ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Современная демократия против современного капитализма

Вступление к третьей части

Методы исследования истины европоцентристскими социальными науками сами по себе гегемонистские. Двумя основными методами они едва ли не лишают всех возможностей существования все альтернативные пути установления истины. Первый метод заключается в монистическом (индивидуалистском) подходе. В данном случае истина всегда сводится к «одному». Второй метод сводится к безграничной визуальной модели. Говоря о том, что у каждого своя истина, по сути, сторонники этого метода стараются выразить отсутствие истины. Это все равно, что пытаясь утверждать неизменность, говорить о произошедших во всем изменениях. Ясно, что оба метода объединились в редукционизм. И глобальный «монизм», и визуальная сингулярность открыто выражают свой гегемонистский характер, сведя все к одному.

Несомненно, за этими методами кроется монополистический характер цивилизации. Корни этого явления доходят до тех времен, когда шумерские жрецы создавали самого большого бога «Эна». Причины возвеличивания «Эна» заключаются в стремлении узаконить возвышающуюся иерархию и монополистический характер конгломерата «город-класс-государство», а также в желании придать мышлению общества господствующий и гегемонистский характер ( полагаю, что слова [egumen] и [hegemon] имеют один и тот же корень). Первопричина древнегреческой философии, каковой является величайшее изобретение в виде бога, происходит из того же источника (восприятие высшего начала Платоном и Аристотелем). В монотеистических религиях «Эн» является «Аллахом» того мира форм, которым он окутан. Это понятие исходит от «Эл», «Эллахи». В период возвышения Рима он возникает перед нами как Юпитер. Понятие «бога-царя» — это широко наблюдаемое обстоятельство, которое пытаются узаконить имперские режимы, исходя из принципов узаконения такого рода религии или мифологии в любом из созданных ими обществ. Так в каждом царстве, империи и деспотическом режиме наблюдаются усилия, направленные на возвеличивание аналогичного понятия, установление идеологической гегемонии, ибо без такого рода интеллектуальной гегемонии было бы сложно упрочить статус этих режимов.

Европейский капиталистический монополизм, ставший новым гегемонистским центром и формой цивилизации, набрав высоту в XVI веке, прекрасно понимает, что не мог бы победить без аналогичных усилий. Деньги, которые до того периода прятались в щелях и монастырских стенах общества, как сокровище, впервые в истории стали поднимать голову и возвышаться над обществом в качестве гегемонистской силы. Речь идет о форме капитала, которая отличается от обычного, являясь частью земледелия, торговли и конкретно власти.

Поиски новых методов, которыми занимались Френсис и Роджер Бэконы, Рене Декарт, основывавшиеся на христианской теологии (следовательно, их учения имели средневосточное шумерское происхождение) очень тесно связаны с формированием этой материальной гегемонии. «Истина», которую они искали как в плане метода, так и в плане содержания, имеет много общего с этой новой формой капитала на стадии гегемонистского восхождения. По мере того, как капиталистическая монополия утверждает свою гегемонию, идеологическая гегемония капитала в тесной связи с этим утверждает себя и упрочняет собственное положение. Новый метод, философские и научные перевороты могут найти свое научное объяснение только благодаря преобразующему воздействию этого материального условия. Несомненно, объяснение всех явлений капитализмом приводит к слепоте. Это может сыграть на руку и привести к вульгарному редукционизму. Но если игнорировать существующую между ними связь, то поиски истины окажутся однобокими, утеряют свое значение в гуще метафизических высказываний.

Раскрывая такое явление, как современность, в высшей степени важно и поучительно было бы принять во внимание факт формирования этого метода и истины. Любая современность, концептуально тождественная эпохе, обладает многими дифференцирующим признаками. Различия приобретаются в соответствии с эпохой. Существует много примеров, предшествовавших современности, от шумерской до римской цивилизаций и последующих за ними. Кто мог игнорировать тот факт, что римская цивилизация в одно время с гордостью стояла в центре всех цивилизаций? Разве из археологических данных мы не делаем вывод о том, что шумеры, и даже их предшественники — цивилизация Верхней Месопотамии, возможно, предоставили самые показательные с точки зрения времени и содержания примеры? Разве возможно объяснение этой цивилизации без осмысления ее материальной культуры, имеющей революционный характер?

Говоря о различиях капиталистического модернизма от всех других видов модернизма, Энтони Гидденс внес частичный вклад в установлении истины. Ясно, что его позицию можно понять, учитывая то, что он является детищем английской гегемонии. Утверждения о том, что они монистичны, является своего рода ритуалом возврата «долга» стране, национальному государству (новому божеству). Поучительно то, что он ставит современный капитализм на жреческий треножник, хотя и делает различия между современностью, как вышестоящей категорией, и капитализмом. Ясно, что позиция, в которой он оказался, совершая это, является «монистическим» мышлением, господствующим над методом социологии. Он не хочет дать шанс другому типу современности. Если это современность, то единственная. В один и тот же период не могут сосуществовать два вида современности. Именно это обстоятельство, вместе со всеми правыми, левыми и центристами, является мышлением, господствующим над социальными школами. Вся левая интеллигенция во главе с К. Марксом не сомневалась в европейском типе единства современности. Центристы и правые прослойки интеллигенции, либералы считали это последним словом истины (как это похоже на утверждения о последнем пророке в средневековом исламе!). Только в риторике постмодернизма различные высказывания начали проявляться вновь.

Несомненно, очень важна критика модернизма, продемонстрированная Ф. Ницше. Принятая в новое и новейшее время критика религиозности имеет смысл только с точки зрения собственной современности (древняя эпоха, оставшаяся за плечами новой эпохи). Идея Мишеля Фуко о том, что современность заканчивается смертью человека, очень важна, но недостаточна. Что касается реальной системы социализма (социалистический блок), то, несмотря на различные идеи, она никогда, ни теоретически, ни практически не сталкивалась с проблемой какой-либо иной современности. Официальные круги реальной системы социализма (социалистический блок) часто утверждали, что являются новой современностью, под этим они подразумевали соревнование с капитализмом во всех сферах. В качестве главной задачи они определили то, что они гораздо ближе к основным шаблонам и платформам современного капитализма (государственный капитализм вместо индустриализма, частного капитализма, национального государства), нежели к капитализму, и хотели выйти вперед на их базе. В результате они не преминули подтвердить, что действительно стали свежей кровью современного капитализма — в первую очередь речь идет об опыте России и Китая. Первостепенные цели всех национально-освободительных движений заключаются в немедленном освоении господствующей современности, кажущейся им вершиной успеха, и реализации таким образом счастливой жизни. Такова теория и практика. Сомнений в этом очень мало.

Критикуя содержание и форму господствующей современности, под которой имеются в виду последние четыре столетия, нельзя останавливаться на одном лишь понимании того, что это является просто лишь последней формой пятитысячелетней эпохи цивилизации. Нетрудно будет заметить их тесную, неразрывную связь, как между звеньями одной цепи, и нетрудно будет это проанализировать.

То, что я попытался сделать в предыдущем томе и в этих двух томах, разрушает рамки представления об этой монистической, мировой современной эпохе. Говоря о разрушении этих рамок, я попытался доказать, что, несмотря на все усилия по подавлению, сокрытию альтернатив, они продолжают оставаться; я постарался доказать, что все содержание противоположной стороны диалектической дилеммы продолжает существовать во всех своих формах. Демократическая цивилизация как название, возможно, само по себе недостаточно (слово «цивилизация» является турецким синонимом слова «эпоха» и соответствует по смыслу слову «современность»). Это может вызвать массу критики. Но я ни умом, ни сердцем не мог воспринять ни историко-социального характера общества (позиция Фернана Броделя по данной теме придавала определенную смелость), ни того, что перенос истории с кланового уровня на уровень племен, родовых общин, народностей, сел, религиозных общин и прочих сообществ в рамках тех же цивилизационных подходов («город-государствокласс») называют «примитивным варварством» или «религиозной отсталостью». После того, как стало ясно, что диалектика не является комплексом взаимно уничтожающих полюсов, мне не составило труда доказать, что в диалектическом развитии исторического общества, не имеющего уничтожающего характера (возможно, и наблюдается, но периодически, а не постоянно), как это было на примере образования Вселенной, процесс носит не монистический, а дуалистический характер. Остальное я стараюсь раскрыть в этих томах, пусть и в тяжелых, совершенно не приспособленных для этого условиях. У меня вызывает чувство недоумения и возмущения, что европейские социологи, несмотря на потрясающие условия своей работы, так и не потрудились систематизировать этот дуализм цивилизации как две различные современости.

Еще раз возвращаясь к трем основным пунктам определения современности, данного Энтони Гидденсом, постараемся раскрыть их смысл проанализировать ответы, которые даст демократическая современность с противоположной точки зрения.

3.1. Капитализм и дифференциация современности

Согласно Энтони Гидденсу (несомненно, подавляющее большинство европоцентристских социологов разделяет его мнение), капитализм впервые возник в Европе. Аналоги нигде и никогда в истории не встречались. Капитализм, о котором идет речь, — это капитализм Амстердама-Голландии и Лондона-Англии, которые в XVI веке стали возвышаться как центры мировой гегемонистской силы. Доля истины отмечается в том, что Амстердам и Лондон, начиная с XVI столетия, действительно приняли на себя функцию гегемонии центра мировой цивилизации. Возможно, имея в виду тот период, когда начало развиваться движение в сторону гегемонии, мировая история обладала богатейшей литературой. В данном случае нет ни возможности, ни необходимости повторения — я довольствуюсь только напоминанием. Частично об этом уже говорилось в других томах. Гораздо большее значение имеет ошибочность и наличие большого количества недостатков.

А

Идея сингулярности капитализма неверна. Я содержательно раскрыл то, что первая финансовая (капиталистическая) монополия получила развитие в храмах шумерских жрецов (зиккураты, возможно, были первыми банками и фабриками). Мы можем совершенно спокойно доказать и то, что триада «городгосударство-класс» именно Шумеру обязана формированием первой гегемонистской монополии. В частности, после знакомства со взглядами на центральную цивилизацию и мировую систему Андре Франка Гюнтера и группы близких ему по взглядам исследователей во мне еще больше укрепилось состояние убежденности в собственных взглядах. Хотелось бы настойчиво подчеркнуть следующее: монополия власти — это разновидность монополии капитала. Я отметил важность осознания того, что это является одним из четырех видов накопления. Первая монополия была создана в земледелии с его возрастающей рентабельностью. В связи с тем, что торговля стала обязательным атрибутом региона, торговая монополия обрела возможность развития. Более того, над ремеслом, базировавшимся в городах и храмах, была установлена монополия, оказавшаяся первой индустриальной монополией. Городское управление превратилось в наиболее мощную монополию власти, наделенную военно-административными функциями, но находящуюся в тесных связях с первой триадой «город-государство-класс». Различие между уровнями возможностей делает необходимым гегемонистские отношения. Сперва была сильна гегемония жрецов, это положение должно было последовательно меняться. Коротко говоря и монополия, и гегемонистский характер действуют на стадии формирования. В предыдущих томах я постарался в схематическом виде отобразить историческое развитие этого процесса. Более того, очень важное подтверждение, касающееся монополий цивилизации, заключается в том, что, несмотря на все противоречия между ними, против внешней угрозы (против сил демократической цивилизации) они выступают единым фронтом, исторически обладая способностями действовать как звенья одной цепи. Ни одна цивилизация не могла бы возникнуть без наследия предыдущей цивилизации. Я говорю о системе централизованных цивилизации, не о таких, как китайская или цивилизация инков.

Я также постарался рассказать историю формирования европейского звена в цепи цивилизаций. Я особенно подчеркнул роль локомотива, которую более трех веков играла Венеция в установлении связей с Востоком (даже в эпоху неолита). Наиболее важное обстоятельство, о котором можно утверждать в связи с сингулярностью цивилизации, сформировавшейся в Европе после XVI века (в смысле той современности), заключается в более развитом денежно-капиталистическом характере. Несомненно, монополия денег-капитала, начиная с упомянутого столетия, смогла построить в Европе первую гегемонистскую монополию. В этом смысле можно говорить о ее сингулярности и беспрецедентном характере, но совершенно очевидно, что нельзя утверждать о том, что колыбелью денег-капитала является именно этот период европейской истории. Первые предметы, похожие на деньги, появились гораздо раньше цивилизации. Специалисты в области истории древнего мира едины во мнении о том, что впервые сыграли роль денег обсидиан и аналогичные камни. Многие драгоценности и по сей день играют аналогичную роль в примитивных общинах. Наверно, нет никого, кто бы занимался этим вопросом и не знал о том, что первые чеканные золотые монеты появились в правление царя Креза в Лидийском царстве, созданном на восточном побережье Эгейского моря в VII веке до н. э. То же самое можно сказать и о накоплении денег-капитала. Накопление — это очень древняя традиция. В этом смысле на протяжении истории всегда старались копить драгоценности и товары — археологические материалы дают в этом отношении много примеров. Выражение «богатый, как Карун» Крез выражает эту истину. Ничто не может так оригинально и притягательно объяснять использование денег-капитала с целью извлечения прибыли, как ассирийские карумы (имеют общий смысл денег, торговли, склада для рыночной продукции). Есть много городов Востока, которые, за тысячелетия до Венеции, Амстердама и Лондона стали колыбелью денег-капитала.

Переход к стадии сингулярного возвышения в системе денегкапитала Европы заключается в построении первой гегемонии. Карл Маркс считает, что такая гегемония капитала и его воздействие на современность сыграли положительную и передовую роль. Иммануил Валлерстайн сравнивая капитал со львом, вырвавшимся из клетки, считает необходимым особо подчеркнуть его положительную роль. Даже связывая причины со слабостью позиций церкви и монархий, а также с нашествием монголов на Востоке, он как бы признавал то, что ранее наткнулся на массу вопросительных знаков. В итоге он пришел к выводу, что история подошла к точке, оказавшейся не лучшим выбором. Здесь не место для повторного изучения устрашающего баланса четырехвекового господства денег-капитала. Но когда речь идет о количестве людей, погибших или раненых в войнах, количестве и продолжительности самих войн, разрушительных последствиях экономических кризисов, безработице и бедности и, что особенно важно, об экологическом бедствии, нетрудно понять, перед лицом какой гегемонии мы находимся.

Б

Имеют место ошибочные и недостаточные утверждения о сингулярности современности, основанной на капитализме. Эта идея европоцентристской социологии очень масштабна и охватывает собой все остальное. Существование и ограниченный характер мировой системы не меньше, чем в другие эпохи, воспринимается как конец истории, как последнее слово истины. Более того, ее научная идея придает мировой системе более категоричный характер. Либеральная идеологическая гегемония уже прилагает чрезвычайнее усилия и чувствует себя эпохой в эпохе (эпоха медиа и коммуникаций), для того, чтобы при помощи связанных с ней медиа-монополий сделать эту идею общей истиной для всего человечества. Считая значимым представление реальности — как содержания, так и формы, а также ее исторических масштабов, упомянутая система не остановится даже перед строительством футурологии (науки о будущем), оторванной от прошлого и настоящего. Поразительная «сиюминутность»! То есть, выходит, основным является лозунг «живи сегодняшним днем, остальное все пустое». Неолиберализм, сформированный при помощи эклектического мировоззрения из всех старых и новых интеллектуально-идеологических шаблонов, являясь наихудшим из всех зол, напоминает едва ли не агонию конца Римской империи. Формула трех «С», коими являются спорт, секс и синтез искусств, переживает апогей своей идеологизации. Все эти компоненты наделены религиозными масштабами. Сегодня сложно найти религию, которая была бы таким же опиумом, как происходящий на стадионе футбольный праздник. Аналогичные явления наблюдаются и в индустрии искусства. Даже такой основополагающий инстинкт, как половой, превращен в индустрию секса. Одурманивающее влияние секса освящено, по меньшей мере, так же, как в случае со спортом и искусством. Эту «троицу» можно назвать религиозными играми современного капитализма. Еще одной тенденцией современности является религиозный радикализм во имя веры, какой бы антимодернистской она себя ни считала.

Если взглянуть глубже, то станет ясно, что современность с клеймом капитализма является наименее уверенным в себе видом современости. Потребность в таком эклектизме подтверждает эту истину. Даже несмотря на то, что постмодернизм стал продуктом этой неуверенности, он так и не стал альтернативой, всего лишь желая открыть окно для просвещенных кругов, уставших от современности. В силу своего жизненного стиля постмодернизм по горло увяз в современном капитализме. Типичный пример этого можно наблюдать в трудах философа Т. Адорно. Говоря, что «неправильную жизнь правильно не прожить», он в очень лаконичной форме объяснял суть современности. Но Адорно оказался не в состоянии предложить какую-либо альтернативу. Именно поэтому он вызвал серьезное недовольство революционной молодежи. Неолиберализм, в сущности, хотел стать новым покрытием для современности с уже потрескавшимся лаком. Но как бы она ни пыталась присоединять и обновлять, нелегко будет скрыть сам факт противоречии эпохи мировых финансовых монополий и спасти систему. Определяя место и значение европейской культуры для всей цивилизации, длящейся пять тысячелетий, Андре Франк Гюнтер очень близко подошел к истине, но, за исключением нескольких обобщений, не предложил никаких решений и альтернатив, отсутствие которых, кстати, глубоко ощущал. Точнее, он хранит надежды на это. Формула «единство в разнообразии», будучи верной, в том числе и для классической цивилизации, вместе с тем, является обобщением. Адорно не дает никаких пояснений относительно того, как это должно быть реализовано, и ошибка заключается в том, что он не теряет надежд на возможное наличие внутри системы лучших стилей жизни (теоретически и практически). Иммануил Валлерстайн в этом плане более позитивен и радикален. Он совершенно не верит в решение внутри системы. Неустанно повторяя, что переживаемый кризис имеет системный и структурный характер, он предлагает обеими руками взяться за очень хорошо определенные им интеллектуальные, нравственные и политические функции. Недостаток его заключается в том, что он не может предложить содержательный ответ на вопрос, о какой именно системе идет речь. В этом отношении он прибегает даже к искренней самокритике. Говоря о том, что «все мы испили из священной чаши буржуазии», он, в частности, по этой причине выражает страх перед гневом богов (в фигуральном смысле). Изложенное им позволяет извлечь немало уроков, выражающих связь интеллектуального капитала с современным капитализмом и неминуемости радикального разрыва.

Мое положение может обрести смысл только посредством выражения «в бегстве нет никакой пользы». Я убегал от «современного капитализма». Но этого не хватало для освобождения от его лап. Тогда я посчитал более реалистичным и смелым шагом поиск альтернативы капитализму, нежели смерть в его объятиях. Таким образом я не довольствовался только лишь констатацией истины, как Ницше, не согласился объявить о своей смерти (смерть человечества), как это сделал Мишель Фуко и не стал смиряться с судьбой, как это делал фаталист Адорно, считая, что все происходящее проходит. Я также не захотел умещаться в рамках лозунга «единство в разнообразии», как это делал Андре Франк Гюнтер. Я даже не поверил в достаточность триады интеллектуальных, нравственных (этических) и политических задач, как это делает И. Валлерштайн. Мои поиски, несомненно, впитали в себя значительный вклад и смелость, исходящие от этих интеллектуальных и высокоморальных личностей. Но определяющим оказалось то, что формула «неправильную жизнь правильно не прожить» не могла быть применима ко мне, потому что эти слова означают то, что у меня и вовсе не было никакой жизни. Несмотря на все мои поиски, но ни силы, ни веры моей не хватило для того, чтобы осмыслить современную капиталистическую жизнь. Но еще более поразительным является то, что сказал живущии во мне мятежный человек — не продавай нас, ищи в себе все то, что хочешь найти. Я пишу о своем внутреннем мятеже.

Что можно сделать против современных сил, которые на протяжении почти 5000 лет не оставили ни одной головы и души, где бы ни пустили корни? В течение последних четырех столетий они истерзали общество изнутри и снаружи, превратили все в товар на продажу, все купили и продали, позиционируя себя как силы, которые гораздо выше фараонов и нимродов! Я, несомненно, неправильно ставлю вопрос именно в такой форме. Фактически я ставлю вопросе в стиле, свойственном современности. Моя цель — показать, что все, что кроется за этим вопросом, совершенно ничтожно (в смысле позитивности).

Я не исследую и не изобретаю современную демократию. Если даже у меня есть что сказать по поводу ее реконструкции, не считаю эти мысли столь важными. Точнее, важный аспект кроется в другой плоскости. Это следующее: демократия в ее современном состоянии была всегда в форме дуализма со времен существования цивилизации. Она существует там и тогда, где и когда формируется цивилизация. То, что я пытаюсь сделать, пусть и схематически, — дать заслуженную оценку этой форме цивилизации, существующей там, где есть официальная цивилизация (название неофициальная демократическая цивилизация не имеет значение), и в основных аспектах сделать определенные пояснения. Я хочу дать некоторые определения демократической цивилизации в комплексе с формами мышления и обществом — как на стадии становления, так и жизнеспособном.

В силу законов диалектики там, куда протянулась рука цивилизации, которой приписывается сингулярность (модернизмы различных эпох), во все времена ее существования возникает ее антипод, и не составляет никакого труда распознать его. Напротив, непонятно то, почему он, находящийся в природной гармонии с диалектическим методом, на протяжении всей истории цивилизации ни разу не нашел своего системного выражения и не был озвучен. Разве у бесчисленных родоплеменных сообществ, религиозных общин, угнетенных и порабощенных в Шумере и Египте, Хараппи, Китае, Индии и Риме, перекочевавших из Сахары в пустыни Средней Азии, из Сибири — на Аравийский полуостров, не было никакой реакции, мыслей и социальных образований? Разве можно не размышлять? Разве не подавали никаких признаков реакции, противостояния сельские сообщества, десятки тысяч лет кормившие все цивилизации? Разве это все может как-то укладываться в уме и совести? Разве когда города, возводимые трудящимися народами на протяжении тысячелетий, подвергались всевозможному угнетению и грабежу, люди так и продолжали бессловесно восхвалять свою судьбу, разве это возможно?

Можно задать тысячи вопросов относительно тысячи сфер и периодов. Есть и ответы на эти вопросы. Единственный вопрос, на который нет ответа: почему не удалось построить систему цивилизации, сотканную из этих ответов (архитектура мысли, теория)? Есть структуры, противостоящие этому (позиция нравственного и политического общества). Ясно только одно: интерес, который проявляется к тысяче деспотов, императоров, монополиям власти и капитала, совершенно угасает в отношении положения нравственного и политического общества, являющегося фундаментальным состоянием социальной природы.

В хорошо знакомой нам исламской цивилизации о халифах, султанах, шейхах, шахиншахах, военачальниках сложены повествования со всеми подробностями, но разбросанные по трем континентам мумины, секты и религиозные течения, повстанцы, их тоска и верования не нашли подобающего отражения в историографии или же таковое было сделано с серьезными искажениями. Ясно, что в данном случае проявляется противостояние и дуализм в рамках самой цивилизации. На фоне восхвалений и возвышения одной стороны другая сторона втаптывалась в грязь. Я стал свидетелем этого в своей жизни. Я наблюдал за курдами-алевитами, курдами-суннитами, курдами-езидами. Должен откровенно подчеркнуть, что традиции и культуру курдов-алевитов и курдов-езидов, дошедшую до нас из глубины тысячелетий, я считаю более нравственным и политическим обществом, нежели противостоящую им, хотя исторические повествования и предания полны компрометаций в адрес алевитов и езидов. Естественно, в данном случае я не имею в виду искусственно созданный класс трудящихся и родоплеменную культуру. Их место в масштабе всей цивилизации — это демократическая культура. Примеры тому можно продемонстрировать всегда и везде. Думаю, этого достаточно с точки зрения определения наших целей.

Считаю очень важным освещение еще одного аспекта, имеющего отношение к современности. Понятие «современный капитализм» в каком-то смысле неверно. Необходимо обратить внимание на то, что это понятие использовано мною условно. Если понятие «капиталистическое общество» является двусмысленным и способно завуалировать истину, то понятие «современный капитализм», возможно, таит в себе гораздо больше аналогичной опасности. Современность в общем смысле является стилем жизни определенной эпохи. Она включает в себя все элементы техники, науки, искусства, политики, моды, которые в виде материальной и духовной культуры накладывают отпечаток на целый период истории. В этом смысле было бы серьезной ошибкой современность приписывать капитализму. Более того, многими своими элементами она противостоит капитализму, который в подавляющем большинстве случаев является монополией. Подобно тому, нравственное и политическое общество, являющееся основным стилем существования социальной природы, противостоит цивилизации в целом и капиталистической цивилизации в частности, аналогичная ситуация существует и в современности. Современное общество не является обществом капиталистическим. В таком случае почему я использовал понятие «современный капиталистизм»? Потому что капиталистическая монополия вместе с ее гегемонистскими союзниками хочет оставить свой отпечаток не только на обществе, но и на современности, считаемой стилем жизни эпохи. Вместе со своими идеологическими, военно-политическими союзниками прилагает массу систематических усилий (в сфере образования, в местах совершения религиозных обрядов и в средствах массовой информации), чтобы показаться едва ли не создателем стиля жизни эпохи. Создается господствующая идеология, пытающаяся присвоить себе то, что ей не принадлежит. Если такого рода пропагандистские усилия имеют успех, то они оставляют свой отпечаток на обществе и современности.

Энтони Гидденс, считая капитализм краеугольным камнем современности, возможно, даже не знает о том, что попал в сети дуализма. Вопрос, который следовало бы задать, заключается в том, кто кого породил или определил. Даже и думать не стоит о том, что именно современность породила капитализм. Он существует как самобытная эпоха социальной природы. Но после формирования монополий гнета и эксплуатации в форме «город-класс-государство» они стараются поставить свою печать на стиле жизни эпохи и приписать его к своим заслугам. Надо признать, что в этой ситуации они добываются успеха. Это успех их пропаганды. Огромная эпоха была отдана нечестивцам. Применяя понятие «современного капитализма», необходимо постоянно иметь в виду эти условия. Но социальная природа никогда полностью не усвоит в качестве собственной идентичности цвет другой монополии. Социальные природы, как самобытности, даже теоретически не могут превратиться в отдел монополии гнета и эксплуатации. Как мы уже доказали, не существует «чистого» капитализма, равно как не может быть и «чистой» цивилизации. Если кто-то станет утверждать, что это возможно, следует задать ему вопросы. Как может существовать триада «город-класс-государство» сама по себе, без угнетаемого, управляемого общества? Как они смогут продолжать свое материальное существование? Но, они оставляют свой отпечаток на социальной природе эпохи, они могут использовать! Когда речь идет о Европе, то мы не можем приписывать капитализму такие достижения, как Ренессанс, Реформация и Просвещение. Те, кому человечество обязано этими явлениями, никогда не владели ни деньгами, ни капиталом, не обладали властью. Но они всегда старались оставить свой след при помощи силы денег и власти, потому что хорошо понимали ситуацию и знали, что если удастся это, то они добьются еще больших денег и власти.

В противовес этому общество, являющееся объектом посягательства, денег-капитала и власти, может также оставить свой отпечаток на стиле жизни эпохи. Здесь тоже есть масса путей и примеров. Самобытность социальной природы имеет, в основном, ту же тенденцию. Общество в подавляющем своем большинстве обладает антикапиталистическим характером, потому что ежедневно переживает эксплуатацию и воздействие финансовой монополии. Молодежь, женщины, безработные, угнетенные народы, многочисленные религиозные общины, любое сообщество, представители которого живут своим трудом, основная масса исторического общества (демос) — это те самые прослойки, которые обогащают стиль жизни, современность. Демократия — так называется управление лично этими слоями населения. Несмотря на то, что это политический темин, поскольку сфера и слои его охвата представляют собой основную массу общества, демократическое общество, определение современной демократии — это и есть те понятия, которые больше всего соответствуют сути и истине. Именно поэтому частое употребление мной этого выражения должно быть воспринято с пониманием. Говоря об альтернативе современной демократии, я имею в виду эти реалии. В таком случае сингулярный модернизм в стиле Э. Гидденса, а также термин «современность с отпечатком капитализма» очень двусмысленны, с высокой долей негативного потенциала. Колорит этой современности определять идеи противостоящих полюсов, образования, системы борьбы и успехов. Разговоры о том, что современность полностью капиталистическая или демократическая, становятся слепым и грубым принижением. Впрочем, если речь идет об обществе, то надо пользоваться термином «полностью» очень внимательно, потому что социальная природа очень сложна и не может окрашиваться соответственно одним цветом. Не следует забывать о том, что противоречия приносят с собой разнообразие, являющееся смыслом жизни. Прекращение противоречий и, следовательно, разнообразия, означает прекращение жизни. Даже смерть есть ничто иное, как подтверждение жизни. Даже представить себе трудно, насколько ужасающе будет выглядеть субстанция, лишенная смерти, обреченная на бесконечность. Итог может стать страшной пыткой. Постоянные поиски аналогий, не преследующие цель борьбы антагонизмов, означают отрицание жизни. Другими примерами жизненных противоречий является усилия фашизма, современного капитализма, направленные на уничтожение и оокрашивание в единый цвет всех социальных различий, за исключением моды (на примере моды можно видеть самое ухищренное искусство, предназначенное для сокрытия того, что с точки зрения борьбы с пыткой уравниловки капитализм противостоит всему обществу).

В итоге, характеризуя столь двусмысленное понятие, как «современность», очень важно сконцентрировать внимание на таких явлениях, как содержание и срок. Сведение всех причин к сингулярности таит в себе массу ошибок. Признание современности актуальностью цивилизации требует внимательных выборов, имеющих социальное содержание. Такого рода недостатки и ошибки социальных наук резко бросаются в глаза. Мы можем объяснить это только при помощи силы денег и угнетения, присущей монополиям финансов и власти, и в данном случае, подобно тому, как наука порождает власть, а власть — финансы, верным является и обратное. В противовес этому социальная природа в лице своей основной массы является демократичной в эпоху капиталистической гегемонии. Следовательно, нельзя предполагать, что современность, являющаяся стилем жизни эпохи, может остаться в стороне от процесса демократизации. Демократизм современной эпохи, как социальная мощь, многократно выше капиталистов и ренегатов нашего времени. Для осознания этого достаточно правильно мыслить.

3.2. Индустриальные масштабы современности и современная демократия

То, что наша эпоха в невиданных масштабах зависит от индустрии, является реальностью. Нельзя отрицать и того, что промышленный переворот стал второй, после земледельческого переворота, крупной революцией, имевшей место в XIX веке. Что касается утверждений о том, что точно так же, как и в накоплении капитала, индустриализация отражает невиданный характер нашей современной жизни, то это явное преувеличение. Может быть, не в XIX веке, но в социальной природе в целом, а в частности в неолитическом аграрном обществе и обществах периода цивилизации осуществлялись многочисленные шаги в сторону индустриализации. В силу того, что развитие техники является своего рода индустриальным шагом, развитие носит постоянный характер. Что касается процессов, происходивших в периоды активных действий, то имел место характер качественных скачков. Можно перечислить первые достижения глиняного производства, ручные мельницы, ткацкие станки, колесо, плуг, молот и серп, топор, нож и меч, жернова, папирус, бумагу, разнообразные технические и культурные, а также тысячи других индустриальных изобретений. Не может вызвать никаких споров и то, что самая крупная промышленная революция совершила большой скачок в начале XIX века под главенством Англии. Несмотря на то, что современная жизнь серьезно отличается, но она не может гарантировать сингулярность, а выявляет различия.

Переход от промышленности к индустриализму представляет собой совершенно иную ситуацию. Он отражает факт обретения промышленностью определенного идеологического значения. Индустриализм, собравший под свои знамена представителей традиционных городских ремесел в борьбе против села, на всем протяжении своего развития и по настоящее время лежит в основе всех болезней современности, в первую очередь, экологических бедствий. Конечно же, индустриализм является идеологией финансовых монополий. По мере того, как с конца XVIII века стали сужаться традиционные сферы применения имеющегося у них в большом количестве капитала, их ориентация на промышленность была основана на желании не только предотвратить падение уровней прибыли, но и повысить этот уровень (закон прибыли). В частности, речь идет о ткацкой промышленности. По мере знакомства механического производства с новыми источниками энергии (уголь, пар, электричество) производство, буквально продемонстрировав фурор, в одночасье подняло уровень своих доходов до максимума. Яростная конкуренция, в русле которой оказалось также национальное государство, связана именно с этим новым уровнем прибыли. Промышленность, индустриализация встала во главе всего. Она стала самой священной верой национального государства, и это соревнование продолжается по сей день, совершенно не утратив своей скорости. То, что итоги уже сейчас достигли ужасающих масштабов, стало общепринятым мнением. Не только экологическое разрушение в узком смысле слова, но и культурные и физические уничтожения, имеющие коренной характер, войны, чьи всемирные, региональные, местные масштабы достигли масштабов, не идущих в сравнение ни с одним историческим периодом, а также общество, оторванное от своей нравственной и политической сути, следовательно, геноцид против общества, проявляют тенденцию к индустриализму, или связаны с его религией. Наука и техника, используемые индустрией, именно по этой причине обрели идеологическое значение, несравнимое ни с одним периодом истории.

Индустриализм, как уникальность современности, создает наибольшую угрозу обществу — как внутреннюю, так и внешнюю. Индустриализм является основополагающим элементом позиции властей, разрушающих село и земледелие, способствующих непомерному росту городов, подобно злокачественной опухоли, установивших наблюдение над обществом и взявших его под свой контроль, не оставив в нем ни одной щели, куда бы не проникало их влияние. Национальное государство, являясь основной формой власти и идеологической гегемонии индустриализма, играет главную роль во всех этих процессах.

Человечество, как социальный организм, давно уже находится под угрозой Армагеддона индустриализма, считающегося уникальностью современного мира. Зарождающиеся бедствия стали предвестниками опасности. Совершенно очевидно, что в данном случае закон прибыли, навязывающий постоянное стремление к накоплению и увеличению капитала, — это ничто иное, как антагонизм общества. Постоянное навязывание обществу закона накопления капитала — уничтожение этого общества. Духовный и культурный геноцид стал первым шагом этого процесса. Общий вывод, к которому пришли все разумные ученые, имеющие к тому же совесть, заключается в том, что если в отношении этого не будут приняты соответствующие меры, то человечество прямо пойдет к Армагеддону. Следовательно, индустриализм, как вторая сингулярность, вместе с капитализмом, с которым он сросся, как сиамский близнец, не ограничиваются лишь отпечатком, который они накладывают на современность, что и формирует уникальный характер нашей эпохи. Используя это, они играют главную роль не только в экономических кризисах общества, но и в процессе возникновения злокачественных опухолей во всех жизненно важных тканях и элементах.

Именно в данной точке со всей ясностью и необходимостью раскрывается роль современной демократии в общественной жизни. Общество или всеми силами продолжит свой путь к Армагеддону, или же, окунувшись в современную демократию, стремясь к восхождению, остановится на краю пропасти. Последствия центристских позиций в данном вопросе с каждым днем могут обходиться все дороже и дороже хотим обратить внимание лишь на бедствия, к которым может привести индустрия, находящаяся в погоне за прибылью. Если использовать индустрию в направлении нравственного и политического общества точно так же, как она используется в связи с аналитическим мышлением, она может привести к райской жизни. Можно сказать о том, что роль, которую может сыграть индустрия в тесном сотрудничестве с экологией и земледелием, не ограничится только решением основных экономических вопросов, но и сможет дать положительный импульс всем прочим побочным эффектам этих проблем. Нетрудно догадаться, что прекращение утилизации металлолома способно породить революционный переворот во многих сферах, от бензина до транспортных путей, от загрязнения окружающей среды до биологии человека. Кроме того, если иметь в виду то, что вследствие развития индустрии мореходства сегодняшними темпами не останется никакой пользы от моря и от суши, то станет ясно, что ограничение перевозок имеет жизненное значение. Естественно, здесь не место для длительного анализа результатов коренных изменений, которым может способствовать ограничения, установленные в тысяче сфер индустрии, в том числе индустрии культуры, но в первую очередь это касается атомной индустрии. Важное значение этого вопроса прояснится даже в том случае, если осознать масштабы обычного внимательного подхода к проблеме.

Остановить действие закона прибыли, конечно же, можно только путем серьезных социальных действий. Основное стремление современной демократии, главным элементом которой не является прибыль, заключается в том, чтобы стать наиболее целесообразным выбором цивилизации, и по этой причине она имеет глубокое жизненное значение. Важнейшая забота нравственного и политического общества, не базирующегося на системе «класс-капитал-прибыль», заключается в защите свободы собственной идентичности, для чего оно должен сохранять действенные средства демократической политики. Либерализм, провоцирующий личность на стремление к безграничным доходам и прибыли, постоянно прибегает к современному капитализму и индустриализму, которые считает единственным стилем жизни. Он испытывает потребность в освящении системы первобытных верований. Индустрия культуры — это новая форма этого освящения, не знающая никаких преград. Борьбу экономических классов, всевозможные войны за власть, стихийные экологические и феминистские движения, современность, достигшую таких масштабов, можно остановить только при помощи альтернативной современности. Четыре столетия капиталистической гегемонии достаточно подтверждают эти реалии. Необязательно быть крупным социологом для того, чтобы осознать тот факт, что распад социалистического лагеря произошел из-за неумения развить альтернативную современность. Сегодня мы можем спокойно констатировать, что он смог бы сохранить свое господство, если бы мог решить проблему индустриализма. Если бы для победы в борьбе за современность, завоевать которую стремится капиталистическая гегемония, не жалея ничего для того, чтобы оставить на этой современности свой ярлык, все основные группы оппозиции, в первую очередь, те, кто находится на социалистических позициях (утописты, анархисты, сторонники национально-освободительной борьбы, экологического и феминистского движений), придерживались в своей борьбе единого теоретического и практического направления, современное состояние мира было бы совершенно иным. Единственная общая точка, которую они утеряли, находится в следующем: почему они не задали себе вопрос, связанный с современностью, и почему в поисках ответа на этот вопрос они не действовали систематически по единой теоретической и практической линии? В подавляющем большинстве случаев их вклад в развитие капитализма и индустриализма сводился к тому, что они не видели ничего зазорного в форме своего существования. Но гораздо важнее то, что вместо того, чтобы критиковать государственно-национальную политику как элемент современности, они освоили ее как основную форму жизни, после чего главная борьба всей оппозиции и, в частности, левой оппозиции, окажется крайне затруднительной и двусмысленной.

Вопрос, который вызывает мое изумление, имеет отношение к лозунгу «Возможен другой мир». То, что это было представлено чуть ли не в виде открытия, тезиса или теории, еще более увеличивало мое изумление. В то время, как выявились проблемы современности, не вмещающиеся даже в грандиозный мешок, система получила подпитку со всех источников, отслаивалась, а земля же всеми своими силами сопротивлялась этому, такая находка поражает. Разве не спросят у человека, при помощи какой альтернативы, не довольствуясь критикой всех основных элементов, он сможет дать ответ существующей ныне господствующей современности (современность, на которой стоит отпечаток капитализма и индустриализма) со всеми ее проблемами и безумием.

Исторически религия, философия и этические учения развивались как реакция на вечные вопросы, ответы на которые искали все уважаемые философы и мудрецы. Можно спорить о том, достаточен ли был уровень развития, но важнее то, что не жалели никаких усилий для нравственного и политического общества. Современная демократия может иметь смысл только тогда, когда в свете всех этих опытов продемонстрирует содержательный анализ и ответы на все проблемы, присущие современному капитализму. История и современность, в отличие от устоявшегося мнения, не являются сферой абсолютной власти сил цивилизации. Просто активно проводится пропаганда для того, чтобы это было именно так. Подобно тому, как любая написанная история не является правдивой, так и учения современной социологии не являются реалистичными для нашей современности. В большей степени они представляют собой риторику введения в заблуждение, ослепления и догматизации, используемую идеологической гегемонией. Демократическая политика не является инструментом деятельности политического общества в узком смысле. Это акция, направленная на всестороннее раскрытие сути исторического общества. Значительный конструктивный и функциональный потенциал нравственного и политического общества выявляется только тогда, когда процесс раскрытия сути современного капитализма и индустриализма сливается с истиной. Только тогда находит свой достойный ответ вопрос о современности, современной жизни. Опыт капиталистической гегемонии в течение последних четырех столетий показал, что никакой другой метод не может дать ответы, достаточно глубокие и способные привести к успеху. Современная демократия, применяя свои идеи в отношении данного исторического опыта, является эффективным ответом.

3.3. Национальное государство, современность и демократическая конфедерация

Национальное государство, являющееся третьим и самым значительным непостоянством современности, представляет собой наиболее эффективную инструментальную форму уничтожения и эксплуатации общества. Если либерализм считает себя единством целей (сборником идей), то национальное государство является основной формой власти. Самое последовательное внутреннее и внешнее уничтожение и эксплуатация общества, происходившее в истории, не могло иметь место без присутствия формы национального государства.

Национальное государство является той самой темой, применительно к которой социальные науки больше всего развивали свои инсинуации, искажения и догмы. И по сей день трудно говорить о сколько-нибудь содержательном анализе государства. Даже такой марксист, как Ленин, совершая одну из величайших социальных революций истории, не смог оторваться от национально-государственных устоев современности при решении «проблемы государства и власти». Оставим в стороне успешность анализа; речь идет о том, что свое стремление превратить Советское государство, являвшееся, несмотря на всю критику, организацией демократического общества, в национальное государство он считал оздоровлением революции. Грандиозным примером такого подхода сегодня является китайское национальное государство, сослужившее величайшую службу мировому капитализму.

Позиция Энтони Гидденса по поводу сингулярности национального государства, несмотря на долю реальности, с точки зрения цепной зависимости от исторических кумулятивных монополий власти является недостаточным утверждением. Поскольку в предыдущих томах я постарался содержательно раскрыть суть национального государства, в данном случае повторяться не стану. Я постараюсь сделать эффективными свои рассуждения с помощью необходимых выводов на базе освещения темы с различных точек зрения.

Прежде всего национальное государство должно восприниматься как максимальная форма сосредоточения власти. Ни одна форма государственности не имеет такой мощной власти, как национальное государство. Основная причина этого заключается в привязывании среднего класса к возрастающему процессу монополизации высшего класса. Ни в коем случае не стоит забывать о том, что национальное государство само является наиболее развитой комплексной монополией. На стадии национального государства торговая, промышленная и финансовая монополии создают наиболее тесный союз с монополией власти. Национальное государство является наиболее развитым союзом всех монополий. Ее идеологическая монополия является неотделимой частью монополии власти, и именно в этом ракурсе стоит ее воспринимать.

Одной из сфер, подвергшихся наибольшим заблуждениям, насаждаемым социальной наукой, является сфера взаимоотношений с монополией. Социологи прилагают большие усилия для того, чтобы отделить механизмы власти от торговых, промышленных и финансовых монополий, находящихся над экономикой. Таким образом они хотят представить в целом власть и в частности государство как явления, отличающиеся от монополий. Это и есть одна из основных точек, сделавших социальные науки ущербными. Разницу между монополиями, находящимися над экономикой, и монополиями власти можно объяснить только с точки зрения разделения труда. За исключением этого момента, в остальном между ними обнаруживается конкретное историческое единство. Я должен процитировать одну очень эффектную, на мой взгляд, фразу Фернана Броделя. Он говорит: «Власть накапливается так же, как капитал». Он достиг понимания их целостности. В принципе, этот мудрец внес ясность в этот вопрос со многих точек зрения.

Власть накапливается не просто как капитал. Власть — это наиболее гомогенная, рафинированная, исторически накопленная форма капитала. Если написать крупными буквами, будет выглядеть так: ВЛАСТЬ — ЭТО НАИБОЛЕЕ ГОМОГЕННАЯ, РАФИНИРОВАННАЯ, ИСТОРИЧЕСКИ НАКОПЛЕННАЯ ФОРМА КАПИТАЛА. Другие виды капитала, стоящие над экономикой, прошедшие через иные пути накопления, используются для обмена, организации. Взгляд на эти виды капитала как на монополии должен быть основан на понимании того, что они стоят над экономикой, и их смысл сводится в узурпации общественных ценностей в целом и общественной прибавочной стоимости в частности (узурпация=монополия). Любые формы заимствования ценностей из общества, независимо от того, что это — налоги, прибыль от производства или открытый грабеж — имеют монополистический характер. Именно поэтому понятие «монополия» уместно и должно быть ясно осознано.

Историческая миссия национального государства заключается в том, что оно отлично объединило в своей структуре все эти монополии. Это стало максимальной целостностью капитала. Силу свою национальное государство черпает именно из этого своего статуса. Оттуда же исходит умение национального государства быть наиболее эффективным инструментом накопления капитала. Поразительным для всех нас является то, что процесс строительства большевистской партией национального государства через семьдесят лет предстал перед нами в виде грандиозной массы капиталистического накопления. Дело в том, что тема совершенно проясняется, если посмотреть на нее с точки зрения анализа национального государства, потому что организация такого государства является наиболее типичным и знаменательным состоянием государственной организации капитала. В границах национального государства можно организовать не социализм, а чистой воды капитализм. Насколько возможно превратить мула в коня, настолько же возможно превратить национальное государство в социализм или считать его таковым.

Несмотря на это, невозможно объяснить сингулярность национального государства в отрыве от исторических форм. Независимо от причин дифференциации определяющей остается историческая аккумуляция власти. Рассмотрим пример Англии, которая стала первой страной, организовавшейся в национальное государство. В начале XVI столетия она находилась в тисках власти испанцев, французов и норманнов. Совершенно очевидна была угроза ликвидации Англии как страны, если бы ей не удалось организоваться в форме национального государства. Само по себе это королевство. Одна за другой приходили и уходили династии. Экономика страны создана миграционными потоками, следовавшими по территории Европы еще со времен неолита. Отличие англичан от других европейцев обусловлено островным расположением страны. Они построили свое национальное государство, исходя из этих конкретных исторических условий. История во всей конкретике поясняет этот процесс, суть которого заключается в существовании сильного фунта стерлингов, благодаря политике долгов и максимальной монополизации экономики. Известно, что промышленный переворот в стране тоже был вызван стремлением к гегемонистскому скачку. Следовательно, без истории Англии, в частности истории монархии и конкретной династии, просто невозможно представить себе существование английского национального государства. Монархия — это наиболее содержательная и долгосрочная форма государственности. Именно с этой стороной истории связано то, что Англия до сих пор не хочет расставаться с монархией. Демократии и республики очень ограничены в своих возможностях. Империи — это несколько иная форма правления. Важно то, что без накопления власти, происходившего на протяжении тысячелетий в форме самой рафинированной монополии, не сформировались бы в целом государства и, в частности, национального государства.

Связи национального государства с теологическими источниками рассмотрены крайне слабо, хотя этот вопрос крайне важен. Карл Шмит, поясняя, что все современные политические понятия имеют теологическое происхождение, в принципе, в этом смысле раскрыл истину. Внимательное социологическое исследование без труда прояснит то, что религия и связанный с ней символ Бога являются наиболее древней формой социальной идентичности. Их надо воспринимать как необходимость эпохи мышления, а не как разумные символические идентичности. Коллективное общественное воображение должно восприниматься как самоидентификация с самыми священными понятиями, как один из путей сохранения собственного статуса. В основе религиозности лежит освящение общественного бытия. По мере того, как со временем стала углубляться пропасть между властвующим государством и обществом, святость и божественность уже перестают быть коллективной идентичностью общества и переходят во владение к хозяевам власти и государства. Важную роль в данном случае играет идеологическая гегемония. Тут происходит развитие следующей идеи: если власть и государство имеют небесное происхождение, значит они, как хозяева власти, тоже священны и божественны. Уже не так трудно достичь уровня бога-царя, государства бога. Следом за ними укореняются такие понятия, как «посланник Бога», «тень Бога».

Как бы ни абстрагировалось от этого процесса понятие светское государство, это неверно. То, что светская доктрина, ставшая основным принципом деятельности масонского сообщества, в принципе является противоположным полюсом религиозности, в большей степени обусловлено природой этого понятия. Следует открыто заявить, что, в отличие от устоявшегося мнения, светская доктрина отнюдь не такая мирская и светская, да и религиозность не является спиритизмом. Оба этих понятия носят мирской, социальный характер. Идеологические догмы раскрыли разницу между этими двумя понятиями.

Следовательно, можно ожидать того, что имевшее место на протяжении предыдущих эпох божественное отображение власти и государства может отразиться на нашей эпохе. Невозможно представить себе, чтобы это отражение не воздействовало на современное государство.

На протяжение всей истории этим понятием манипулировали именно так. Понятие светского государства или власти является противоречивым и двусмысленным.

Национальное государство загружено религиозными терминами и представлениями еще больше, чем принято считать. Оно подвержено невиданными в истории обрядами освящения. Термины «родина», «знамя», «унитарный», «независимость», «святость», «гимн», «повествование», на которые опирается национальное государство, избравшее их в качестве символов, гораздо больше относятся к сфере божественной, нежели к прерогативе бога-царя. Ни одна форма государственности так не закрывается идеологическими, правовыми, политическими, экономическими и религиозными доспехами, как это делает национальное государство. Основная причина кроется в том, что национальное государство является основным источником жизни непомерно разросшейся военно-штатской бюрократии. Ведь стоит только выдернуть из-под бюрократов их кресла, как они превратятся в выброшенных на берег рыб. Для бюрократов государство — вопрос жизни и смерти. Именно с этой особенностью бюрократии связано то, что государство облачается в божественные одеяния. Данная перемена в классовой структуре стала причиной того, что в условиях современного капитализма государство обретает крайне актуальный характер, становится предметом таких социальных бурь, которые не встречаются ни в какой иной современной формации. Между понятиями «современность», «национальное государство», в частности, «союз-унитаризм» и «союз богов», есть тесная связь. Подобно тому, как в истории вражеское племя уничтожалось вместе с его родоплеменными божествами, покоренное племя растворялось в победителе, так и их божества растворялись в божестве господствующего племени. Рассмотрев понятие «союз богов» в ракурсе этих социальных реалий, мы гораздо легче осознаем его смысл. В нем кроется колонизаторский, ассимиляторский принцип.

История национально-государственного унитаризма в очень значительной степени носит божественный характер. В то время, как свойственное национальному государству полное обезоруживание общества и перенос всей оружейной монополии в государство способствуют формированию унитаризма, в сущности национального государства происходят поразительная эксплуатация, колонизация, монополизация. Теоретики суверенитета (в первую очередь, Т. Гоббс и Н. Макиавелли), давая в научных рамках определение современному государству, фактически сослужили самую лучшую службу капиталистической монополии. Концентрация оружия в монистической структуре во имя спокойствия общества становится невиданное в истории абстрагирование общества от его политической силы, следовательно, экономической жизнедеятельности. Поскольку государство и власть, благодаря сконцентрированному у них невиданному количеству оружия, действуют, в конечном счете, как монополия, не остается ни одной общественной ценности, которой бы они не овладели. Они придают обществу любую форму, которую пожелают сами. Могут устранить все, что их не устроит. Наконец, все, что происходило в истории, прошло этот же путь. Были совершены беспрецедентные геноциды.

Представляя собой общий знаменатель для всех монополий, национальное государство не останавливается только лишь тем, что устанавливается на аннексии общественной материальной культуры, завоевании и эксплуатации. Оно играет определяющую роль в ассимиляции духовной культуры. Придав под маркой национальной культуры официальный статус культурным нормам господствующего этноса или религиозной общины, оно объявляет войну всем остальным культурам. Мотивируя ущербом, наносимым национальному единству, национальное государство готовит соответствующую участь многим религиям, этносам, народностям, языкам и культурам, существующим на протяжении многих тысячелетий, применяя для этого или силу или материальное поощрение. Невиданное в истории количество языков, религий, конфессий, этнических родоплеменных сообществ, а также народы и нации стали жертвами такой политики, точнее говоря, геноцида. Материальный геноцид (физическое уничтожение) в сравнении с духовным геноцидом — это все равно, что капля в море. Культурно-языковые ценности вместе с их группами, пришедшие из глубины тысячелетий и сохранившиеся до наших дней, едва ли не в форме священнодействия приносятся в жертву под маркой сохранения «национального единства».

Характерное для национального государства понятие «родина» гораздо более проблематично. Как бы то ни было, географическая территория, взятая под господство государства, то есть монополии, отображается как «священная родина». По сути, она превращается в совместную собственность союзов монополий. Установленная над ней система гораздо более углубленная и колонизаторская, нежели древняя колонизаторская традиция. Если раньше была одна колонизаторская страна, то в арсенале современного национального государства есть столько же видов колонизации, сколько у нее «священных родин». Подобно тому, как происходит обезоруживание колониальных народов, так и народ «священной родины» обезоруживается и приводится в состояние невозможности несопротивления любого рода эксплуатации. Все материальные и духовные культурные ценности народа, в первую очередь его внутренние ресурсы, подвергаются жесткой эксплуатации. Иными способами невозможно будет насытить непомерно разрастающиеся как опухоль бюрократические монополии.

Дипломатия национального государства формируется для координации действий с другими национальными государствами, являющимися внешними монополиями, а также для ведения всех дел мировой системы национальных государств. Если бы не было признания внешних национальных государств, то было бы просто невозможно сохранить любое национальное государство даже 24 часа. Причина кроется в логике мировой капиталистической системы. Без согласия гегемонистской силы не может быть постоянного существования никакого национального государства. Повествование обо всех государств изложено в книге гегемона. Тех, кто выходит за черту правил, подвергают или участи Саддама, или же банкротству путем введения различных эмбарго. Считается определенным следующее: никакое национальное государство не может существовать постоянно, если его создание или последующая жизнедеятельность происходили без согласия силы-гегемона. Даже такие известные государства как Советский Союз и Китай не смогли оказаться исключением из этого правила.

Одно из основных особенностей национального государства является его закрытость в отношении многообразных и различных политических образований. Причина ясна. Многообразные и различные политические образования будут представлять собой препятствия для эксплуатации монополии в пределах существующих границ. Если в рамках природной потребности нравственное и политическое общество достигнет сосуществования с различными политическими образованиями, в частности, демократическими политическими образованиями, сфера монополизма серьезным образом сузится. Именно с этой целью созданы такие понятия, как «неразделимость суверенитета», «целостность страны», «унитарная структура» и т. д. Задача следующая: не делить со своим народом и социальными группами ценности страны. Этот аргумент играет основную роль и в уничтожении культурного достояния. Поскольку политическая демократическая многообразие является наиболее соответствующим равенству режимом, как для свободы, так и на базе различий, она преподносится как взгляды и действия вне рамок опасного закона, «ввергающего в опасность целостность страны и режим».

Национальное государство со своей наиболее часто разрабатываемой титульной нацией, возможно, является самым оппортунистическим в истории представителем гегемонистской силы. Под маской государствообразующей нации оно играет роль самого преданного соглашателя капиталистической системы. Ни одна структура не проявляет зависимости от гегемонистской силы, центральной силы мирового капитализма так, как это делает национальное государство. Именно этот характер обуславливает их роль внутренних эксплуататоров. Чем большим националистом кажется национальное государство, тем больше оно служит гегемонистской силе мировой системы. Считать государством национальную государственность гегемонистской силы, на протяжении четырех столетий серьезно подготавливавшейся, формировавшейся и собственными усилиями превратившейся в этого самого гегемона, означает не сделать никакого вывода из войн поразительных гегемонистских сил мировой капиталистической системы.

Анализируя понятие «национальное государство», очень важно не допустить ошибочных результатов, спутав эту проблему с некоторыми другими. Прежде всего, необходимо точно определить термин «национальное государство». Государства в течение всей истории в целом позиционировали себя в качестве организации, очерчивающей свою территорию вместе со своими членами. Иными словами, они, являясь кадровыми государствами, осваивались, убеждали друг друга, возвышались, облагораживались, даже обожествлялись. С появлением национального государства этот подход изменился. Теперь уже не только государственные служащие, но все общество, находящееся в подчинении государства и называющееся гражданами, испытало влияние бога национального государства. Все общество почти было растворено в национальном государстве — что называется, было заперто в железной клетке. Не осознав этой истины, нельзя будет понять сути ни национального государства, ни современности. Первое — это оценка национального государства вместе с республикой и демократией. Национальное государство не только не является республикой, но, более того, развивается на базе противостояния с фундаментальными философскими институтами и практикой республиканского строя. Национальное государство — это отрицание республиканской идеологии. Имеющееся по сей день влияние в стане левых и являющееся взглядом 150-летнего социалистического учения мнение о том, что без централизованного национального государства не может быть демократии и социализма, в сущности, является чудовищным самообманом. Ужасающие последствия этого взгляда привели, в частности, в Германии к гибели многочисленных социалистов и демократов во главе с Розой Люксембург. Последствия проявились также во время распада социалистической системы. Никакой обман до сих пор не причинил социализму и демократии столько вреда. Республика и демократия могут обрести свой истинный смысл только с помощью формирования плюралистической демократической политики против национально-государственного монополизма. Только тогда совместное существование в условиях осознанного патриотизма может быть реализовано в рамках плюралистического режима демократической политики в условиях демократической республики.

В стремлении современных мировых финансово-капитальных монополий гегемонии просматривается их желании реконструировать национальные государства старого типа. Даже, несмотря на другие цели (в частности, обман посредством надевания демократической личины) эта тенденция неолиберализма ясна. Национальный монополизм со многих точек зрения не может идти в ногу с мировым монополизмом. Он не может положить необходимость всемирной политики на фазу быстрого применения. Следовательно, он становится причиной окклюзионности целостности системы. Реконструкция не предусматривает ликвидацию национального государства, она предназначена для приспособления потребностям нового мирового гегемона, каковым является финансовый капитал.

В навязанной обществу идеологической гегемонии национальное государство не преминет использовать четыре формы, причем в тесно сопряженном эклектическом виде. Национализм, являющийся основной идеологической формой, полностью облачен в религиозную суть. Насколько современным капиталистическим государством является национальное, настолько же современной религией является национализм. Он подготовлен в качестве общественной религии позитивистской философии. Патриотизм надо воспринимать как антагонизм национального общества, которое, кстати, по природе своей социально. В этом смысле национализм является наиболее антинациональной идеологией. Национализм и капиталистическая идеологии, устанавливая свою гегемонию над нацией, являющейся, в сущности, демократическим явлением, таким образом верно служит эксплуататорским монополиям. Всю нацию он превращает в совместную собственность и объект эксплуатации монополий, сплотившихся в союзы (торговые, промышленные, финансовые и авторитарные). В частности, эти действия осуществляются под позитивистской националистической маской. Национализм, являющийся религией национального государства, в этом смысле может показаться противоречивой религией, но, тем не менее, по своей сути демонстрирует себя в форме двух явлений.

Первый феномен заключается в божественности «унитарного государства». Будучи государством единого бога в рамках нации, оно проявляет большую чуткость. Эта форма единобожья на международной арене отражается в виде супер-гегемона (подтверждением этому служит высказывание президента страны-супергегемона США Дж. Буша о том, что он наделен полномочиями от Бога). Супергегемон, по высказыванию Ф. Гегеля (хотя говорил он это в адрес современных ему Наполеона и Франции), — это состояние движения бога, сошедшего на землю. Второй феномен заключается в том, что любое национальное государство является национальным идолом супергегемона. Увеличение в этой форме не может быть по смыслу сведено к разрушению единства и переходу к системе многобожия. В данном случае речь идет о возрастании в качестве идолов. Философским источником является позитивизм, в то же время эклектической идеологией второго уровня в национальном государстве также является позитивизм. Это наиболее близкий к национализму идеологический источник. Они питают друг друга. Основатель позитивизма Огюст Конт хотел лично создать позитивизм как светскую религию вселенной. Позитивизм не смог оказаться столь стойким, как марксизм. Все же он является фундаментальной верой лаицизма. Несмотря на то, что Ницше очень уместно высказался о том, что является противником этого учения, назвав позитивизм вульгарной метафизикой, фактически он сделал очень важное открытие. Позитивизм, являясь одним из так называемых вариантов и порождений современности, фактически стал той самой гегемонистской идеологией, которая более всего затмевает обзор социологии, превращая ее в идола.

Как наука позитивизм является самой грубой позитивистской философией. Явление — это образ реальности, в позитивизме же это сама реальность. Все, что не считается явлением, не может быть реальностью. Квантовая физика, астрономия и биология, даже анализ мышления дают нам понять, что реальность протекает в мирах, находящихся за максимально видимыми глазу явлениями. Реальная ситуация во взаимоотношениях объекта наблюдения и наблюдателя облачена в такую таинственность, что невозможно втиснуть ее в какие-либо физические параметры и пояснения. Позитивизм, будучи отрицанием этой глубины, больше всего напоминает первобытное поклонение идолам. Поскольку идол обрел видимость как явление, он отражает общую связь между позитивизмом и язычеством. Именно поэтому все виды мышления, охваченные рамками национального государства, считая мир состоящим из простых видений (феноменов), воспринимают его как своего рода объект поклонения. Падкость потребительского общества на «объект» — это и есть поклонение. В данном смысле формирование потребительского общества как продукта, созданного в обстановке национального государства, является в высшей степени важным и понятным. Таким образом, все единицы общества, становясь чрезмерными потребителями в плену у товара (с появлением национального государства товар полностью превратился в идола потребительского общества), предоставляют капиталистическим монополиям хорошие возможности для извлечения чрезмерной прибыли. С другой стороны, потребительство, ставшее своего рода религией, но будучи самым доверчивым, захваченным в плен и ассимилированным обществом, превращается в легко управляемое общество, закутавшееся в мышление, провоцируемое устрашающими националистическими лозунгами, и открыто выражает эту истину.

Третья важная идеологическая форма эта царящая в обществе половая дискриминация. Она стала инструментом, которым чаще всего в истории пользовались системы цивилизации (против нравственного и политического общества). Многоцелевая эксплуатация женщины является самым поразительным примером. Женщина рожает детей. Она является бесплатным работником. Выполняет самую тяжелую работу. Женщина — самая безвольная рабыня. Она пребывает в роли постоянного объекта реализации сексуальных желаний. Она используется как средство рекламы. Она — самый дорогой товар, королева товара. Являясь объектом постоянной агрессии мужчины, женщина стала едва ли не фабрикой, претворяющей в жизнь власть мужчины. Являясь символом красоты, обаяния, очарования, женщина в моральном смысле продлевает существование общества, в котором господствует мужчина. Все эти качества женщины способствуют тому, что женщина достигает своего статуса в обществе с мужским господством, как правило, в структуре национального государства. Женщина, изображаемая в национально-государственном обществе почти богиней, на первый взгляд является объектом преклонения. Но статус «богини» в данном случае используется в самом приземленном виде, скорее всего, напоминающем жаргонное обращение к женщине легкого поведения. Так общество называет своей богиней униженную женщину. Половая дискриминация в национально-государственном обществе, наделяя, с одной стороны, мужчину максимальной властью (каждый мужчина-господин внушает себе мысль, себе, что, вступив в половую связь, «решает все дела с проституткой», «имеет ее»), с другой стороны, превращает общество в лице женщины в самую жалкую колонию. В этом смысле женщина занимает в структуре национального государства место самой колонизированной нации исторического общества.

Национальное государство, будучи традицией более раннего времени, не останавливается перед использованием религии в тесной связи с идеологией. Причиной этого являются факторы, до сих пор сохранившие значение во всех обществах. В частности, в этом отношении ислам имеет очень живой характер. Но, с точки зрения использования в современных условиях, сама по себе религиозная традиция уже не является религией. Религия, используемая в условиях современного национального государства, как в радикальном, так и в несколько аморфном виде, оторвана от реальной социальной функции, то есть лишена роли в нравственном и политическом обществе и находится в выхолощенном состоянии. Социальная роль религии остается в границах, определенных ей национальным государством. Оно ставит жесткие препятствия перед выполнением религией положительной функции в нравственном и политическом обществе. В этом смысле главная роль принадлежит лаицизму. Следовательно, не стоит удивляться тому, что между ними время о времени вспыхивают столкновения. То, что национальное государство окончательно не открещивается от религии как от старой традиции, связано со структурой религии, что весьма благоприятно для использования глубокого влияния религии на общество и кристаллизации национального характера. Порой религия сама играет роль национализма. Шиизм, очень распространенный в Иране, является самым сильным гегемонистским идеологическим оружием в руках Иранского государства. Шиизм — это националистический пример самой развитой религии. Аналогов этого много. Суннизм, пусть и в ограниченной форме, является ближе всего подошедшей к национализму религиозной идеологией Турции.

Для четырехступенчатой объединенной монопольной эксплуатации (торговая, промышленная, финансовая и административная), осуществление которой взяло на себя национальное государство, оно не ограничится только лишь использованием фашизма. По крайне мере, национальное государство считает важным условием гегемонистское использование четырех эклектических идеологий.

На усилия национального государства, направленные на создание однотипной человеческой личности, массы, современная демократия должна ответить при помощи плюралистических, позитивных, открытых для альтернативы (положительные ). Современная демократия развивает свою альтернативу, открытую для различных политических образований, многокультурную, экологическую, феминистскую, закрытую для монополизации. Политической альтернативой современного капиталистического национального государства, которую выдвигает современная демократия является Демократическая Конфедерация.

Демократическая конфедерация

А

Открыта для разнообразных и многоуровневых политических образований. Различные политические образования горизонтального и вертикального уровней необходимы в силу смешанного характера структуры современного общества. Конфедерация способствует гармоничному сосуществованию центральных, местных и региональных политических образований. Плюралистическая политическая структура, умеющая найти ответ в любых конкретных условиях, ближе всего к выявлению путей наиболее правильного решения социальных проблем. Естественным правом культурных, этнических, национальных идентичностей является собственное самовыражение посредством политических образований. Точнее, это потребность нравственного и политического общества. Конфедерация открыта для принципиального согласия с традициями государственности, независимо от их формы — национальногосударственной, республиканской, буржуазно-демократической. Она может сосуществовать с ними на базе принципиального мира.

Б

Конфедерация базируется на нравственном и политическом обществе. Шаблонный проект, основанный на капиталистических, социалистических, феодальных, индустриалистских, потребительских, социально-инженерных идеях, видит усилия общества только в рамках капиталистической монополии. Такого типа общества нет в сущности конфедерации. Есть пропаганда. В основном общества носят нравственный и политический характер. Экономические, политические, идеологические и военные монополии, разрушая эту фундаментальную природу общества, становятся механизмами, стремящимися к прибавочной стоимости, даже социальной дани. Они не представляют из себя ценности как таковой. Даже революции не могут создать новое общество, они могут сыграть положительную роль только как операции, к которым прибегают для возвращения функциональности изношенной нравственной и политической ткани общества. Осталное определяют свободное волеизъявление нравственного и политического общества.

В

Конфедерация основывается на демократической политике. В противовес системе бюрократического управления национального государства с ее жесткой централизацией и отношением к волеизъявлению конфедерация реализует принцип самоуправление общества посредством самовыражающихся политических образований. Дела на различных уровнях будут вести управленцы, не назначаемые сверху, а избираемые на местах. Действительным станет избранное собранием, прошедшее через обсуждение, закрепленное решением. Управление посредством спускаемых сверху приказов будет недействительным. Демократическое управление и контроль общественных дел на всем протяжении от общего центрального координационного совета (собрание, комиссия, конгресс) до местных органов будет осуществляться посредством институтов управления, соответствующих структуре любых групп и культур, обладающих развитой структурой, ищущих единства среди многообразия.

Г

Конфедерация основывается на самообороне. Это сила, основанная на подразделениях самообороны, которые действуют не как военная монополия, а в соответствии с внутренними и внешними потребностями общества под строгим контролем демократических органов. Действия самообороны утверждают действительность демократического политического волеизъявления, являющегося основой принятия нравственным и политическим обществом решений на базе свободы и равенства. Самооборона должна нейтрализовать вмешательство внешних и внутренних сил, пытающихся парализовать волю общества, препятствовать ее проявлению, вообще ликвидировать ее. Командная структура союзов, будучи под двойным контролем со стороны органов демократической политики и членов союза, при необходимости может быть легко изменена путем взаимных предложений и голосований.

Д

В конфедерации нет места гегемонии, в частности, идеологической гегемонии. Принцип гегемонии действителен для классических цивилизаций. В условиях демократических цивилизаций и современной демократии гегемонистские силы и идеологии не могут найти приветливого к себе отношения. По мере того, как будут стираться границы между различными формами самовыражения и демократического управления, гегемонии нейтрализуются при помощи принципов самоуправления и свободы волеизъявления. В коллективном управлении обществом условием успеха станут взаимопонимание, уважительное отношение к различным предложениям и связь с принципами принятия демократических решений. В этом смысле, несмотря на столкновение общего для классической цивилизации и современного капитализма мировоззрения с мировоззрением национального государства, между всеми этим и мировоззрением демократической цивилизации и современной демократии существуют глубокие различия и противоречия, на основе которых развиваются такие стили управления, как бюрократический, волюнтаристский и нравственный демократический стиль управления.

Не может быть и речи об идеологической гегемонии. Плюрализм действителен и для различных взглядов и идеологий. Управление не испытывает потребности в усилении собственных позиций при помощи идеологического камуфляжа. Следовательно, конфедерация не нуждается в националистических, религиозных, позитивистских идеологиях и идеологиях полового равенства, противясь также созданию гегемонии. Любой взгляд, мысль, верование имеют право на свободное самовыражение до тех пор, пока не противоречит нравственно-политической линии общества.

Е

В ответ на понимание единства национальных государств, находящихся под контролем супергегемонов в рамках ООН, конфедерация позиционирует себя как сторонница мирового демократического конфедеративного союза. Условием для создания более надежного, мирного, экологического, справедливого и плодотворного мироустройства является объединение на базе критериев демократической политики в рамках Мировой демократической конфедерации широких, как в количественном, так и качественном отношении, народных масс.

В итоге можно подчеркнуть, что различия и противоречия современного капитализма и современной демократии, которые мы могли бы очень содержательно сравнивать, это не просто идеи, а два конкретно существующих огромных мира. На протяжении всей истории эти два мира, находящихся в состоянии диалектического противоречия, порой безжалостно воевали друг с другом, но, являясь спутниками, между которыми было нередким мирное сосуществование, дошли до наших дней, и сейчас между ними наличествуют в аналогичной форме и противоречия, и мирное сосуществование. Выводы, несомненно, сделают те, кто может совершить хороший интеллектуальный, политический и этический скачок, исходя из существующего системного, структурного кризиса.

3.4. Еврейская идеология, капитализм и современность

Без правильного осознания истории и современности иудеев очень трудно в полной мере осмыслить суть общественно-исторического развития. Восприятие иудеев, как их называли в истории, или евреев, как принято называть сейчас, просто как этноса или нации является крайне недостаточным. Очень важно восприятие их как ближневосточного по происхождению источника культуры, являющегося предметом интереса для всего мира и оказывающего на этот мир значительное влияние. Я не имею в виду культуру в узком смысле слова. Я предлагаю целостное восприятие материальной и духовной культуры. Следует избежать двух серьезных ошибок, имеющих отношение к данному вопросу. Первое — это мировоззрение, преувеличенно представляющее и возвеличивающее евреев в качестве силы, правящей миром. К этой же сфере относится выражение о том, что евреи — это Богом избранная нация. Чем дальше от подобного рода преувеличений, являющихся предметом спекуляций, тем легче будет осознать истинный смысл. Вторая ошибка заключается в демонизации евреев и их превращение в козлов отпущения. Очень распространенным является стремление считать евреев источником зла. Чем дальше от воздействия этой позиции, приводящей к последствиям не менее негативным, нежели первая, тем легче будет охватить суть вопроса.

В предыдущих томах я постарался с различных позиций представить иудеев в рамках авраамистических религий. Здесь же я постараюсь развить свои взгляды с несколько других позиций. В основном вопрос иудаизма и еврейства будет рассматриваться в связи с капитализмом и современностью.

История рассеяния евреев по всему миру, начавшаяся после разрушения в 70-х гг. н. э. Храма во второй раз, со стороны Римской империи, способствовало возникновению на Ближнем и Среднем Востоке, в Европе и во всем мире множества проблем и их последствий, хотя и раньше имели место аналогичные проблемы и их последствия. Исход пророка Авраама из Урфы в окрестности Иерусалима и по сей день продолжает сохранять свое возросшее в мировом масштабе значение с точки зрения проблем и их последствий. Жизнь сыновей Авраама в Египте, история Иосифа, исход Моисея — все эти события оставили следы всемирного значения. Составление Священного Писания, ранее имевшее место создание первого Иудейского царства, вавилонское изгнание, связи, установившиеся в этот период с персами и греками, способствовали появлению значительных результатов. Влияние, оказанное евреями, занимает определенное место в истории цивилизации. Написание Священной Книги само по себе является очень важным событием. Это своего рода завоевание авраамистическими религиями официального статуса. Владение Святым Писанием — это явление, оказывающее на историю колоссальное влияние.

Однако диаспора, сформировавшаяся после 70-х гг. н. э., имела более глубокое значение. В данном случае я не буду углубляться в историю, ограничившись лишь краткими оценками. Общеизвестно, что еврейская диаспора разделилась и в дальнейшем концентрировалась по двум направлениям — восточному и западному (сефарды и ашкенази). Влияние, оказываемое ими, обуславливалось именно этим разделением. Известно, что на Востоке еврейские поселения возникали и распространялись в виде масштабных колоний на территориях современной Сирии, Ирака, Ирана, на побережье Каспийского моря, в России и, возможно, вглубь внутренних территорий Азии. В западном направлении тоже происходила активная миграция евреев и их расселение в виде колоний на территориях, подконтрольных Римской империи. Волна переселений и возникновения еврейских колоний наблюдалась на всем пространстве от Северной Африки до Восточной Европы, от Иберийского полуострова до Балкан. Анатолия стала центром водораздела между Востоком и Западом на пути становления еврейской диаспоры. Вплоть до падения Рима влияние евреев имело важное значение с религиозной точки зрения. Несомненно, и иудаизм, и христианство, возникшее в его недрах, оказали на историю передовое влияние. Они стали своего рода духовной империей эпохи.

Безусловно, вопрос о том, как евреи перешли на денежные взаимоотношения, как, испытывая духовное влияние денег, они превратили деньги в не менее эффективный материальный инструмент, является темой глубоких исследований. Ясно одно — если первая стратегическая тема, над которой много работали евреи, это духовная сфера — религия, литература и наука с преимущественным значением духовной культуры, то вторая тема заключается в том, что деньги стали предметом стратегической деятельности и прибыли евреев. В истории обе линии имеют значение потому, что довели духовную и материальную культуры до стратегического уровня. Еще в те времена тот, кто имел превосходство в обоих вопросах, обретал стратегические позиции в мировой истории. Мое предположение заключается в том, что евреи уже в те столетия глубоко осознали стратегическое превосходство в обоих вопросах и работали в этом направлении. Основными причинами этого являются конкретные условия проживания народа. Небольшое население, постоянное пребывание в тисках двух цивилизаций восточного и западного происхождений, идеологическое восприятие самих себя в образе избранных слуг Господа (мы видим четкую идеологическую гегемонию) требовали ведения постоянных стратегических поисков. Небольшое население, миграции, священные верования евреев и их постоянное пребывание под дамокловым мечом полного уничтожения не только активизировали развитие умственных способностей, но и стимулировали развитие «освободительной стратегии» (как же это похоже на революционную освободительную стратегию!). Условия жизни требовали от них стратегического мышления и развития возможностей для освобождения. В противном случае их полное исчезновение, подобно тысячам других племен, было бы легче легкого.

В данном случае постоянное состояние сопротивления становится единственным путем к освобождению. Но сопротивление требует выполнения двух конкретных условий — это наличие веры и материальных средств. Если вера евреев проявлялась как духовный стратегический элемент, то деньги стали материальным стратегическим элементом. Следовательно, стратегическая роль религии, имеющей для евреев большое значение как духовный элемент, и стратегическая роль денег, как материального элемента, это два незаменимых главных источника, объединившихся для освободительных целей. Если искать ответ на вопрос, почему у еврейского народа налицо господство денег и религии, смысл ответа будет таков: у них попросту нет иного выхода. Образ их жизни требует постоянного сопротивления. Не исчезнуть и жить на высоком уровне, потому что они верят в то, что являются избранными слугами Господа, — вот главное условие. Но ведь сопротивление — это такое искусство, которое тяжело проводить без освободительных стратегий (идеологическое превосходство) и материальных стратегических возможностей, каковыми являются деньги (материальное превосходство). Если этого нет, то народ оказывается один на один со своей пустыней, как арабы, или с горами как курды. У евреев нет ни того, ни другого. У них остаются только идеологические и материальные возможности.

Внутренняя роль христианства в падении Рима ясна, несмотря на продолжающиеся дискуссии. Если принять во внимание тот факт, что первый христианин, Иисус Христос, происходил из иудеев, то станет несомненным то, что если и не все, то одно крыло евреев сыграло бесспорную роль в падении Рима. Можно сказать, что таким образом иудеи отомстили римлянам за два разрушенных Храма (Храм — это одна из величайших святынь еврейского народа, своего рода символ еврейской государственности и столицы иудеев Иерусалима). Не осталась без ответа казнь в Риме святого апостола Павла, родившегося в Тарсе (ныне Тарсус), одного из первых, кто принял христианство и распространял это учение. Их борьба отмечена тысячами распятых, растерзанных хищниками, уничтоженных христиан. Первая успешная акция еврейской диаспоры была достигнута с помощью использования христианства как стратегической духовной силы. Можно также отметить, что упадок Рима изнутри стало первой крупной стратегической духовной акцией еврейской диаспоры. Несомненно, очень серьезное влияние имели нашествия германских, гуннских и галльских племен из Европы. Опять же, определяющий характер получили внутренние факторы.

Выступление западных евреев после падения Рима проявлялось в материальном плане в процессе возникновения городов и развития вокруг них рынков (первая европейская революция, происходившая X века н. э.). Развитие взаимоотношений по формуле «товар-деньги-торговля» позволило евреям овладеть вторым стратегическим элементом, то есть стратегической ролью денег. Господство денег означает обретение роли в управлении новыми государствами, возвышение которых практически наполовину обеспечивало рост городов. К Х веку уже была завершена христианизация Европы. Это завоевание оказало очень сильное косвенное воздействие на евреев, причем как положительное, так и отрицательное. Позитивная сторона заключалась в том, что одна из авраамистических религий завоевала Европу, а негативная сторона заключалась в том, что иудаизм, являвшийся узкой родоплеменной религией (избранной еврейской верой), постепенно оказывался стесненным. Секулярная и родоплеменная Европа, начиная с Гитлера по настоящее время увидит влияние духовной силы иудаизма а также силу еврейских денег, в проявлении многих проблем и кризисов. Постановление Латеранского собора 1179 года об ограничении перемещения евреев и заключении их в гетто впервые продемонстрировало силу этого влияния.

С начала Х века еврейство стало постоянно развиваться как идеологическая и материальная стратегическая сила Европы, не исключая Россию. В каждом городе богатыми и интеллигентными людьми непременно были евреи, что неминуемо приводило к ревности, противоречиям и стычкам. Первые гетто (закрытые кварталы) стали предвестниками последующих последствии. Данная новая ситуация стала причиной создании новых стратегии и тактики со стороны евреев. Первое, это целая волна переходов в другие религии, а с другой — «секулярно-светское» движение евреев. Оба течения имели большие последствия. При помощи этих двух новых стратегических акций евреям удалось совершить успешный прорыв из Средневековья. Не стоит забывать, что уход от старой веры был первым стратегическим действием, совершенным и Авраамом, и Моисеем. Исход может вполне естественно восприниматься как стратегическая духовная акция.

Масонские ложи, организованные в Средневековье еврейскими каменщиками, можно воспринимать как первые проявления секулярно-светского движения. Б. Спиноза, известный философ еврейского происхождения, возглавит в дальнейшем первое мощное секулярно-светское философское движение в Амстердаме, являющемся одним из первых храмов современного капитализма. Лаицизм, в первую очередь в Турции, а также в странах называемих исламскими (подобно тому, что я считаю пропагандой именование общества капиталистическим или социалистическим, именование страны светской, исламской, христианской или буддистской я оцениваю также. Я считаю более реалистичным классифицировать общества как нравственные, политические и не являющиеся таковыми) является темой активных дискуссий. Лаицизм в смысле секуляризации обладает одной положительной функцией, сводящейся к отдалению от догматизма и обретению свободы. Но понятие «светский», использованное в смысле лаицизма, может превратиться в догму, то есть в свою противоположность. Я должен особенно подчеркнуть, что в этом смысле лаицизм не сильно отличается от прочих разновидностей религиозности. Тенденция к смене веры усиливалась по мере того, как усиливалось противостояние еврейству. До того, как евреи обрели возможность оставаться в лоне иудаизма в период национального государства, на Ближнем и Среднем Востоке и на Востоке в целом события такого рода были достаточно действенны и интересны.

До возникновения ислама у евреев были хорошие взаимоотношения с персидским государством Сасанидов. Известно, что они имели значительное влияние при дворе правителей. Известно также и то, что Эстер, жена одного из персидских царей, играла важную роль при дворе Сасанидов. Она упоминается и в Священном Писании. С большой долей вероятности можно сказать, что евреи обладали мощным влиянием в решении торгово-финансовых вопросов империи, а также в ее идеологическом развитии. Эта традиция была заложена тогда, когда родоначальник персидской монаршей династии Кир спас евреев от вавилонского правителя Навуходоносора во время вавилонского плена (596- 546 гг. до н. э.). Влияние евреев в Иране было настолько сильным на протяжении всей истории, что преуменьшить его значение просто невозможно. Евреи всегда занимали важные исторические позиции на Аравийском полуострове, в Северной Африке, даже в Восточной Африке — Абиссинии. Нельзя преуменьшить влияние еврейского народа на процесс материально-культурного развития этих регионов.

В период становления ислама еврейский народ в виде торговорелигиозных общин был одним из передовых слоев населения в Аравии. Они обладали собственностью на плодородных территориях. Складывается ощущение, что евреи были предводителями семитских групп, впоследствии именовавшихся арабами. Аналогичная позиция характерна и для ассирийцев.

Арабы в каком-то смысле стремились при помощи ислама установить вместо еврейской монополии собственную монополию на торговлю и власть. Данный факт подтверждается тем, что арабы испытали заметное влияние евреев. Это можно сравнить с созданием национального государства в условиях современного капитализма. Современное им Средневековье арабы встретили в лоне ислама. Вышеназванные реалии кроятся в основе идеологических и материальных противоречий с евреями и иудаизмом. Необходимо подчеркнуть, что в становлении ислама классовый аспект сыграл не меньшую роль, нежели этнический. Быстрое распространение ислама и жесткое подавление иудейских мятежей чуть не привели ко второй трагедии, подобной римской. Перед евреями было два пути: или новые изгнания, или переход в другую веру. Можно предположить, что часть евреев нашла убежище в Иране, Северной Африке и Анатолии. Существует множество примеров того, что значительная часть евреев для видимости перешла в ислам, в сущности, не приняв его; тем не менее, имел место факт смены веры. Можно с уверенностью говорить о многочисленных восстаниях, а также отречениях от веры предков в конфессиональном движении, вспыхивавших против шовинистской, искусственно созданной арабской власти. В частности, стоило бы изучить вклад еврейского народа в развитие ряда оппозиционных течений в Иране и Месопотамии.

Самым заметным прогрессом стало создание иудейского тюркского Хазарского каганата на северных берегах Каспийского моря на территории современного Туркменистана и Азербайджана. Предания гласят, что родоначальник сельджуков Сельджук ибн Дукак был военачальником в этом каганате. Кстати, данная информация находит сильное подтверждение в том, что четырем своим сыновьям он дал еврейские имена. Если это верно, то можно утверждать, что роль евреев в сельджукском движении, равно как и во многих движениях, предпринятых против экспансии арабских султанатов через территорию Ирана, не может быть умалена. Это очень перспективная тема, требующая исследования. Анатолия еще в древности была важным центром еврейства. Евреи, так же, как и греки сыграли свою роль в становлении многих городов. Между ними была конкуренция. Традиционной стала концентрация в Анатолии евреев, притесняемых на Западе и на Аравийском полуострове. Имея в виду эту историческую перспективу, можно гораздо лучше понять то, почему евреи считали Анатолию своей второй после Израиля родиной. Более того, Анатолия была важным рынком торговофинансовых и идеологических течений, где также велика была роль евреев.

Известно, что евреи попали в Анатолию через Испанию на волне миграции 1391, 1492 и 1550 гг. Принимая во внимание привилегированное положение евреев в Сельджукской и Османской империях, можно лучше понять то, какой плодотворный регион они заняли. Кроме того, достаточно большая масса представители еврейского народа перешла в мусульманство. С 1650 года стало играть серьезную роль саббатианство (движение по активному переходу в ислам, начавшееся в Измир-Манисе). Известно его влияние на финансовую политику Османской империи. Возможно, евреи играли роль учителей, раскрывавших значение денег и торговли. Несмотря на периодически имевшие место серьезные противоречия и конфискацию имущества, нельзя отрицать роли евреев в низвержении и утверждении многих султанов.

Как видим, переход в другую религию стало третьим крупным стратегическим шагом, на который пошли евреи для сохранения своего положения. Без этого они не могли бы выжить ни среди исламского большинства на Востоке, ни среди христианского большинства на Западе. Этот шаг следует воспринимать как стратегию жизни. До тех пор, пока религиозный догматизм не признает свободу самовыражения, как и в других идеологиях, неизбежными становятся изменения и переходы в другую веру. С помощью трех указанных стратегий евреям удалось в Средние века избежать полного уничтожения.

На деньги надо смотреть не только с позиций материального интереса. Сила, придаваемая деньгами, позволила сохраниться еврейскому народу. Формирование идеологической значимости помогло им при помощи духовных методов сохранить свое влияние и продолжить существование. Количество великих писателей, интеллигентов, мыслителей, идеологов, ученых среди евреев тесно связано с позицией духовного поиска, в чем они испытывали колоссальную потребность на протяжении всей истории. То, что евреи развили множество религиозных, философских, научных движений, было вызвано их жизненными стратегиями.

Что касается стратегии перехода в другую веру, то свое поистине серьезное значение она продемонстрировала в эпоху национальных государств. Англия, ставшая первым национальным государством, сыграла ключевую роль в осознании данной темы. Испанские и французские короли-католики, представлявшие собой две крупные силы и применявшие политику изгнания и геноцида как в отношении христиан-протестантов, так и в отношении евреев, прилагали неимоверные усилия, в том числе военные действия, чтобы нейтрализовать влияние Англии в Европе XVI века, а также предотвратить ее выступление. В том же столетии евреи наряду с поддержанием тесных связей с Измиром-Анатолией, Амстердамом-Голландией и Лондоном-Англией, которые были для них наиболее надежными регионами (между тремя этими силами существовало взаимодействие на уровне союза), в последующем выбрали в качестве своей базы Лондон. С тех самых пор Лондон продолжает сохранять данный статус.

Известно, что XVI век стал началом становления английского национального государства. Национальное государство, как известно, означает консолидацию в общих идеологических рамках не только государственных кадров, но и всех граждан вместе с государственными кадрами (по аналогии с одной и той же религией), считая все общество членом государства, его гражданами. Именно эта особенность стала развитием и продолжением черты, которая изначально была свойственна иудейскому племени, и которую оно развивало сначала на уровне народности, затем уже в рамках национального государства. Иудейское племя, народность, в конце концов, еврейская нация является единым этническим и религиозным целым. Точнее говоря, этническая составляющая одновременно является составляющей религиозной. Религия евреев является их этническим признаком. В частности, с точки зрения дифференциации повелителей и повелеваемых, они объединены единой целью. Откровенно говоря, мое личное толкование, которое я считаю очень важным, сводится к тому, что национальная государственность, являясь развитой производной еврейской родоплеменной идеологии, представляет собой форму, которая навязывается всем нациям, приспосабливается к ним и направляется на них.

Организация современного капиталистического государства в стиле евреев, иудеев (нынешних израильтян) демонстрирует себя в качестве национального государства. Важнее всего то, что стержень любого национального государства не в расистском, а в идеологическом смысле имеет общие черты с еврейским типом национального государства. Национальное государство как модель стало формой государственности, полученной евреями в условиях современного капитализма. Вернер Зомбарт, считая капитализм результатом деятельности евреев, можеть быть, смотрел вперед. Великий английский философ-неогегельянец и историк Робин Джордж Коллингвуд Коллингвуд, давая определение, если не ошибаюсь, национально-государственному национализму, подчеркнул, что победила еврейская всеохватность (можно сказать, идеология), имея в виду, что победу одержал убийца еврейской нации. Победило национальное государство, в основе которого лежит еврейская идеология (родоплеменная по характеру, то есть национализм, сионизм). Но в итоге оно же породило убийцу собственной нации. Это утверждение очень важно по своей сути. Оно раскрывает общую особенность. Любой национализм имеет общие с сионизмом черты. Арабский национализм тоже в этом плане является сионистским. Не будет ошибкой считать палестинский, турецкий, курдский, ирано-шиитский национализм по своей сути формами еврейской идеологии, примененными в первую очередь национальными монополиями. Исследование национализма английского и голландского национальных государств в яркой форме продемонстрирует не только теоретическую, но и практическую роль, сыгранную монополиями, в деятельности которых участовал еврейский капитал.

Не следует видеть в этом заговор или плохое намерение. Евреи, будучи коммерсантами и банкирами, больше всех остальных концентрировавшими в своих руках капитал, делали огромные инвестиции в процесс формирования любого национального государства. Национальное государство способствовало росту еврейского капитала, подобно снежному кому. Если бы Вернер Зомбарт раскрыл свою теорию в таком виде, то он был бы более реалистичен. Увеличиваясь в мировом масштабе, еврейский капитал, конечно же, должен был породить собственного антипода. Именно это является источником современных противоречий национальных и наднациональных монополий. Становится очевидным то, что те, кто накапливал еврейский капитал, помня о своем постоянно угнетенном положении в истории, оказывая на базе своих традиционных идеологических линий услуги в формировании национального государства, фактически объективно закладывали основы геноцида в отношении еврейского общества, которое совершенно не имело к этому никакого отношения и не должно было нести никакой ответственности. Это несколько напоминает пример Иисуса Христа и предавшего его Иуды Искариота. Евреи, мобилизовавшие свою материальную и духовную культуру для развития немецкого национального государства на протяжении около трех столетий (неслучайно немецкая идеология имела сходство с еврейской идеологией), до наступления эпохи Гитлера были самыми яростными немецкими националистами. Самые заметные сионистские националисты во многих отношениях были сильнейшими представителями немецкого национализма. Можно перечислить и другие подобные примеры (в частности, Россию, Османскую Турцию). Победил уже упоминавшийся Коллинвудом еврейский универсализм (национализм-позитивизм-религиозность), способствовавший при этом не только геноциду еврейского народа, но всем физическим и культурным геноцидам во всем мире.

В связи со значением данной темы ее следует рассмотреть несколько подробнее.

Евреи, возможно, являются одним из первых примеров общественно-исторической идентичности, в которой идеологический смысл возникает благодаря тесному переплетению этнических и религиозных особенностей. Данная особенность еврейского народа отмечается со времен пророка Авраама и до сегодняшнего дня. Если к этому прибавить еще веру в собственную избранность, станет ясно, что третья важная особенность еврейской идеологии заключается в том, что они считают себя выше всех остальных народов. Это мировоззрение на протяжении истории было загружено потенциалом противопоставления себя всем остальным обществам, что во многих случаях приводило к столкновениям, вплоть до геноцида.

Евреи постоянно хранили идеологическую социальную особенность, развивавшуюся параллельно этим столкновениям. Они, естественно, были вынуждены развивать стратегию и тактические возможности самозащиты. Способы сохранения идентичности развивались теоретически и идеологически. Тактические средства больше были связаны с материальной силой. В первую очередь, это деньги и вооружение. Если деньги накапливались торгово-банковскими способами, то под вооружением имелось в виду развитие и прогресс в области техники. Сила еврейского народа в обеих сферах известна и достаточно подтверждена. В этом смысле можно подчеркнуть, что новая, то есть современная, эпоха, не говоря уже о Древнем мире и Средневековье, по мере своего развития окажется в сфере интересов и взаимоотношений евреев, несомненно, являющихся наиболее организованным и опытным народом во всем мире. Начиная с XVI века, значительную роль в процессе усиления гегемонистского восхождения капиталистического мира-системы с центрами в Амстердаме-Голландии и Лондоне-Англии играла финансовая и идеологическая мощь евреев, занимавших стратегически сильные позиции. Тем, кто подробно изучает указанный период истории, не составит труда подтвердить данный факт.

Говорить о том, что капитализм стал изобретением евреев (В. Зомбарт), было бы преувеличением, но в то же время нельзя отрицать очень значительной роли, сыгранной представителями еврейского народа в обретении капитализмом системного вида и завоевании им гегемонистской силы. Это является темой, определенной всеми исследованиями, еврейские коммерсанти и банкири верховодят на всех значительных городских рынках, биржах и выставках, в первую очередь, в Лондоне и Амстердаме. Молчание и неведение, проявляемые политэкономией в этом вопросе, связано с ослепляющей ролью, которую играет идеология. То, что этническое и национальное происхождение накопления капитала до сих пор еще в достаточной мере не разработано ни в каких трудах, включая «Капитал» К. Маркса, является очень заметным недостатком. Вместе с тем, это наводит на размышления. Ошибочным является заученное выражение в стиле «у капитала нет религии, веры, национальности». На самом деле у капитала есть тесные связи с религией, верой и национальностью. Естественно, когда у некоторых лиц, религиозных, искренне верующих и обладающих национальным самосознанием, появляются многочисленные монополии капитала и власти, соответствующее этому большинство испытывает тяжесть колониального гнета. Наиболее неприкрытым примером являются сегодня США. Нельзя отрицать тот факт, что больше всего владельцев капитала в религиозном и национальном отношениях выходцы именно с этой страны.

Бесспорной является роль евреев как нации в строительстве двух других опор современного капитализма, каковыми являются индустриализм и национальное государство. Прослойка еврейских купцов и банкиров, развивающаяся со времен первой городской революции Европы (1050—1350 гг.) по настоящее время, в период торгового капитализма в XV—XVIII вв. выступили уже в более заметном виде. Им удалось продемонстрировать такое же развитие и в городах Востока (Каир, Алеппо, Дамаск, Измир, Тебриз, Антакья, Багдад, Стамбул и т. д.).

Когда выяснилось, что промышленный переворот является наиболее прибыльной сферой, евреи не преминули направить мощный поток сконцентрированного у них капитала в промышленную сферу. Нет серьезной необходимости в раскрытии этого факта. Любая сфера с высоким уровнем прибыли становится сферой атаки капитала. Разве это не есть принцип, называемый законом прибыли?

В таком случае как можно не заметить передовой роли и не подчеркнуть значения еврейского финансового монополизма, ставшего современностью, с печатью капитализма и современным промышленным капитализмом? Это было бы если не умышленным искажением, то идеологической слепотой. С точки зхрения самих евреев эта ситуация не является преступлением. В каждой нации, религии и этническом сообществе могут формироваться торговые и промышленные монополии. Особое значение имеет стратегическая роль еврейских торговых и промышленных монополий. В принципе, финансы испокон веков существовали в еврейских монополиях. То, что политэкономия избегает раскрытия связей между торговым, промышленным и финансовым монополизмом, с одной стороны, и идеологией, в целом (о либерализме можно говорить только с точки зрения пропаганды) и националистической, религиозной, сциентической идеологии и идеалогии равенства полов, в частности, отнюдь не исходит из угрозы «идти на поводу у объекта», как пытается это преподнести политэкономия. Напротив, это связано с нежеланием политэкономии стать объективной наукой, из-за чего она стремится скрыть религиозную, половую, националистическую и научную идентичности всех монополий, включая монополию власти. То, что она прячет конкретную, осознаваемую истину в поразительно недоступных точках, объясняется тем, что она считает их незначительными. Таким образом, это связано с тем, что политэкономия позиционируется не как наука, а как инструмент идеологической пропаганды.

В четырехвековой гегемонистской мировой системе, все возрастая, продолжает ощущаться стратегическая позиция еврейского народа в торговых, промышленных, финансовых, информационных и интеллектуально-капиталистических монополиях. Без констатации этого факта невозможно достойно теоретически разработать и практически решить ни одной глобальной или локальной проблемы.

Евреи, представляя собой и стратегическую идеологическую силу, и стратегическую материальную силу, занимают более определенное положение в строительстве современного национального государства. Раскрывая и реализуя конкретный капиталистический характер современности при помощи национального государства, они конкретизируют современность при помощи национального государства, являющегося сводным состоянием торговых, финансовых, промышленных монополий и монополий власти. Евреи, конечно же, не являются божеством национального государства. Но со времен родоплеменных структур по сегодняшний день, от зародышевого состояния до сегодняшнего зрелого возраста они не прекращают совершенствоваться в сфере своего мастерства.

Я совершенно не доверяю теориям заговора, хотя таким утверждениям часто пытаются придать убедительность. Определенные круги пытаются оправдать теории заговора при помощи таких названий, управляющих миром, как тайные масонские общества, собрания Wildenberg, саммиты в Давосе, совет 12-ти, постоянно управляющий миром, а также то, что ООН является инструментом в руках евреев. Наряду с идеями, обладающими долей реальности, общей особенностью всех этих теорий является преувеличение, догматизм, ненаучный характер. Но истина кроется посередине. Шила в мешке не утаишь. Не требует никаких дискуссий преобладание во всех трех столпах современного капитализма представителей еврейского народа. Во всех трех сферах они действуют эффективно и даже имеют определяющий характер как идеологическая и материальная сила стратегического характера. Следует обратить внимание на содержание моих слов. Я говорю о влиятельности евреев в сфере современного капитализма. Я не говорю здесь о современной демократии, каторая является более содержательной реалью исторического общества. Еврейский фактор присутствует и в них, но здесь его стратегическая мощь многое утеряло.

До перехода к этим факторам считаю полезным еще не надолго остановиться на национальном государстве. Еврейская идеология, с точки зрения стратегии жизни, на закате Средних веков никогда не жалела усилий по нейтрализации христианской и мусульманской оппозиций. Национально-государственная модель, таящая в себе элемент национального бога (авторитет священнослужителя-раввина в традиционном еврейском обществе почти непререкаем), также представляющая собой концентрацию торговых, финансовых, индустриальных, идеологических монополий и монополий власти, оказывается наиболее подходящей для данной темы стратегической моделью. Лаицизм в национальном государстве находиться в том же положении, что и национальный бог евреев. Создание такого рода терминологии со стороны еврейских Масонов очень важно. В этом ракурсе и в этом смысле национальное государство является наиболее значительным универсальным орудием управления данной группы. Еврейские монополии использовали национально-государственную модель в качестве эффективного орудия ликвидации монополий англо-саксонского происхождения, а также французских и испанских монархий, потому что обе силы пестовали планы, смертельные для двух других сил, будучи на грани полного уничтожения и исторического забвения. Национальное государство, являясь наиболее концентрированной монопольной силой, стало эффективной моделью в борьбе против испанского и французского монополизма, не имевшего такого уровня организации и стремившегося достичь результатов при помощи традиций, идущих еще со Средневековья. Значение этих реалий раскрывает И. Валлерстайн в своей знаменитой работе «Мир как система», подчеркивая, что основным фактором преимущества Англии над Францией является национально-государственная систематика.

После падения австрийского дома Габсбургов союзники выдвигают вперед национально-государственное формирование Пруссии. Проблема единства Германии из-под протектора Австрии передается под протекторат Пруссии. В период Великой французской революции центром оппозиции всевозможных врагов против короля становится Лондон. Масонская организация играет значительную роль в данном революционном движении. Короля казнят — отрубают голову. Подобные процессы имели место в более ранних революциях в Англии и Голландии. В то время, как прусское национальное государство стремится занять место Франции в качестве новой гегемонистской силы, аналогичная игра ведется против самой Пруссии. Даже К. Маркс, будучи в оппозиции англичанам, проживал в Лондоне. В ходе Первой и Второй мировой войн союзники нейтрализовали все гегемонистские устремления Германии. Истинные мотивы организации Гитлером еврейского геноцида заключается в том, что стратегическую силу своего капитала евреи использовали в интересах Англии, что в дальнейшем сыграло серьезную роль в поражении немцев. Тот же самый союз, в виде новых формаций, сделает безрезультативными все гегемонистские устремления СССР в ходе «холодной войны». Пусть ни у кого не вызывает сомнений тот факт, что при рецидиве гегемонистских устремлений Китая, которых на сегодняшний день много, его ожидает такая же участь.

Сегодня более двухсот национальных государств представлены в ООН с центром в городе Нью-Йорке. Известно, что эта организация действует под руководством того же союза, без одобрения которого не может принять ни одного решения.

Должен еще раз подчеркнуть, что эти двести национальных государств не управляются сионизмом или какой-либо иной еврейской силой. Но все двести (в том числе кровные враги евреев Иран и арабские национальные государства) созданы по еврейской националистической парадигме. Все бразды правления на протяжении четырех столетий находятся в руках стержневой силы упомянутого союза. Даже если среди элиты национальных государств не будет ни одного еврея, как с парадигматической точки зрения, так и по причине принятых союзом конкретных мер (то есть теоретически и практически) сферы их независимых действий крайне ограничены. Все, что им следует делать, это соответствовать традиционным идеологически и структурным шаблонам четырехвекового современного капитализма, и тогда никаких проблем не будет. В таком случае они могут продолжить свой путь. По словам У. Буша, если эти национальные государства пойдут путем мятежных государств, то судьба каждого из них будет аналогична талибанскому Афганистану, саддамовскому Ираку и десяткам других примеров, имеющихся в истории. Такова международная система, таково явление, называемое статус-кво, установленное ООН.

Даже Советский Союз с его семидесятилетней историей был допущен к интегрированию в систему только после того, как стал соответствовать требованиям современного капитализма. Китай начал интегрироваться гораздо раньше. Ясно, что система черпает свою мощь из двух стратегических силовых источников, которые я изначально пытаюсь объяснить. В обоих источниках евреи исторически и актуально близки к уровню определяющего фактора. Стратегическая идеологическая сила! Элементами этой силы являются индустрия культуры, интеллектуальный капитал, средства массовой информации. Содержание: национализм, религиозность, сциентизм и половая дискриминация. Элементы стратегической материальной силы: торговые, промышленные, финансовые монополии, а также монополии власти. Государственная система в виде национального государства является выражением их международных союзов и официальной структуры. Не следует путать сферы двух гигантских стратегических сил с государствами и системами, которые являются их официальным выражением.

Считаю, что было бы важно в качестве дополнения представить свои рассуждения, касающиеся евреев Анатолии. По этому поводу я уже останавливался на истории Древнего мира и Средневековья. Очень важны взаимоотношения евреев с сельджуками и греками. В Средние века миграция восточных евреев проходила от Андалусии до Средней Азии. Плодом этого процесса стал Хазарский каганат, созданный тюрками-иудеями. Тенденции перехода в другую веру и открытый иудаизм в исламских странах не только не были под запретом, но и испытывали на себе влияние традиционных идеологических и материальных сил, находившихся у власти и в стратегических сферах государств. Уровень торговли и банковского дела отнюдь не уступал Западу.

Когда традиционные противоречия с христианами (распятие еврейскими старейшинами Иисуса Христа и становление христианства в качестве официальной религии Запада), обернулись решением Латеранского собора 1179 года о создании еврейских гетто, а в 1391 г. и 1492 г. имело место изгнание евреев из Испании, и в итоге евреи стали еще больше ощущать потребность в родине. Еще живо было понятие «земли обетованной». Связи, установленные евреями с Османской империей еще на стадии восхождения, дали свои положительные результаты. Так, по мере роста банковского дела и торговли в Османской империи усиливались позиции евреев. Постоянное распространение османскими правителями своей власти над христианским населением, постепенное ухудшение положения евреев в западном христианском мире (среди католиков и православных) привело к тому, что евреи установили с османскими падишахами союз, аналогичный союзу с Англией. По общепринятому мнению, этот союз усилился в 1550–1600 гг. В эти же годы аналогичные союзнические отношения установлены с протестантскими Голландией и Англией. Такие темы, как протестантство, капитализм, национальное государство, современная эпоха и связи с евреями, заслуживают глубокого изучения.

Изгнание мусульман и иудеев с испанского Иберийского полуострова, завершившееся к началу XVII века: вызвало ответную волну репрессии Анатолии в отношении христианства. Именно из-за того, что этот вопрос оказался актуальным в повестке дня, порочный круг истории начал вращаться обратно: это трагедия понтийских греков, армян и сирийских христиан, являвшихся одними из древнейших в истории народов Анатолии, обладавших мощной материальной и духовной культурой и рано принявших христианство. Полуострова в обоих концах Средиземного моря словно пытались осуществить взаимное возмездие, шаг за шагом происходило их взаимное уничтожение. Второе после 1550–1600 гг. Заметное выступление евреев имело место с приходом к власти партии «Единение и прогресс» (1890-е гг.; Сионистский конгресс был создан в этот же период, в 1896 году). Доподлинно известно, что евреи составляли, по меньшей мере, одно крыло партии «Единение и прогресс», ядро которой образовалось в Салониках, а сама партия развивалась в тесной связи с тенденциями к вероотступничеству, идущими (с 1650 г.) еще от Цви Саббатая. Разработанное иттихадистами понятие нация по смыслу означает «турок». Однако на практике оно воплотилось в привлечение и связи с масонами, а также перешедшими в иную веру курдами, албанцами и евреями. Как социологическое явление оно не имеет никакого отношения к тюркизму — речь идет об исключительно политическом понятии «турок». Значительное влияние оказали на евреев Германия и Англия. Это долгая история, и здесь мы не будем ее касаться.

В итоге, на мой взгляд, история евреев в Анатолии, их изгнание и опыт строительства национального государства, помноженные на стратегические идеологические и материальные силы, сыграли важную роль в создании Турецкой Республики и ее быстром превращении в национальное государство (предположительно с 1926 года) — точно так же, как в Голландии и Англии XVII столетия. Мнение, что быстрое превращение республики в национальное государство и культурная ликвидация традиционного ислама и курдов вскоре после ликвидации христианства в Анатолии (речь идет также о физическом уничтожении христиан), — это планы турок, стремящихся стать нацией, таит в себе серьезные ошибки. Вопрос более глубокий и очень тесно связан с позицией евреев, считавших Анатолию родиной еврейского народа гораздо раннее образования Израиля. Известно, что этот вопрос очень активно обсуждался их представителями. Навязывавшийся Мустафе Кемалю еврейский план с центром в Салониках или Эдирне это тема, которую скрывают. Можно говорить о том, что данный план утратил свою значимость после того как был образован Израиль. Но интерес евреев и Израиля к Анатолии и по сей день имеет стратегический характер.

Позиция Мустафы Кемаля Ататюрка в построении Турецкой Республики не вызывает никаких сомнений. Но его обожествление против его же воли, так же, как это делалось во многих местах на протяжении всей истории, это еврейские инсинуации. Во вселености евреев, обожествление является очень развитым и применяемым понятием. Такие явления и понятия, как всевозможные литературные утопии, «золотая эпоха», теории, версии и законы, некогда развиваемые пророками, а далее, в современную эпоху, интеллигенцией, тесно связано с этой традицией. До тех пор, пока не будут правильно оценены гегемонистские догмы божественного и секулярно-светского характера, применяемые к туркам так же, как ко всем народам Ближнего и Среднего Востока, крайне сложно будет осознать ситуацию в регионе.

Безусловно, материальная сила еврейского народа тоже имела стратегическое значение. Я верю, что М. Ататюрк не примкнул к этим тенденциям. Но, несмотря на то, что он много читал и изучал эти тенденции (отнюдь не случайно, что он дошел вплоть до шумеров и хеттов), я не уверен, что он полностью изучил их. Я совершенно не сомневаюсь в том, что он хотел быть хорошим республиканцем, хотел развития республики не в форме национального государства, а в форме демократии. Он не придерживался антикурдских и антиисламских взглядов, как это принято утверждать. Но я должен особо подчеркнуть свои сомнения по поводу того, что ему не удалось изначально проявить либеральный поход к проблеме ислама и лаицизма (только в 1937 году этот вопрос нашел отражение в Конституции), а также к курдской проблеме, что объясняется личными качествами его окружения — сотрудников из числа иттихадистов-вероотступников.

Продолжение в Турецкой Республике гегемонистских распрей, начавшихся еще в 1926 году между исламистами и сторонниками лаицизма, на мой взгляд, не должно быть отнесено к ошибкам или устремлениям Мустафы Кемаля Ататюрка. Гораздо больше доказательств и признаков его личной склонности к режиму демократической республики. Я не верю в то, что идеологическое противостояние в наши дни может совершенно успешно завершиться в пользу одной из сторон. Хочу подчеркнуть свои возросшие надежды на то, что на землях Анатолии, которые, я уверен, обладают большими демократическими традициями. В этот раз выход на политическую арену демократической республики будет гораздо более впечатляющим. Внутреннюю суть борьбы гегемонов за Анатолию и Турцию, я надеюсь, раскрыта в части, касающейся Среднего Востока, которая задумана как отдельный том.

Было бы неверно связывать представителей еврейской нации только с капитализмом, современностью и национальным государством. Они оказали серьезное влияние и на современную демократию. Если на протяжении всей истории эта тенденция не была столь сильна, как авторитарно-государственное крыло евреев (Иудейское царство, Государство Израиль), все же сильное демократическое еврейское крыло современной цивилизации всегда давало о себе знать. Бедные евреи со слабыми родоплеменными связями постоянно напоминало о себе на протяжении всей истории. Другая сторона еврейского народа, представленная многочисленными пророками, коими были Измаил — сын пророка Авраама от наложницы Агари, Иосиф, занимавший важный пост в Египте, сестра Моисея, мать Иисуса Мария, а также писателями, просветителями, социальными анархистами, феминистами, философами и учеными, а также всеми, кто трудился, не покладая рук, в ходе борьбы за демократическую цивилизацию и современную демократию ознаменовалась многочисленными находками, изобретениями, теориями, революциями, произведениями искусства. Евреи прилагали свои идеологические и материальные усилия не только для создания монополий. Они внесли очень важный вклад для создания более просвещенного, справедливого, свободного и демократического мира, достигнув на этом поприще больших успехов. Трудно представить себе какие-либо движения, связанные с пророками, братством, солидарностью обездоленных, утопией, социализмом, анархизмом, феминизмом и экологией без участия представителей еврейского народа. Также крайне тяжело представить себе без них философские школы, развитие наук и искусства, религиозные конфессии. Разве могли бы без участия еврейской интеллигенции и еврейского народа получить развитие такие движения, как социализм — против капитализма, интернационализм — против национального государства, коммунализм — против либерализма, феминизм — против половой дискриминации в обществе, эко-экономизм — против индустриализма, лаицизм — против религиозного мировоззрения, относительность – против универсализма?

Ясно, что еврейский народ имеет серьезное значение для обоих современных миров. Евреи смогли сохранить это значение как на переломных этапах истории, так и в наши дни. Несмотря на это, еврейская проблема существовала на протяжении всей истории, существует и сейчас. Как я уже подчеркивал в начале, не следует видеть в евреях ни Богом избранное общество, ни козлов отпущения, ибо в обоих случаях имеют место ужасающие ошибки, как это неоднократно было в истории. Именно по этой причине я счел необходимым остановиться на данной теме пусть и схематически, но исходя из ее значимости. Ни локальные рассуждения, ни анализ на мировом уровне не могут быть достаточно правильными и результативными без учета реальной роли еврейского народа.

В связи с этой темой хотел бы повторить одно высказывание К. Маркса. Он говорил, что если пролетариат хочет спасти себя, то должен исходить из соображений о том, что спасти себя невозможно без спасения мира. Я говорю следующее: если евреи хотя спасти себя, они, зная о том, что это невозможно без спасения мира, должны использовать для этого свои идеологические и материальные силы, имеющие стратегическое значение. Основу этого фундамента составляет современная демократия.

3.5. Аспекты современной демократии

Я уверен, что наши рассуждения, благодаря содержательной критике цивилизации и современности, в тесной сопряженности с историей развития цивилизации и в виде разделов, характеризующих различные основные элементы, предельно четко прояснили суть современной демократии. В данной главе мы постараемся сделать вопрос более ясным путем акцентирования внимания на основных аспектах и, рассмотрения его в целостном виде. Я отвечу на вопрос о том, как современная демократия в виде ее основных аспектов может быть представлена взглядом сверху. Фундаментом наших научных исследований должно стать стремление разрушить мировоззрения сингулярной современности, пролить свет на потрясающую общественно-историческую практику, которую столь тщательно пытаются замаскировать. История цивилизации похожа на пропасть, дна которой не видно, сколь глубоко бы туда не спускались. Как бы мы ни старались пролить свет на эту историю, тут же возникают другие темные пятна. Можно предположить, что общественная память, насчитывающая тысячелетия, подвергнувшись идеологической бомбардировке господствующих монополий, конечно же, превратится в некие слои, напоминающие мозговые извилины, тысячи ячеек и щелей; сформируется такая социальная память, которая будет похожа скорее на явление, называемое подсознанием. Опять же, не следует на этом останавливаться. Подобно тому, как отсутствие точного диагноза не позволит осуществить лечение какого-либо человеческого органа, без тщательного анализа социальной проблемы, то есть диагноза, невозможно правильное ее решение, то есть излечение.

Я считаю нужным часто подчеркивать этот факт, дабы не оказаться неверно информированным. Если бы социология или иная научная дисциплина, идеалы и цели которой сходны с социологией, добились бы неоспоримых результатов, то человечество не оказалось бы в таком состоянии, в котором пребывает на протяжении последних четырех столетий с их ужасающими войнами, истреблением наций и обществ, пропастью между бедными и богатыми, безработицей, миграцией, культурной деградацией и безнравственностью, обезличенными людьми, ставшими жертвами произвола монополий, упадком окружающей среды, ведущим человечество к пропасти Апокалипсиса. На протяжении пяти тысячелетий мировая система цивилизации, казалось бы, использовала все материальные и культурные ценности, которые она считала средством к существованию. Уже не осталось ничего, что можно было бы уничтожить и вновь прибрать к рукам при помощи военных действий. Если даже кто-то скажет, что еще что-то осталось, вреда от оставшегося больше, нежели пользы. Налицо земледельческое общество, отставшее от города и обреченное на нищету из—за городов, растущих как злокачественная опухоль, где не осталось ничего от города. От средства, называемого и воспеваемого как экономика, остались, с одной стороны, мировые монополии, которые буквально распухли, делая деньги из денег самым безнравственным путем, с другой стороны, безработные и беднота, чья численность ежегодно увеличивается на миллионы. От орудия, воспеваемого как государство, остались монополии власти и государства, которые, пожирая общество изнутри, распухают на глазах, не выполняют никаких полезных функций, с другой же стороны, осталось совершенна оглупевшая масса граждан, некая толпа, не сохранившая никаких связей с нравственным и политическим обществом. От идеологических средств, на которые возлагались надежды, остались религиозность, утерявшая свои нравственные функции, половая дискриминация, заполнившая собой буквально все щели общества, национализм, сделавший огромный шаг от родоплеменного характера к шовинизму, а также сциентизм, который не способен ни на что, кроме как помочь монополиям власти и государства в извлечении максимальной прибыли. От искусства осталась индустрия культуры, превратившая в товар все высокие чувства и красоту. Эта картина цивилизации, видимо, и есть то, что называют «концом света». Несмотря на то, что общество, задушенное и обезличенное в виртуальном мире при помощи медиа-монополий, продолжает молчать, оставаться объектом экспериментов и наблюдений для всех механизмов власти, но современная система, насчитывающая в целом пять тысячелетий и, в частности, четыре столетия, находится в самой низшей точке интеллектуального и структурного кризиса. Открытым свидетельством этого является финансовый капитализм, превратившийся в мирового гегемона. Мир, чьи колеса крутятся этим самым финансовым капитализмом, стал миром кризисов.

Я не ставил перед собой цель развивать теорию кризисов и депрессии. Я уже охарактеризовал капитализм, являющийся системой не только периодически повторяющихся депрессии, но и сферой системной, структурной депрессии цивилизации, находящейся в состоянии длительного, периодического системного кризиса. Если во внутренней сфере депрессии и существуют более сильные циклы, то современная действительность — именно это и есть. Подчеркивая все это, я должен сказать, что не отношусь к тем социалистам, которые и по сей день ждут революционных перемен от кризисов. Кризисы порождают не только революции, но и контрреволюции. Лично я расцениваю все эти теории кризисов-революций и контрреволюций не столько как реальность, сколько как риторику и пропагандистские усилия. Следовательно, я не разглагольствую о том, что обстановка очень быстро становится более благоприятной для современной демократии. Я воспринимаю кризисы как явление, но не вижу в них силы, способной порождать исторические события. Сторонники универсализма старались подвести под марку теории кризисов общественные формации, бок о бок совершавшие в одно время движение от плохого к хорошему. В общем-то, конкретная действительность не подтвердила эту теорию.

Значит, факторы, имевшие определяющее значение в истории и имеющие сейчас, надо искать в других сферах. Выбор современной демократии, скорее всего, стал следствием этих поисков. Представляя их, я постоянно затрагиваю их. Я уверен, что познание дифференциальних особеностей данного выбора способствуют плодотворности практической стороны этого признания. Я испытываю глубокое уважение к позитивному, демократическому наследию истории. Я воспринимаю это как отдельный предмет самокритики. Я не призываю просто извлекать уроки, я верю в то, что создание современности анализом истории имеет большую методическую ценность. Я не могу относиться с таким же уважением и привязанностью к тем мыслям и делам, носители которых не в состоянии осознать, что история должна быть современностью, а современность — историей. Но при этом мое отношение не зависит от того, какую ценность в себе несут и к каким результатам смогут привести эти мысли и дела, поскольку я не верю им. Я также не верю в существование какого-то будущего у тех, кто не понимает, что будущее протекает в настоящем, и не может проанализировать настоящее и решить все его проблемы.

Эти повторы, касающиеся метода, приводятся для того, чтобы настойчиво указать, что демократическая культура — это не воспоминания о пережитой в прошлом «золотой эпохе» и не «утопия», касающаяся будущего. Это смысловое выражение стиля жизни, реализуемого в мыслях и делах как ежедневная, даже ежеминутная потребность. Это не означает ни игнорирование прошлого, ни эйфория в мечтах о будущем. Это не сиюминутные создания, ни состояние огульно утвержденных истин. Было бы правильно называть современной демократией состояние общественной природы, для которого характерно гибкое мышление, высокий освободительный потенциал, единство всех различий. Но мы не должны забывать то, что этим определением необходимо обязательно обобщить то, что современность, соответствующая по смыслу эпохе, становится противоположным для диалектики полюсом.

Подобно тому, современность, являющаяся эпохой гегемонии капитализма, воспринимается как самобытное название классической цивилизации последних четырех столетий, так и современная демократия должна восприниматься как самобытное название демократической цивилизации последних четырех столетий

Другое важное обстоятельство заключается в том, что современная демократия во всех сферах присутствия сетей современного капитализма позиционируется в качестве противоположного для них полюса. Современная демократия постоянно существует в недрах современного капитализма, независимо от того, успешно или безуспешно, в свободной форме или в рабском состоянии, равноправно или бесправно, обретя экологический и феминистский смысл или нет, а также и от того, близка ли ее суть к особенностям нравственного и политического общества.

Социальные организмы так же, как и биологические, обладают генетическими кодами в аналогичной форме. Я понимаю, что такое биологизм. Понимаю, что перенос биологизма на поверхность социальной природы является дарвинизмом, обеспечивающим интеллектуальной пищей социальные инженерии, являющиеся самым грубым материализмом. Несмотря на то, что уровень мышления, о котором я говорю, будучи высочайшей природой, открыт для выбора свободы, речь идет о свойственной социальной природе чуткости в изменении общественно-исторической памяти и структурных особенностей. В настоящее время мы не в силах подвергнуть общества таким изменениям, которые сродни выращиванию растений и приручению животных путем изменения генетических кодов. Память социальной природы, впрочем, неслучайно определило это как нравственное и политическое общество. Очень важно отметить то, что социальный путь перемен может найти свое законное место только посредством повышения нравственного и политического социального уровня. В противном случае нравственный и политический социальный уровень будет резко снижен с помощью различных тоталитарных и авторитарных методов, следовательно, независимо от результатов, не найдет своего законного статуса.

Современная демократия относится к системным особенностям, способствующих появлению законных путей перемен. Высокий уровень нравственной и политической ценности связан с этой систематической сущностью. Законный путь перемен одновременно очень серьезен и очень прост. Каждый член общества вносит свою лепту в эти перемены независимо от места и времени своего нахождения. Член базирующегося на руинах неолита, даже кланового общества, и член общества, проживающий в Москве или Нью-Йорке, обладают потенциалом, позволяющим ежеминутно вносить свой вклад в изменения. Для этого не нужны ни священные предания, ни героизм. Единственным условием, точнее, основной формой существования социальной природы, является проявление способностей к нравственному и политическому мышлению и поведению. Каждая личность должна сделать функциональной эту добродетель, существующую у них, мы уверены, пусть и на минимальном уровне. Несомненно, этим самым я не собираюсь утверждать о бесполезности великих и священных пояснений, приписываемых человеческой памяти для освещения пути к законным переменам, что появилось в процессе общественно-исторической практики. Напротив, эти пояснения играют серьезную роль по той причине, что пути законных перемен закрыты идеологическими и материальными монополиями. Опять же, героические деяния имеют такую же непреходящую, священную ценность на пути к свободе. Очень важно знать то, что без целостных общественно-исторических усилий в современной демократии не могут быть обеспечены перемены. Не отрицается роль значимых личностей и организаций, но проблема в том, что без приобщения к нравственной и политической ткани общества, не пройдя по законному пути, они не смогут обрести какой-либо глубокий смысл.

Аналогичные признаки характерны и для революций: перемены, как не легализованный и не приобщенный к нравственно-политической ткани общества прогресс, не следует оценивать как особенность социальной природы. Общества не создаются, в них живут. Несомненно, между одной жизнью и другой есть различия. Есть жизнь более свободная, равноправная и демократичная, но есть жизнь, протекающая под ярмом невыносимого рабства, неравенства и диктатуры. Может быть, такое встречается чаще. Современная демократия выражает мышление и структуру превращения этой жизни всеми методами в более свободную, равноправную и демократичную. В современной демократии имеет большую ценность совершение революции в плане легальных перемен, и это равносильно тому, как убрать камень преградивший путь. В противовес этому ни божественное спасение, ни рабский фатальный суфизм не воспринимаются и не считаются этичными в том же объеме. В период системного и структурного кризиса гегемонии, мирового кризиса финансового капитализма, переживаемого нами в свете уроков, извлекаемых нами из четырехсотлетнего опыта борьбы за свободу, равенство и демократию, можно усилить современную демократию и даже местами обновить ее при помощи сильных, новых строении. Следовательно, концентрация усилий над основными аспектами современной демократии и освещение ее проблем поможет обрести успех нашим усилиям в этом направлении.

a) Аспект нравственного и политического общества (демократическое общество)

Подобно тому, как современный капитализм можно представить в виде трех значительных аспектов, аналогичный подход возможен и применительно к современной демократии. Если в отношении современного капитализма в качестве показателей его основополагающего непостоянства и индивидуальных качеств можно говорить о капиталистическом обществе, индустриальном обществе и национально-государственном обществе, то в случае с современной демократией выявляются такие аспекты, как нравственно-политическое общество, экологически-индустриальное общество и демократически-конфедеративное общество. С позиций обеих систем может быть увеличено количество более детальных аспектов, но для определения в общих чертах эти три аспекта могут иметь достаточный смысл. В предыдущих разделах нами были глубоко изучены аспекты современного капитализма. Что касается современной демократии, то мы постарались пролить на это свет в общих чертах, в сравнении с историческим развитием, классической цивилизацией и современностью. Более глубокое изучение ее аспектов по отдельности придаст значительность и глубину ее определениям и практическим подходам.

Нравственно-политическое общество можно также считать демократическим обществом (демократической коммуной). Это было бы наиболее правильным категориальным подходом, способным противостоять капиталистическому обществу. Но поскольку главные черты демократического общества кроются в природе нравственно-политического общества, мы неизбежно основывались на нравственно-политическом обществе как более категориальном понятии. Вопрос этот разрабатывался в различных разделах. В данном случае будет компиляция. Прежде, чем перейти к характеристике нравственно-политического общества, обращу внимание на одно обстоятельство, повторение которого никогда не будет излишним. Речь идет о следующем: взаимоотношение таких понятий, как добро, счастье, правда и красота, с одной стороны, и свобода, равенство и демократия, с другой стороны. Добро и счастье, впрочем, это суть нравственность. Правда имеет отношение к истине, но искать истину вне нравственно-политического общества это дело крайне бесполезное. Тот, кто безнравственен и аполитичен, не сможет отыскать истину. Что касается красоты, то она является целевым понятием эстетики. Красоту вне нравственного и политического общества я не принимаю за красоту. Красота — нравственно и политично! Связь другой триады понятий, каковыми являются «свобода», «равенство» и «демократия», с нравственно-политическим обществом уже достаточно проанализирована. Ни одно общество не способно породить столько свободы, равенства и демократии и обеспечить их развитие, как нравственно-политическое общество.

Первая особенность нашей компиляции связана со способностью нравственно-политического общества к видоизменению и преображению. Если способность видоизменяться и преображаться, как фундаментальный основополагающий нравственнополитический аспект не будет вытеснена, то общество может считаться самым широким. Несомненно, ни в одном обществе нравственность и политика не могут быть полностью задушены, но их функции могут быть предельно ограничены. Например, в современном капиталистическом обществе под воздействием национального государства роль нравственности и политики сведена к минимуму, более того, доведена до границы полного исчезновения. Мы подробно останавливались на причинах и следствии этого факта. Но меняется ли общество в такой ситуации? Нет. Напротив, оно оказывается в крайне суженном состоянии, какие-либо перемены и различия отсутствуют, помимо этого, обществу навязывается гомогенизация, и оно буквально втискивается в рамки жесткого правового статуса. О каких переменах может идти речь, если для воспитания единого типа граждан, под маркой единообразия общество опускается до уровня дилеммы «мы и чужие»? Пытаются представить, что современное общество якобы переживает неограниченные изменения и имеет разнообразную палитру. Но это, полностью — лишь усилия средств массовой информации и пропаганды. Реалии, кроющиеся под этими попытками, совершенно монотонны, или близки к серости, или абсолютно черны.

В противовес этому, демократическое общество является современным состоянием нравственно-политического общества где действительно в самом широком виде сосуществуют различия. Любая общественная группа, не обреченная на единый тип культуры и гражданства, может жить в комплексе разнообразия, формирующегося вокруг его самобытной культуры и идентичности. Оно может выявить потенциал всех сообществ — от личностной дифференциации до политической и превратить это в активную жизнь. Никакое демократическое общество не опасается гомогенизации, то есть единообразия. Это воспринимается как монотонность, уродство, неудобство и бедность. Многокрасочность же подразумевает богатство, доброжелательность и красоту. В этих условиях лучше всего обеспечиваются свобода и равенство. Свобода и равенство имеют ценность только тогда, когда основаны на разнообразии. Как это видно из общемировых примеров, свобода и равенство, достигнутые при помощи национального государства, могут существовать только для монополий. Реальные свобода и равенство не могут исходить от монополий капитала и власти. Достигается только при помощи демократической политики демократического общества и защищается в пределах самозащиты.

Возможно, возникнет следующий вопрос: как может одна система включать в себя столько различий? Ответом на этот вопрос является единство на базе нравственно-политического общества. Единственная ценность, за которую ни одна группа или общество ничем не заплатит, — это упорство в стремлении оставаться нравственно-политическим обществом. Единственное и достаточное условие существования различий, равенства и свободы это нравственное и политическое общество. Демократическое общество, являясь современным состоянием этого исторического общества, со временем все сильнее и сильнее проявляет себя.

Либерализм, будучи центральной идеологией официальной системы современности, использует массу аргументов для того, чтобы вывернуть эту истину наизнанку. В каком-то смысле либерализм отождествляют с демократией. Таким образом создается путаница в понятиях. Типичный пример этого — то, что либерализм, являющийся идеологией, отождествляет себя с демократией, являющейся политической системой. В сущности, либерализм означает необузданное разрушение личности в глазах общества, и свидетельством этого стало господство монополий над обществом. Любого рода индивидуализм, которому не присущ демократизм, становится тенденцией к диктатуре от семьи до государства. Но демократическая индивидуальность отличается от нее. Она руководит личностью как коллективный голос общества, его неуклонное стремление. Личность может иметь ценность только в том случае, когда руководствуется этим голосом и волей. Личность занимает почетное место в обществе. В таком случае либеральный индивидуализм, будучи своего рода безграничной и бесчисленной монополией, является антидемократичным. Ни одна либеральная или новолиберальная неразбериха в понятиях не может изменить этой кардинальной особенности. Либерализм, звучащий на уровне понятия как «обретение свободы», на практике показывает, что не может существовать без неограниченного развития монополий. Свобода, предоставляемая для видимости, на практике приговорена к разнообразным идеологическим и материальным кандалам так, как этого не было даже во времена египетских фараонов. Истинная свобода может иметь в обществе смысл только в том случае, если она пользуется поддержкой всего общества. Личные свободы, не поддерживаемые обществом, могут обрести свой смысл только при милосердии монополий, но это состояние противоречит духу свободы. У либерализма в принципе нет такой проблемы, как равноправие.

Нравственное общество в условиях современного капитализма переживает самые ужасные времена, когда оно сужено и лишено дееспособности. Вместо нравственных устоев насаждаются правовые коды в беспрецедентной форме. Буржуазия как класс, законсервировав мораль, закодировав во всех тонкостях классовое господство, насаждает его обществу под маркой закона. Вместо нравственного общества насаждается правовое общество. Мы стоим лицом к лицу с очень серьезным изменением. В истории есть примеры подведения событий под общий правовой знаменатель, но ни в одном из них это не делается столь дотошно, как в условиях современного капитализма. В сущности, то, что происходит, — это классовая монополизация под маркой права. Капитализм создает монополию права. При помощи права нельзя управлять таким в высшей степени сложным организмом, как общество. Несомненно, право может иметь место в обществе только при условии, если оно справедливое. В этом смысле оно неизбежно. Но то, что преподносится обществу под названием позитивного права, это не справедливое право, это монополия господствующего класса и нации, втиснутая в правовую оболочку. Это своего рода правовой прескриптивизм национального государства. Разрушение морали означает разрушение общества. Эти реалии подтверждаются всеми происходящими событиями. Сегодня такие масштабные общества, как США и Россия, не смогут продержаться даже часа без статус-кво, то есть свода официальных правил. Общество, как это мы время от времени видели во время кризисов, возвращается в сферу дикости и варварства.

Собственно говоря, эта ситуация выражает одну истину. Давая определение национальному государству, мы установили, что это — ничто иное, как состояние войны, втискиваемое чуть ли не во все щели общества. Эта истина находит свое подтверждение во времена кризисов. Наиболее критический потенциал характерен для обществ, живущих в рамках официального права. Причина кроется в скудости нравственного принципа. Если окружающая среда переживает кризис в масштабах бедствия, причина этого заключается в том, что на фоне скудости нравственного аспекта экологическое право находится в еще не развитом состоянии. Что касается окружающей среды, то она не может быть защищена правом, поскольку безгранична. Но правовое влияние предполагает установку предельно четких границ. Следовательно, в основе экологической проблемы кроется отрыв от принципа нравственного общества. У общества, не признающего за принципом нравственного общества заслуженного им места, не остается ни внутреннего, ни внешнего потенциала. Современные реалии очень четко подтверждают это.

Аналогичные признаки характерны и для принципа политического общества. Когда вместо политики утверждается ужасающий бюрократизм, у общества не остается никакой возможности к демократической деятельности. Национально-государственное администрирование, проникающее буквально в самые узкие «щели» общества, является выражением парализованного состояния общества. Общество, отдавшее в руки бюрократии все свои разработки, совместные дела, действительно, переживает глубокий паралич мышления и воли. Отнюдь не случайно Европа, осознавшая эту ситуацию, всеми своими силами лелеет принцип демократической политики. Развитие, пусть и в ограниченной форме, происходить из за того, что вместе с бюрократией она дает возможность проявиться социальной политике.

Современное национальное государство воспринимает политическое общество как угрозу своему существованию, единству и целостности. Волевые решения и бюрократический аппарат национального государства не только стали дамокловым мечом для политического элемента, являющегося формой существования общества, доведя его до недееспособного состояния, но попросту ежеминутно режут его на части. Это не только самая основная философская проблема современности — своей склонностью к фашизму она представляет собой на практике серьезное жизненное препятствие. Я говорил о том, что Гитлер лично потерпел поражение, но его система победила. Национально-государственная модель, своим стремлением ликвидировать политическое общество, однозначен фашизму Гитлера. Если он и не был первым, кто этого добился, то стал первым, кто официально объявил об этом.

Общество, лишенное политического принципа — это или труп, или, в лучшем случае, эксплуатируемое общество. Именно поэтому действеность, появившаяся в политическом принципе благодаря демократическому обществу, имеет очень важное значение для жизни. Она является основным подтверждением превосходства политической системы.

История цивилизации в каком-то смысле представляет собой историю сужения политического общества, его недееспособность и преждевременное старение. Классовое расслоение общества стало возможным только в результате подавления государством жестокой классовой борьбы. На это обстоятельство следует обратить особое внимание. Даже марксисты, больше всего занимавшиеся проблемой классовой борьбы, не смогли точно определиться в классовой природе проблемы. Они воспринимали классовое расслоение едва ли не как добродетель, авангард прогресса цивилизации. Считали его этапом, который обязательно должна пройти история и подойти к которому нужно с уважением, как некому мосту, соединяющему разные эпохи. Это преподносилось как необходимость, продиктованная историческим материализмом. В своем анализе цивилизации я особо подчеркнул, что классовое расслоение — это сужение нравственного и политического общества и его переход к гегемонии власти и государства по мере того, как углублялся процесс развития классового раслоения. История в этом смысле представляет собой жесткую классовую борьбу. Но классовое расслоение общества — это не только не прогресс и даже не развитие, а, напротив, социальный регресс и упадок. В нравственном смысле это не положительный, а отрицательный шаг. Утверждения о том, что классовое расслоение является неизбежным пунктом на пути к прогрессу, более того, озвучивание этого в форме марксистского постулата, стало серьезной ошибкой освободительной борьбы.

При сравнении политического общества с классовыми обществами видим, что наиболее верным признаком политического общества является его постоянная сопротивляемость классовому расслоению. Самым лучшим обществом является то, которое менее всего допускает классовое расслоение. Успех политической борьбы можно определить как умение не допустить классового расслоения в собственной структуре. Успешная политическая борьба может утвердить себя только тогда, когда она удерживает собственное общество от классового расслоения, следовательно, от попадания под воздействие односторонней силы механизмов власти и государства. Говорить об успешной политической борьбе в обществах, погрязших по горло в насилии, осуществляемом властью и государством, было бы серьезной ошибкой. Идеальным для политического общества стало бы признание таких власти и государства, которые или никогда не прибегали к авторитарно-государственному насилию (в этом смысле не столь важно, внутренний или внешний, национальный или наднациональный характер) или основаны на взаимном согласии, ставшем следствием консенсуса, определенного в ходе жесткой борьбы.

Современный капитализм является последней стадией цивилизации, на которой политическое общество более всего сужено и лишено возможности действовать. Это обстоятельство следует хорошо осознать. Позиции либерализма, являющегося идеологической гегемонией, гласят, что политическая борьба, даже демократическая политика, наибольшее развитие получили якобы в этот период. Данная идея, которая при поверхностном взгляде кажется правильной, на самом деле выражает совершенно обратное. Либерализм — это такой период, в котором нравственное и политическое общество вследствие максимального развития индивидуализма и монополизма были доведены до полного бездействия. Национальное государство, как максимальное сосредоточение власти, является максимально неполитическим обществом. Оно порождает такое общество, в котором нет места политике. Более того, не остается ничего того, что можно было бы назвать обществом. Общество как бы растворяется в структуре национального государства и компаний, принявших масштабы глобализации. Мишель Фуко считает в этом смысле защиту общества основой свободы. Он видит в утрате общества (то, что происходит вследствие чрезмерной индивидуализации и монополизации, то, что составляет суть современности) потерю не только свободы, но и самого человека.

В этом смысле современная демократия является единственным выходом для обретения свободы в меру защищенности общества. Общество, защищающее самого себя при помощи демократической политики (от индивидуализма, национального государства и монополий), делая действенной свою политическую структуру, превращается в современное демократическое общество. А современное демократическое общество, подтверждает свое умение, справляясь со всеми социальными вопросами, выпавшими на его долю, а также, концентрируя свою решимость, переходя к конкретным действиям, утверждая свое преимущество с помощью оживления идей культурного многообразия и, на этой основе, равенства. Таким образом, современная демократия не ограничивается осуществлением классовой борьбы на верной основе. Она не душит собственное общество руками новой власти или государства (в чем и заключалась трагическая историческая ошибка социалистической системы). Она не попадает в эту историческую ловушку. Она понимает, что по мере усиления власти и государственности развивается классовое расслоение, следовательно, теряется классовая борьба. Она должна считать одной из основных своих особенностей умение распознавать.

Как видим, при помощи современной демократии не создается новый тип общества — ни капиталистическое, ни социалистическое. Она не дает характеристики этих понятий, считая их пропагандистскими понятиями. Несомненно, реализуется общество, но такое современное демократическое общество, в котором максимальную роль играет нравственный и политический принцип, классовое расслоение не имеет никакой реальной возможности для развития. Следовательно, механизмы власти и государства или совершенно не могут насаждать свою власть, или же лишь посредством взаимного согласия. Принцип единства среди многообразия, равенства и свободы становится особенностью и индивидуальности (не индивидуализма), и общества. Более того, еще больше равенства, свобода и демократия становятся следствием преобразования и развития этого общества, чему в силу природы этого общества способствовали институты демократической политики.

б) Аспект экологического индустриального общества

Основой экономического и индустриального аспекта современной демократии является экология. Очень важно, особенно, дать правильное определение экономики. В этом смысле первостепенное значение имеет осознание того факта, что политическая экономика является инструментом искажения и инсинуаций. В особенности понятие «капиталистическая экономика» полностью является пропагандистской игрой и глупостью. Как мы уже установили в предыдущих томах, капитализм сам по себе является не экономикой, а кровным врагом экономики. Это сетевая организация, которая во имя прибыли монополий может привести в безжизненное состояние весь мир (за исключением горстки фараонов и немродов), а присущие ей социальные ценности (не только прибавочная стоимость) основаны на грабеже (речь идет о гегемонии идеологической и материальной культуры). В отличие от сорока разбойников и пиратов, капиталисты сформировали для себя многоуровневую идеологическую легальность, облачились в правовые одеяния и опираются на фундамент власти. При помощи этих средств они стараются скрыть свои истинные лица и суть. При помощи некоторых так называемых научных дисциплин, в первую очередь, политэкономии, они считают себя едва ли не столпами истины. Без брони, сотканной из мощной идеологии и силы, они не смогли бы просуществовать и дня. Установив при помощи этих действий свое господство над экономической деятельностью общества (основная форма деятельности нравственного и политического общества), включающей в себя и экологический смысл, являющийся фундаментальной формой существования общества, они и предотвращают развитие общества, и превращают его в источник счастья горстки «избранных».

Большое поучительное значение имеет то, что Фернан Бродель в своем определении экономики установил цокольный ярус, включающий в себя основные потребности человека, далее первый ярус, определяющий основную экономическую сферу деятельности товара вокруг рынка, не включающую в себя монополии и эксплуатацию цен, а верхний этаж, располагающийся над этими двумя и сформированный монопольными сетями и эксплуатацией цен, он определил как настоящую сферу деятельности капитализма, являющуюся противником рынка (И. Валлерстайн счел это определение очень важным). В свете этого определения становится предельно ясным, что стремление либерализма назвать капитализм рыночной экономикой — полнейшая чушь. Связь капитализма с рынком сводится только к тому, что, оперируя с ценами, эта система дикой игры, не стесняясь никаких гнусных поступков, стремится присвоить себе прибыль монополий и при необходимости, во имя этой прибыли может прибегнуть к таким действиям, как войны, кризисы. Более того, возможно остановить деятельность экономики, связанную с удовлетворением социальных потребностей, и перенаправить ее деятельность в наиболее прибыльные сферы (закон максимальной прибыли). Говоря об игре, мы имеем в виду противоестественную деятельность, способы агрессии, способные оторвать человеческое общество от основополагающих причин жизнедеятельности.

Все монополии цивилизации в целом и капиталистические монополии, в частности (аграрные, торговые, финансовые, монополии власти и национального государства), на протяжении всей истории были основными факторами экономической нестабильности, кризисов, проблем, голода и нищеты, экологических бедствий. На базе этого фундаментального фактора появились различного рода социально-политические классы, власти, чрезмерная урбанизация (и все болезни, основанные на этом), идеологические искажения (различного рода религиозные метафизические и околонаучные догмы), уродливые явления (искажение сути искусства) и зло (моральная нищета и коррупция). Последние четыре столетия современного капитализма дают многочисленные примеры этих искажений.

В условиях современной демократии экономика обретает свой истинный смысл. Она выражает собой осмысленную систематическую структуру, где находят свое отражение и потребительские ценности, являющиеся основной необходимостью обитателей вышеназванного цокольного яруса (удовлетворение наиболее важных потребностей), и обменная стоимость, являющаяся признаком реально рыночной экономики (пропорции взаимного обмена товаров). Экономика перестает быть сферой, относительно которой делаются расчеты на прибыль. Экономика обретает свой истинный смысл, став сферой общественной деятельности, в которой основные потребности не способствуют классовому расслоению, не наносят вреда экологии, а решается вопрос о том, как и при помощи каких методов можно сделать ее наиболее плодотворной сферой. Экономика обретает смысл как основная форма деятельности, на базе которой развивается нравственное и политическое общество. Экономика развивает это общество.

Экономическое мировоззрение современности, включая марксистскую политэкономию, так и не смогло избавиться от классового взгляда (гегемонистская точка зрения буржуазии). Привязав ценность к дилемме работник-работодатель, это мировоззрение так и продолжает пренебрегать и затемнять всю общественно-историческую почву. Ценность является продуктом деятельности исторического общества. Работодатель и наемный работник — не только не хранители этого продукта, но и самые настоящие узурпаторы. Доказательства предельно очевидны. Не будь бесплатного женского труда, ни один работодатель и наемный работник не смогли бы даже прокормить самих себя. Они не смогли бы продлить свое ежедневное существование. Даже один этот пример конкретно подтверждает антиэкономическую сущность капитализма. Мы всесторонне подчеркиваем то, что без общественно-исторической практики не было бы в целом цивилизации и, в частности, официальной современности.

Для экономического аспекта современной демократии основополагающей является индустриальная и экологическая целостность потребительских и обменных ценностей. Индустрия граничит с экологией и основными потребностями. Она не в состоянии нарушить эти две границы. То, что может сформироваться в данной ситуации, и есть экоиндустрия. Индустрия, не являющаяся экологической, не является экономической. Индустрия, утерявшая свои связи с экологией, ничем не отличается от механизированного чудовища, постоянно пожирающего и уничтожающего окружающую среду. Более того, у индустрии, утратившей свои связи с экономикой основных потребностей, нет никаких иных ценностей, кроме извлечения прибыли. Экоиндустрия с этими реалиями является основным принципом. Это основной принцип, в рамках которого должны быть взаимно связаны все виды экономической деятельности. В такой ситуации экономическая деятельность обретает свой истинный смысл, и тогда исчезает социальная почва для таких явлений, как безработица, перепроизводство и недостаточное производство, малоразвитые страны и регионы на фоне сильных развитых, противоречия между селом и городом, пропасть между классами, экономические кризисы и войны.

Безработица полностью является следствием искажения экономической структуры, преследующей одну лишь цель — извлечение прибыли. Экономический аспект современной демократии не предоставляет возможности для такого искажения. Безработица — это состояние общества, не вписывающееся в рамки человеческих представлений.

Перепроизводство и недостаточное производство тоже являются следствием искаженной экономической структуры, преследующей одну лишь цель — извлечение прибыли. В условиях актуальности основных потребностей и такого уровня развития индустрии не имеют смысла не перепроизводство, ни недостаточное производство. Я должен особенно подчеркнуть то, что в рамках климатических, природных условий перепроизводство и недостаточное производство, творимое руками человека, становится столь же нечеловеческим явлением, как и безработица.

Вопрос слаборазвитых и передовых стран и регионов является другим выражением нечеловеческого состояния, порожденного экономикой, основной целью которой является извлечение прибыли. Таким образом, посеяв семена различного рода противоречий между странами и регионами, такая экономика способствует бесчисленным кризисам, войнам на локальном, национальном и международном уровнях. Ясно, что экономика, находящаяся на службе у человеческого общества, ни в коем случае не может способствовать, не должна способствовать таким событиям.

То, что взаимоотношения между селом и городом, построенные на протяжении общественно-исторической практики на базе определенной деятельности и разделения труда, постепенно превращаются в клубок противоречий, нарушаются не в пользу сельского земледельческого общества, вызвано, опять-таки, тем, что экономика привязывается к институтам, преследующим единственную цель извлечения прибыли. То, что вместо взаимно обогащающих отношений города и села, земледелия, ремесел и индустрии насаждаются взаимно уничтожающие друг друга отношения, является еще одним ужасающим последствием закона максимальной прибыли. Село и земледелие доведены едва ли не до края пропасти ликвидации, город и индустрия уже переживают рост раковой опухоли. Не только экономика, но и само историческое общество поставлены перед гибельной пропастью уничтожения.

Обречение экономики, основанной на законе максимальной прибыли, на такого рода искажения, способствовало классовому расслоению, политическим распрям, локальным, национальным и международным войнам. Совершенно очевидно, что в основе всех этих негативных явлений, преподносимых в повествованиях цивилизации почти как неотвратимая судьба человечества, лежат эксплуатация и грабеж экономики ее антиподами в лице индивидуализма и монополизации.

Современная демократия не остановится на спасении экономики от этих убийственных тенденций. Она обладает той самой систематикой, которая позволит в более развитых условиях не допустить безработицу и бедность, перепроизводство и недостаточное производство, снизить до минимума различия между сильно и слабо развитыми странами, превратить противоречия между селом и городом в отношения, взаимно обогащающие друг друга. В пределах собственной систематики социальные и экономические различия не могут быть доведены до аспектов классовой эксплуатации. Развитие классов не углубляется. Не могут расти масштабы экономической эксплуатации и социальных противоречий, являющихся причинами кризисов и войн. Система современной демократии также не позволит поглотить ни село и земледелие, ни город и индустриальную деятельность, развивающиеся в реальных масштабах. Основные аспекты современной демократии преподносят механизм этот в виде целостности. Современная демократия охватывает все сообщества в аспекте их экономической деятельности, в связи с нравственным и политическим аспектом, в единстве ее экологических и индустриальных элементов. Они связаны неразрывными узами. Они не оставит места для когтей индивидуализма и монополизма. Во всех видах общественной деятельности уделяется внимание экологической экономике и экологической индустрии. На этой почве проекты, направленные на восстановление окружающей среды и оживление земледелия, превращения села в сферу жизнедеятельности с наиболее здоровой окружающей средой, обладают потенциалом, позволяющим даже самостоятельно ликвидировать безработицу и бедность. Безработица противоречит природе человека. То, что человек, обладающий столь развитым мышлением, остается без работы, возможно только в результате властных действий другого человека, что, в конце концов, и происходит. Как может природа, не оставляющая без дела даже муравьев, вдруг оставить без работы самое развитое существо, каковым является человек? Как может бедность стать роком в эпоху технологии, являющейся наиболее потрясающим продуктом человеческой практики, и индустрии, основанной на этой технологии?!

Ясно, что необходимо структурное преображение. Исторические реалии и актуальность демократической современности обладают такими способностями, которые не отчуждают человека от собственной практики и труда. Промышленный переворот, став одним из крупных этапов этой практики, является победой общества и экономики. Проблема в том, что современный капитализм изначально поставил эту беспрецедентную борьбу на службу своему закону извлечения прибыли. Создав для этого невиданный индивидуализм и монополизм (торговый, промышленный, финансовый, авторитарный и национально-государственный), довел историческое общество до пропасти уничтожения. Современная демократия в определенном смысле является названием систематической и структурной революции на фоне этого искаженного восприятия современности. Экоиндустрия является одним из основных аспектов этой революции. Даже этот аргумент самостоятельно может подтвердить жизнеспособность современной демократии.

Хотя классическую экономическую единицу официальной современности пытаются представить в виде компаний семейной и профессиональной структуры, это единицы, целью которых является извлечение прибыли. Ни у кого из них нет никаких иных забот, кроме извлечения прибыли. Несмотря на то, что, развернув, как спрут, свои щупальца, они не оставили в мировом масштабе ни одной нетронутой экономической сферы, единственная проблема, которая их интересует, касается того, как обеспечить максимальную прибыль. С одной стороны, безработица достигла грандиозных размеров, а бедность и разница в доходах растут как снежный ком, сотни миллионов людей умирают с голоду. С другой стороны, колоссальный производственный потенциал оставлен впустую, способствует кризисам перепроизводства и недостаточного производства. Банкротство земледелия и ликвидация сельского общества, создание компаний, основанное на законе максимальной прибыли, являются следствием деятельности экономических, точнее, не имеющих никакого отношения к экономике, единиц. Основная экономическая единица современной демократии, с интеллектуальной и структурной позиций, конечно же, будет антагонистична этим компаниям, цель которых — извлечение прибыли.

Экономика, являвшаяся деликатной темой на протяжении всей истории, всегда была головной болью нравственного и политического общества. На вершине этого айсберга размещаются такие явления, как беднота, голод и смерть, представляющие собой глобальную угрозу обществу. Прибыль, как и накопление, никогда не воспринималась обществами на легальном уровне, всегда считалась источником зла, воровства и при первой возможности подлежала конфискации. Ясно, что, привязавшись к такой цели, нельзя построить экономику. Впрочем, как уже говорилось, разговоры об экономике как о деятельности, являющейся антиподом экономики, сами по себе являются противоречием.

Единственный путь освобождения от этого противоречия пролегает через экономику экосообщества. Тысячы экосообществ могут организоваться в экономическую единицу. Если принять во внимание экоиндустриальный принцип земель, утративших свое предназначение и подвергшихся раздроблению в следствие семейного характера землепользования, можно понять, что их реорганизация является проблемой, которая вновь стала постоянной. Формирование экосообществ в земледелии является одним из основополагающих экономических принципов современной демократии. Привязанность к поместью, оставшаяся от крепостной и рабовладельческой эпох, утратила в связи с этим реальность. Экосообщства, которые начнут реализовываться по мере формирования земледельческих единиц в экологических мерках, станут фундаментом современного села. Иными словами, село, точнее, современное село, становясь экосообществом, могут вновь существовать как экономические единицы в рамках экологических параметров.

В городах тоже могут быть сформированы аналогичные экосообщества. В планировании градостроительства с сильной экологической составляющей экономика выстраивается как часть общего плана. Точно так же, как нет необходимости в бюрократии, поглощающей город, не должно быть и экономики, поглощающей город. Виды экономической деятельности, соответствующие природе каждого города, могут быть организованы в качестве единиц оптимальной величины, целью которых будет ликвидация безработицы и бедности населения городов, созданных не с целью извлечения прибыли. Население может быть распределено по этим единицам в соответствии со структурой и способностями.

Может показаться, что здесь речь идет о социалистической плановой экономике. Но модель, о которой мы говорим, — это совершенно иное. Централизованная экономика не имеет никакого отношения ни к экономике, развивающейся по команде сверху, ни к диким, так называемым «экономическим», но находящимся вне экономики компаниям, единственной целью которых является извлечение прибыли. Это структура, в которой реализуются решения и практические действия местного нравственного и политического общества. Безусловно, необходима координация, предусматривающая национальные, региональные, даже международные условия. Но она не сможет отменить причастность этих решений и практических действий к инициативам локального общества. Должен повторить, что экономика не является технической базисной проблемой. Эта деятельность, являясь основополагающей тканью существования обществ, осуществляется при помощи взглядов, дискуссий, решений и организационных усилий и действий всего общества. Отрыв человека от экономики лежит в основе всех отчуждений. Предотвращение этого отчуждения является важнейшим условием успеха, а единственный путь к этому пролегает через распределение экономики между всеми сообществами. Подобно тому, как невозможно чтобы «один ел а другой смотрел», также невозможно чтобы «один работал а другой гулял». Экономика является основополагающим условием существования общества, и ее следует организовать на основе привязанности к устоям абсолютного социального стержня, экологии и рентабельности. Ничто, кроме общества и всех сообществ, не может обладать правом ни на такое существование, ни на его отмену. Единицы, в том числе торговые, промышленные, земледельческие, даже при условии исполнения инструментальной роли, финансовые, должны соответствовать этим фундаментальным принципам. Эти принципы должны лежать в основе и огромной фабрики, и земледельческой организации.

В условиях современной демократии собственность экономических единиц теряет свое значение и отодвигается на второй план. Собственность, конечно же, будет принадлежать сообществам, хозяйствующим соответственно принципам. Ни семейная, ни государственная собственность не могут стать отражением современной экономики. Государственная и семейная собственность, оставшаяся от иерархии, не в состоянии продолжить свое существование даже в условиях современного капитализма. Даже компании под давлением экономических аргументов постепенно входят в состав совместной собственности трудящихся. Но, серавно не следует грубо делить друг от друга нормы собствености. Точно так, как две культурные системы сосуществуют в тесной взаимосвязи, так и системы собственности длительное время сохранят свое сосуществование. Подобно тому, как семейная собственность сохраняется в общественной собственности, государство тоже сохраняет свое влияние и вклад. Важно быть открытым для гибких норм собственности, способных дать ответ на проблемы окружающей среды, производительность, безработицу. Любая форма экономности служащая существование, свободу, доброту личности ценна, даже как собственность. Но поскольку эти ценности не могут формироваться без сообщества, правильнее всего было бы решение проблем в оптимальных границах. Современная демократия вновь разместила в современных условиях на фундаменте нравственного и политического общества собственность, имеющую общественное происхождение и на протяжении всей истории никогда не терявшую своего общинного характера существования. В этом смысле она в состоянии успешно сыграть свою историческую роль.

в) Аспект демократического конфедеративного общества

Третий аспект социальной природы можно на административном уровне определить в форме демократической конфедеративной системы. Несмотря на все опасения, тройственный аспект имеет поучительный характер. Важно теснее переплетение аспектов. Волюнтаристское установление одного аспекта вместо другого может быть и возможно, но то, что из этого получится, не будет современной демократической системой, это будет нечто иное. «Триада» современного капитализма тоже развивается в тесной внутренней сопряженности. Существование одного аспекта требует наличия другого.

В противовес национальному государству, являющемуся основной государственной формой официальной современности, в условиях современной демократии формируется демократическая конфедеративная система. Ее можно назвать «негосударственной системой политического администрирования». Именно эта особенность делает систему самобытной. Ни в коей мере нельзя путать демократическое администрирование с государственным управлением. Государства правят. Демократии управляют. Государства основаны на власти, демократии на коллективном согласии. Государства назначают управленцев, демократии выбирают их. Для государств важнее всего необходимость, для демократий добровольность. Такие же различия можно перечислять и дальше.

Демократическая конфедерация не является формой управления, свойственной, как это принято считать, нашему времени. Это система, находящая свое место в истории. История в этом смысле является не централизованно государственной, а конфедеративной. Государственная форма, благодаря своей официозности, является более распространенной, но общественной жизни близок конфедеративный характер. Постоянно стремясь к централизации, государство берет за основу интересы монополий, на которых оно базируется. В противном случае оно не сможет защитить эти интересы. Только очень жесткая централизация может обеспечить уверенность. В конфедерации действует принцип обратного. Взяв за основу интересы не монопольные, а социальные, она по возможности избегает централизации. Общества состоят не из однородной единой массы, а из многочисленных сообществ, институтов и различий, поэтому ощущают необходимость обеспечения единства всех сообществ в общей гармонии. Следовательно, чрезмерно централизованное управление в сфере этого большинства приводит к частым взрывам — в истории есть множество примеров. Что касается демократической конфедерации, то на сей счет существует гораздо большее количество примеров, поскольку это соответствует самовыражению каждого сообщества и структуры. То, что данная система не получила широкого признания, объясняется гегемонистской структурой и идеологией официоза. Даже не получив официального признания, общества на протяжении всей истории в основном носили конфедеративный характер. Стиль управления племенами, родами, народами давал возможность проявления гибкой конфедерации. В противном случае была бы нарушена их внутренняя специфика, что привело бы к разрушению их жизнедеятельности. Даже империи в своей внутренней структуре основываются на бесчисленных различных управлениях. Различные родоплеменные сообщества, народности, теократии, королевства, даже республики и демократии могут объединиться в структуре одной империи. В этом смысле очень важно понять, что даже те империи, которые считаются наиболее централизованными, в каком-то смысле являются конфедерациями. Тенденция к централизации исходит не от общества, а является той моделью управления, в которой ощущает потребность монополия.

Современный капитализм — это показатель максимальной централизации государства. В то время, как политическая и военная сила общества применяется в пользу самой сильной монополии, называемой властью, а общество обрекается на совершенное военно-политическое бессилие, современные монархии и развиваемые следом за ними национальные государства становятся именно тем руководством, которое с военно-политической точки зрения больше всего обессиливает и обезоруживает общество. Явление, называемое социальным спокойствием и правом, это ничто иное как институт господства класса буржуазии. Усиление эксплуатации и обретаемые ею новые формы породили потребность в национальном государстве. Национальное государство, которое можно было бы назвать также организацией власти в форме максимально централизованного государства, является основной формой управления современности. Такого рода понятие, как «буржуазная демократия», ставшее одеянием буржуазии, применяется, в основном, для сохранения ее легального статуса в обществе. Национальное государство воплощается на почве отрицания демократии и даже республики. Демократия и республика — это формы управления, по своей сущности отличающиеся от национального государства.

То, что современная демократия, имея в виду историческую платформу и актуальную сложную социальную природу, считает демократическую конфедерацию основополагающей политической моделью, отнюдь не является волюнтаристским выбором. Современная демократия отображает политический пояс нравственного и политического общества. Не осознав в полной мере того, что социальная природа не является однородной и монолитной, очень сложно понять сущность демократической конфедерации. Последние четыре столетия истории официальной современности — это история своего рода геноцида полиэтнического, поликультурного общества с многообразной политической структурой и системой самообороны в угоду гомогенной нации (в целом это — культурный геноцид, но время от времени осуществлялось и физическое истребление). Демократическая конфедерация — это история настойчивого стремления к укреплению самозащиты, этническому разнообразию, многогранности культуры и различным политическим образованиям. Новейшая эпоха — это продолжение столь противоречивой истории современности в новых формах.

Трещина, появившаяся в мировую финансовую эпоху на теле национального государства, восславляемого в качестве высшей божественной ценности последних двух столетий, и актуализация насильственно ассимилированных, угнетенных и как бы мстящих ему социальных реалий — это два взаимосвязанных процесса. Характерное для финансовой эпохи понимание прибыли требует изменения национального государства. Это изменение играет серьезную роль в обретении кризисом системного характера. Что касается попыток неолиберализма реставрировать национальное государство, то никакого успеха не наблюдается. В этом смысле очень поучителен опыт Ближнего и Среднего Востока.

Демократическая система, противостоящая официальной и вынужденная последовательно упрочнять свое положение, на пути утверждения факта своего существования в подобных условиях оказывается лицом к лицу с необходимостью решения проблем, связанных с формой своей реализации. С этой целью мы постарались определить то, что конфедерация не только не чужда истории, но является наиболее точным ответом на усложняющуюся природу современного общества. Мы часто говорили о том, что наилучшей возможностью самовыражения нравственного и политического общества является демократическая политика. Демократическая политика является способом построения демократической конфедерации. Именно это — источник ее демократичности. Противостоящая демократии современная система, стремящаяся продлить свое существование при помощи своих последовательно централизующихся, проникающих во все сферы общества механизмов государства и власти, по сути, уничтожает политическую сферу. С другой стороны, демократическая политика, дающая всем слоям общества и всем народам и нациям возможность самовыражения в качестве политической силы, одновременно строит политическое общество. Политика вновь вступает в общественную жизнь. Без активизации политики кризис государства не может быть урегулирован. Источником кризиса является игнорирование политического общества. Демократическая политика — единственный путь урегулирования углубившихся в настоящее время государственных кризисов. Иначе более жесткие, централизованные поиски самого государства неизменно приведут к резким разломам.

Вышеупомянутые факторы еще раз подтверждают то, что демократическая конфедерация становится актуальной в качестве сильной альтернативы. То, что конфедерация, изначально поддерживаемая в Советской стране, была активно ликвидирована во имя централизованного государства, повлияло на распад социалистической системы. То, что национально-освободительные движения не только не достигли больших успехов, но и распались в кратчайшие сроки, тесно связано с их неумением развить достаточный уровень демократической политики и конфедерации. В основе двухсотлетних опытов и неудач революционных движений лежит ошибочное признание национального государства наиболее революционной, а демократической конфедерации, наоборот, отсталой политической формой.

Личности и движения, считавшие, что, обратив свои взоры к национальному государству, являющемуся фактически сильнейшим оружием современного капитализма, можно будет кратчайшими путями осуществить важнейшие социальные преобразования, очень поздно осознали, что этим оружием они выстрелили в самих же себя.

Демократическая конфедерация не только обладает потенциалом, позволяющим ей преодолеть все негативные явления, исходящие из национально-государственной систематики, но также является самым подходящим инструментом политизации общества. Это очень простой и легко применимый инструмент. Любое сообщество, этнос, культура, религиозная община, интеллектуальное движение, экономическая единица и т. п. могут автономно самовыражаться в качестве политической единицы. Понятия «федерализм» или «автономия», «самостоятельность» могут быть оценены в этих рамках и в этом ракурсе. Любая самобытная единица от местного до мирового масштаба имеет шанс на формирование конфедерации. Основным признаком местной конфедерации является право на свободное обсуждение и принятие решений. Любая самобытность или федеративная единица уникальна в силу того, что имеет шанс на внедрение прямой демократии, которую можно назвать еще и представительной демократией. Источником ее потенциала является возможность применения прямой демократии. Именно это является обоснованием ее основной роли. Если национальное государство отрицает прямую демократию, то демократическая конфедерация, напротив, формирует демократию и делает ее дееспособной.

Федеративные единицы, являющиеся главными клетками прямой представительной демократии, являются идеальными и беспрецедентными с точки зрения своей гибкой структуры, позволяющей им преобразоваться в конфедеративные единицы, если этого потребуют условия и возникнет необходимость. Демократическим является любой политический союз, учитывающий интересы единиц, основанных на демократии. Политическую функциональность любого уровня, начиная от местных самостоятельных единиц, основанных на принципе прямой демократии, вплоть до самых крупных, имеющих мировой характер, можно назвать демократической политикой. Реальная демократическая система является формулированным воплощением всех этих процессов.

Внимательное наблюдение за социальной природой позволит легко прийти к следующему выводу: национальное государство — это железная клетка, а демократическая конфедерация — это наиболее подходящая освободительная модель. Насколько национальное государство давит на общество, делает его однотипным и максимально отдаляет от демократии, настолько же демократическая конфедеративная модель является освободительной, допускает плюрализм и способна к демократизации общества.

Еще одно обстоятельство, на которое следует обратить внимание: это очень богатое содержание федеральных и самостоятельных местных единиц. Очень важно понять, что потребность в конфедеративных единицах может быть и в селе, и в любом городском районе. Любое село или район спокойно могут стать конфедеративным союзом. Приведем примеры: с одной стороны, — это экологическая единица села, то есть ее федеративность, с другой стороны, — это многочисленные единицы прямой демократии, например, союзы женщин, самообороны, молодежи, образовательные, фольклорные, общества здравоохранения, взаимопомощи и многие другие, объединяющиеся в масштабе данного поселения. Эту новую единицу единиц легко можно назвать конфедерацией (единицей федеративных единиц) или союзом. Проецируя данную систему на местный, региональный, национальный и всемирный уровни, можем спокойно осознать, насколько охватывающей и содержательной системой является демократическая конфедерация. В ракурсе конфедеративной систематики еще лучше можно понять, что все три аспекта современной демократии обладают взаимодополняющим характером. Поскольку каждый из аспектов обладает потенциалом, позволяющим открыто обсуждать, выносить оценки, принимать решения, реорганизоваться и проявлять оперативность, историчность и целостность социальной природы обеспечиваются наилучшим образом.

Общественную самооборону можно наилучшим образом реализовать в рамках демократической конфедеративной системы. Являясь одним из институтов демократической политики, самооборона входит в структуру данной системы. Само понятие «самооборона» является концентрированным выражением демократической политики.

Национальное государство в основе своей — военная система. Все национальные государства оказываются следствием крайне беспощадных, длительных внутренних и внешних войн, протекавших в различных формах. Невозможно найти ни одно национальное государство, которое не было бы результатом войн. Не только на стадии создания, но более того, на стадии структуризации и распада национальное государство внутренне и внешне заковывает все общество в милитаристские доспехи. Общество полностью военизируется. Структуры власти и государства называемые гражданской администрацией на самом деле являются занавесом этой военной брони. Механизмы, называемые буржуазными демократиями, идут еще дальше, и, маскируя под слоем демократического лака эти милитаристские образования и мышление, загружают сознание пропагандой либеральной, демократической социальной системы. Не разобравшись в этом страшном противоречии современного управления, нельзя говорить о сколько-нибудь правильной политической деятельности и реализации демократической политики. Это явление и называется «нацией воинов». Оно характерно для всех национальных государств, создававшихся на протяжении четырехсот лет. Именно это лежит в основе всех социальных проблем, кризисов и разложения. Навязываемые как модели решения и часто повторяемые различные фашистские административные практики (с переворотами, без переворотов, военный, гражданский фашизм) соответствуют природе национального государства. Это — наиболее специфическое состояние его формального выражения.

Демократическая конфедерация может остановить эту милитаризацию, исходящую от национального государства, только при помощи такого инструмента, как самооборона. Общества, не способные на самооборону, теряют свою идентичность, политические особенности и демократизацию. Именно поэтому аспект самообороны для общества — это не обычная военная защита. Самооборона тесно связана с такими явлениями, как сохранение национального самосознания, обеспечение политической активности и демократизация. Общество может говорить о сохранении своей идентичности, обеспечении политической активности и умении осуществлять демократическую политику только в том случае, если оно может защитить себя самостоятельно. В свете этих реалий демократическая конфедерация одновременно позиционирует себя как система самообороны. В эпоху всемирной гегемонии монополий и в условиях милитаризации всего общества в национально-государственной форме современная демократия может противостоять этой гегемонии только с помощью организации самообороны в любое время и в любых условиях, базируясь на демократической политике, основанной на конфедерации. В противовес существующим в мире гегемонистским сетям и узам (торговые, финансовые, промышленные, авторитарные, национально-государственные и идеологические монополии) современная демократия должна развивать жизнеспособную сеть конфедераций, самообороны и демократической политики.

Последняя проблема, которой нельзя не коснуться в этом аспекте,– это проблема продолжения взаимоотношений и противоречий между ними. В частности, авторитарные подходы, характерные для социалистических и национально-освободительных течений (власть, даже диктатура пролетариата вместо власти буржуазии, национальная власть вместо колониальных, соглашательских режимов), совершая самые трагические в истории ошибки, фактически предоставляют капитализму заметные шансы на продолжение собственного существования. Это и аналогичные течения, для которых характерно стремление разрушить власть и государство для того, чтобы установить на его месте новую власть и новое государство, несут ответственность за то, что общество буквально задушено милитаризацией, утратило свой политический характер и позиции в борьбе за демократию. Около двух столетий сторонники аналогичных позиций своими руками преподносят национальногосударственной системе капиталистического гегемона победу на золотом подносе. Анархисты и некоторые феминистские и экологические движения нашего времени, а также иные гражданские общества и сторонники левого мировоззрения пусть и поздновато, но пришли к более позитивным позициям по данному вопросу.

Длительное мирное, хотя и противоречивое сосуществование двух современных систем в такой форме, условия и принципы которого мы раскрыли ранее, попросту неизбежно. Это жизненные реалии. Столь длительное сосуществование при отсутствии принципов, на основе капитуляции или же при помощи милитаризма и конфликтов было бы невозможно. В тех случаях, когда систематика национального государства попирает условия и принципы мирного сосуществования с систематикой демократической конфедерации, политическая философия, стратегические и тактические подходы, общественно-историческая свобода, равенство и демократия продолжат свой путь на основе самозащиты.

Я постоянно использовал метод сравнительного исторического анализа двух разных типов современности, хотя истина сама по себе оказалась раздвоенным. Как это было на протяжении всей истории цивилизации, эту дилемму подтверждает более краткосрочная современность в комплексе всех взаимоотношений и столкновений. Опираясь на эти свидетельства, я постарался сформулировать определения и краткий анализ, пусть это и носило экспериментальный характер. Я не сомневаюсь в том, что это будет воспринято, по меньшей мере, как проект мышления. Несомненно, критика и различные предложения пойдут на пользу моей работе.

Нельзя отрицать, что капитализм, как система извлечения прибыли и накопления капитала, оставил на современности собственное клеймо и по сей день продолжает существовать как мировой гегемон во власти финансового капитала. Нельзя отрицать и того, что капитализм как система (всемирная капиталистическая система) во всех условиях места и времени своего создания таит в себе силы, находящиеся с ним в состоянии глубоких противоречий. Эти силы, которые мы для терминологической легкости постарались определить как силы современной демократии. Это не просто социалистические и национально-освободительные движения, это, в первую очередь, анархизм, а также дающие о себе знать в последнее время экологические, феминистские и радикальные религиозные системы. Целостность системы давно уже разорвана, все внутренние и внешние тенденции (скорее всего, их стоит назвать внешними, потому что социальная природа признает истинными только внешние силы), во всех условиях места и времени существования системы постоянно напоминают о своем существовании, говорят о свободе и равенстве. Они не прекращают своих системных поисков.

Как на протяжении всей истории цивилизации, так и в современном мире взаимное уничтожение системами друг друга и их тяга к монополизации не только не дают результатов, но и сами становятся тяжкой платой за это. Несомненно, их слепота усугубляла список этих системных войн. Активно наступая друг на друга, системы стремятся продолжить свое существование. Все гегемонии, от мировых до локальных, а также порождаемая ими борьба продолжают существовать, усиливая свои позиции благодаря извлеченным урокам. По мере того, как проходит сосуществование мира и войны, мы тоже продолжим свое сосуществование. Если анализ и решения больше всего отражают успех, правду, добро и красоту, конечно же, мы можем мечтать о таком красивом мире, который можно было бы назвать жизнью без мира и войны. Мы можем реализовать этот мир. Конечно же, более ценным было бы такое состояние, где больше мира и меньше войн, и усилия, направленные на его осуществление, поистине благородны — только при условии, что эти усилия должны быть принципиальными и достойными.

Мы дали определение гегемонии всемирного финансового капитала как самого глубокого кризиса. Развитие событий подтверждает это определение. В частности, мы детально раскрыли системный и структурный характер кризиса. Даже ежедневные сообщения о кризисах подтверждают его системный и структурный характер. В периоды кризиса современные системы отличаются генеративностью. Если одни системы порождают себе подобные в тяжелых паралитических спазмах, то немало и таких, которые разрешаются здоровым потомством. В либеральной утопии капитализма всегда актуален пакет очень широких и эклектических решений. Составляются дневные, недельные, месячные, годовые, десятилетние, пятидесятилетние планы. Это их дело, они и дальше будут составлять эти планы.

Шанс сил современной демократии может еще больше раскрыться в эти кризисные периоды. Величественная история борьбы, утопические теории свободы и равенства буквально озаряют им путь, как и серьезные выводы, сделанные из поражений и недостатков. Когда в ход пускаются тесно сопряженные друг с другом интеллектуальные, нравственные и политические функции, то, конечно же, повышаются шансы на успех. Опять же, периоды системных и структурных кризисов обладают такими специфическими сторонами, которые необходимо принять во внимание. Как бы ни тащились по следам прошлого наука и нравственно-политическая философия, которые следовало бы применить в жизни, нельзя игнорировать то, что они должны содержать в себе новизну. В противном случае имевшие место в прошлом проблемы могут стимулировать появление новых. Опасность усугубляется тем, что либерализм очень активно становится неолиберализмом. Нельзя забывать того, что пока все ждали революционных перемен во время Великой депрессии 1929 года, появилась фашистская волна, которая и по сей день не теряет своего влияния. Общество, как никогда и нигде прежде, лишалось своих нравственных и политических качеств. Коммуникативные технологии дают силам всемирной идеологической гегемонии огромные возможности представления виртуальных миров и искажения реального мира. Они не видят никакого вреда в том, чтобы преспокойно представить загнивающие образования под видом новых, в новой упаковке. Существующая масса давно уже превратилась в стадо на службе у фашизма. Все это я говорю для того, чтобы подчеркнуть следующее: до тех пор, пока мы, не ограничиваясь объединением аналитической и чувственной сторон действительности, вместо того, чтобы ломать чувства, не перенесем во все сферы и в каждое мгновенье нашей жизни обязательный принцип нравственности и политики, перед нами могут вставать любые проблемы. В следующей части труда мы рассмотрим эти вопросы.