# II. Борьба

# 1. Профсоюзное движение

Задача рабочего класса — взять производство в свои руки и организовать его — заранее должна быть решена. Для того чтобы продолжать борьбу, необходимо видеть перед собой цель в четких и ясных линиях. Но борьба, завоевание власти над производством — это главная и самая трудная часть работы. Именно в этой борьбе будут созданы рабочие советы.

Мы не можем точно предвидеть будущие формы борьбы рабочих за свободу. Они зависят от социальных условий и должны меняться вместе с ростом власти рабочего класса. Поэтому необходимо будет изучить, как он до сих пор боролся на своем пути вверх, приспосабливая свои методы действий к различным обстоятельствам. Только извлекая уроки из опыта наших предшественников и критически рассматривая его, мы сможем, в свою очередь, удовлетворить требования времени.

В каждом обществе, в зависимости от эксплуатации рабочего класса правящим классом, идет непрерывная борьба за разделение общего объема производства труда, или, иными словами, за степень эксплуатации. Таким образом, времена средневековья, как и более поздние века, полны непрекращающейся борьбы и яростных боев между помещиками и крестьянами. В то же время мы видим борьбу подрастающего мещанского класса против дворянства и монархии, за власть над обществом. Это другой вид классовой борьбы, связанной с подъемом новой системы производства, исходящей из развития техники, промышленности и торговли. Она велась между хозяевами земли и хозяевами капитала, между угасающим феодалом и восходящей капиталистической системой. В череде социальных потрясений, политических революций и войн, в Англии, во Франции и в других странах, капиталистический класс завоевал полное господство над обществом.

Рабочий класс при капитализме вынужден вести оба вида борьбы с капиталом. Он должен продолжать постоянную борьбу за смягчение тяжелого давления эксплуатации, за повышение заработной платы, за увеличение или сохранение своей доли в общем объеме производства. Кроме того, с ростом его силы он должен овладеть обществом, чтобы свергнуть капитализм и создать новую систему производства.

Когда в начале промышленной революции в Англии впервые были введены прядильные, а затем ткацкие станки, мы слышали о том, как отвратительные рабочие уничтожали станки. Они не были рабочими в современном смысле слова, не наемными работниками. Это были маленькие ремесленники, независимые раньше, сейчас голодающие от конкуренции дешевых станков, и тщетно пытающиеся устранить причину своих страданий. После этого, когда они или их дети стали наемными работниками, самостоятельно управляя станками, их положение было другим. То же самое было с хозяевами из сельской местности, которые на протяжении всего XIX века развивающейся промышленности стекались в города, привлечённые тем, что им казалось хорошей зарплатой. В современную эпоху фабрики заполняются потомками самих рабочих.

Для всех них борьба за лучшие условия труда является насущной необходимостью. Работодатели под давлением конкуренции стремятся увеличить свою прибыль, стараются снизить заработную плату и увеличить рабочее время как можно больше. Сначала трудящиеся, бессильные от голода, должны подчиниться молчаливому решению. Затем в единственно возможной форме вспыхивает сопротивление — в виде отказа от работы, в виде забастовки. Во время забастовки рабочие впервые обнаруживают свою силу, во время забастовки возникает их боевая мощь. Из забастовки возникает объединение всех рабочих завода, отрасли, страны. Из забастовки проистекает солидарность, чувство братства с товарищами по работе, единство со всем классом: первый рассвет того, что когда-нибудь станет пожизненным солнцем нового общества. Взаимопомощь, сначала проявляющаяся в спонтанных и случайных сборах денег, вскоре принимает устойчивую форму профсоюза.

Для здорового развития профсоюзного движения необходимы определенные условия. Грубая почва беззакония, полицейского произвола и запретов, в основном унаследованная от докапиталистических времен, должна быть сглажена, прежде чем можно будет возводить прочные здания. Обычно эти условия должны были быть обеспечены самими работниками. В Англии это была революционная кампания чартизма; в Германии, спустя полвека, именно борьба социал-демократии, путем принуждения рабочих к общественному признанию, заложила основы для роста профсоюзов.

Сейчас создаются сильные организации, объединяющие работников одной профессии по всей стране, формирующие связи как с другими профессиями, так и на международном уровне с профсоюзами по всему миру. Регулярная уплата высоких сборов обеспечивает значительные средства, из которых поддерживаются забастовщики, когда невольных капиталистов приходится вынуждать предоставлять достойные условия труда. Самые благородные среди коллег, порой ставшие жертвами гнева врагов в результате прежних боев, назначаются на должность наемных работников, которые, будучи независимыми и экспертными представителями рабочих, могут вести переговоры с капиталистическими работодателями. Путем забастовки в нужный момент при поддержке всей власти профсоюза и последующих переговоров можно достичь соглашения о лучшей и более единообразной зарплате и о справедливом рабочем времени, если последнее еще не закреплено законом.

Таким образом, рабочие больше не являются бессильными личностями, вынужденными голодом продавать свою рабочую силу любой ценой. Теперь они находятся под защитой своего профсоюза, под защитой силы собственной солидарности и сотрудничества; ибо каждый член профсоюза не только отдает часть своего заработка за коллег, но и готов рисковать своей работой, защищая организацию, свою общину. Таким образом достигается определенное равновесие между властью работодателей и властью трудящихся. Условия труда уже не диктуются всемогущими капиталистическими интересами. Профсоюзы постепенно признаются как представители интересов трудящихся; несмотря на то, что снова необходимо бороться, они становятся силой, которая принимает участие в принятии решений. Не во всех профессиях, и не везде сразу. Обычно квалифицированные мастера-ремесленники первыми создают свои профсоюзы. Неквалифицированные массы на крупных фабриках, стоящие против более могущественных работодателей, в основном приходят позже; их профсоюзы часто начинались с внезапных вспышек великих схваток. А против монополистических владельцев гигантских предприятий у профсоюзов мало шансов; эти всемогущие капиталисты хотят быть абсолютными хозяевами, и в своей надменности они едва ли допускают даже подневольные желтые цеховые профсоюзы.

Помимо этого ограничения, и даже если предположить, что профсоюзное движение полностью развито и контролирует всю промышленность, это не означает, что эксплуатация отменена, что капитализм подавлен. Что подавлено, так это произвол отдельного капиталиста; отменены худшие злоупотребления эксплуатации. И это в интересах собратьев-капиталистов, чтобы защитить их от недобросовестной конкуренции и в интересах капитализма в целом. Под руководством профсоюзов капитализм нормализуется; определенная норма эксплуатации устанавливается повсеместно. Для бесперебойного производства необходима норма заработной платы, допускающая самые скромные жизненные нужды, чтобы рабочие не были вновь и вновь загнаны в голодные бунты. Норма рабочего времени, не совсем исчерпывающая жизнедеятельность рабочего класса — хотя сокращение рабочего времени в значительной степени нейтрализуется ускорением темпа и более интенсивными усилиями — необходима для самого капитализма, чтобы сохранить пригодный к использованию рабочий класс как основу будущей эксплуатации. Именно рабочий класс в своей борьбе против узости капиталистической жадности должен был создать условия нормального капитализма. И снова он должен бороться, чтобы сохранить неопределенное равновесие. В этой борьбе профсоюзы являются инструментом; таким образом, профсоюзы выполняют незаменимую функцию в капитализме. Узко мыслящие работодатели этого не видят, но их более широко мыслящие политические лидеры прекрасно знают, что профсоюзы являются существенным элементом капитализма, что без профсоюзов трудящихся как нормализующих власть капитализм не является полным. Хотя профсоюзы являются продуктом борьбы рабочих, поддерживаемых их болью и усилиями, они в то же время являются органами капиталистического общества.

Однако с развитием капитализма условия постепенно становятся все более неблагоприятными для рабочих. Крупный капитал растёт, чувствует свою силу и хочет быть хозяином у себя дома. Капиталисты также научились понимать силу объединения; они организуются в профсоюзы работодателей. Таким образом, вместо равенства сил возникает новое восхождение капитала. Забастовкам противостоят локауты, которые истощают средства профсоюзов. Деньги рабочих не могут конкурировать с деньгами капиталистов. В переговорах о зарплате и условиях труда профсоюзы как никогда слабее, потому что им приходится бояться, и поэтому они должны стараться избегать больших схваток, которые истощают резервы и тем самым ставят под угрозу обеспеченное существование организации и её должностных лиц. В ходе переговоров профсоюзные чиновники часто вынуждены соглашаться на понижение условий, чтобы избежать драки. Для них это неизбежно и самоочевидно, так как они понимают, что в изменившихся условиях относительная боевая мощь их организации уменьшилась.

Для рабочих, однако, не является само собой разумеющимся, что они молча соглашаются с более тяжелыми условиями труда и жизни. Они хотят бороться. Поэтому возникает противоречие точек зрения. Чиновники, кажется, имеют на своей стороне здравый смысл; они знают, что профсоюзы находятся в невыгодном положении и что борьба должна привести к поражению. Но рабочие инстинктивно чувствуют, что великие боевые силы все еще скрыты в их массах; если бы они только знали, как ими пользоваться. Они справедливо понимают, что, уступая снова и снова, их положение должно расти хуже, и что это может быть предотвращено только путем борьбы. Поэтому конфликты должны возникать в профсоюзах между чиновниками и их членами. Члены протестуют против новых тарифов [«наград»], благоприятных для работодателей; чиновники защищают договоренности, достигнутые в ходе долгих и трудных переговоров, и пытаются их ратифицировать. Поэтому им часто приходится выступать в качестве представителей интересов капитала против интересов работников. А поскольку они являются влиятельными правителями профсоюзов, бросая на эту сторону всю тяжесть власти и авторитета, можно сказать, что профсоюзы в их руках превращаются в органы капитала.

Рост капитализма, увеличение числа рабочих, настоятельная необходимость объединения делают профсоюзы гигантскими организациями, нуждающимися в постоянно растущем штате чиновников и руководителей. Они превращаются в бюрократию, управляющую всем бизнесом, в правящую власть над членами, потому что все факторы власти находятся в их руках. В качестве экспертов они готовят и управляют всеми делами; они управляют финансами и расходованием денег на различные цели; они являются редакторами профсоюзных газет, с помощью которых они могут навязывать членам свои собственные идеи и точки зрения. Превалирует формальная демократия; члены их ассамблей, избранные делегаты на конгрессах, должны принимать решения, точно так же, как народ решает политику в парламенте и государстве. Но те же самые влияния, которые оказывают парламент и правительство лордов над народом, действуют в этих парламентах труда. Они превращают бдительную бюрократию чиновников-экспертов в своего рода профсоюзное правительство над членами, поглощенными их повседневной работой и заботами. От них требуется не солидарность, пролетарская добродетель, а дисциплина, послушание решениям. Таким образом, возникает различие во взглядах, контраст во мнениях по различным вопросам. Оно усиливается разницей в жизненных условиях: незащищенностью рабочих, всегда находящихся под угрозой депрессии и безработицы, в отличие от безопасности, которая необходима чиновникам для хорошего управления профсоюзными делами.

Это было задачей и функцией профсоюзного движения, их совместной объединенной борьбой за то, чтобы избавить трудящихся от их бессилия и завоевать для них общепризнанное место в капиталистическом обществе. Он должен был защищать трудящихся от растущей эксплуатации капитала. Теперь, когда крупный капитал больше, чем когда-либо, консолидируется в монополистическую власть банков и промышленных концернов, эта бывшая функция профсоюзного движения закончена. Его мощь недостаточна по сравнению с грозной силой капитала. Теперь профсоюзы являются гигантскими организациями с их признанным местом в обществе; их положение регулируется законом, а их тарифные [судебные решения] соглашения приобретают юридически обязательную силу для всей отрасли. Их лидеры стремятся к тому, чтобы стать частью власти, управляющей промышленными условиями. Они являются тем аппаратом, с помощью которого монопольный капитал навязывает свои условия всему рабочему классу. Для этого ныне всемогущего капитала гораздо предпочтительнее замаскировать свое правление в демократических и конституционных формах, чем показывать его в обнаженной жестокости диктатуры. Условия труда, которые он считает подходящими для рабочих, будут приняты и соблюдены гораздо легче в форме соглашений, заключенных профсоюзами, чем в форме нагло навязанных диктатов. Во-первых, потому что у рабочих остается иллюзия, что они хозяева своих собственных интересов. Во-вторых, потому что все узы привязанности, которые, как их собственное творение, создание их жертв, их борьба, их энтузиазм, делают профсоюзы дорогими для рабочих, теперь подчинены хозяевам. Таким образом, в современных условиях профсоюзы, как никогда ранее, превращаются в органы господства монополистического капитала над рабочим классом.

# 2. Прямое действие

Как инструмент борьбы рабочего класса против капитала профсоюзы теряют свое значение. Но сама по себе борьба не может быть прекращена. Удручающие тенденции усиливаются при крупном капитализме, и поэтому сопротивление трудящихся тоже должно усиливаться. Экономические кризисы становятся все более разрушительными и подрывают, казалось бы, достигнутый прогресс. Эксплуатация усиливается, чтобы замедлить снижение нормы прибыли для быстро растущего капитала. Поэтому рабочие снова и снова вынуждены прибегать к сопротивлению. Но против сильно возросшей мощи капитала старые методы борьбы больше не могут служить. Необходимы новые методы, и вскоре их начало проявляется. Они спонтанно появляются в дикой [незаконной] забастовке, в прямом действии.

Под прямыми действиями подразумеваются действия самих трудящихся без посредника профсоюзных чиновников. Забастовку называют дикой [вне закона или неофициальной], в отличие от забастовки, объявленной профсоюзом в соответствии с правилами и положениями. Рабочие знают, что последняя забастовка безрезультатна, когда чиновники против своей воли и проницательности вынуждены провозглашать ее, возможно, думая о поражении как о полезном уроке для глупых рабочих, и в любом случае стараясь закончить ее как можно скорее. Таким образом, когда давление слишком велико, когда переговоры с директорами затягиваются безрезультатно, наконец, в небольших или больших группах ожесточенность разрывается в ходе дикой забастовки.

Борьба рабочих с капиталом невозможна без организации. И организация возникает спонтанно, немедленно. Конечно, не в такой форме, что создается новый профсоюз, в котором избирается правление, а правила формулируются в упорядоченных параграфах. Иногда, чтобы быть уверенным, это делается таким образом; приписывая неэффективность личным недостаткам старых лидеров, озлобленные против старого профсоюза, они создают новый, во главе которого стоят самые способные и энергичные люди. Тогда действительно в начале всё идёт энергично и действенно; но в долгосрочной перспективе новый профсоюз, если он останется маленьким, не будет иметь силы, несмотря на свою деятельность, и если он вырастет большим, то необходимость будет развиваться по тем же характеристикам, что и старый. После такого опыта рабочие, наконец, пойдут другим путем, сохраняя направление своей борьбы полностью в своих собственных руках.

Управление в своих руках, также называемое их собственным руководством, означает, что вся инициатива и все решения исходят от самих работников. Хотя есть забастовочный комитет, потому что все не могут быть всегда вместе, всё делается забастовщиками; постоянно в контакте друг с другом они распределяют работу, они разрабатывают все меры и принимать решения по всем действиям непосредственно. Решение и действие, как коллективное, одно.

Первая и самая важная задача — пропаганда расширения забастовки. Необходимо усилить давление на капитал. Против огромной власти капитала бессильны не только отдельные работники, но и отдельные группы. Единственная сила, противостоящая капиталу, — это прочное единство всего рабочего класса. Капиталисты это хорошо знают или хорошо чувствуют, и поэтому единственным побудительным мотивом к уступкам является страх перед тем, что забастовка может распространиться по всему миру. Чем явственнее будет определяться воля забастовщиков, тем больше будет их число, тем больше будет шансов на успех.

Такое расширение возможно, потому что это не забастовка запоздалой группы, в более тяжелых условиях, чем другие, пытающейся поднять себя до общего уровня. В новых условиях недовольство универсально, все рабочие чувствуют себя подавленными капиталистическим превосходством, повсюду накапливается топливо для взрывов. Не для других, а для себя, если они присоединятся к борьбе. Пока они чувствуют себя изолированными, боятся потерять работу, не знают, что предпримут товарищи, не имеют твердого единства, они отказываются от действий. Как только, однако, они начинают борьбу, они превращаются в новых личностей; эгоистичный страх отступает на задний план и наступает спонтанная сила сообщества, солидарность и преданность, воодушевляя мужество и настойчивость. Они заразительны; пример боевой деятельности пробуждает в других людях, которые чувствуют в себе те же силы пробуждения, дух взаимности и уверенности в себе. Таким образом, дикий удар, как пожар в прериях, может перекинуться на другие предприятия и вовлечь все больше и больше масс.

Это не может быть работа небольшого числа лидеров, либо профсоюзных чиновников, либо самоназванных новых спикеров, хотя, конечно, толчок со стороны нескольких бесстрашных товарищей может дать сильные импульсы. Это должна быть воля и работа всех, в общей инициативе. Рабочие должны не только делать, но и придумывать, продумывать, решать всё сами. Они не могут переложить решение и ответственность на орган, профсоюз, который заботится о них. Они несут полную ответственность за свою борьбу, успех или неудачу зависит от них самих. Из пассивного они превратились в активных существ, решительно принимая свою судьбу в свои руки. Из отдельных личностей, заботящихся каждый о себе, они превратились в прочное, крепко скрепленное единство.

Такие спонтанные забастовки представляют собой еще одну важную сторону; происходит разделение трудящихся на различные отдельные профсоюзы. В профсоюзном мире традиции прежних мелкокапиталистических времен играют важную роль в разделении рабочих на часто конкурирующие, завистливые и враждующие корпорации; в некоторых странах религиозные и политические различия выступают в качестве разделительных барьеров при создании отдельных либеральных, католических, социалистических и других профсоюзов. В ходе встречи члены различных профсоюзов стоят рядом друг с другом. Но даже во время забастовок их часто держат на расстоянии, чтобы не заразить слишком большим количеством идей единства, а согласие в действиях и переговорах поддерживают только правление и должностные лица. Однако теперь в прямых действиях эти различия в членстве в профсоюзах становятся нереальными, как и внешние ярлыки. Для таких спонтанных боев единство является первой необходимостью; а единство существует, иначе не может быть никакой борьбы. Все, кто стоят вместе в цехе, в одной позиции, как непосредственные соратники, подверженные одной и той же эксплуатации, против одного и того же хозяина, стоят вместе в совместном действии. Их реальная сообщество — это цех; сотрудники одного предприятия, они образуют естественный союз общей работы, общего жребия и общих интересов. Как и призраки прошлого, старые различия разных членов отступают, почти забытые в новой живой реальности общности в общей борьбе. Яркое сознание нового единства усиливает энтузиазм и чувство власти.

Таким образом, в диких забастовках проявляются некоторые черты грядущих форм борьбы: сначала самодеятельность, инициативность, сохранение всей деятельности и решения в своих руках; затем единство, независимо от старых членств, в соответствии с естественной группировкой предприятий. Эти формы появляются не через прозорливое планирование, а спонтанно, непреодолимо, подстёгиваемые тяжелой превосходящей силой капитала, против которой старые организации уже не могут серьезно бороться. Следовательно, это не означает, что теперь повернулись весы, что теперь рабочие побеждают. Также дикие забастовки в основном приносят поражение; их масштабы слишком узки. Только в некоторых благоприятных случаях им удается предотвратить ухудшение условий труда. Их значение заключается в том, что они демонстрируют свежий боевой дух, который невозможно подавить. Из глубочайших инстинктов самосохранения, долга перед семьей и товарищами вырастает воля к самоутверждению. Повышается уверенность в себе и классовое чувство. Они являются предвестниками будущих больших схваток, когда большие общественные чрезвычайные ситуации, с более сильным давлением и более глубоким стрессом, толкают массы к более сильным действиям.

Когда вспыхивают дикие забастовки в более широком масштабе, включающие в себя большие массы, целые отрасли промышленности, города или районы, организация должна принимать новые формы. Обсуждение в одном собрании невозможно, но для совместных действий более, чем когда-либо, необходимо взаимопонимание. Ударные комитеты формируются из делегатов всех кадров для постоянного обсуждения обстоятельств. Такие забастовочные комитеты совершенно отличаются от профсоюзных советов должностных лиц; они уже проявляют характерные черты рабочих советов. Они выходят из борьбы, чтобы придать ей единство направления. Но они не являются лидерами в старом смысле слова, у них нет прямой власти. Делегаты, часто разные люди, приходят, чтобы выразить мнение и волю приславших их личностей. Ибо эти личностные лица стоят за действие, в котором проявляется воля. И все же делегаты не являются простыми вестниками своих обязательных групп; они принимали главное участие в обсуждении, они воплощают в себе преобладающие убеждения. В ассамблеях комитетов мнения обсуждаются и проверяются на прочность сиюминутными обстоятельствами; результаты и резолюции возвращаются делегатами в личный состав ассамблей [групповых]. Через этих посредников сами работники цеха принимают участие в обсуждениях и решениях. Таким образом обеспечивается единство действий для больших масс.

Несомненно, не настолько, чтобы каждая группа покорно склонялась перед решениями комитета. Нет положений, которые наделяли бы его такими полномочиями. Единство в коллективной борьбе — это результат не разумного регулирования компетенций, а спонтанной необходимости в сфере страстных действий. Работники сами принимают решения не потому, что такое право предоставлено им в принятых правилах, а потому, что они действительно решают, своими действиями. Может случиться так, что группа не сможет убедить другие группы аргументами, но затем своим действием и примером увлечет их. Самоопределение трудящихся по отношению к их боевым действиям — это не требование, выдвигаемое теорией, аргументами целесообразности, а констатация факта, развивающегося из практики. Часто в крупных общественных движениях это происходит — и, несомненно, будет происходить снова, — что действия не соответствовали решениям. Иногда центральные комитеты обращались с призывами к всеобщей забастовке, и за этим следовали лишь небольшие группы; в других случаях комитеты взвешивали все тщательно, не решаясь принять решение, и рабочие выходили на массовую борьбу. Возможно даже то, что те же самые рабочие, которые с энтузиазмом решили провести забастовку, сдались, когда стояли перед фактом. Или же, наоборот, это благоразумное колебание управляет решениями, и тем не менее под влиянием внутренних сил непреодолимо вспыхивает неразрешимая забастовка. В то время как в их сознательном мышлении старые лозунги и теории играют роль и определяют аргументы и мнения, в момент принятия решения, от которого зависит благо и горе, прорывается сильная интуиция реальных условий, определяющих действия. Это не означает, что такая интуиция всегда ведет к правильному, люди могут ошибаться в своих представлениях о внешних условиях. Но она решает, ее нельзя заменить чужим руководством, опекунами, какими бы хитрыми они ни были, направляя их. Своим собственным опытом борьбы, успеха и невзгод, своими собственными усилиями рабочие должны приобрести способность правильно заботиться о своих интересах.

Таким образом, две формы организации и борьбы стоят напротив: старая — профсоюзная и регулируемая забастовка, новая — спонтанная забастовка и советы трудящихся. Это не означает, что первая в какой-то момент времени будет просто заменена второй как единственная альтернатива. Могут быть задуманы промежуточные формы, попытки исправить пороки и слабости профсоюзного движения и сохранить его правильные принципы; избежать руководства бюрократии чиновников, избежать разделения по узким профессиональным и отраслевым интересам, а также сохранить и использовать опыт прежних боев. Этого можно добиться, объединив после большой забастовки ядро лучших бойцов в один общий профсоюз. Где бы ни вспыхнула стихийная забастовка, этот профсоюз присутствует со своими опытными пропагандистами и организаторами, чтобы помогать неопытным массам советами, наставлять, организовывать, защищать их. Таким образом, каждая борьба означает прогресс организации, не в смысле членских взносов, а в смысле растущего классового единства.

Примером такого союза может служить великий американский профсоюз «Индустриальные работники мира» (ИРМ). В конце прошлого века, в отличие от консервативных профсоюзов высокооплачиваемого квалифицированного труда, объединенных в «Американскую федерацию труда», он вырос из особых американских условий. Отчасти из ожесточенной борьбы шахтеров и дровосеков, независимых первопроходцев в зарослях Дальнего Запада против крупного капитала, монополизировавшего и захватившего богатства леса и земли. Отчасти из голодных забастовок жалких масс иммигрантов из Восточной и Южной Европы, скопившихся и эксплуатировавшихся на заводах восточных городов и в угольных шахтах, презираемых и игнорируемых старыми союзами. ИРМ предоставил им опытных лидеров и организаторов забастовок, которые показали им, как противостоять полицейскому терроризму, кто защищал их перед общественным мнением и судами, кто научил их практике солидарности и единства и открыл им более широкие взгляды на общество, на капитализм и классовую борьбу. В таких больших боях к ИРМ присоединились десять тысяч новых членов, из которых осталась лишь малая их часть. Этот «один большой союз» был адаптирован к бурному росту американского капитализма в те времена, когда он наращивал свою мощь, подчиняя себе массы независимых пионеров.

Подобные формы борьбы и организации могут распространяться и появляться в других местах, когда во время крупных забастовок рабочие восстают, еще не имея полной уверенности в том, что они возьмут дело целиком в свои руки. Но только в качестве временных переходных форм. Есть принципиальная разница между условиями будущей борьбы в большой промышленности и условиями Америки в прошлом. Там был подъем, теперь это будет падение капитализма. Там жесткая независимость пионеров или примитивный, стремящийся к существованию эгоизм иммигрантов были выражением индивидуализма среднего класса, который должен был быть обуздан игом капиталистической эксплуатации. Теперь массы, приученные к дисциплине в течение всей жизни машиной и капиталом, связанные прочными техническими и духовными узами с производственным аппаратом, организуют его использование на новой основе сотрудничества. Эти работники основательно пролетаризированы, все упрямство индивидуализма среднего класса давно изношено привычкой к совместному труду. Спрятанные в них силы солидарности и преданности только и ждут, когда великие бои перерастут в доминирующий жизненный принцип. Тогда даже самые подавленные слои рабочего класса, которые только нерешительно присоединяются к своим товарищам, желая опереться на их пример, вскоре почувствуют, что новые силы сообщества растут и сами по себе. Тогда они поймут, что борьба за свободу требует не только их приверженности, но и развития всех их способностей к самодостаточности и самостоятельности. Таким образом, преодолевая все промежуточные формы частичного самоопределения, прогресс обязательно пойдет по пути организации совета.

# 3. Оккупация цеха

В новых условиях капитализма появилась новая форма борьбы за лучшие условия труда — оккупация цеха, чаще называемая сидячей забастовкой, когда рабочие прекращают работу, но не уходят с завода. Она была изобретена не теорией, она возникла спонтанно из практических нужд; теория может сделать не больше, чем впоследствии объяснить ее причины и последствия. В великом мировом кризисе 1930 года безработица была настолько всеобщей и продолжительной, что возник своего рода классовый антагонизм между привилегированным количеством занятых и безработными массами. Любая регулярная забастовка против снижения заработной платы была невозможна, так как цеха, покинутые забастовщиками, немедленно наводнялись массой людей на улице. Поэтому отказ от работы в худших условиях должен сочетаться с прилипанием к месту работы путем занятия цеха.

Возникнув, однако, в этих особых обстоятельствах, сидячая забастовка проявляет некоторые особенности, которые заставляют рассматривать ее более внимательно как выражение развитой формы борьбы. Это проявляется в формировании более прочного единства. При старой форме забастовки рабочее сообщество персонала растворяется при выходе из цеха. Рассеянные по улицам и домам между другими людьми, они были разделены на свободные личности. Для обсуждения и принятия решения они должны были собраться как одно тело в залах заседаний, на улицах и площадях. Как бы часто полиция и власти ни пытались помешать или даже запретить это, рабочие держались за свое право использовать их, осознавая, что они боролись законными средствами для достижения законных целей. Правомерность профсоюзной практики была в целом признана общественным мнением.

Однако, когда эта законность не признается, когда растущая власть крупного капитала над государственными властями оспаривает использование зала и площади для собраний, трудящиеся, если они будут бороться, должны отстаивать свои права путём их захвата. В Америке каждая крупная забастовка, как правило, сопровождалась непрерывной борьбой с полицией за использование улиц и площадей для собраний. Сидячая забастовка освобождает рабочих от этой необходимости, принимая право на собрание в нужном месте, в цехе. В то же время забастовка становится по-настоящему эффективной из-за невозможности забастовщиков уступить свои места.

Конечно, это влечет за собой новую жесткую борьбу. Капиталисты, как владельцы цеха, рассматривают захват забастовщиками как нарушение их прав собственности, и на этом юридическом аргументе они призывают полицию выгонять рабочих. Действительно, с точки зрения строгого юридического права занятие цеха вступает в противоречие с формальным правом. Точно так же, как забастовка противоречит формальному праву. И на самом деле работодатель регулярно обращался к этому формальному закону как к оружию в борьбе, клеймя бастующих нарушителями договора, тем самым давая ему право ставить новых работников на их место. Но вопреки этой юридической логике забастовки продолжались и развивались как форма борьбы, потому что были необходимы.

Формальное право, действительно, представляет не внутреннюю реальность капитализма, а только его внешние формы, за которые цепляется средний класс и юридическое мнение. Капитализм в действительности — это не мир равных и договаривающихся индивидуумов, а мир борющихся классов. Когда власть рабочих была слишком мала, преобладало мнение среднего класса о формальном праве; забастовщики, как нарушители договора, становились и заменялись другими. Там же, где профсоюзная борьба заняла свое место, утвердилась новая, более правдивая юридическая концепция: забастовка — это не перерыв, не прекращение, а временное приостановление трудового договора, чтобы урегулировать спор об условиях труда. Юристы могут теоретически не принимать эту точку зрения, но общество принимает ее практически.

Точно так же занятие цехов утвердило себя в качестве метода борьбы, где это было необходимо и где рабочие могли отстаивать свои интересы. Капиталисты и адвокаты могут раскошелиться на нарушение прав собственности. Однако для рабочих это было действием, которое не нарушало права собственности, а лишь временно приостанавливало их действие. Оккупация магазина не является экспроприацией магазина. Это лишь кратковременная приостановка распоряжения капиталистом. После того, как конфликт был урегулирован, он, как и прежде, является хозяином и бесспорным владельцем.

И в то же время это нечто большее. В ней, как и в световой вспышке на горизонте, появляется проблеск будущего развития. Захватом цеха рабочие невольно показывают, что их борьба вступила в новую фазу. Здесь появляется их твердая взаимосвязь как цеховой организации, естественное единство, которое не растворяется в отдельных личностях. Здесь рабочие осознают свою интимную связь с цехом. Для них это не чужое здание, куда только по его приказу они приходят работать на него, пока он их не прогонит. Для них цех со своими машинами — это производительный аппарат, которым они управляют, орган, который только своим трудом превращается в живую часть общества. Для них нет ничего чуждого, они здесь дома, гораздо больше, чем юридические владельцы, акционеры, которые даже не знают его местонахождения. На фабрике рабочие осознают содержание своей жизни, своего производственного труда, своего трудообъединения как коллектива, превращающего его в живой организм, элемент совокупности общества. Здесь, в цеховом деле, возникает смутное ощущение, что они должны быть полными хозяевами производства, что они должны изгнать недостойных чужаков, властных капиталистов, которые злоупотребляют им, растрачивая богатства человечества и опустошая землю. И в тяжелой борьбе, которая будет необходима, цеха снова будет играть главную роль как единицы организации, общих действий, возможно, как опоры и оплоты, стержни силы и объекты борьбы. По сравнению с естественной связью рабочих и цехов, управление капиталом предстает как искусственное внешнее господство, мощное пока, но висящее в воздухе; в то время как растущее владение рабочих прочно укоренилось в земле. Таким образом, в оккупации цехов будущее пророчит свет в растущем сознании того, что цехи принадлежат рабочим, что вместе они составляют гармоничное единство, и что борьба за свободу будет вестись за цехи, в них и с их помощью.

# 4. Политическая забастовка

Не все крупные забастовки рабочих в прошлом веке были связаны с заработной платой и условиями труда. Кроме так называемых экономических забастовок, происходили и политические забастовки. Их целью было продвижение или предотвращение какой-либо политической меры. Они были направлены не против работодателей, а против правительства государства, чтобы побудить его предоставить работникам больше политических прав или отговорить их от неприятных действий. Таким образом, могло случиться, что работодатели соглашались с целями и будут поощряли забастовку.

В капитализме необходимо определенное социальное равенство и политические права рабочего класса. Современное промышленное производство основано на сложной технике, продукте высокоразвитых знаний, и требует тщательной личной кооперации и способностей работников. Максимальное напряжение сил не может, как в случае с мигрантами или рабами, быть вызвано грубым физическим принуждением, бичеванием или возмущением; оно может быть отомщено столь же грубым неправильным обращением с орудиями труда. Ограничение должно исходить из внутренних побуждений, из моральных средств давления, основанных на индивидуальной ответственности. Работники не должны чувствовать себя бессильными озлобленными рабами; у них должны быть средства для борьбы с нанесенными им обидами. Они должны чувствовать себя свободными распорядителями своей рабочей силы, прилагая все свои силы, потому что формально и видимо они сами определяют свой удел в общей конкуренции. Для поддержания себя в качестве рабочего класса им нужны не только личная свобода и правовое равенство, провозглашенное законами среднего класса: для обеспечения этих возможностей необходимы особые права и свободы: право на объединение, право на собрание, право на создание профсоюзов, свобода слова, свобода печати. И все эти политические права должны быть защищены всеобщим избирательным правом, чтобы рабочие могли отстаивать свое влияние на парламент и закон.

Капитализм начал с отказа от этих прав, в чём ему помогали унаследованный деспотизм и отсталость существующих правительств, и пытался сделать рабочих беспомощными жертвами его эксплуатации. Лишь постепенно, в результате ожесточенной борьбы с бесчеловечным угнетением, некоторые права были завоеваны. Поскольку на первом этапе капитализм опасался враждебности низших классов, ремесленники обеднели от его конкуренции, а рабочие голодали из-за низких зарплат, избирательное право сохранялось только за богатыми классами. Только в более поздние времена, когда капитализм был прочно укоренен, когда его прибыли были большими и его правление было обеспечено, ограничения на голосование были постепенно сняты. Но только под сильным давлением, часто жесткой борьбой со стороны рабочих. Борьба за демократию наполняет историю отечественной политики XIX века, сначала в Англии, а затем и во всех странах, где появился капитализм.

В Англии всеобщее избирательное право было одним из основных пунктов хартии требований, выдвинутых английскими рабочими в чартистском движении, их первый и самый славный период борьбы. Их агитация была сильным стимулом для правящего класса землевладельцев уступить давлению одновременного реформистского движения восходящих промышленных капиталистов. Таким образом, посредством Закона о реформах 1832 года промышленные работодатели получили свою долю в политической власти; но рабочие должны были вернуться домой с пустыми руками и продолжить свою напряженную борьбу. Затем, в кульминационный момент чартизма, в 1839 году был спроектирован «священный месяц», когда все рабочие должны были отдыхать до тех пор, пока требования не были удовлетворены. Таким образом, английские рабочие первыми объявили политическую забастовку как оружие в в своей борьбе. Но она не могла быть приведена в действие; при вспышке (1842 г.) ее пришлось безуспешно прервать; она не смогла обуздать большую силу теперь уже объединенных правящих классов землевладельцев и фабрикантов. Лишь через поколение, когда после периода небывалого промышленного процветания и расширения пропаганда была вновь подхвачена, теперь же объединенными в «Международное товарищество трудящихся» («Первый Интернационал» Маркса и Энгельса) профсоюзами, общественное мнение среднего класса было готово последовательными шагами расширить избирательное право для рабочего класса.

Во Франции всеобщее избирательное право с 1848 года являлось частью республиканской конституции, зависимое как таковое правительство всегда опиралось на поддержку трудящихся. В Германии основание империи в 1866-70 годах, продукт лихорадочного капиталистического развития, активизировавшего всё население, повлекло за собой всеобщее избирательное право как гарантию постоянного контакта с массами народа. Но во многих других странах имущий класс, часто только привилегированная его часть, держался за свою монополию на политическое влияние. Здесь кампания за избирательный бюллетень, очевидно являющийся воротами к политической власти и свободе, пробуждала всё большую часть рабочего класса к участию, к организации и к политической деятельности. И наоборот, страх имущих классов перед политическим господством пролетариата усилил их сопротивление. Формально этот вопрос выглядел безнадежным для масс; всеобщее избирательное право должно было быть законно введено парламентом, избранным привилегированным меньшинством, и таким образом предложено разрушить его собственные основы. Это означает, что только чрезвычайными средствами, давлением извне, наконец, политическими массовыми ударами можно было достичь поставленной цели. Как это происходит, можно узнать из классического примера бельгийской избирательной забастовки 1893 года.

В Бельгии в результате ограниченной переписи населения правительство постоянно находилось в руках небольшой клики консерваторов клерикальной партии. Условия труда на угольных шахтах и фабриках, как известно, были одними из самых худших в Европе и приводили к взрывам во время частых забастовок. Расширение избирательного права как способ социальной реформы, часто предлагаемое некоторыми немногими либеральными парламентариями, всегда снова терпело поражение со стороны консервативного большинства. Тогда Рабочая партия, агитируя, организуясь и готовясь в течение многих лет, приняла решение о всеобщей забастовке. Такая забастовка должна была оказать политическое давление во время парламентской дискуссии по предложению о новом избирательном праве. Она должна была продемонстрировать повышенный интерес и мрачную волю масс, отказавшихся от своей работы, чтобы всё внимание было сосредоточено на этом фундаментальном вопросе. Она должна была пробудить все безразличные элементы среди рабочих и представителей малого бизнеса, чтобы принять участие в том, что для всех них является жизненным интересом. Она должна была показать узколобым правителям социальную власть рабочего класса, убедить их в том, что он отказывается дольше оставаться под опекой. Сначала, конечно, парламентское большинство заняло свою позицию, отказалось от давления извне, желая принимать решения по собственной воле и совести; поэтому оно взяло из списков законопроекты об избирательном праве и якобы начало обсуждать другие вопросы. Но тем временем забастовка продолжалась, продлевалась всё время, и производство застопорилось, движение прекратилось, и даже послушные государственные службы стали проявлять недовольство. Сам государственный аппарат был затруднен в выполнении своих функций, а в мире бизнеса, с нарастающим чувством неопределенности, громко прозвучало мнение, что удовлетворять требования не так опасно, как спровоцировать катастрофу. Поэтому решимость парламентариев начала рушиться, они чувствовали, что должны сделать выбор между уступкой или подавлением удара военной силой. Но можно ли в таком случае доверять солдатам? Таким образом, их сопротивление должно было уступить место; воля и совесть должны были быть пересмотрены, и, наконец, они приняли и утвердили предложения. Рабочие, с помощью политической забастовки, достигли своей цели и завоевали свое основное политическое право.

После такого успеха многие рабочие и их представители предположили, что это новое мощное оружие можно будет чаще использовать для победы в важных реформах. Но в этом они были разочарованы; история рабочего движения знает больше неудач, чем успехов в политических забастовках. Такая забастовка пытается навязать волю рабочих правительству капиталистического класса. Это что-то вроде бунта, революции, и вызывает в этом классе инстинкты самообороны и импульсы подавления. Эти инстинкты были подавлены, когда часть самой буржуазии раздражалась отсталостью политических институтов и ощущала потребность в новых реформах. Тогда массовая акция рабочих стала инструментом модернизации капитализма. Поскольку рабочие были едины и полны энтузиазма, в то время как собственнический класс в любом случае был разобщен, забастовка удалась. Она могла увенчаться успехом не из-за слабости капиталистического класса, а из-за силы капитализма. Капитализм укрепляется, когда его корни, благодаря всеобщему избирательному праву, обеспечивающему, по крайней мере, политическое равенство, глубже проникают в рабочий класс. Голосование трудящихся принадлежит развитому капитализму, потому что трудящиеся нуждаются в избирательном праве, а также в профсоюзах, чтобы сохранить свою функцию в капитализме.

Если теперь, однако, в мелочах они должны считать себя способными навязывать свою волю вопреки реальным интересам капиталистов, то они находят этот класс твердой преградой против них. Они чувствуют это как инстинкт; и, не будучи увлечены великой вдохновляющей целью, которая развеивает все колебания, они остаются неопределенными и разделенными. Каждая группа, видя, что забастовка не является универсальной, в свою очередь, колеблется. Добровольцы других классов предлагают себя за наиболее необходимые услуги и движение; хотя они на самом деле не в состоянии поддерживать производство, их деятельность, по крайней мере, отбивает у бастующих охоту. Запрет на собрания, демонстрацию вооруженных сил, военное положение могут еще больше продемонстрировать власть правительства и волю к ее использованию. Поэтому забастовка начинает рушиться и должна быть прекращена, часто со значительными потерями и разочарованием для побежденных организаций. В подобных опытах рабочие обнаружили, что своей внутренней силой капитализм способен противостоять даже хорошо организованным и массовым нападениям. Но в то же время они чувствовали себя уверенными в том, что при массовых ударах, если их наносить только в нужное время, они обладают мощным оружием.

Эта точка зрения была подтверждена во время первой русской революции 1905 года. В массовых забастовках он проявил совершенно новый характер. Россия того времени показала только зачатки капитализма: несколько крупных фабрик в больших городах, поддерживаемых в основном иностранным капиталом за счет государственных дотаций, где голодающие крестьяне стекались работать промышленными руками. Профсоюзы и забастовки были запрещены, правительство было примитивным и деспотичным. Социалистической партии, состоящей из интеллигенции и рабочих, пришлось бороться за то, что уже установили революции среднего класса в Западной Европе: уничтожение абсолютизма и введение конституционных прав и законов. Поэтому борьба русских рабочих должна была быть спонтанной и хаотичной. Сначала в виде диких забастовок против жалких условий труда, жестко подавленных казаками и милицией, затем приобретающих политический характер, в виде демонстраций и разворачивания красных флагов на улицах, борьба проявлялась сама по себе. Когда русско-японская война 1905 года ослабила царское правительство и показала свою внутреннюю гниль, революция вспыхнула как серия диких ударов в гигантском масштабе. Теперь они вспыхнули, как лесной пожар, с одной фабрики, из города в город, что привело к остановке всей промышленности; затем они растворились в небольших местных забастовках, умирая после некоторых уступок работодателей, или растворились до тех пор, пока не появились новые всплески. Часто происходили уличные демонстрации и драки против полиции и солдат. Наступали дни победы, когда делегаты заводов собирались без сопротивления, чтобы обсудить ситуацию, затем вместе с представителями других групп, даже повстанческих солдат, чтобы выразить свое сочувствие, в то время как власти пассивно стояли в стороне. Затем правительство вновь предприняло шаг и арестовало весь состав делегатов, и забастовка закончилась апатией. Пока, наконец, в серии баррикадных боев в столице движение не было подавлено военной силой.

В Западной Европе политические забастовки были тщательно продуманными действиями, осуществляемыми лидерами профсоюза или социалистической партии, по специально обозначенным целям. В России забастовочное движение было отвращением жестоко оскорбленного, неконтролируемого человечества, как шторм или наводнение, пробивающее себе дорогу. Это была не борьба организованных рабочих, претендующих на давно отвергнутое право, это был подъем опустошенной массы в человеческое сознание в единственно возможной форме борьбы. Здесь не могло быть и речи об успехе или поражении, факт вспышки был уже победой, больше не отменяемой, началом новой эпохи. Внешне движение было подавлено, и царское правительство снова стало хозяином. Но на самом деле эти удары нанесли удар по царству, от которого оно не могло оправиться. Были проведены некоторые реформы — политические, промышленные и аграрные. Но всю ткань государства с его произвольным деспотизмом неспособных чиновников модернизировать не удалось, она должна была исчезнуть. Эта революция подготовила следующую, в которой должна была быть уничтожена старая варварская Россия.

Первая русская революция оказала сильное влияние на идеи рабочих Центральной и Западной Европы. Здесь началось новое развитие капитализма, которое заставило почувствовать потребность в новых и более мощных методах борьбы для обороны и для нападения. Экономическое процветание, начавшееся в девяностые годы и продолжавшееся до Первой мировой войны, принесло беспрецедентный рост производства и богатства. Расширялась промышленность, особенно черная металлургия, открывались новые рынки сбыта, строились железные дороги и заводы в зарубежных странах и на других континентах; теперь впервые капитализм распространился по всей земле. Америка и Германия были сценами самого быстрого промышленного развития. Увеличилась заработная плата, почти исчезла безработица, профсоюзы превратились в массовые организации. Рабочие были наполнены надеждами на постоянный прогресс в процветании и влиянии, а видения предвещали наступление эпохи индустриальной демократии.

Но потом, на другой стороне общества, они увидели другой образ. Крупный капитал сконцентрировал производство и финансы, богатство и власть, в нескольких руках и создал сильные промышленные концерны и капиталистические ассоциации. Потребность в расширении, в распоряжении внешних рынков и сырьевых ресурсов положила начало политике империализма, политике укрепления связей со старыми и завоевания новых колоний, политике растущего антагонизма между капиталистическими классами разных стран, а также политике увеличения вооружений. Старые мирные идеалы свободной торговли «маленьких англичан» были высмеяны и уступили место новым идеалам национального величия и могущества. На всех континентах, в Трансваале, в Китае, на Кубе и Филиппинах, на Балканах разразились войны; Англия укрепила свою империю, а Германия, претендуя на свою долю в мировой державе, подготовилась к мировой войне. Крупный капитал в своей растущей мощи все больше определял характер и мнения всей буржуазии, наполняя ее антидемократическим духом насилия. Хотя иногда она пыталась заманить рабочих перспективой доли в добыче, в целом было меньше склонности, чем в прежние времена, идти на уступки труду. Каждая забастовка за лучшую зарплату, проводимая для того, чтобы догнать рост цен, наталкивалась на более жесткое сопротивление. Реакционные и аристократические тенденции завладели правящим классом, речь шла не о продлении, а об ограничении народных прав, звучали угрозы, особенно в континентальных странах, подавления недовольства трудящихся насильственными методами.

Таким образом, обстоятельства изменились и меняются все больше и больше. Власть рабочего класса возросла благодаря его организации и его политической деятельности. Но власть капиталистического класса возросла еще больше. Это означает, что можно ожидать более тяжелых столкновений между двумя классами. Поэтому рабочим пришлось искать другие, более сильные методы борьбы. Что им делать, если регулярно даже самые оправданные забастовки встречаются с большими локаутами или если их парламентские права сокращаются или обходятся, или если капиталистическое правительство начнет войну, несмотря на их срочные протесты?

Легко заметить, что в таких условиях в рабочем классе было много размышлений и дискуссий о массовых акциях и политической забастовке, и что всеобщая забастовка пропагандировалась как средство против начала войны. Изучая примеры таких акций, как бельгийская и российская забастовки, пришлось рассматривать условия, возможности и последствия массовых акций и политических забастовок в наиболее высокоразвитых капиталистических странах с сильными правительствами и мощными капиталистическими классами. Очевидно, что против них существуют большие шансы. То, что не могло произойти в Бельгии и России, стало бы здесь непосредственным результатом: уничтожение их организаций. Если бы объединенные профсоюзы, социалистические или трудовые партии объявили всеобщую забастовку, то правительство, будучи уверенным в поддержке всего правящего и среднего класса, несомненно, смогло бы заключить лидеров в тюрьму, преследовать организации как угрожающие безопасности государства, подавить их газеты, в состоянии осады помешать всем взаимным контактам забастовщиков и, мобилизовав военные силы, утвердить свою бесспорную государственную власть. Против такой демонстрации силы у рабочих, изолированных, подверженных угрозам и клевете, удрученных искаженной информацией из прессы, не было бы никаких шансов. Их организации были бы распущены и сломаны. И организации проиграют, плоды многолетней самоотверженной борьбы – все потеряно.

Так утверждали политические и трудовые лидеры. Действительно, для них, с их мировоззрением, полностью ограниченным в рамках современных форм организации, это должно выглядеть именно так. Таким образом, они в корне противостоят политическим забастовкам. Это означает, что в такой форме, как умышленные и хорошо продуманные действия существующих организаций, направленные их лидерами, такие политические забастовки невозможны. Не более чем гроза в безмятежной атмосфере. Может быть, и правда, что для достижения особых целей, полностью подвластных капиталистической системе, политическая забастовка остается полностью в рамках правового порядка, так что после ее окончания капитализм возвращается в свое обычное русло. Но эта истина не мешает правящему классу гневно возбуждаться против любого проявления рабочей власти, а политические забастовки – иметь последствия, выходящие далеко за пределы их сиюминутных целей. Когда социальные условия становятся невыносимыми для рабочих, когда социальные или политические кризисы грозят им разорением, неизбежно, что массовые акции и гигантские забастовки разгораются спонтанно, как естественная форма борьбы, несмотря на все возражения и сопротивление существующих профсоюзов, неотразимо, как грозы из-под сильного электрического напряжения в атмосфере. И снова перед рабочими встает вопрос, есть ли у них шанс против власти государства и капитала.

Неправда, что при насильственном подавлении их организаций все теряется. Это только внешняя форма того, что, по сути, живет внутри. Подумать только, что с помощью таких правительственных мер рабочие должны внезапно превратиться в эгоистичных, узко мыслящих, изолированных личностей старых времен! В их сердцах все силы солидарности, товарищества, преданности классу остаются живыми, еще более усиливаются в неблагоприятных условиях; и они будут утверждать себя в других формах. Если эти силы достаточно сильны, то никакая сила сверху не сможет нарушить единства забастовщиков. Там, где они терпят поражение, это происходит в основном из-за уныния. Никакая правительственная власть не может заставить их работать; она может только запретить активные действия; она может только угрожать и пытаться запугать их, пытаясь страхом разрушить их единство. Может ли это быть успешным — зависит от внутренней силы работников, от духа организации внутри них. Безусловно, таким образом предъявляются самые высокие требования к социальным и моральным качествам; но именно по этой причине эти качества будут напряжены до самой высшей степени и закалены, как сталь в огне.

Это не дело одного действия, одной забастовки. В каждом таком состязании сила рабочих подвергается испытанию, достаточно ли крепко их единство, чтобы противостоять попыткам правящих властей его нарушить. Каждое состязание вызывает новые напряженные усилия по его укреплению, чтобы не быть нарушенным. И когда, собственно, рабочие остаются стойкими, когда, несмотря на все акты запугивания, подавления, изоляции, они выдерживают, когда ни одна группа не уступает, то именно на другой стороне проявляются последствия забастовки. Общество парализовано, производство и движение останавливаются или сводятся к минимуму, функционирование всей общественной жизни затруднено, средние слои населения встревожены и могут начать советовать уступки. Потрясается власть правительства, которое не в состоянии восстановить старый порядок. Его власть всегда заключалась в прочной организации всех должностных лиц и служб, руководствующейся единством цели, воплощенной в одной самоуверенной воле, все они привыкли по долгу службы и убежденности следовать намерениям и указаниям центральных властей. Когда же она выступает против массы народа, она все больше ощущает себя тем, чем она является на самом деле — правящим меньшинством, внушающим благоговение лишь до тех пор, пока она казалась всемогущей, могущественной лишь до тех пор, пока она была бесспорной, до тех пор, пока она была единственным твердо организованным телом в океане неорганизованных личностей. Но теперь большинство также твердо организованно, не во внешних формах, а во внутреннем единстве. Стоя перед невыполнимой задачей навязывания своей воли мятежному населению, правительство растет неуверенным, расколотым, нервным, пробующим разные пути. Более того, забастовка препятствует взаимодействию властей по всей стране, изолирует местные и отбрасывает их назад к собственные ресурсы. Таким образом, организация государственной власти начинает терять свою внутреннюю силу и прочность. Использование вооруженных сил также не может помочь иначе, как с помощью более жестоких угроз. Наконец, армия состоит либо из рабочих, одетых по-другому и находящихся под угрозой ужесточения закона, но не предназначенных для использования против своих товарищей; либо это меньшинство против всего народа. Если приказать стрелять по безоружным гражданам и товарищам, навязанная дисциплина в конце концов должна сдаться. И тогда государственная власть, помимо своего морального авторитета, потеряла бы самое сильное материальное оружие, чтобы держать массы в повиновении.

Такие рассуждения о важных последствиях массовых забастовок, как только крупные социальные кризисы подстегивают массы к отчаянной борьбе, могут, конечно, означать не больше, чем видение возможного будущего. На данный момент, под смягчающими последствиями промышленного процветания, не было сил, достаточно сильных, чтобы подтолкнуть рабочих к подобным действиям. Против угрожающей войны их профсоюзы и партии ограничились тем, что исповедовали свой пацифизм и интернациональные чувства, не имея воли и смелости призывать массы к отчаянному сопротивлению. Таким образом, правящий класс мог принудить рабочих к своим капиталистическим массовым действиям, к мировой войне. Это был крах явлений и иллюзий самоудовлетворенной власти рабочего класса того времени, раскрытых теперь как внутренняя слабость и недостаточность.

Одним из элементов слабости было отсутствие четкой цели. Не было и не могло быть четкого представления о том, что должно произойти после успешных массовых акций. Последствия массовых ударов до сих пор казались только разрушительными, а не созидательными. Это, конечно, было не так; решающие внутренние качества, основа нового общества, развивались из схваток. Но внешние формы, в которых они должны были сформироваться, были неизвестны, никто в капиталистическом мире в то время не слышал о рабочих советах. Политические забастовки могут быть лишь временной формой борьбы; после забастовки созидательный труд должен обеспечивать постоянство.

# 5. Русская революция

Русская революция стала важным эпизодом в развитии движения рабочего класса. Во-первых, как уже отмечалось, проявлением новых форм политической забастовки, инструментов революции. Более того, в более высокой степени — первым появлением новых форм самоорганизации борющихся рабочих, известных как советы. В 1905 г. они едва ли были замечены как особое явление и исчезли вместе с самой революционной деятельностью. В 1917 г. они вновь появились с большей властью, тогда их значение признали рабочие Западной Европы, и они сыграли здесь роль в классовой борьбе после Первой мировой войны.

Советы, по сути, были просто забастовочными комитетами, которые всегда возникают во время стихийных забастовок. Поскольку забастовки в России вспыхивали на крупных заводах и быстро распространялись по городам и районам, рабочим приходилось поддерживать постоянную связь. В цехах рабочие собирались и обсуждали регулярно после окончания работы, а в напряжённые времена даже постоянно, в течение всего дня. Они направляли своих делегатов на другие фабрики и в центральные комитеты, где происходил обмен информацией, обсуждались трудности, принимались решения и рассматривались новые задачи.

Но здесь задачи оказались более объемными, чем в обычных забастовках. Рабочие должны были сбросить тяжелый гнет царизма, они чувствовали, что своими действиями российское общество меняется в своих основах. Они должны были учитывать не только заработную плату и условия труда в своих цехах, но и все вопросы, связанные с обществом в целом. Они должны были найти свой путь в этих сферах и принимать решения по политическим вопросам. Когда забастовка вспыхнула, охватила всю страну, остановила всю промышленность и движение, парализовала функции власти, советы столкнулись с новыми проблемами. Им пришлось регулировать общественную жизнь, заботиться об общественной безопасности и порядке, обеспечивать необходимые коммунальные услуги. Они должны были выполнять государственные функции; то, что они решили, выполнялось рабочими, в то время как правительство и полиция стояли в стороне, осознавая свою беспомощность в отношении мятежных масс. Затем в обсуждениях и решениях принимали участие делегаты других групп, интеллигенция, крестьяне, солдаты, пришедшие в центральный совет. Но вся эта власть была как вспышка молнии, как пролетание метеорита. Когда, наконец, царское правительство мобилизовало свои вооруженные силы и подавило движение, советы исчезли.

Таким образом, это было в 1905 году. В 1917 году война ослабила правительство из-за поражений на фронте и голода в городах, а теперь в акции принимали участие солдаты, в основном крестьяне. Помимо рабочих советов в городах, в армии были созданы солдатские советы; офицеров расстреливали, когда они не соглашались с тем, что советы берут всю власть в свои руки, чтобы предотвратить полную анархию. После полугода тщетных попыток политиков и военачальников навязать новые правительства, советы, поддержанные социалистическими партиями, стали хозяевами общества.

Теперь советы стояли перед новой задачей. Из органов революции они должны были стать органами перестройки. Массы были хозяевами и, конечно же, начали наращивать производство в соответствии со своими потребностями и жизненными интересами. То, что они хотели и делали, определялось, как всегда в таких случаях, не внушаемыми доктринами, а собственным классовым характером, условиями их жизни. Каковы были эти условия? Россия была примитивной аграрной страной, в которой только начиналось промышленное развитие. Массы народа были нецивилизованными и невежественными крестьянами, духовно господствовала сверкающая золотом церковь, и даже промышленные рабочие были тесно связаны со своими старыми деревнями. Сельские советы, возникающие повсюду, были самоуправляемыми крестьянскими комитетами. Они захватывали большие поместья бывших крупных помещиков и делили их. Развитие шло в сторону мелких землевладельцев с частной собственностью, и уже тогда существовали различия между большими и малыми поместьями, между влиятельными богатыми и более скромными бедными крестьянами.

В городах, с другой стороны, не могло быть развития частной капиталистической промышленности, потому что не было никакой буржуазии, имеющей какое-либо значение. Рабочие хотели социалистического производства, единственно возможного в этих условиях. Но их ум и характер, лишь поверхностно затронутые началом капитализма, вряд ли были адекватны для задачи саморегулирования производства. Поэтому их передовые и ведущие элементы, социалисты большевистской партии, организованные и закаленные годами самоотверженной борьбы, их лидеры в революции стали лидерами в реконструкции. Более того, если бы эти тенденции рабочего класса не были утоплены потоком устремлений к частной собственности, идущей с земли, необходимо было бы сформировать сильную центральную власть, способную сдерживать крестьянские тенденции. В этой тяжелой задаче организации промышленности, организации оборонительной войны против контрреволюционных атак, подавления сопротивления капиталистических тенденций среди крестьян, воспитания их в духе современных научных идей, а не старых убеждений, все способные элементы среди рабочих и интеллигенции, дополненные такими бывшими чиновниками и офицерами, которые были готовы к сотрудничеству, должны были объединиться в большевистскую партию в качестве ведущего органа. Она сформировала новое правительство. Постепенно советы были ликвидированы как органы самоуправления и сведены к подчиненным органам государственного аппарата. Однако название Советской республики сохранилось как камуфляж, а правящая партия сохранила название Коммунистической партии.

Система производства, сложившаяся в России, — это государственный социализм. Это организованное производство, где государство как универсальный работодатель владеет всем производственным аппаратом. Работники владеют средствами производства не более, чем при западном капитализме. Они получают заработную плату и эксплуатируются государством как единственный гигантский капиталист. Поэтому название «Государственный капитализм» может применяться с точно таким же значением. Вся правящая и ведущая бюрократия чиновников является фактическим хозяином фабрик, обладающим классом. Не порознь, каждый по отдельности, а вместе, коллективно, они — обладатели целого. Их функция и задача — делать то, что буржуазия делала в Западной Европе и Америке: развивать промышленность и повышать производительность труда. Им пришлось превратить Россию из примитивной варварской крестьянской страны в современную, цивилизованную страну великой промышленности. И вскоре, в часто жестоко развязываемой классовой войне между крестьянами и правителями, подконтрольные государству крупные аграрные предприятия заменили отсталые мелкие хозяйства.

Поэтому революция, как утверждает обманчивая пропаганда, не сделала Россию землей, где хозяевами являются рабочие и царит коммунизм. Тем не менее, она означала прогресс огромного значения. Его можно сравнить с великой Французской революцией: она уничтожила власть монарха и феодалов-землевладельцев, начала с передачи земли крестьянам, сделала хозяевами промышленности правителей государства. Подобно тому, как тогда во Франции массы из презираемых «каналий» стали свободными гражданами, признанными даже в бедности и экономической зависимости личностями с возможностью восстания, так и сейчас во Франции массы из невообразимого варварства поднялись в поток мирового прогресса, где они могут выступать в роли личностей. Политическая диктатура как форма правления не может больше препятствовать этому развитию после его начала, чем военная диктатура Наполеона, препятствовавшая ему во Франции. Так же, как тогда во Франции из числа граждан и крестьян вышли капиталисты и военачальники, в восходящей борьбе взаимной конкуренции, хорошими и плохими средствами, энергией и талантами, рабочим манипулированием и обманом — так теперь и в России. Все хорошие умы среди рабочих и крестьянских детей бросились в технические и сельскохозяйственные училища, стали инженерами, офицерами, техническими и военными командирами. Будущее было открыто им и пробудило в них огромную энергию; учёбой и приложением сил, хитростью и интригой они трудились, чтобы утвердить свое место в новом правящем классе, опять-таки, над жалким эксплуатируемым классом пролетариев. И точно так же, как в то время во Франции возник сильный национализм, провозгласивший новую свободу для всей Европы, недолгую мечту о вечной славе — так и теперь Россия гордо провозгласила свою миссию всемирной революцией — освободить все народы от капитализма.

Для рабочего класса значение русской революции необходимо искать в совершенно разных направлениях. Россия показала европейским и американским рабочим, ограниченным реформистскими идеями и практикой, во-первых, как промышленный рабочий класс гигантской массовой акцией стихийных забастовок способен подорвать и уничтожить устаревшую государственную власть; во-вторых, как в таких действиях стачечные комитеты превращаются в рабочие советы, органы борьбы и самоуправления, приобретая политические задачи и функции. Чтобы увидеть влияние российского примера на идеи и действия рабочего класса после Первой мировой войны, нужно сделать шаг назад.

Начало войны в 1914 году означало неожиданный развал рабочего движения по всей капиталистической Европе. Послушное подчинение рабочих, находящихся под властью военных, жадная принадлежность во всех странах профсоюзных лидеров и лидеров социалистических партий к своим правительствам, как соучастников подавления рабочих, отсутствие сколько-нибудь значительного протеста принесли глубокое разочарование всем, кто прежде возлагал надежды на освобождение на пролетарский социализм. Но постепенно среди передовых рабочих появилось понимание того, что то, что сломалось, было, прежде всего, иллюзией легкого освобождения в результате парламентской реформы. Они видели, как истекающие кровью и эксплуатируемые массы, растущие под гнетом и мучениками, в союзе с русскими революционерами ожидали, что мировая революция уничтожит капитализм, как результат хаоса войны. Они отвергли опальное название социализма и назвали себя коммунистами, старое звание революционеров рабочего класса.

Затем, как яркая звезда в темном небе, русская революция вспыхнула и засияла над землей. И повсюду массы были наполнены предвкушением и стали беспокойными, слушая ее призыв к окончанию войны, к братству трудящихся всех стран, к мировой революции против капитализма. Все еще цепляясь за свои старые социалистические доктрины и организации, массы, неуверенные под потоком клеветы в прессе, стояли в ожидании, колеблясь, может ли эта сказка все-таки сбыться. Небольшие группы, особенно среди молодых рабочих, повсюду собирались в растущем коммунистическом движении. Они были передовой гвардией в движениях, которые после окончания войны разразились во всех странах, наиболее сильно в разбитой и истощенной Центральной Европе.

Это была новая доктрина, новая система идей, новая тактика борьбы, этот коммунизм, который с помощью тогдашних новых мощных средств государственной пропаганды пропагандировался из России. Он ссылался на теорию Маркса об уничтожении капитализма путем классовой борьбы рабочих. Это был призыв к борьбе против мирового капитала, в основном сосредоточенного в Англии и Америке, который эксплуатировал все народы и все континенты. Он призывал не только промышленников Европы и Америки, но и подопечных народов Азии и Африки подняться на борьбу с капитализмом. Как и в любой другой войне, эту войну можно было выиграть только благодаря организации, концентрации сил и хорошей дисциплине. В коммунистических партиях, состоящих из самых галантных и способных бойцов, уже присутствовали ядро и штат: они должны были взять на себя инициативу, и по их призыву массы должны были подняться и напасть на капиталистические правительства. В политическом и экономическом кризисе мира мы не можем ждать, пока, терпеливо обучая массы, мы все станем коммунистами. В этом нет необходимости; если они убеждены, что только коммунизм – это спасение, если они доверяют Коммунистической партии, следуют ее указаниям, приводят ее к власти, тогда партия как новое правительство установит новый порядок. Так было и в России, и этому примеру нужно следовать везде. Но тогда в ответ на тяжелую задачу и преданность вождей необходимо строгое послушание и дисциплинированность масс, масс по отношению к партии, членов партии по отношению к вождям. То, что Маркс назвал диктатурой пролетариата, может быть реализовано только как диктатура Коммунистической партии. В Партии воплощается рабочий класс, Партия является его представителем.

В этой форме коммунистической доктрины было отчетливо видно русское происхождение. В России, с ее небольшой промышленностью и неразвитым рабочим классом, пришлось свергнуть только прогнивший азиатский деспотизм. В Европе и Америке многочисленный и высокоразвитый рабочий класс, подготовленный мощной промышленностью, выступает против мощного капиталистического класса, распоряжающегося всеми ресурсами мира. Поэтому доктрина партийной диктатуры и слепого послушания нашла здесь сильное противодействие. Если бы в Германии революционные движения после окончания войны привели к победе рабочего класса и он присоединился к России, то влияние этого класса, продукта высочайшего капиталистического и промышленного развития, вскоре перевесило бы русский характер. Это оказало бы сильное влияние на англичан и американских рабочих, и унесло бы саму Россию по новым дорогам. Но в Германии революция провалилась; массы держались в стороне от своих социалистических и профсоюзных лидеров с помощью зверских историй и обещаний упорядоченного социалистического счастья, в то время как их передовая гвардия была уничтожена, а их лучшие представители убиты военными под защитой социалистического правительства. Поэтому противоборствующие группы немецких коммунистов не могли иметь веса; они были изгнаны из партии. Вместо них недовольные социалистические группы были вынуждены вступить в Московский Интернационал, привлеченные его новой оппортунистической политикой парламентаризма, с помощью которой он надеялся завоевать власть в капиталистических странах.

Таким образом, мировая революция из военного клича стала фразой. Российские лидеры представляли себе мировую революцию как масштабное продолжение и имитацию русской революции. Они знали капитализм только в его русском виде, как иностранную эксплуатирующую державу, обедняющую жителей, вывозящую все прибыли из страны. Они не знали капитализм как великую организующую державу, по его богатству создающую основу еще более богатого нового мира. Как выяснилось из их трудов, они не знали огромной власти буржуазии, против которой не хватает всех возможностей преданных своему делу вождей и дисциплинированной партии. Они не знали источников силы, скрытых в современном рабочем классе. Отсюда и примитивные формы шумной пропаганды и партийного терроризма не только духовного, но и физического против инакомыслящих. Это был анахронизм, что Россия, только что вступившая в индустриальную эпоху из своего первобытного варварства, должна была взять под свой контроль рабочий класс Европы и Америки, который стоял перед задачей превращения высокоразвитого индустриального капитализма в еще более высокую форму организации.

Старая Россия, по существу, в своей экономической структуре была азиатской страной. По всей Азии жили миллионы крестьян, занимавшихся примитивным мелким земледелием, ограничивавшихся своей деревней, при деспотичных далеких правителях, с которыми у них не было никакой связи, кроме как уплаты налогов. В современную эпоху эти налоги стали еще большей данью западному капитализму. Русская революция с ее отказом от царских долгов была освобождением русских крестьян от этой формы эксплуатации западным капиталом. Поэтому она призвала все угнетенные и эксплуатируемые восточные народы последовать ее примеру, включиться в борьбу и сбросить иго своих деспотов, орудия хищной мировой столицы. И далеко-далеко, в Китае и Персии, в Индии и Африке, призыв был услышан. Были сформированы коммунистические партии, состоящие из радикальных интеллектуалов, из крестьян, восстающих против феодальных землевладельцев, из жестко надавленных городских бродяг и ремесленников, донесших до сотен миллионов послание об освобождении. Как и в России, это означало для всех этих народов открытие дороги к современному индустриальному развитию, иногда, как в Китае, в союзе с модернизирующейся национальной буржуазией. Таким образом, Московский Интернационал стал даже больше, чем европейский, азиатским институтом. Это усилило его характер среднего класса и способствовало возрождению в европейских последователях старых традиций революций среднего класса, с преобладанием великих вождей, звучащих лозунгов, заговоров, сюжетов и военных восстаний.

Укрепление государственного капитализма в самой России было определяющей основой для характера Коммунистической партии. В то время как в своей внешней пропаганде оно продолжало говорить о коммунизме и мировой революции, осуждала капитализм, призывала рабочих включиться в борьбу за свободу, рабочие в России были подвергнутым и эксплуатируемым классом, живущим в основном в жалких условиях труда, под сильным и гнетущим диктаторским правлением, без свободы слова, прессы, объединений, более сильно порабощенным, чем их собратья при западном капитализме. Таким образом, присущая этой партии ложь должна пронизывать политику и учение. Будучи инструментом российского правительства во внешней политике, она преуспела в своих революционных выступлениях, чтобы завладеть всеми мятежными импульсами, порожденными восторженной молодежью в охваченном кризисом западном мире. Но только для того, чтобы выплеснуть их в неудачных притворствах или в оппортунистической политике — теперь против социалистических партий, стилизованных под предателей или социал-фашистов, а затем искать их союз на так называемом «красном фронте» или народном фронте, заставляя своих лучших адептов уходить с отвращением. Доктрина, которую он преподавал под именем марксизма, была не теорией свержения высокоразвитого капитализма высокоразвитым рабочим классом, а его карикатурой, продуктом мира варварской примитивности, где борьба с религиозными суевериями духовна, а модернизированный индустриализм — это экономический прогресс — с атеизмом как философией, партийным правлением как целью, послушанием диктатуре как высшей заповеди. Коммунистическая партия стремилась не к тому, чтобы сделать рабочих самостоятельными борцами, способными силой проницательности самим строить свой новый мир, а к тому, чтобы сделать их послушными последователями, готовыми привести партию к власти.

Так померк свет, озаривший мир; массы, возвещавшие о нем, были оставлены в глубокой темноте, либо в отчаянии, отказавшись от борьбы, либо в борьбе за новые и лучшие пути. Русская революция первой дала мощный импульс борьбе рабочего класса своими массовыми прямыми действиями и новыми формами организации совета — это выразилось в повсеместном подъеме коммунистического движения по всему миру. Но когда тогда революция утвердилась в новом порядке, в новом классовом правлении, в новой форме правления, в государственном капитализме под диктатурой нового эксплуатирующего класса, потребности Коммунистической партии должны были принять неоднозначный характер. Таким образом, в ходе последующих событий она стала наиболее губительной для борьбы рабочего класса, который может жить и развиваться только в чистоте ясного мышления, простых поступков и честных дел. Своими пустыми разговорами о мировой революции она препятствовала крайне необходимой новой ориентации средств и целей. Воспитывая и обучая под видом дисциплины пороку покорности, главный порок рабочих, который должен быть устранён, подавляя каждый след независимого критического мышления, она препятствовала росту реальной власти рабочего класса. Узурпировав название коммунизма для своей системы эксплуатации рабочих и свою политику часто жестокого преследования противников, она сделал это название, до тех пор выражение возвышенных идеалов, синонимом, объектом неприязни и ненависти даже среди рабочих. В Германии, где политический и экономический кризисы подняли классовый антагонизм на высшую ступень, он свел тяжелую классовую борьбу к легкомысленной стычке вооруженной молодежи с аналогичными националистическими группировками. А когда волна национализма поднялась и оказалась сильнейшей, тогда большая их часть, воспитанная только на избиение противников своих лидеров, просто поменяла цвет. Таким образом, Коммунистическая партия своей теорией и практикой во многом способствовала подготовке победы фашизма.

# 6. Рабочая революция

Революция, с помощью которой рабочий класс завоюет господство и свободу, не является единичным событием ограниченной продолжительности. Это процесс организации, самообразования, в котором рабочие последовательно, то постепенно поднимаясь, то шагами и скачками, развивают силы для победы над буржуазией, для разрушения капитализма, для построения своей новой системы коллективного производства. Этот процесс заполнит эпоху в истории неизвестной протяженности, на грани которой мы сейчас стоим. Хотя детали его хода невозможно предвидеть, некоторые его условия и обстоятельства могут стать предметом обсуждения сейчас.

Эту борьбу нельзя сравнивать с обычной войной между подобными антагонистическими силами. Рабочие силы похожи на армию, которая собирается во время битвы! Они должны расти в ходе самой борьбы, их невозможно определить заранее, и они могут лишь выдвигать и достигать частичных целей. Оглядываясь на историю, мы видим ряд действий, которые как попытки захвата власти кажутся столь неудачными: от чартизма, 1848 года, Парижской коммуны, до революций в России и Германии в 1917-1918 годах. Но есть линия прогресса; каждая следующая попытка показывает более высокую ступень сознания и силы. Оглядываясь на историю труда, мы видим, что в непрерывной борьбе рабочего класса есть подъемы и спады, в основном связанные с изменениями в промышленном процветании. На первом подъеме промышленности каждый кризис приносил несчастья и мятежные движения; революция 1848 года на континенте стала продолжением тяжелой депрессии бизнеса в сочетании с неурожаем. Индустриальная депрессия 1867 года принесла в Англию возрождение политической активности; длительный кризис 1880-х годов с его тяжелой безработицей вызвал массовые выступления, подъем социал-демократии на континенте и «новое профсоюзное движение» в Англии. Но в годы промышленного процветания в промежутке между 1850-70 гг. и 1895-1914 гг. весь этот дух восстания исчез. Когда капитализм расцветает и лихорадочная деятельность расширяет свое царство, когда есть изобилие рабочих мест, а профсоюзная деятельность способна повысить заработную плату, трудящиеся не задумываются ни о каких изменениях в социальной системе. Капиталистический класс, растущий в богатстве и власти, полон уверенности в себе, одерживает победу над рабочими и преуспевает в том, чтобы пропитать их своим духом национализма. Формально рабочие могут придерживаться старых революционных лозунгов; но в подсознании они довольны капитализмом, их видение сужается; поэтому, хотя их число растет, их власть падает. Пока новый кризис не сделает их неподготовленными и не пробудит их заново.

Таким образом, возникает вопрос: если ранее завоеванная боевая мощь снова и снова рушится в довольстве нового процветания, созреет ли когда-нибудь общество и рабочий класс для революции. Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо более внимательно изучить развитие капитализма.

Чередование депрессии и процветания в промышленности — это не простые колебания взад-вперед. Каждое следующее колебание сопровождалось расширением. После каждого кризиса капитализм снова мог подниматься, расширяя свою сферу, свои рынки, свою массу производства и продукции. До тех пор, пока капитализм способен расширяться дальше по миру и увеличивать свои объемы, он может дать работу массе населения. До тех пор, пока он сможет удовлетворить первый спрос системы производства — заработок на жизнь своим членам, он будет в состоянии содержать себя, потому что никакая крайняя необходимость не заставляет рабочих положить ей конец. Если бы она могла продолжать процветать на самой высокой стадии своего развития, то революция была бы невозможна, равно как и ненужна; тогда оставалась бы только надежда на то, что постепенное повышение общей культуры сможет исправить ее недостатки.

Капитализм, однако, не является нормальной, во всяком случае стабильной системой производства. Европейский, а затем и американский капитализм мог так непрерывно и быстро наращивать производство, потому что был окружен широким некапиталистическим внешним миром мелкосерийного производства, источником сырья и рынками сбыта продукции. Это искусственное положение вещей, это разделение между активным капиталистическим ядром и зависимым пассивным окружением. Но ядро постоянно расширялось. Сущность капиталистической экономики — это рост, активность, экспансия; каждое бездействие означает коллапс и кризис. Причина в том, что прибыли непрерывно накапливаются в новом капитале, который ищет инвестиций для получения новой прибыли, таким образом масса капитала и масса продуктов увеличиваются все быстрее, а рынки сбыта ищутся лихорадочно. Таким образом, капитализм — это великая революционная сила, повсеместно подрывающая старые условия и меняющая облик Земли. Все новые и новые миллионы людей из своего уединенного, самодостаточного домашнего производства, которое воспроизводило себя на протяжении долгих веков без заметных изменений, втягиваются в водоворот мировой торговли. Там внедряется сам капитализм, промышленная эксплуатация, и вскоре из потребителей они становятся конкурентами. В XIX веке из Англии он продвигается над Францией, Германией, Америкой, Японией, затем в 20 веке проникает на большие азиатские территории. И сначала как конкурирующие личности, затем организованные в национальных государствах капиталисты ведут борьбу за рынки, колонии, мировую державу. Поэтому они движутся вперед, революционизируя все более широкие области.

Но Земля — это шарик, ограниченной протяженности. Открытие его конечных размеров сопровождало подъем капитализма четыре века назад, осознание его конечных размеров теперь знаменует конец капитализма. Население, которое должно быть подвергнуто этому, ограничено. Сотни миллионов людей, заполонивших плодородные равнины Китая и Индии, как только они будут втянуты в пределы капитализма, его главная работа будет выполнена. Тогда не останется больших человеческих масс в качестве объектов для подчинения. Конечно, остаются огромные дикие территории, которые должны быть превращены в царства человеческой культуры; но их эксплуатация требует сознательного сотрудничества организованного человечества; грубые насильственные методы капитализма — разрушающее плодородие «изнасилование земли» — здесь бесполезны. Тогда его дальнейшее расширение останавливается. Не как внезапное препятствие, а постепенно как растущая трудность в продаже продуктов и инвестировании капитала. Затем замедляются темпы развития, замедляется производство, безработица подстегивает хитроумную болезнь. Тогда обостряется взаимная борьба капиталистов за мировое господство, надвигаются новые мировые войны.

Поэтому вряд ли можно сомневаться в том, что неограниченная экспансия капитализма, открывающая перед населением долгосрочные возможности для жизни, исключена его внутренним экономическим характером. И что придет время, когда зло депрессии, бедствия безработицы, ужасы войны станут еще сильнее. Тогда рабочий класс, если он еще не бунтовал, должен подняться и сражаться. Тогда рабочие должны сделать выбор между инертным подчинением и активной борьбой за свободу. Тогда им придется взять на себя задачу создания лучшего мира из хаоса распадающегося капитализма.

Они будут драться? Человеческая история — это бесконечная серия боев; и Клаузевиц, известный немецкий теоретик войны, из истории пришел к выводу, что человек по своей внутренней природе является воинственным существом. Но другие, как скептики, так и пламенные революционеры, видя робость, покорность, безразличие масс, часто отчаиваются в будущем. Поэтому нам придется несколько тщательнее разобраться в психологических силах и воздействиях.

Доминирующим и глубочайшим импульсом в человеке, как и в каждом живом существе, является его инстинкт самосохранения. Он заставляет его защищать свою жизнь всеми силами. Страх и покорность также являются следствием этого инстинкта, когда против могущественных хозяев они предоставляют лучшие шансы на сохранение. Среди различных диспозиций в человеке будут преобладать и развиваться те, которые наиболее приспособлены для обеспечения безопасности жизни в существующих обстоятельствах. В повседневной жизни капитализма непрактично, даже опасно, чтобы рабочий питал свои чувства независимости и гордости; чем больше он их подавляет и молчаливо подчиняется, тем меньше трудностей он встретит при поиске и сохранении работы. Нравственность, которой обучают министры правящего класса, усиливает эту предрасположенность. И лишь немногие и независимые души бросают вызов этим тенденциям и готовы столкнуться с нынешними трудностями.

Когда же во времена социального кризиса и опасности вся эта покорность, эта добродетель, бесполезна для безопасной жизни, когда только борьба может помочь, тогда она уступает место своей противоположности, бунтарству и мужеству. Тогда смельчаки с удивлением подают пример и робко открывают для себя, на какие подвиги героизма они способны. Тогда уверенность в себе и высокая энергичность пробуждаются в них и растут, потому что от их роста зависят их шансы на жизнь и счастье. И сразу, по инстинкту и по опыту, они знают, что только сотрудничество и единство могут придать силу их массам. Когда тогда они воспринимают, какие силы присутствуют в них самих и в их товарищах, когда они чувствуют счастье этого пробуждения гордого самоуважения и преданного братства, когда они предвидят будущее победы, когда они видят, что перед ними поднимается образ нового общества, которое они помогают строить, то энтузиазм и пылкость вырастают до непреодолимой силы. Тогда рабочий класс начинает созревать для революции. Тогда капитализм начинает созревать для краха.

Таким образом, возникает новое человечество. Историки часто задаются вопросом, когда они видят быстрые изменения в характере людей в революционные времена. Это кажется чудом; но это просто показывает, сколько черт скрыто в них, подавлено, потому что они были бесполезны. Сейчас они прорываются, возможно, только временно; но если их полезность продолжительна, они развиваются в доминирующие качества, преображая человека, подстраивая его под новые обстоятельства и требования.

Первое и первостепенное изменение — это рост чувства общности. Первые его следы пришли к капитализму как таковому, из общей работы и общей борьбы. Он укрепляется сознанием и опытом, что, будучи одиноким, рабочий бессилен против капитала, и что только твердая солидарность может обеспечить терпимые условия жизни. Когда борьба становится все более масштабной и ожесточенной и перерастает в борьбу за господство над трудом и обществом, от которой зависит жизнь и будущее, солидарность должна перерасти в неразрывное всепроникающее единство. Новое чувство общности, распространяющееся на весь рабочий класс, подавляет старый эгоизм капиталистического мира.

Это не совсем ново. В первобытные времена в племени с его простыми, преимущественно коммунистическими формами труда доминировало чувство общности. Человек был полностью связан с племенем; отдельно от него он был ничем; во всех своих действиях человек чувствовал себя ничем по сравнению с благом и честью общины. Неразрывно связанный с племенем первобытный человек еще не стал личностью. Когда после этого люди разошлись и стали самостоятельными мелкими производителями, чувство общности угасло и уступило место индивидуализму, что делает человека центром всех интересов и всех чувств. За многие столетия роста среднего класса, товарного производства и капитализма, личность, чувствующая себя индивидуально, просыпалась и все сильнее перерастала в новый характер. Это приобретение, которое больше нельзя потерять. Разумеется, и в это время человек был социальным существом; общество доминировало, и в критические моменты, во время революции и войны, чувство общности временно навязывало себя как нежелательный моральный долг. Но в обычной жизни оно было подавлено под гордым воображением личной независимости.

То, что сейчас развивается в рабочем классе, не является обратным изменением, как и условия жизни не являются возвратом к ушедшим формам. Это слияние индивидуализма и чувства общности в высшее единство. Это осознанное подчинение всех личностных сил на службе обществу. В управлении могучими производительными силами рабочие, как их более могущественные хозяева, будут развивать свою личность до еще более высокой ступени. Сознание своей интимной связи с обществом объединяет чувствующую себя личностью со всемогущим социальным чувством в новое жизненное восприятие, основанное на осознании общества как источника всего человеческого бытия.

Чувство общности в первую очередь является главной силой в развитии революции. Этот прогресс является ростом солидарности, взаимной связи, единства трудящихся. Их организация, их новая растущая власть — это новый характер, приобретенный в борьбе, это изменение в их внутреннем существе, это новая мораль. То, что военные авторы говорят об обычной войне, а именно, что моральные силы в ней играют доминирующую роль, еще более верно в войне классов. На карту поставлены более высокие вопросы. Войны всегда были соревнованиями подобных конкурирующих держав, и самая глубокая структура общества оставалась прежней, независимо от того, победила та или иная. Состязания классов — это борьба за новые принципы, а победа восходящего класса переносит общество на более высокую ступень развития. Отсюда, по сравнению с реальной войной, нравственные силы высшего рода: добровольное преданное сотрудничество вместо слепого повиновения, вера в идеалы вместо верности командирам, любовь к классовым товарищам, к человечеству вместо патриотизма. Их основная практика — это не вооруженное насилие, не убийство, а стойкость, выносливость, настойчивость, убежденность, организованность; их цель не в том, чтобы разбить черепа, а в том, чтобы вскрыть мозги. Безусловно, вооруженные действия также будут играть роль в борьбе классов; вооруженное насилие мастеров не может быть преодолено по-толстовски терпеливыми страданиями. Оно должно быть избито силой; но с помощью силы, оживленной глубоким моральным убеждением.

Были войны, которые показали что-то вроде этого характера. Такие войны были своего рода революциями или входили в революции, в борьбу за свободу среднего класса. Там, где восставшее мещанство боролось за господство против отечественных и чужеземных феодальных держав, монархии и институтов вотчины — как в Греции в древности, в Италии и Фландрии в средние века, в Голландии, Англии, Франции в более поздние века — идеализм и энтузиазм, проистекавшие из глубоких чувств классовой необходимости, призывали к великим подвигам героизма и самопожертвования. Эти эпизоды, с которыми мы встречаемся, например, во время Французской революции или при освобождении Италии последователями Гарибальди, считаются одними из самых красивых страниц в истории человечества. Историки прославляли их, а поэты пели их как эпохи величия, ушедшие навсегда. Поскольку продолжение освобождения, практика нового общества, правление капитала, контраст наглой роскоши и жадной бедности, скупость и жадность бизнесменов, охота за чиновниками — всё это представление о низком эгоизме провалилось, как леденящее разочарование следующего поколения. В революциях среднего класса эгоизм и амбиции сильных личностей играют важную роль; как правило, идеалисты приносятся в жертву, а базовые персонажи приходят к богатству и власти. В буржуазии каждый должен стараться возвыситься за счет других. Добродетели общинного чувства были лишь временной необходимостью, чтобы завоевать господство в своем классе, после того, как эта цель достигнута, они уступают место безжалостному соперничеству всех против всех.

Здесь мы имеем принципиальную разницу между бывшими революциями среднего класса и приближающейся сейчас революцией рабочих. Для трудящихся сильное чувство общности, возникающее в результате их борьбы за власть и свободу, является в то же время основой их нового общества. Достоинства солидарности и преданности, импульс к совместным действиям в твердом единстве, порожденный в социальной борьбе, являются основой новой экономической системы общего труда, которая будет увековечена и усилена своей практикой. Борьба формирует новое человечество, необходимое для новой системы труда. Сильный индивидуализм в человеке сегодня находит лучший способ заявить о себе, чем тяга к личной власти над другими. Применяя всю свою силу к освобождению класса, он развернётся более полно и благородно, чем при преследовании личных целей.

Для победы над капитализмом недостаточно чувства общности и организации. Духовное господство буржуазии в подчинении рабочему классу имеет такое же значение, как и его физическая сила. Невежество является препятствием на пути к свободе. Старые мысли и традиции сильно давят на мозг, даже если они уже затронуты новыми идеями. Тогда цели видятся в самом узком свете, благозвучные слова принимаются без критики, иллюзии о легких успехах, половинчатые меры и ложные обещания сбивают с пути. Таким образом показывается важность интеллектуальной силы для рабочих. Знания и проницательность являются существенным фактором подъёма рабочего класса.

Революция рабочих — это не результат грубой физической силы, это победа разума. Она, конечно, будет продуктом массовой мощи рабочих; но эта мощь — духовная сила в первую очередь. Рабочие не выиграют, потому что у них сильные кулаки; кулаки легко направляются хитрым умом, даже против их собственного дела. Они также не выиграют, потому что они — большинство; невежественное и неорганизованное большинство регулярно сдерживалось, бессильно, хорошо обученными организованными меньшинствами. Теперь большинство победит только потому, что сильные моральные и интеллектуальные силы заставляют его подняться над властью своих хозяев. Революции в истории могут увенчаться успехом, потому что в массах пробуждаются новые духовные силы. Грубая глупая физическая сила не может ничего сделать, кроме как уничтожить. Революции, однако, являются созидательными эпохами в эволюции человечества. И как никакая прежняя революция, которая заключается в том, чтобы сделать рабочих хозяевами мира, требует высочайших моральных и интеллектуальных качеств.

Могут ли рабочие ответить на эти требования? Как они могут получить необходимые знания? Не из школ, где дети впитали в себя все ложные представления об обществе, которые правящий класс хочет им дать. Ни из газет, которые принадлежат и редактируются капиталистами, ни группами, стремящимися к лидерству. Не с кафедры, которая всегда проповедует служение и где Джон Боллс чрезвычайно редок. Не из радио, где, в отличие от публичных дискуссий в прежние времена, которые были для граждан мощным средством подготовки ума к общественным делам, односторонние передачи, как правило, приводят в ступор пассивных слушателей и своим постоянным навязчивым шумом не дают возможности спокойно подумать. Не из фильма, который не похож на театр, в первые дни для восходящего класса мещан это средство обучения, а иногда даже боевые апелляции только к визуальному впечатлению, никогда не к мышлению или интеллекту. Все они являются мощными орудиями правящего класса, чтобы удержать рабочий класс в духовном рабстве. С помощью инстинктивной хитрости и сознательного размышления они все используются для этой цели. А рабочие массы ничего не подозревая подчиняются их влиянию. Они позволяют обманывать себя хитрыми словами и внешними проявлениями. Даже те, кто знает, что такое класс и борьба, оставляют эти дела вождям и государственным деятелям и аплодируют им, когда они произносят старые добрые слова традиции. Массы проводят свободное время в поисках веселых удовольствий, не зная о тех огромных социальных проблемах, от которых зависит их существование и существование их детей. Это кажется неразрешимой проблемой, как рабочая революция должна когда-либо произойти и преуспеть, когда по пронырливости правителей и безразличию правящих ее духовные условия отсутствуют.

Но силы капитализма действуют в глубинах общества, будоражат старые условия и толкают людей вперед, даже если они этого не хотят. Их подстрекательские эффекты подавляются как можно дольше, чтобы сохранить старые возможности продолжения жизни; хранящиеся в подсознании они только усиливают внутренние напряжения. Пока, наконец, в кризис, на самом высоком уровне необходимости они щелкают и уступают место в действии, в восстании. Действие не является результатом преднамеренного намерения, оно приходит как спонтанный поступок, неотразимо. В таком спонтанном действии человек открывает себе то, на что он способен, удивляет себя. А поскольку действие всегда есть коллективное, то оно открывает каждому, что силы, тускло ощущаемые в нем самом, присутствуют во всех. Уверенность и мужество вырастают при открытии сильных классовых сил общей воли, и они перемешивают и уносят все более широкие массы.

Действия разворачиваются спонтанно, навязываются капитализмом невольным рабочим. Они являются не столько результатом, сколько отправной точкой их духовного развития. После того как борьба взята на себя, рабочие должны продолжать атаковать и обороняться; они должны прилагать все свои силы до конца. Теперь отпадает безразличие, которое было лишь формой сопротивления требованиям, на которые они считали себя неспособными ответить. Теперь наступает время интенсивного умственного напряжения. Стоя против могущественных сил капитализма, они видят, что только при максимальных усилиях, развивая все свои силы, могут надеяться на победу. То, что в каждой битве появляется в первых ее следах, теперь разворачивается широко; все силы, скрытые в массах, разжигаются и приводятся в движение. Это и есть созидательная работа революции. Теперь потребность в твердом единстве вбивается в их сознание, теперь потребность в знании ощущается в каждый момент. Каждое невежество, каждая иллюзия о характере и силе врага, каждая слабость в сопротивлении его трюкам, каждая неспособность опровергнуть его аргументы и клеветы мстят в неудаче и поражении. Активное желание, сильные импульсы изнутри теперь побуждают рабочих использовать свои мозги. Новые надежды, новые видения будущего вдохновляют разум, делая его живой активной силой, которая избегает боли в поисках истины, чтобы получить знания.

Где рабочие найдут необходимые им знания? Источников много; обширная научная литература книг и брошюр, объясняющих основные факты и теории общества и труда, уже существует, и ее будет еще больше. Но они демонстрируют наибольшее разнообразие мнений о том, что должно быть сделано; и сами работники должны выбирать и различать то, что истинно и правильно. Они должны использовать свой собственный мозг в трудном мышлении и целенаправленном обсуждении. Ибо они вновь и вновь сталкиваются с новыми проблемами, для решения которых старые книги не могут дать никакого решения. Они могут дать только общие знания об обществе и капитале, они представляют принципы и теории, осмысливая прежний опыт. Применение во все новых ситуациях — наша собственная задача.

Необходимое понимание не может быть получено как обучение невежественной массы образованными учителями, обладателями естественных наук, как излияние знаний в пассивных учеников. Оно может быть получено только путем самообразования, путем напряженной самоактивности, которая напрягает мозг в полном стремлении к пониманию мира. Рабочему классу было бы очень легко, если бы он принимал установленную истину только от тех, кто её знает. Но истина, в которой они нуждаются, не существует нигде в мире вне их; они должны строить ее внутри себя. Также то, что дано здесь, не претендует на то, что установлена окончательная истина, которую нужно выучить наизусть. Это система идей, завоеванная внимательным опытом общества и рабочего движения, сформулированная для того, чтобы побудить других задуматься и обсудить проблемы работы и ее организации. Есть сотни мыслителей, которые открывают новые точки зрения, есть тысячи интеллигентных работников, которые, уделив им внимание, могут, опираясь на свои глубокие знания, лучше и подробнее задуматься об организации своей борьбы и организации своей работы. То, что здесь сказано, может быть той искрой, которая разжигает огонь в их сознании.

Существуют группы и партии, претендующие на исключительное владение истиной, которые пытаются завоевать рабочих своей пропагандой, исключая все другие мнения. Моральным, а там, где у них есть власть, и физическим давлением они пытаются навязать свои взгляды массам. Должно быть ясно, что одностороннее учение одной системы доктрин может и должно служить только тому, чтобы порождать послушных последователей, а значит, поддерживать старое или готовить новое господство. Самоосвобождение работающих масс подразумевает самоосмысление, самопознание, признание истины и ошибки их собственным умственным усилием. Использовать мозг намного труднее и утомительнее, чем использовать мышцы; но это должно быть сделано, потому что мозг управляет мышцами; если не их собственными, то чужими мозгами.

Столь неограниченная свобода обсуждения, выражения мнений — это дыхательный воздух борьбы рабочих. Более века назад против деспотического правительства Шелли, величайший поэт Англии XIX века, «друг бездружных бедняков», отстаивал для всех право на свободное выражение своего мнения. «Человек имеет право на неограниченную свободу обсуждения». «Человек не только имеет право выражать свои мысли, но и обязан это делать»... «и никакие законодательные акты не могут уничтожить это право». Шелли исходил из философии, провозглашающей естественные права человека. Для нас свобода слова и печати провозглашается именно в силу ее необходимости для освобождения рабочего класса. Ограничение свободы обсуждения — это препятствие рабочим в получении необходимых им знаний. Каждый старый деспотизм, каждая современная диктатура начинались с преследования или запрета свободы печати; каждое ограничение этой свободы является первым шагом к тому, чтобы поставить рабочих под господство какого-то рода правителей. Неужели же тогда массы не должны быть защищены ото лжи, искажений, заманчивой пропаганды своих врагов? Как в воспитании тщательное ограждение от дурных влияний может развить способность сопротивляться и побеждать их, так же мало рабочий класс может быть воспитан к свободе духовной опекой. Там, где враги предстают в образе друзей и при разнообразии мнений каждая из сторон склонна считать других опасными для класса, кто должен решать? Рабочие, конечно; они должны бороться и в этой области. Но сегодняшние рабочие могут в честном убеждении осудить как нежелательные мнения, которые впоследствии окажутся основой нового прогресса. Только будучи открытым для всех идей, которые подъем нового мира порождает в сознании человека, проверяя и отбирая, оценивая и применяя их со своими собственными умственными способностями, рабочий класс может обрести духовное превосходство, необходимое для подавления власти капитализма и возведения нового общества.

Каждая революция в истории была эпохой самой горячей духовной деятельности. Сотнями и тысячами появлялись политические брошюры и газеты как проводники интенсивного самообразования масс. В грядущей пролетарской революции не будет иначе. Иллюзия заключается в том, что, пробудившись от покорности, массы будут направлены одним общим ясным пониманием и пойдут своим путем, не колеблясь в единогласии мнений. История показывает, что при таком пробуждении в человеке прорастает обилие новых мыслей в величайшем разнообразии, выражающих весь новый мир, как блуждающие поиски человечества на вновь открывшейся земле возможностей, как цветущее богатство духовной жизни. Только во взаимной борьбе всех этих идей будут выкристаллизованы руководящие принципы, необходимые для новых задач. Первые великие успехи, результат спонтанного объединенного действия, разрушая прежние оковы, не более чем распахивают ворота тюрьмы; рабочие должны сами, своими усилиями, найти новую ориентацию для дальнейшего прогресса.

Это означает, что те великие времена будут полны шума партийных распрей. Те, у кого одинаковые идеи, образуют группы, чтобы обсуждать их для себя и пропагандировать для просвещения своих товарищей. Такие группы общего мнения можно назвать партиями, хотя их характер будет полностью отличаться от характера политических партий предыдущего мира. При парламентаризме эти партии были органами различных и противоположных классовых интересов. В рабочем классовом движении это были организации, которые брали на себя руководство классом, выступали в качестве его выразителей и представителей и стремились к руководству и доминированию. Теперь их функцией будет только духовная борьба. Рабочий класс для своей практической деятельности им не нужен, он создал свои новые органы действия — Советы. В цеховой организации, в организации совета, действует вся рабочая сила, которая должна решать, что делать. В цеховых собраниях и в советах разоблачаются и отстаиваются различные и противоположные мнения, и вне соревнования должно происходить решение и единогласное действие. Единство цели может быть достигнуто только путем духовного состязания между инакомыслящими. Важной функцией сторон является, таким образом, организация мнения путем их взаимного обсуждения, доведение новых растущих идей до лаконичных форм, их уточнение, изложение аргументов в понятной форме, а также их пропаганда, направленная на то, чтобы донести их до всеобщего сведения. Только так работники на своих собраниях и советах могут судить о своей правде, о своих заслугах, о своей осуществимости в каждой ситуации и принимать решение в ясном понимании. Таким образом, духовные силы новых идей, бурно прорастающие во всех головах, организуются и формируются так, чтобы стать полезными инструментами класса. Это — великая задача партийной борьбы в борьбе трудящихся за свободу, гораздо благороднее, чем стремление старых партий завоевать господство для себя.

Переход господства из одного класса в другой, который, как и во всех прежних революциях, является сутью рабочей революции, не зависит от бессистемности случайных событий. Хотя ее детали, ее взлеты и падения зависят от шансов различных условий и событий, которые мы не можем предвидеть, на общем фоне существует определенный прогрессивный курс, который может стать объектом рассмотрения заранее. Это увеличение социальной мощи восходящего класса, потеря социальной мощи угасающего класса. Быстрые видимые изменения во власти формируют существенный характер социальных революций. Поэтому необходимо несколько более внимательно рассмотреть элементы, факторы, составляющие власть каждого из соперничающих классов.

Власть капиталистического класса в первую очередь заключается во владении капиталом. Он владеет всеми фабриками, машинами, шахтами, владеет всем производственным аппаратом общества, поэтому человечество зависит от этого класса, чтобы работать и жить. Со своей денежной мощью он может покупать не только слуг для личного присутствия, когда ему угрожают, он может покупать в неограниченном количестве крепких молодых людей для защиты своего господства, он может организовывать их в хорошо вооруженные боевые группы и придавать им общественное положение. Он может покупать, гарантируя им почетные места и хорошую зарплату, художников, писателей и интеллектуалов не только для развлечения и служения хозяевам, но и для похвалы и прославления их господства, а также для хитрости и умения защищать свое господство от критики.

Однако духовная сила капиталистического класса имеет более глубокие корни, чем интеллект, который он может купить. Средний класс, из которого капиталисты возвысились как верхний слой, всегда был просвещенным классом, опирающимся на свою широкую мировую концепцию, основывающимся на культуре и знаниях, на своем труде, на своей производственной системе. Его принципы личной собственности и ответственности, самопомощи и индивидуальной энергии пронизывают все общество. Эти идеи рабочие принесли с собой из обедневших слоев среднего класса, и все имеющиеся у них духовные и физические средства должны работать на сохранение и усиление идей среднего класса в массе. Таким образом, господство капиталистического класса прочно укоренилось в мышлении и чувствах самого доминирующего большинства.

Однако самым сильным фактором власти капиталистического класса является его политическая организация — государственная власть. Только благодаря твердой организации меньшинство может править большинством. Единство и преемственность плана и воли в центральном правительстве, дисциплина бюрократии чиновников, пронизывающих общество по мере того, как нервная система пронизывает тело, и одушевленная и направляемая одним общим духом, утилизация, более того, в случае необходимости, над вооруженными силами, обеспечивает его бесспорное господство над населением. Подобно тому, как сила крепости консолидирует физические силы гарнизона в неукротимую власть над страной, так и государственная власть консолидирует физические и духовные силы правящего класса в неопровержимую силу. Уважение к власти со стороны граждан, чувство необходимости, обычаи и образование регулярно обеспечивают бесперебойную работу аппарата. А если недовольство заставит людей восстать, что они могут сделать, безоружные и неорганизованные, против твердо организованных и дисциплинированных вооруженных сил правительства? С развитием капитализма, когда власть многочисленного среднего класса все больше концентрировалась в меньшем числе крупных капиталистов, государство также концентрировало свою власть и благодаря своим растущим функциям все больше овладевало обществом.

Что имеет рабочий класс, чтобы противостоять этим грозным факторам власти?

Рабочий класс все больше составляет большинство, в наиболее развитых странах — подавляющее большинство населения, концентрируясь здесь на крупных и гигантских промышленных предприятиях. Не легально, но на самом деле в его руках машины, производительный аппарат общества. Капиталисты, конечно, владельцы и хозяева, но они не могут делать больше, чем командовать. Если рабочий класс игнорирует их команды, он не может управлять машинами. Рабочие могут. Работники являются непосредственными фактическими хозяевами машин; как бы они ни определялись послушанием или волей, они могут управлять ими и останавливать их. Их работа — важнейшая экономическая функция; их труд несет в себе общество.

Эта экономичная сила является спящей, пока рабочие увлечены мышлением среднего класса. Она вырастает в реальную власть классовым сознанием. Практикой жизни и труда они обнаруживают, что являются особым классом, эксплуатируемым капиталом, с которым им приходится бороться, чтобы освободиться от эксплуатации. Их борьба заставляет их понимать структуру экономической системы, приобретать знания об обществе. Несмотря на всю пропаганду обратного, это новое знание рассеивает унаследованные идеи среднего класса в их головах, потому что оно основано на истине повседневной переживаемой реальности, в то время как старые идеи выражают реалии прошлого ушедшего мира.

Экономическая и духовная власть становится активной через организацию. Она связывает все различные волеизъявления с единством цели и объединяет единые силы в могучее единство действий. Его внешние формы могут различаться и меняться в зависимости от обстоятельств, его суть в новом нравственном характере, солидарности, сильной общине, преданности и духе самопожертвования, самонавязанной дисциплине. Организация является жизненным принципом рабочего класса, условием освобождения. Меньшинство, правящее своей сильной организацией, может быть побеждено только, и безусловно будет побеждено, организацией большинства.

Таким образом, элементы, составляющие власть соперничающих классов, стоят друг против друга. Буржуазия выступает величественно и могущественно, как существующая и доминирующая сила, в то время как рабочий класс должен развиваться с малых начал, как новая жизнь подрастающая. Количество и экономическое значение автоматически возрастают благодаря капитализму; но другие факторы, проницательность и организация, зависят от усилий самих трудящихся. Поскольку они являются условиями эффективной борьбы, они — результат борьбы; каждая неудача напрягает нервы и мозги, чтобы ее исправить, каждый успех раздувает сердца в новую ревностную уверенность. Пробуждение классового сознания, растущее знание общества и его развития означает освобождение от духовного рабства, пробуждение от тупости к духовной силе, вознесение масс к истинному человечеству. Их объединение в общей борьбе, по сути, означает уже социальное освобождение; рабочие, заключенные в кабалу капитала, вновь обретают свободу действий. Это пробуждение от покорности к независимости, коллективно, в организованном профсоюзе, бросающее вызов хозяевам. Прогресс рабочего класса означает прогресс в этих факторах власти. То, что может быть выиграно в улучшении условий труда и жизни, зависит от власти, приобретенной рабочими; когда-либо в результате недостаточности их действий, недостатка проницательности или усилий, либо в результате неизбежных социальных изменений их власть, по сравнению с капиталистической, ослабевает, это будет ощущаться в условиях их труда. Вот критерий для каждой формы действий, для тактики и методов борьбы, для форм организации; усиливают ли они власть рабочих? Для настоящего, но, что еще более важно, для будущего, для высшей цели уничтожения капитализма? В прошлом профсоюзы формировали чувства солидарности и единства, укрепляли свою боевую мощь эффективной организацией. Когда же в более поздние времена ему приходилось подавлять боевой дух, и он выдвигал требование дисциплины перед лидерами против импульса классовой солидарности, рост власти был затруднен. Работа социалистических партий в прошлом в значительной степени способствовала повышению проницательности и политического интереса масс, однако, когда она пыталась ограничить их деятельность в рамках парламентаризма и иллюзий политической демократии, она стала источником слабости.

Из этих временных слабостей рабочий класс вынужден поднять свою власть в действиях наступающего времени. Хотя мы должны ожидать эпоху кризиса и бороться с ним, это может чередоваться с более спокойными временами обострения или консолидации. Тогда традиции и иллюзии могут временно действовать как ослабляющие влияния. Но и тогда, делая их временами подготовки, новые идеи самоуправления и организации советов путем устойчивой пропаганды могут занять более широкие позиции у рабочих. Тогда, как и сейчас, перед каждым рабочим стоит задача, как только он ухватится за видение свободы своего класса, распространить эти мысли среди своих товарищей, пробудить их от безразличия, открыть им глаза. Такая пропаганда необходима для будущего. Практическая реализация идеи невозможна до тех пор, пока она не проникла в сознание широких масс.

Борьба, однако, всегда является свежим источником силы в подрастающем классе. Сейчас мы не можем предвидеть, какие формы примет эта борьба рабочих за свою свободу. Время от времени и местами она может принимать суровую форму гражданской войны, столь распространенную в прежних революциях, когда ей приходилось принимать решения. Может показаться, что шансы против рабочих велики, поскольку правительство и капиталисты с помощью денег и власти могут собрать вооруженные силы в неограниченном количестве. На самом деле сила рабочего класса находится не здесь, не в кровавом поединке резни и убийств. Их реальная сила лежит в сфере труда, в их продуктивной работе и в их превосходстве ума и характера. Тем не менее даже в вооружённой борьбе капиталистическое превосходство не является бесспорным. Производство оружия находится в руках рабочих; вооруженные группы зависят от их труда. Если такие банды немногочисленны, то когда против них выступит весь рабочий класс, сплоченный и не боящийся, они будут бессильны, подавлены численностью. А если их много, то и эти группы состоят из завербованных рабочих, доступных по призыву классовой солидарности.

Рабочий класс должен выяснить и разработать формы борьбы, адаптированные к его потребностям. Борьба означает, что он идет своим путем согласно своему свободному выбору, руководствуясь классовыми интересами, независимыми от бывших хозяев, а значит, противостоящими им. В борьбе его творческие способности утверждают себя в поиске путей и средств. Как в прошлом она придумывала и практиковала спонтанно свои формы действий: забастовка, голосование, уличная демонстрация, массовый митинг, пропаганда листовок, политическая забастовка, так она и будет делать в будущем. Какими бы ни были формы, характер, цель и эффект будут одинаковы для всех: поднимать собственные элементы власти, ослаблять и растворять силу врага. Как показывает опыт, наиболее сильное воздействие оказывают массовые политические забастовки, и в будущем они могут стать еще более мощными. В этих забастовках, порожденных острыми кризисами и сильным напряжением, импульсы слишком яростны, вопросы заходят слишком глубоко, чтобы ими руководили профсоюзы или партии, комитеты или советы должностных лиц. Они носят характер прямых действий масс. Работники не выходят на забастовку поодиночке, а идут по цехам, как персонал, коллективно принимающий решения о своих действиях. Немедленно создаются забастовочные комитеты, в которых собираются делегаты всех предприятий, принимая уже на себя характер советов трудящихся. Они должны привносить единство в действие, единство также, насколько это возможно, в идеи и методы, путем постоянного взаимодействия между боевыми импульсами цеховых собраний и обсуждениями на заседаниях совета. Таким образом, рабочие создают свои собственные органы, противостоящие органам правящего класса.

Такая политическая забастовка является своего рода восстанием, хотя и в легальной форме, против правительства, парализуя производство и движение, пытаясь оказать такое давление на правительство, чтобы оно уступило требованиям рабочих. Правительство, со своей стороны, с помощью политических мер, запрещая собрания, приостанавливая свободу прессы, призывая вооруженные силы, тем самым трансформируя свою юридическую власть в произвольную, хотя и фактическую власть, пытается сломить решимость бастующих. Ей помогает сам правящий класс, который своей монополией на прессу диктует общественное мнение и ведет мощную пропаганду клеветы, чтобы изолировать и отпугнуть забастовщиков. Он поставляет добровольцев не только для того, чтобы как-то поддержать движение и работу транспорта, но и для вооруженных банд, чтобы терроризировать рабочих и попытаться превратить забастовку в форму гражданской войны, более удобную для буржуазии. Потому что забастовка не может продолжаться бесконечно, одна из сторон с меньшей внутренней прочностью должна уступить место.

Массовые акции и всеобщие забастовки — это борьба двух классов, двух организаций, каждая из которых по своей прочности пытается обуздать и, наконец, сломать другую. Это нельзя решить одним действием, это требует серии борьбы, которая представляет собой эпоху социальной революции. Для каждого из соперничающих классов имеются более глубокие источники власти, которые позволяют им восстановить себя после поражения. Хотя рабочие одновременно могут быть побеждены и обескуражены, их организации уничтожены, их права отменены, но волнующие силы капитализма, их собственные внутренние силы и несокрушимая воля к жизни вновь ставят их на ноги. Нельзя разрушать капитализм и одним ударом; когда его крепость — государственная власть — разрушается, сам класс все еще распоряжается значительной частью своей физической и духовной силы. В истории есть примеры того, как правительства, полностью недееспособные и уничтоженные войной и революцией, восстанавливались экономической властью, деньгами, интеллектуальными способностями, терпеливым мастерством, классовым сознанием — в форме пылкого национального самоощущения — буржуазии. Но, наконец, должен победить класс, формирующий большинство народа, поддерживающий общество своим трудом, обладающий прямым распорядком над производительным аппаратом. Таким образом, твердая организация класса большинства распадается и разрушает государственную власть, сильнейшую организацию капиталистического класса.

Там, где действия трудящихся настолько сильны, что сами органы власти парализованы, советы вынуждены выполнять политические функции. Теперь трудящиеся должны обеспечивать общественный порядок и безопасность, они должны заботиться о том, чтобы общественная жизнь могла продолжаться, и в этом советы являются их органами. То, что решено в советах, рабочие выполняют. Таким образом, советы превращаются в органы социальной революции, и с развитием революции их задачи становятся всё более всеобъемлющими. В то время, когда классы борются за господство, когда каждый из них прочностью своей организации пытается сломить организацию другого класса, общество должно продолжать жить. Хотя в напряженных критических моментах оно может жить на складах провианта, производство не может останавливаться надолго. Вот почему рабочие, если их внутренние силы организации не справляются, от голода вынуждены возвращаться под старое иго. Вот почему, если они достаточно сильны, если они бросили вызов, отпор, разбили государственную власть, если они отразили ее насилие, если они хозяева в цехах, они немедленно должны взять на себя заботу о производстве. Власть в цехах означает одновременно организацию производства. Организация для борьбы, советы, есть в то же время организация для восстановления.

Об иудеях в древности, строивших стены Иерусалима, говорят, что они боролись с мечом в одной руке, шпателем в другой. Здесь по-другому, меч и шпатель — это одно. Создание организации производства — самое сильное, нет, единственное прочное оружие для уничтожения капитализма. Везде, где рабочие пробивали свой путь в цеха и завладевали машинами, они сразу же приступают к организации труда. Там, где капиталистическая команда исчезла из цеха, игнорируемая и бессильная, рабочие строят производство на новой основе. В своей практической деятельности они устанавливают новое право и новый закон. Они не могут ждать, пока повсюду закончится борьба; новый порядок должен расти снизу, из цехов, работать и бороться в то же время.

Тогда в то же время органы капитализма и правительства опускаются до роли несущественных, посторонних и лишних вещей. Может быть, они еще и сильны навредить, но они потеряли авторитет полезных и необходимых институтов. Теперь роли, всё более и более очевидные для всех, возвращаются. Теперь рабочий класс со своими органами, советами, является властью порядка; жизнь и процветание всего народа опирается на его труд, его организацию. Меры и правила, принятые в советах, исполняемые и соблюдаемые рабочими массами, признаются и уважаются как законная власть. С другой стороны, старые правительственные органы убывают к внешним силам, которые лишь пытаются помешать стабилизации нового порядка. Вооруженные отряды буржуазии, даже если они еще сильны, всё больше приобретают характер незаконных нарушителей порядка и несносных разрушителей в поднимающемся мире труда. Как агенты беспорядка они будут покорены и растворены.

Это, насколько мы теперь можем судить, способ, которым государственная власть исчезнет вместе с исчезновением самого капитализма. В прошлые времена преобладали различные представления о будущей социальной революции. Сначала рабочий класс должен был завоевать политическую власть, в результате голосования получив большинство в парламенте, чему в конце концов помогли вооруженные состязания или политические забастовки. Затем новое правительство, состоящее из представителей, лидеров и политиков, своими действиями, по новому закону, должно было экспроприировать капиталистический класс и организовать производство. Таким образом, сами рабочие должны были выполнять только половину работы, тем более менее существенную часть; реальная работа, перестройка общества, организация труда должны были выполняться социалистическими политиками и должностными лицами. Эта концепция отражает слабость рабочего класса в то время: бедный и несчастный, лишенный экономической власти, он должен был быть приведен в обетованную землю изобилия другими, способными лидерами, благосклонным правительством. И тогда, конечно, остаться подданными; ибо свобода не может быть дана, ее можно только завоевать. Эта легкая иллюзия была развеяна ростом капиталистической власти. Теперь рабочие должны осознать, что, только подняв свою собственную власть на высшую ступеньку, они могут надеяться на завоевание свободы; что политическое господство, овладение обществом должно основываться на экономической власти, на овладении трудом.

Завоевание политической власти трудящимися, отмена капитализма, введение нового закона, присвоение предприятий, перестройка общества, построение новой системы производства не являются разными последовательными событиями. Они современны, совпадают в процессе общественных событий и преобразований. Или, точнее, они идентичны. Это разные стороны, обозначенные разными названиями, одной великой социальной революции: организация труда трудящегося человечества.