борьбы рабочих также будут разными. Невозможно представить себе, чтобы в странах, где свобода личности прочно укоренилась во всех классах, как, например, в Англии и Америке, могло быть установлено полное рабство, хотя отдельные меры фашистского характера возможны. Капиталистическое господство там основано на более тонких, более духовных элементах власти, более действенных, чем грубое насилие. Там власть рабочих долгое время будет оставаться скудной и бессознательной; практические нужды будут заставлять делать частичные шаги в направлении организации советов, а не великой революционной борьбы за основы. Рост ясного сознания класса и организация производства являются гораздо более обширной и трудоемкой задачей, когда ум заполнен идеями среднего класса и когда общество полно неорганизованной мелкой торговли. 
 В странах с сильной фашистской диктатурой, с другой стороны, самой тяжелой частью задачи рабочих является прямая борьба за ее свержение. Там диктатура уже далеко продвинулась в очищении от мелкой торговли с ее чувством независимости, а также от идей среднего класса. Разум уже склоняется к организации промышленности, идея сообщества присутствует, хотя на практике это фикция. Жесткое давление, заставляющее всех впрягаться в одну упряжку рабства, регулировать производство, нормировать потребление, унифицировать жизнь, вызывает недовольство и отчаяние, которые сдерживаются лишь более жестким подавлением. Поскольку вся физическая сила и огромная духовная власть находятся в руках правителей, борьба требует от рабочих высочайшей степени преданности и мужества, ясного понимания и единства. То же самое произойдет, если капитализм добьется успеха в установлении единой верховной власти над всей землей. 
 Однако цель национал-социалистической диктатуры — завоевание мировой власти — делает вероятным, что она будет уничтожена в развязанной ею войне. Тогда она оставит Европу разрушенной и опустошенной, хаотичной и нищей, производственный аппарат, приспособленный к орудиям войны, полностью изношенным, почва и рабочая сила истощены, сырья нет, города и фабрики в руинах, экономические ресурсы континента растрачены и уничтожены. Тогда, в отличие от Германии 1918 года, политическая власть не перейдет автоматически в руки рабочего класса; державы-победительницы не допустят этого; все их силы теперь будут направлены на то, чтобы удержать ее. В то же время новые правители и лидеры представляют себя с обещаниями и программами нового и лучшего порядка, а союзные армии освобождают европейский континент для эксплуатации американским капитализмом. Тогда, в этом экономическом, социальном и духовном хаосе, рабочим предстоит найти пути для классовой организации, пути для прояснения своих идей и целей, пути для первых попыток реконструкции производства. Там, где растет ядро организации, борьбы, производства, где завязываются широкие связи, где умы борются за ясные идеи, там закладывается фундамент и делается задел на будущее. С частичными успехами, завоеванными в самоотверженной борьбе, через сильное единство и понимание, продвигаясь постепенными шагами, рабочие должны построить свое новое общество. 
 Пока еще невозможно предвидеть грядущие формы социальной борьбы и активности в различных странах. Но можно с уверенностью сказать, что, как только они поймут это, сознание своей великой задачи, как яркая звезда, будет вести рабочих через все трудности на их пути. Уверенность в том, что своим трудом и борьбой они укрепляют силу и единство рабочего класса, братство человечества, воодушевит их сердца и осветит их умы. И что борьба не закончится до тех пор, пока трудящееся человечество не завоюет полную свободу.