ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Подлинные автократические устремления лидеров

ГЛАВА I. Устойчивость лидерства

Одна из главных особенностей, на которую, вероятно, обращают внимание те, кто изучает историю социалистического рабочего движения Германии, – устойчивый состав его руководителей.

В процессе формирования Германской империи, в 1870–1871 годы, невероятные энергичность и образованность обеспечили Вильгельму Либкнехту и Августу Бебелю позиции лидеров рабочего движения. Спустя 30 лет, на рубеже столетий, они все еще занимают те же посты[145]. Такое постоянство руководства германских социалистов особенно примечательно по сравнению с руководством рабочих партий других европейских стран, где лишь немногим партийным руководителям из рядов международной рабочей ассоциации удалось сохранить свои позиции и в новом веке. (Исключение составляет только Италия, где результат был сходен с германским, но по иным причинам.) С уверенностью можно сказать, что в Германии социал-демократические лидеры проводят свою жизнь в партии, стареют и умирают у нее на службе.

Ниже мы обратимся к незначительному количеству политических перебежчиков из социалистического лагеря. Некоторые партийные сотрудники посвящают себя не только работе в партии, но и другой деятельности. Некоторые литераторы, чья политическая карьера в партии заканчивается так же стремительно, как и возникла, после непродолжительной и яркой работы сменяют суровую политическую арену на тихий труд в своих закрытых кабинетах. С этим процессом в значительной степени связана и недостаточная отрефлексированность социологической теории в научных кругах. Это относится, например, к доктору Паулю Эрнсту, работавшему в свое время редактором Volkstribune, доктору Бруно Вилле, возглавлявшему Jungen, доктору Отто Эриху Хартлебену, редактору раздела театральной критики в Vorwarts (никогда, однако, не принимавшему участия в партийных собраниях), доктору Людвигу Вольтманну, представителю рейнского города Бармен на партийном съезде 1899 года в Ганновере, на котором он выступал защитником Бернштейна. Вольтманн, автор выдающихся работ по социологии, основанных на теории социализма, позже посвятил себя исследованиям в области политической антропологии, имевшим националистическую направленность. Эрнст Гистров (доктор Вилли Гельпах) и многие другие, невероятно образованные и одаренные люди, снискали славу в литературной или научной сфере, но не были созданы для последовательной партийной работы. Также в истории социал-демократии нередко появляются люди, одержимые одной конкретной идеей, которые не могут расстаться с надеждой перестроить на основе этой идеи всю социал-демократию или, по крайней мере, присовокупить ее к существующей социал-демократической теории. Одним махом они запрыгивают в партию, но, как только понимают, что стремились к невозможному, охладев, отходят в сторону. Для примера можно вспомнить съезд партии 1902 года в Мюнхене, на котором не принадлежащий к официальной церкви священник из Висбадена Георг Велькер, новоиспеченный член партии, предложил заменить доктрину «религия = личное дело» на тактически опасную максиму «раздавить гадину!». На проходившем в то же время женском конгрессе социал-демократической партии доктор Карл фон Оппель-Капштадт, только что вернувшийся из Капской колонии и примкнувший к рядам социал-демократов, настаивал на том, что каждый член социал-демократической партии должен владеть иностранными языками и даже диалектами, и с особым рвением выступал за введение универсального обращения на «ты» между сотрудниками партии. Но это вполне естественные побочные явления любой политической партии. Особенно если она, как социал-демократическая, естественным образом притягивает всесторонне развитые умы. Любой субверсивной и старательно ведущей свою работу партии суждено стать недолгосрочным плацдармом для аутсайдеров и шарлатанов, для всех, кто старается излечить страдания рабочих с помощью использования нового мыла, одежды из чистой шерсти, вегетарианства или молитв.

Однако куда более заметное влияние на партию оказала не потеря таких социалистов «от случая к случаю», а ущерб, нанесенный во времена формирования первых антисоциалистических законов, когда значительная часть лидеров партийного движения была вынуждена перебраться в Америку[146]. И тем не менее! Число тех, кто пережил это страшное время и даже вышел из него победителем, поразительно велико. Очевидно, что во времена относительного политического спокойствия устойчивость в кругах партийных руководителей особенно велика. Автор постарался установить число тех, кто до сего дня, anno 1910, сохранил ведущие партийные позиции, изучив регистрационные списки трех партийных конгрессов, состоявшихся в 1893 году в Социал-демократической партии Германии, Французской рабочей партии и Итальянской социалистической партии. Он пришел к следующим результатам, которые едва ли могут претендовать на полную научную объективность, но тем не менее довольно близки к истине: из 207 кельнских делегатов к 1910 году осталось 60, из 93 парижских – 12, из 311 делегатов конгресса Эмилии – 102 [147]. В Италии и Германии процент, таким образом, довольно высок, Французская рабочая партия немного отстает[148]. Левые буржуазные партии континентальной Европы вряд ли могут похвастаться подобной стабильностью состава правительства. Еще большее постоянство наблюдается только среди партийных чиновников. Истоки этой устойчивости, как мы убедимся ниже, определяются множеством факторов.

Продление срока полномочий таит в себе опасности для демократии. Предусмотрительные демократические организации заботятся о сменяемости руководства[149]. Если судить по количеству мест в правительстве, полученных в результате голосования, и частоте проведения народных выборов, граждане Америки могут гордиться образцовой демократией. Причина широкого применения всеобщего избирательного права коренится не только в работе законодательных органов, но и в деятельности высокопоставленных чиновников и судей. Подсчитано, что каждый американский гражданин в среднем голосует 22 раза в год [150]. Подобная же электоральная активность характерна сейчас и для любого члена крупной демократической рабочей партии: выдвижение кандидатов на выборы в рейхстаг и в районные советы, на городские выборы, выборы районных депутатов и выборы представителей партии на национальных съездах, выдвижение кандидатов на выборы правления, перевыборы всех инстанций е da capo. Почти в любой социалистической партии или профсоюзе всех аппаратчиков выбирают на ограниченный срок, приблизительно каждые два года все они должны переизбираться. Чем дольше лидер занимает должность, тем больше становится его власть над массами и тем сильнее их зависимость от него. Высокая периодичность выборов, таким образом, оказывается простейшей защитой демократии от ядовитых паров олигархии. Лидер любой демократической партии обязан своей должностью только избирателям и к тому же постоянно должен переизбираться (а это всегда связано с риском не быть переизбранным и потерять должность), на первый взгляд кажется, что такая демократия незыблема.

Последовательное соблюдение основных демократических принципов не принимает во внимание привязанности и традиционализм. Как и в политическом устройстве конституционных государств, где парламент составляют представители правящей партии, руководство отдельных партий также должно состоять из сторонников ведущей политической партийной линии[151]. Таким образом, старые партийные сановники должны постоянно освобождать место новым силам, новым завоевателям партийной власти. Кроме того, должно существовать совершенно естественное стремление не оставлять своих соратников по партии на одних и тех же должностях на слишком долгие сроки, иначе они замшеют и окончательно убедят себя в собственной исключительности. Но вместо этого сохранение традиции и инстинктивная потребность в стабильных отношениях создают впечатление, что руководство партии представляет скорее прошлое, а не настоящее. Руководство устойчиво не потому, что оно представляет существующую внутри партии расстановку сил, а лишь потому, что однажды оно уже было сформировано. Это закон инертности или, иначе говоря, застоя, который обеспечивает партийным руководителям пожизненный мандат. Эти тенденции, господствующие в любой хорошо организованной партийной системе, особенно ярко выражены в немецкой социал-демократической партии. Из-за них высшее партийное руководство становится несменяемым. Практика полной смены состава партийного руководства каждые два года должна была стать главной привычкой социал-демократической партии – демократической партии par excellence. В реальности же подобная практика не только чужда немецкой социал-демократии, но и любое ее упоминание вызывает яростное сопротивление рядовых членов. Согласно Организационному уставу, принятому на конгрессе в Майнце в 1900 году, все правление партии, состоящее из семи членов (два председателя, два секретаря, один казначей и два заместителя), должно переизбираться на ежегодном съезде партии «голосованием за партийный список абсолютным большинством голосов». Это постановление соблюдается лишь в том, что обычно на каждом партийном съезде в бюллетенях перечислены имена членов прошлогоднего партийного правления. Таким образом, они рассчитывают сохранить существующий состав руководства. De jure каждому, у кого есть право голоса, дозволяется внести в список изменения и вычеркнуть кого-то из предложенных кандидатов, особенно в условиях анонимного голосования. Но тем не менее существующий бюллетень все еще представляет собой явление, которое по аналогии с corriger la fortune можно назвать corriger la democratic. Нам уже известно, каким позором и обвинениями в нелояльности может обернуться собственноручное изменение – по факту использования своего законного избирательного права – избирательного списка (см. сноску 2 на с. 62). Инцидент на партийном съезде в Дрездене в 1903 году весьма показателен. Выяснилось, что, вероятно, радикальные берлинцы – позже они весьма усердно от этого открещивались, – решили вычеркнуть из списка кандидатов Игназа Ауэра, заклейменного как ревизионист. Этот кощунственный поступок вызвал небывалое возмущение и сорвал план партийного заседания[152].

Так высшие партийные инстанции, которые должны быть естественными представителями демократии, растягивают свои «полномочия», переданные им однажды в результате выборов, на всю жизнь. Их переизбрание, обязательное по уставу, становится простой формальностью, чем-то само собой разумеющимся. Временное избрание на должность превращается в постоянное, а постоянное – в неотчуждаемое право. Верхи становятся несменяемыми, как и любой аристократический орган. Срок их партийной службы намного превышает срок службы министров в монархических государствах. Средний срок пребывания в должности немецкого министра – 41/3 года. В руководстве партии (иными словами, в министерстве социалистической партийной организации) мы в течение более чем 40 лет наблюдаем одних и тех же людей[153]. Одним из объяснений этого служит реакционное воздействие традиций на сознание как революционно, так и консервативно настроенных масс. Разумеется, свою роль здесь играет и прекрасное с точки зрения морали качество – чувство глубокого уважения, о котором уже было сказано выше (см. ч. I, гл. з): непереизбрание партийного товарища, который имеет в партии определенный вес, вынес ради нее множество невзгод, служил ей верой и правдой, воспринимается как гнетущая неблагодарность. В первую очередь это не заслуженный, а опытный, испытанный член партии, без которого партия не хочет и не может обойтись. Конкретные индивиды необходимы партии, хотя бы потому, что они выполняют определенные должностные обязанности, то есть, прямо говоря, они незаменимы. В основе любой бюрократической организации лежит в первую очередь разделение труда. Однако там, где правит разделение труда, всегда возникают частные функции, специализация, незаменимость. Это особенно верно для государств, подобных Прусской Германии, которому необходимы проверенные руководители, способные обойти все полицейские, административные и уголовно-правовые подводные камни. Только их стабильное должностное положение может гарантировать стабильность партии.

Здесь возникает еще один мотив. В политических и профсоюзных организациях рабочих определенный бюрократический стаж столь же необходим, как и в органах государственного управления. Только спустя какое-то время нахождения на службе руководители партии могут погрузиться в курс дела, осознать свой круг обязанностей, а значит, хорошо выполнять работу. Кроме того, чиновник может самоотверженно посвятить себя делу, разделять ценности организации, только если уверен, что его не уволят в мгновение ока. Быстрая ротация демократична, но технически и психологически не функциональна. Поэтому возникает безответственность, а вместе с ней и риск распространения анархии в вопросах управления. В министерствах парламентских государств, где состав депутатов подчиняется смене партии большинства, царят беспорядок и небрежность. В правительствах, где состав министров сменяется каждые два месяца, любой, кому доверена власть, беспокоится о том, чтобы за отведенный ему короткий срок воспользоваться ею по максимуму. Из-за недостаточной прозрачности назначений, причина которой – в быстрой ротации, все сложнее осуществлять контроль и все проще обвинять друг друга в допущенных ошибках и злоупотреблении полномочиями. «Ротация должностных лиц», как называют эту систему американцы, без сомнения, соответствует принципам демократии. Она создана для того, чтобы не допустить развития бюрократической касты. Но все ее достоинства перечеркиваются пагубными последствиями власти недолговечных лидеров. Вместе с тем одним из достоинств монархии служит то, что потомственный князь ради своих детей и наследников не решается на воровство и проявляет продолжительный профессиональный интерес к своей службе.

Не только в военные, но в мирные времена взаимоотношения между организованными ассоциациями должны носить характер персональной и тактической непрерывности. В отсутствие такой непрерывности политический авторитет организации падает. Это актуально не только для государств, но и для политических партий. В европейской межгосударственной политике Англия всегда считалась плохим союзником, поскольку ей не доверяли. Внешняя политика островного государства в значительной степени зависит от партии, находящейся у власти, а власть партий может в любой момент смениться. Аналогичным образом партия, руководство которой часто сменяется, с трудом может вступать в союзы с другими политическими организациями. Две серьезнейшие ошибки демократии – нехватка стабильности (Perpetuum Mobile Democraticum) и проблемы с мобилизацией вызваны правом вето независимых масс.

Чтобы связать руководителя партии с волей масс и превратить его в исполнительный орган их воли, неразвитые демократии помимо уже упомянутых средств (ср. ч. I, гл. 2) пытались обращаться к мерам морального принуждения. Патриотически-революционная хунта Испании в 1808 году отправила некоего генерала на переговоры с французами в сопровождении 30 пролетариев, в результате он вопреки своей воле был вынужден отвергнуть все требования Наполеона[154]. В современных демократических партиях до сих пор существует практика (причем ее распространенность зависит от уровня их развития), когда рядовые члены партии отправляют депутатов на партийные съезды, давая им строгие инструкции. Так они пытаются исключить вероятность, что делегат примет решение, противоречащее воле большинства, которое и выдало ему мандат. Подобный метод, хоть и тяготеет к демагогии, может быть эффективным при принятии решений по простым и однозначным вопросам, однако исключает возможность принять независимое решение, превращая делегата в марионетку, неспособную прислушаться к новым аргументам или дополнительным фактам. В таких условиях любая дискуссия становится избыточной, а результаты любого голосования оказываются заведомо ложными, так как не соответствуют фактическим взглядам делегатов. В последнее время императивные инструкции применяются все реже, поскольку наносят ущерб партийной сплоченности и вызывают беспокойство и неразбериху в рядах партийного руководства.

По мере обособления от массы руководители партии проявляют все большую склонность пополнять свои ряды не путем всеобщих выборов, а путем кооптации, соответственно расширяя по мере необходимости свой тесный круг. Партийные лидеры осваивают тенденцию к изоляции, воздвигая вокруг себя что-то вроде стены картеля, преодолеть которую могут лишь те, кто разделяет их взгляды. Вместо того чтобы позволить массам определять состав их преемников посредством выборов, они определяют его самостоятельно и расширяют его путем прямого или косвенного волеизъявления. Сегодня предрасположенность к подобному развитию событий наблюдается во всех хорошо организованных объединениях рабочего движения[155].

Даже во французском профсоюзном движении, которое яростно настаивает на собственном революционном характере, секретарь Всеобщей конфедерации труда пользуется правом выдвигать кандидатов в совет правления конфедерации: он направляет туда список тех партийных соратников, не состоящих в совете, чьи кандидатуры кажутся ему подходящими[156]. В немецкой социал-демократической партии мы видим, как отдельные так называемые местные партийные комитеты (Landesvorstand) и руководство партии в центре заявляют откровенно олигархическое право выдвигать своих кандидатов в избирательных округах. Эта претензия укрепляет их власть, но подрывает основной принцип любой демократии – право на свободное волеизъявление [157] .

Непотизм партийного руководства по отношению к новым кандидатам проявляет себя особенно сильно в избирательных округах. Выдвижение кандидатов от партии на парламентских выборах по факту определяется небольшой группой местного верховного руководства и их ближайших соратников, которая предлагает большинству рядовых членов партии принять составленный список кандидатов. В демократической Италии в случае смерти или недееспособности главы семьи, старшего брата и т. п. избирательный округ нередко переходит во владение сына, младшего брата и т. п., то есть власть над ним остается внутри семьи.

Любители парадоксов могут усмотреть в этом процессе первый симптом постепенного перехода от системы плебисцитарного бонапартизма к системе наследственной монархии.

ГЛАВА II. Финансовая власть партии и партийного руководства

История немецкой социал-демократической партии знала мало случаев предательства или дезертирства ее руководителей. Это особенно очевидно по сравнению с Французской социалистической партией. В результате выборов 20 августа 1893 года депутатами в Бурбонском дворце стали шесть кандидатов от социалистов: Полин Мери, Альфонс Юмбер, Алекс-Абель Ювелак, Александр Мильеран, Пьер Ришар и Эрнест Роше. Спустя 17 лет ни один из них уже не состоял в партии, все, за исключением погибшего Ювелака, известного лингвиста и антрополога, сохранившего верность идеям социализма до последних дней, впоследствии стали ярыми противниками идей социал-демократии. Заметную роль в социализме Мильеран сыграл уже к 1904 году. В его предвыборных манифестах в мае 1906 года слово «социализм» уже отошло на второй план. Тогда Мильеран главным образом противостоял официальному партийному кандидату, выдвинутому его округом, социологу Полю Лафаргу, зятю Маркса. Остальные бывшие депутаты отказались от своих убеждений еще раньше. Хватило небольшого политического шока, связанного с именем генерала Буланже, чтобы карточный домик социалистического мировоззрения этих представителей революционного французского пролетариата рассыпался в пух и прах. Впоследствии все они верно служили клерикально-националистическому реакционизму. Полин Мери стал одним из руководителей буланжистов. Когда в мае 1906 года его главным оппонентом во втором избирательном туре был радикальный буржуа Фердинанд Бюиссон, социалисты избирательного округа самого Мери, без сомнения, проголосовали за его политического противника. Альфонс Юмбер был одной из важнейших фигур в генеральном штабе партии во время дела Дрейфуса. Эрнест Роше, ученик Огюста Бланки, который вместе с Эдуаром Вайяном был одним из влиятельнейших лидеров так называемых бланкистов, сегодня лишь «лейтенант Анри Рошфора». На предпоследних выборах в 17-м округе его победил социал-реформист Поль Брусе, даже несмотря на то, что в свое время Брусе разделял анархистские взгляды и именно с него началась пропаганда «действий в Восточной Европе». К тому же незадолго до выборов он сильно подмочил свою репутацию непримиримого борца за права рабочих приемом, устроенным в Hotel de Ville в честь короля Альфонса XIII, что не вполне соответствовало его социалистическим принципам. Роше до сих пор состоит в бланкистской партии «Ни Бога, ни господина», которая каждую неделю на страницах Intransigeant объявляет о небольших партийных собраниях, но по сути фиктивна. В этой партии, разумеется, есть несколько отделов, но она не играет никакой роли в политической жизни. Во всех реальных политических вопросах эта крошечная группка идет рука об руку с антисемитами и националистами. На деле Роше, хоть и называет себя «неподкупным защитником республики, социализма и отечества», – лишь скромный антикапиталист, но от того еще более ярый патриот[158].

В отличие от Франции социал-демократы Италии, Бельгии и Германии могут похвастаться постоянным и устойчивым составом партийных руководителей. Пока их руководство подпитывается за счет остальных левых партий (от буржуазного демократа Августа Бебеля до редакторов Frankfurter Zeitung Макса Кварка и Пауля Бадера и науманнианцев Пауля Гёре и Макса Мауренбрехера), партия не несет значительных потерь. Незначительное исключение составляют лишь бывший редактор Leipziger Volkszeitung Макс Лоренц [159], позже благодаря национал-социализму нашедший тихую гавань в редакции Antisozialdemokratische Korrespondenz, молодой граф Людвиг Ревентлов, ставший в результате антисемитским чиновником в 1906 году, и некоторые другие менее знаменитые академические перебежчики, к ним относятся и обратившиеся представители пролетариата вроде корзинщика Фишера. К их числу можно было отнести и разрыв с партией таких убежденных социалистов, как аугсбургский переплетчик Иоганн Мост и химик Вильгельм Хассельман, что допустимо, однако, только если под «разрывом с партией» мы понимаем полную смену мировоззрений и отказ от идей независимого рабочего движения. Но даже если мы включим в наши подсчеты перебежчиков социал-демократов, ставших неофитами-анархистами, мы не найдем среди изменников ни одного бывшего социал-демократа, который занимал бы ведущую позицию внутри партии.

Сражающемуся немецкому пролетариату посчастливилось ни разу не наткнуться на своих вчерашних лидеров по ту сторону баррикад. Пока немецкому пролетариату не ведом случай Аристида Бриана, который еще вчера был главным руководителем забастовок и проповедником антимилитаристских ценностей, поддержавшим призыв «восстание вместо войны!». Затем он стал министром просвещения и с той же уверенностью поддерживал полицейские и уголовно-правовые репрессивные меры своих коллег-министров по борьбе с антимилитаристским рабочим движением. Немецкие рабочие не знают и про Джона Бернса, в прошлом руководителя и организатора крупных демонстраций безработных, на которых громко рассуждали о разрушении дворцов и разграблении магазинов и которые сильно напугали буржуазию английской столицы (1886). Спустя несколько лет Бернс, будучи министром общественных работ, был приглашен в парламент английской рабочей партией, которая в то время требовала предпринять серьезные меры по борьбе с безработицей. Бернс заявил, что он не «кухонный политик» или добросердечный филантроп, который готов отдать деньги добропопрядочных граждан так называемым безработным, и посоветовал рабочим старательнее экономить и не тратить деньги на глупости. Разочарование в тех, чья твердость характера и искренность когда-то вдохновляли рабочее движение на переустройство всей системы политической власти и дарили надежду на воплощение всех мечтаний, лишает мужества и ослабляет. Все это подталкивает пролетариат к индифферентности или прекращению деятельности: аполитичности организаций, закрытому профсоюзному движению и другим либертарианским политическим движениям. Пролетариат не задумывается о политических организациях или последовательном пути к парламентаризму. Так было и во Франции: в случае Бриана, Мильерана и Луи Блана [160], когда широкие массы рабочих разделились на тех, кто поддерживает бескомпромиссный абстенционизм, и тех, кто поддерживает абсолютный, как там принято говорить, jemenfoutisme. То обстоятельство, что немецкая социал-демократия, так же как социалистические партии Италии, Бельгии и других стран, до сих пор могла развиваться без подобных обескураживающих поворотов, может считаться если не главной, то уж точно не последней причиной для слепого, безоговорочного доверия, которое партийные массы испытывают к своим «проверенным временем» руководителям. Благодаря этому значительно возрастает авторитет политического руководства, приводящий к централизму: из любви к организации, вследствие сильно развитой среди немецкого пролетариата потребности в руководстве, а также нехватке интеллектуалов и экономически самостоятельных личностей внутри партии. Благодаря своему большому авторитету руководство почти не подвержено губительному влиянию тактических и частных споров, которые могут привести к конфликтам с партийными массами. Такие конфликты прямо сейчас разворачиваются в Голландии или Италии, несмотря на устойчивость местной власти. Можно сказать, что в Германии руководители партии еще не потеряли контакт с рядовыми членами. В их тактике (за исключением некоторых аспектов) содержательно и формально – даже в том случае, если форма и содержание противоречат друг другу, – царит полное согласие во взглядах между руководителями и подчиненными, а партийное руководство, как и (пусть и в меньшей степени) парламентские фракции, транслирует мнение своих товарищей по всей стране.

Доверие политически организованных рабочих Германии к своим представителям в большой политике, таким образом, базируется на политико-моральной надежности самого руководителя. Это факт, в котором не стоит сомневаться. И он подтверждается множеством исторических примеров. Доверчивость подчиненных имеет под собой вполне конкретные основания, по крайней мере исторически оправданные. Причины такого доверия, разумеется, как и любые причины, комплексны. Его приписывают главной добродетели немецкого рабочего класса – его умению не впадать в соблазн. Эта добродетель подобна девственной непорочности, которая не приемлет никаких ухаживаний. В этом объяснении есть доля истины, особенно если присмотреться внимательнее к благодетели верности присяге. В государственной жизни, где не существует парламентского правительства и депутатам закрыт путь из парламента в государственную канцелярию, исключена возможность интеллектуальной коррупции. Представитель рабочей партии не может переметнуться от революционного социализма, то есть готовности к радикальным переменам самих основ экономики, к буржуазному социал-реформизму. Вместе с тем нет никаких сомнений в том, что Артуро Лабриола, страстный приверженец и сторонник рабочего движения, совершенно прав, когда утверждает, что, как только немецкое правительство позволит себе немного роскоши и создаст либерализированное министерство, этого будет вполне достаточно для немецких социал-демократов: в Германии начнет распространяться «инфекция реформизма»[161] , источник этой инфекции мы можем наблюдать уже сегодня.

Но даже если современная Германская империя, которая остается феодальной как в правовом, так и в моральном отношении, предпочтет осадить лидеров немецких рабочих, приписывать это лишь способности рейха не поддаваться соблазнам явно не следует. Хотя почва для подобного соблазнения – в самом грубом смысле этого слова – вполне сложилась. Ни одно авторитарное правительство никогда не упустит возможности повлиять на подозрительных партийных руководителей, обратившись к помощи секретных служб, которые всегда находятся в распоряжении любого правительства. Если мы абстрагируемся от не до конца выясненного случая с председателем Всеобщего германского рабочего союза Иоганном Баптистом Швейцером, так как обвинения Августа Бебеля, потребовавшего отставки Швейцера, скорее всего, были безосновательны[162], мы убедимся, что руководители немецкого рабочего движения оставались неподкупны, несмотря на то, что им, безусловно, недоставало библейской нравственности, которая в избытке присутствовала в итальянском рабочем движении. Даже партийные руководители низшего звена, так называемые младшие офицеры, реагировали на полицейские заигрывания с непониманием и отстраненностью. Весьма распространены были забавные случаи, когда доверенные партийные лица или простые члены партии получали от полиции «сребреники Иуды», взятку, и тут же передавали всю сумму в Vorwarts или другую партийную газету. Редакция, в свою очередь, публиковала обращение к предыдущему владельцу денег с приглашением забрать всю сумму в течение определенного срока. В противном случае все средства передавались в партийную казну.

Стабильность партийного руководства немецких социалистов имеет под собой как материальные, так и нравственные причины. Сторонники социал-демократии стремятся к прочному партийному устройству, которое способно выстоять в любых условиях. Ведь немцам свойственна верность одной профессии, преданность долгу, они прожили долгие годы под гнетом суровой власти, пролетарская пресса долгое время оставалась – и в значительной степени остается до сих пор – изолированной от буржуазного мира. Немцы твердо убеждены, что лишь закрытая, защищенная партия способна воплотить свой идеал, поэтому с такой осторожностью они относятся к новичкам и добровольцам. Их любовь к партии, в которой есть что-то трогательное и которая остается одной из главных основ для гордого рабочего движения, объясняет, почему партийные лидеры не отказываются от своих постов в условиях партийного кризиса, который, по мнению непосвященных, может разрешиться только с отставкой одного из партийных руководителей. Любовь к социал-демократической партии, с которой они сжились, сыграла не последнюю роль в том, что выдающиеся личности вроде Эдуарда Бернштейна, Курта Эйснера и многих других остались в партии даже после весьма серьезных конфликтов, которые чуть было не закончились их исключением. Несмотря ни на что, они сохранили человеческое достоинство, которое необходимо для совместной партийной работы.

Наряду с этими идейными мотивами важно помнить и о материальных. Благодаря стабильным выплатам, которые получают члены партии за свои заслуги, партийное руководство сумело создать систему прочных связей, нарушить которые их соратники не решаются, вне зависимости от причин. Воцарившаяся в немецкой социал-демократической партии традиция наличных выплат за заслуги перед партией уберегает ее членов от множества легкомысленных поступков. Но в то же время она усиливает влияние партийной бюрократии и укрепляет централистские тенденции. В то время как во Франции, Англии, Италии, Нидерландах и других государствах социалистическая агитация ведется, можно сказать, на добровольной основе, в Германии имеет место оплачиваемая пресса, оплачиваемая агитация и т. д. У них побуждающим мотивом выступают индивидуальная взаимопомощь, индивидуальное самопожертвование, индивидуальная инициатива и воодушевление, у нас (в Германии) – дисциплина, преданность, обязательства, подкрепляемые финансовой компенсацией. Их влиятельные социалистические журналы – миланский Avanguardia Socialista, амстердамский Nieuwe Tijd – держатся на личной инициативе, индивидуальном политическом идеализме. Они не заботятся о финансовой прибыли и готовы нести убытки sine qua non, их сотрудники работают на добровольной или почти добровольной основе. У нас берлинская Vorwarts, лейпцигская Volkszeitung и Neue Zeit были созданы и поддерживаются партийными массами в целом, что позволяет оплачивать труд наемных редакторов и других штатных сотрудников. Это вовсе не значит, что зарплата социал-демократических агитаторов и чиновников позволяет им вести беззаботную жизнь, как предполагают сотрудники благонамеренных газет и посетители салонов высшего света, попадая при этом под влияние вопиющего невежества, которое граничит с наглостью. Жизнь редактора социал-демократической газеты напрочь лишена хвастливости и дерзости. Его ежедневную работу никак нельзя назвать простой или праздной (см. ч. I, Б, гл. 2).

Деньги, которые он получает от партии за свой самоотверженный и изнурительный труд, не идут ни в какое сравнение с теми усилиями, которые он вынужден ежедневно затрачивать, выполняя свою работу. С этим не решится спорить никто, кто хотя бы отдаленно знаком с условиями труда в социал-демократической прессе. Выдающиеся люди вроде Карла Каутского, Макса Кварка, Адольфа Мюллера и сотни других, не посвяти они себя работе на благо партии, могли бы, по крайней мере в вопросах финансов, позволить себе намного больше, чем то, что они получали в рядах партии, объявленной вне закона.

Однако, когда мы говорим о привычке немецкой рабочей партии вознаграждать любые усилия своих сотрудников, мы не можем не упомянуть и другой факт – он станет весьма важным дополнением к верному пониманию обстоятельств: в региональных избирательных округах, партийные отделения которых бедны, а также в редакциях мелких ежедневных газет, которые пока не могут полностью обеспечивать свою работу, даже в социалистической Германии есть те, кто работает безвозмездно. В некоторых районах сформировался обычай не оплачивать публичные выступления членов партии, проживающих в конкретном регионе. Социал-демократические рабочие жертвуют своим временем, силами, удобствами, они вынуждены терпеливо сносить не только тяготы работы, грязь, пыль и нужду, зачастую они сталкиваются с руганью и оскорблениями самого разного рода, преодолевают препятствия, учиненные самыми ничтожными государствеными органами или возбужденными антисемитизмом или клерикализмом крестьянами. В напряженные времена, например в ходе подготовки к выборам, они жертвуют воскресеньем, своим единственным выходным днем, для того, чтобы «покрыть» всю страну листовками, бюллетенями, календарями и т. д., не получая за это ни пфеннига. Этот факт свидетельствует о живом идеализме рабочей партии, который процветает несмотря ни на что.

Но подобные явления – не более чем исключения из принятых в социал-демократической партии правил. Любая работа, начиная от незначительной газетной заметки и заканчивая продолжительной публичной речью, должна быть оплачена. Эта система абстрагируется от воодушевления или героизма и исключает возможность оказывать услуги на добровольной основе. Но, используя работоспособность членов партии в условиях урегулированной и оплачиваемой службы, партия становится изолированной, получает безраздельную власть над человеческими ресурсами, которая в результате наносит непоправимый ущерб гибкости, самостоятельности, в конце концов, самому духу социализма, но в то же время формирует один из важнейших и непреложных партийных принципов.

Наблюдательные исследователи социал-демократических отношений, например Эрнст Гюнтер, полагают, что признанные и уважаемые члены партии предпочитают подчиняться ее воле вместо того, чтобы разорвать с ней все отношения, так как перемены могут поставить под угрозу их политическую карьеру и лишить возможности «продолжать эффективно представлять интересы рабочего класса»[163]. Разумеется, член социал-демократической партии располагает большим количеством возможностей для распространения своих идей. Так же очевидно, что для распространения интересов рабочих социал-демократическая партия предоставляет самую благотворную почву. Однако верно и то, что «для среднестатистического человека относительно тесная связь между материальным положением и принадлежностью к социал-демократической партии может служить достаточным оправданием»[164] для того, чтобы пожертвовать собственными убеждениями ради места в партии, даже когда он уже не разделяет ее взглядов. Говорят:

Staatserhaltend sind nur jene Die vom Staate viel erhalten[165].

Разумеется, это большое преувеличение, но в нем есть и рациональное начало, которое остается верным, если заменить «государство» на «партию». Финансовая зависимость от партии, то есть представляющих большинство партийных руководителей, возводит вокруг партии железную стену [166].

Нет никаких сомнений в том, что численность профсоюзов является следствием принципа взаимности, то есть предоставленных профсоюзами экономических привилегий. Успех профсоюзного движения показал социал-демократической партии, что основа утилитаризма должна быть перенесена из верхних бюрократических слоев на более широкие партийные массы. Член партийного правления и партийный казначей Отто Гериш указал на такую возможность в своей речи на партийном съезде в Бремене в 1904 году[167]. После того как он упомянул о превосходстве профсоюзов над партиями, он объяснил это превосходство «ростом выгод» от профсоюзов для их членов. С тех пор как были организованы союзы взаимпомощи, рабочие оставались верны профсоюзам и этим способствовали их дальнейшему развитию. Он добавляет: «Весьма характерно, что члены партийного отделения в Кёнигсберге, которые обладают обширным опытом организации и агитации, предоставляют пособия по смерти семьям партийных членов[168]. У них на это есть веские основания. В этом отношении мы (Социал-демократическая партия Германии) отстаем от профсоюзов, так как не можем предоставить нашим членам прямые привилегии. Но так будет не всегда». Не вполне ясно, было ли это констатацией скорого принятия законов о страховании жизни или просто дружеским советом о необходимости их принятия. Присутствовавшая на выступлении редактор римской газеты Avanti Ода Лерда Ольберг назвала речь Гериша «угрозой вырождения»[169]. Ясно лишь одно: в немецкой социал-демократической партии наблюдаются тенденции к зацикливанию на материальных вопросах, что в конечном итоге может превратить партию в пролетарскую страховую компанию, пусть и с социалистическим уклоном. Совершенно очевидно: подобное превращение социал-демократической партии позволит привлечь в ее ряды тысячи новых сторонников и укрепит ее мощь. Бюрократическая партийная система тоже будет разрастаться. Придаст ли это партии большую внутреннюю силу, моральное единство и даст ли тактическое превосходство над государством – совсем другой вопрос, в обсуждение которого мы не станем вдаваться. Здесь нам достаточно обозначить те положительные последствия для партии, которые возникают из принципа оплачиваемой партийной службы.

В системе аристократических отношений, до тех пор пока аристократия сохраняет свой плутократический характер, избранные чиновники не получают официального жалованья. Должность чиновника почетна и не оплачивается (или оплачивается весьма незначительно), даже если отнимает у него все время. Такая система предполагает, что чиновник принадлежит к господствующему социальному классу, следовательно, богат, а значит, сочтет за честь работать в самой гуще социальной жизни во имя всеобщего блага. Подобный ход мысли мы видим и в современных демократических системах. Лорд-мэр Лондона (и его коллеги в других крупных городах Англии), мэры больших итальянских городов работают безвозмездно. Так как выделенных средств обычно не хватает, чтобы покрыть расходы на представительские нужды, необходимо приложить серьезные усилия для того, чтобы найти кандидатов на такие должности. Поэтому они стали привилегией обеспеченных парвеню или сумевших сохранить свое богатство аристократов. Подобным же образом, пусть и не так остро, обстоит дело с парламентскими местами в Италии. У правительства недостаточно средств для регулярных выплат окладов членам парламента, а потому бытует мнение, что народному избраннику неприлично (decoroso) получать презренные монеты за свою работу [170], следовательно, из-за бедности партийной казны рабочие в Италии никогда не смогут добиться места в парламенте. Из 36 депутатов итальянской палаты (1909) лишь двое прежде занимались физическим трудом (лидеры профсоюзов).

В таких случаях весьма вероятно, что партийное руководство законным путем окажется в руках самых богатых сторонников партии[171], то есть тех, у кого достаточно времени и средств на этот невыгодный труд, который часто влечет за собой и смену места жительства.

В некоторых демократических партиях принятие партийной должности тоже воспринимается как большая честь. Это особенно верно для тех регионов, где партийная организация еще не успела разбогатеть. Здесь внутри партии часто формируется финансовая власть, которая возникает потому, что обеспеченные члены партии могут позволить себе тратить свои личные средства на партийные нужды. Подобная плутократическая власть существует в прессе тех партий, у которых нет средств содержать собственные типографии. Они вынуждены принимать финансовую помощь от обеспеченных соратников, которые таким образом получают право считаться акционерами издания. Примером тому в истории социалистической Франции служит L’Humanite, которая на протяжении долгого времени существовала за счет богатых евреев. При распределении мандатов преимущество также оказывается у того, кто может позволить себе путевые расходы, или, по крайней мере, того, кто может создать такое впечатление среди товарищей по партии. Таким образом, парламентская фракция, партийный совет, «высший суд» партии формируются из наиболее обеспеченных партийных членов, как это происходит в Италии, Франции, Нидерландах и других государствах[172] . В Германии дело обстоит несколько иначе, так как, с одной стороны, в немецкой партии состоит не так много по-настоящему обеспеченных членов, а с другой – благодаря ее стабильному финансовому достатку. Здесь вместо финансового превосходства одного богача над другим возникает материальное превосходство локальных партийных ячеек друг над другом. Для бедных региональных отделений партии весьма затруднительно отправлять своих делегатов на партийные съезды, особенно когда они проводятся в отдаленных регионах. Зачастую они вынуждены вовсе отказаться от представительства или отправлять на съезд тех представителей, которые могут взять на себя все расходы. Партийное большинство не раз высказывалось против присуждения так называемых мандатов по принципу возможности размещения, все путевые и прочие издержки которых не возмещаются партией. Их присуждение и присвоение воспринимаются партийным большинством как своего рода мелкое предательство и попытка подкупа, преступление, выставленное на всеобщее обозрение (случай Фендриха в Бремене в 1904 году)[173]. Однако зачастую подобные обвинения несправедливы, ведь в определенных обстоятельствах в действиях обвиняемого куда больше преданности общему делу и самопожертвования – он отправляется на партийный съезд за свой счет, а вовсе не на отдых за счет партии.

В любом случае небольшие партийные объединения с трудом могут быть представлены на партийных съездах. Попытки изменить подобное положение дел предпринимались много лет подряд. Так, в 1903 и 1904 годах в избирательном округе Марбурга была предложена инициатива уравнять в правах все избирательные округа. Расходы всех делегаций предполагалось покрыть из общей партийной казны. Безуспешно. Тогда была предпринята новая попытка улучшить положение дел иным образом: через объединение мелких региональных организаций в более крупные областные союзы. В уставе социал-демократической региональной организации Гессен-Нассау есть постановление, в соответствии с которым каждый год из числа малообеспеченных партийных организаций (из п организаций таковыми были признаны 5) избирается одна, которая получает право отправить своего представителя на партийный съезд за счет областного союза.

Партия, которая располагает достаточными средствами, может отказаться от помощи богачей и не принимать во внимание их финансовое превосходство, а значит, сформировать собственный независимый партийный аппарат. До того как были введены всеобщие депутатские жалованья, выплачиваемые немецким правительством, немецкая социал-демократическая партия оплачивала труд своих депутатов из собственных средств. На первых порах это позволяло оказывать значительную поддержку в парламентской работе тем партийным руководителям, которые, как правило, происходят из малообеспеченных социальных слоев. Введение собственной системы выплат было признаком серьезных изменений, так как депутаты рейхстага теперь были вынуждены чувствовать себя слугами – если не партии, то, по крайней мере, общей воли фракции, что исключало вероятность возникновения самоуправления «независимых социалистов».

Рабочие в целом – не лучшие работодатели. Они склонны к недоверию и выдвигают к своим сотрудникам завышенные требования[174] . Если бы их подчиненные не располагали столь разнообразыми возможностями избегать влияния своего многоголового начальства, то в партии им приходилось бы куда хуже, чем самим работникам на частных предприятиях. Каждый член организации склонен относиться к руководителям организации как к подчиненным, поэтому он ведет себя с ними соответствующим образом. К тому же лишь немногие представители рабочего класса способны оценить важность интеллектуального труда. В Риме многочисленные производственные кооперативы соблюдают правило, согласно которому оклад руководителей торговых и технических предприятий не может превышать оклада рядовых рабочих[175] . Подобная же тенденция была долгое время характерна и для Германии. На собрании горняков-христиан в Гельзенкирхене в 1898 году прозвучало требование, что руководитель кооператива Бруст должен продолжать выполнять свои профессиональные обязанности, если он не хочет потерять уважение товарищей[176]. На партийном съезде социал-демократической партии в Берлине в 1892 году обсуждалось требование сохранить максимальную сумму оклада партийных рабочих в пределах 2500 марок [177]. На конгрессе во Франкфурте (1894) постановление о повышении ставок обоих партийных секретарей на 300 марок было отклонено в силу неоднозначных результатов многократных голосований[178]. Долгое время в социал-демократической партии существовала дурная привычка воспринимать выплаты партийным сотрудникам и компенсации агитаторам за их заслуги и потраченное время как своего рода «чаевые» или подачку, которой их облагодетельствовали члены партии[179]. Редактор партийной газеты часто получал меньше, чем руководитель предприятия, иногда даже меньше, чем рядовой наборщик [180]. Сегодня все иначе. Немецкое рабочее движение по большей части привыкло хорошо платить своим чиновникам. Самим чиновникам, в свою очередь, удалось вынести обсуждение размера окладов за пределы партийных собраний, на которых они во всеуслышание обсуждались раньше, и ограничить их узким кругом специальных комиссий. В рабочих кругах Франции, напротив, снова возникло желание ограничить в средствах партийных чиновников, с тех пор как парламент назначил своим депутатам ежегодный оклад в сумме 15 тысяч франков. Негодование рабочих по поводу этих 15 тысяч побудило их выплачивать руководителям профсоюзов не больше 1500 франков в год[181]. В период 1900–1901 годов трое сотрудников Всеобщей конфедерации труда (секретарь, казначей и администратор) получили 3173 франка на троих[182]. Два высокопоставленных чиновника союза печатников получали 300 франков, а казначей – 100 франков в год. Рабочие-металлурги позволяли себе что-то немыслимое, наняв троих сотрудников с окладом в 234 франка и троих региональных секретарей с окладом в 180 франков в месяц[183].

В Италии до сих пор нет штаба партийных и профсоюзных рабочих, сотрудники которого получали бы заработную плату. Жизнь партийных организаций там еще не налажена и не устроена должным образом. Ощущается недостаток финансов для оплаты труда наемных руководителей. До 1905 года из всех профсоюзов только книгопечатники могли позволить себе профессионалов, следивших за документооборотом и управлением финансами организации [184]. Только в последние годы количество нанятых сотрудников в итальянских профсоюзах и рабочих партиях стало расти. Однако их жалованье до сих пор ничтожно мало. Но, несмотря на это, некоторые итальянские профсоюзные боссы уже склонны к полноте, которая может привести к общей вялости, свойственной, например, их обеспеченным английским коллегам.

Низкая оплата труда в социалистических партиях и профсоюзах – это не только следствие предпринимательского произвола и гордыни рабочего руководства, во многих случаях причина – в недостаточной финансовой обеспеченности только что созданных организаций. И это неспроста. Предполагалось, что стабильно низкий оклад партийных чиновников должен был сподвигнуть их на искреннюю самоотверженность. Это была попытка искусственного взращивания и поддержания в них идеализма, исключающего для партийного руководства возможность возвыситься над своими подчиненными в социальном смысле. Такого рода попытки предпринимались в каждой революционной рабочей партии и каждом профсоюзе. Иногда чиновников не просто ограничивают в жалованьи из партийных средств, но и запрещают им принимать деньги, положенные им от государства за парламентскую деятельность. Берлинские социал-демократы призвали бойкотировать выборы в прусский ландтаг в 1885 году, так как боялись, что, если кандидаты от их партии все же будут избраны, им будет назначено жалованье в сумме 15 марок в день, что может превратить партию в рассадник буржуазии[185].

Низкая оплата труда руководства, мера, которая широко применялась на начальных этапах формирования профсоюзного движения, – весьма сомнительный способ защититься от нарушений в исполнении обязанностей.

Для большинства людей идеализм сам по себе не является достаточным мотивирующим стимулом. Энтузиазм – не тот товар, который может долго храниться на складе. Тот, кто в одночасье – или, скажем, в течение нескольких месяцев – готов пожертвовать всем ради великой идеи, зачастую оказывается неспособен служить той же самой идее на протяжении долгого времени, даже если при этом она требует минимальных усилий. Самопожертвование похоже на золотой дукат, который можно потратить лишь один раз и никогда не удается разделить на множество маленьких частей. В условиях рабочего движения необходимо, чтобы руководство получало за свои труды что-то, кроме преданности масс и веры в благие намерения. Еще на заре возникновения независимых крестьянских организаций Италии один из их уставов гласил: если необходимо, чтобы capolega (глава крестьянского ремесленного союза) справлялся со своими обязанностями, нужно обеспечить достойную оплату его труда[186].

Справедливое жалованье для сотрудников необходимо и по двум другим причинам. Одна из них этического или, точнее, этико-социалистического характера. Выполненная работа требует соответствующей компенсации. Работа, не оплаченная в соответствии со своей общественной стоимостью, в марксистской терминологии приравнивается к эксплуатации. Вторая причина носит реально политический характер.

Принципиально низкая оплата труда руководства очень опасна, так как от этого буквально зависит идеализм самого руководителя. Бернштейн совершенно прав в своем утверждении: недостаточная оплата труда приводит к коррупции и социальному упадку[187]. Руководитель с низким жалованьем с большей вероятностью решится на предательство и взяточничество, чем тот, чья работа оплачивается достойно. К тому же принцип минимальной заработной платы затрудняет использование другого способа борьбы с установлением олигархии: он исключает регулярную сменяемость власти. Во Франции, где руководители профсоюзов до сих пор получают очень мало, очевидна серьезная нехватка молодого поколения, и поэтому на профсоюзных конгрессах все время заседают одни и те же люди [188].

Как мы уже отметили, недостаточная оплата труда партийного руководства пагубно влияет на соблюдение демократических принципов среди членов партии, но вместе с тем улучшение финансовых возможностей партии, которые делают возможным выплачивать достойное жалованье, способствует развитию диктаторских тенденций среди партийного руководства, в распоряжении которого оказываются также средства экономической власти. Руководство может захватить финансовую власть над партией и использовать ее для укрепления и сохранения своих позиций.

Из истории христианства нам известно, что чем богаче становилась церковь, тем больше духовенство-церковные чиновники – было оторвано от общины. Они были представителями народа и управляли народным имуществом, поэтому от них зависел каждый, кто нуждался в этом имуществе или собирался на нем спекулировать: не только нищие и попрошайки, но и те, кто планировал прийти на смену существующей духовной власти, – их молодые преемники. Для управления финансами и урегулирования всех дел христианам нужен был дифференцированный корпус сотрудников. Так возникла иерархия, уничтожившая внутреннее содержание христианства и изменившая его цели. Та же опасность угрожает всем демократическим партиям, располагающим развитой экономической системой [189], таким как, например, немецкая социал-демократическая партия. В типографии ее центрального штаба в 1908 году были заняты 298 сотрудников[190], которые не получали своей доли от прибыли и не участвовали в формальном управлении партийными делами, но тем не менее были зависимы от партии точно так же, как зависели бы от любого частного работодателя. В руках партийной бюрократии находятся редакции, издательства и продавцы партийной литературы, ораторы в списках оплачиваемых агитаторов. Бюрократия может в любой момент закрыть каждый из этих источников дохода для неугодных конкурентов или недовольных представителей масс[191]. Концентрация власти в марксистских партиях куда более очевидна, чем предсказанная Марксом концентрация капитала в экономической сфере. В последнее время руководство Социал-демократической партии Германии все чаще обращается к принудительным мерам, например оно угрожает прекратить финансовую поддержку агитационной работы партии в том случае, если определенные неугодные партийные члены не будут исключены из ее рядов[192], что, разумеется, не соответствует «принципам свободы и братства». Отсюда возникает «раболепие и слепое повиновение» даже внутри рабочей партии, где нет «ни Бога, ни господина»[193].

Стоит упомянуть еще одну форму экономического давления, на которую способна рабочая организация. Трактирщики, заведения которых посещают исключительно или по большей части рабочие, мелкие торговцы, в лавки к которым заходят по большей части жены рабочих, находятся в непрямой экономической зависимости от партий и профсоюзов или их руководителей, ведь в случае объявления бойкота их трактиры и лавки обречены на банкротство.

ГЛАВА III. Руководитель и пресса

Пресса – мощное средство для захвата, сохранения и упрочения власти над массами. Она как нельзя лучше подходит для того, чтобы распространять славу отдельных руководителей среди масс и делать их имена как можно более популярными. Профсоюзная и политическая пресса заполнена хвалебными речами в адрес руководителей, в которых восхваляется их «беззаветное самопожертвование», «страстный идеализм, сопряженный с холодной рассудительностью и терпением», благодаря которому им удалось в одиночку объединить отдельные рабочие организации в мощное и единое движение[194]. Лесть со стороны буржуазии, которая время от времени выпадает на долю лидеров социал-демократической партии, принимается и подхватывается ими крайне благосклонно, несмотря на то что ее причина зачастую кроется в политическом оппортунизме. Вне зависимости от того, принимают ли они ее за чистую монету, их авторитет в любом случае возрастает[195].

Однако пресса не может оказывать на слушателей того влияния, которое оказывает их любимый партийный агитатор в ходе собраний, дискуссий и партийных конгрессов[196]. Зато сфера ее воздействия куда шире и голос ее куда убедительнее, чем голоса тех, кто выступает с трибун. Кроме того, пресса позволяет создавать сенсации – довольно распространенный метод завоевать необходимое уважение масс и остаться в кресле партийного руководителя. В этом отношении сходства современной партийной демократии и бонапартизма особенно очевидны. Это плацдарм для частных нападений, бездоказательно компрометирующих высокопоставленных лиц ради того, чтобы создать шумиху[197]. Сами правители обращаются к «хамскому тону», чтобы воздействовать на массы. В зависимости от времени и обстановки воспитанность и невоспитанность могут быть средствами достижения одних и тех же целей.

То, как партийное руководство использует прессу в собственных целях, естественным образом зависит от национальных традиций. В случае когда системность и авторитет партии развиты слабо, влияние руководителей носит более прямой и личный характер. Отсюда следует правило, в соответствии с которым в тех странах, где национальному характеру свойствен индивидуализм (например, во Франции, Англии, Италии), руководитель демократической партии несет личную ответственность за написанную им редакционную статью. Статья, опубликованная в Pariser Socialiste, привлекает внимание не сама по себе, а благодаря напечатанной жирным шрифтом подписи Жюля Геда. Власть лидера партии направлена непосредственно на массы, при этом его взгляды как руководителя излагаются в открытой, зачастую прескриптивной форме. Это одновременно – как эстетически, так и морально – прекраснейшая журналистская форма, так как у читателя есть право узнать, откуда берутся предлагаемые ему выводы, а основополагающий моральный принцип всех общественных отношений должен заключаться в том, что каждый несет ответственность перед всеми за свои поступки. Упоминание в прессе, безусловно, дает кандидатам на руководящие посты преимущества: так они могут подняться по шкале узнаваемости и завоевать уважение.

В других странах, например в Германии, где ввиду доверия масс к авторитету у руководства нет необходимости в одной авторитетной личности, не принято и журналистское поведение, описанное выше. Здесь статьи в ежедневных газетах публикуются сплошь без подписи [198]. В такой манере есть доля скромности. Редактор уступает место редакции. Журналист лишен возможности громко заявить о себе. Зачастую подписчик издания и не подозревает о его существовании. Этим можно объяснить непопулярность отдельных газетных журналистов в общественной и политической жизни Германии в отличие от их коллег в большинстве других стран. Это, однако, не значит, что анонимная пресса не может стать инструментом для завоевания власти партийными лидерами. Каждый отдельно взятый журналист отождествляет себя с целой редакцией или со всей партией, а значит, вещает, стоя на высоких котурнах. Частные идеи приобретают характер коллективных, следовательно, сила их воздействия возрастает[199]. Единоличная власть над массами, по крайней мере в том, что касается прямого воздействия, потерянная из-за анонимности, переходит к журналистам как классу. «Мы», высказанное от лица крупной партии, оказывается влиятельнее любого отдельно взятого имени. «Партия», то есть группа руководителей, окружена ореолом избранности, так как толпа забывает, что за коллективной статьей в 80 случаях из 100 стоит работа одного автора. Особенно в случае публикации ядовитых и безжалостных обвинений анонимная пресса предоставляет удобную, почти притягательную (так как она не влечет за собой ни моральной, ни правовой ответственности) возможность. Она становится укрытием для трусов, из которого они подло стреляют по своим личным или деловым противникам. Тот, на кого нападают, в этой ситуации несет четырехкратный ущерб. Большая часть массы воспринимает упрек в его адрес, выносимый с принципиальных позиций или от имени целого класса, как особенно веский, отмыться от него куда сложнее, ведь он звучит из высшей, деперсонализированной сферы[200] . Редакция вынуждена мириться с частными агрессорами, выбирающими стратегию анонимного, то есть негласно одобряемого, нападения. Это, безусловно, исключает возможность избежать несправедливости. Жертва нападения, в свою очередь, не знает, кто именно ее атакует, в то время как имя агрессора могло бы объяснить ей причины нападения. Поэтому жертва считает необходимым вести борьбу против тени. Если же по случайности имя обвинителя оказывается известным или кажется известным, жертва нападения из соображений журналистской этики все равно не может с ним бороться. Запреты уничтожают возможность самого ценного и эффективного способа защиты[201].

Пресса находится в руках руководителей, а не подчиненных. Во многих случаях (в немецкой социал-демократической партии) контроль за работой редакций осуществляет избранная массами комиссия по надзору за прессой. Но этот круг лиц в лучшем случае добивается лишь частичной власти, неуместной и нетехничной дополнительной власти. В сущности, настоящей властью над прессой обладает только руководство партии (см. ч. I, А, гл. 2).

ГЛАВА IV. Практические формы отношений между руководителем и партийными массами

Высший слой руководства политически организованного международного рабочего движения состоит из членов парламента. Бебель, Жорес, Гед, Адлер, Вандервельде, Трульстра, Ферри, Турати, Кейр Харди, МакДональд, Пабло Иглесиас – все они депутаты соответствующих парламентов. Исключение составляет Гайндман, и то лишь потому, что до сих пор ему не удавалось одержать победу на выборах. Его партия не была представлена в английском парламенте.

Тот факт, что члены парламента руководят современными социал-демократическими партиями, говорит об их парламентаристском характере. Партии помещают своих самых выдающихся представителей на самые выдающиеся должности, где их работа в соответствии с их способностями будет наиболее продуктивна. Вдобавок власть социалистов-парламентеров становится еще крепче благодаря двум факторам. Прежде всего вследствие того, что члены партии, выдвинутые в парламент, относительно независимы от партийных масс и партийного руководства. Они занимают свой пост в течение продолжительного времени, и никто не может ограничить срок их полномочий, к тому же благодаря выборам их положение напрямую зависит от мнения избирателей, а не от партии, и своим статусом они обязаны неорганизованной массе. В некоторых странах масштабы целей и границ зависят от уровня авторитета и соответствия между партийной организацией власти и степенью самостоятельности партийных делегатов. Авторитет и власть членов парламента находятся вне любых вопросов и вне опасности, поскольку они занимают самые почетные, руководящие должности в партии (как, например, в Германии). И наоборот, там, где устав запрещает совмещать обязанности, как, например, в Италии, где только один депутат, представляющий парламентскую фракцию, имеет право занимать пост в партийном руководстве, между представителями двух руководящих групп могут возникнуть серьезные конфликты, которые пагубно влияют на авторитет обоих. Однако в силу описанных выше причин превосходство все равно оказывается на стороне парламентской фракции.

Особенно высокий уровень парламентаризма свойствен немецкой социал-демократии. Он четко прослеживается в общих установках партии по отношению к деятельности представителей партии в рейхстаге. Ни в одной социал-демократической партии мира работа партийных коллег в парламенте не вызывает меньше осуждения, чем в немецкой. В рейхстаге представители партии произносят десятки речей, которые могли бы стать поводом для обратных обвинений, но тем не менее ни в прессе, ни на конгрессах эти вопросы не поднимаются, не обсуждаются и уж тем более не используются для критики. Во время дебатов по поводу забастовки шахтеров Рурской области депутат Ю. назвал принципы социалистов утопическими, однако в прессе не было и намека на осуждение. Во время голосования по поводу первых ссуд на войну с гереро (1,5 миллиона) социалисты впервые, с тех пор как получили место в рейхстаге, согласились на военные расходы, против которых они прежде принципиально выступали. Это вынужденное нововведение, которое в любой другой партии вызвало бы бурное одобрение, с одной стороны, и неизбежную волну негодования – с другой, здесь вызвало лишь неуверенное ворчание. Когда пришло время принятия решения, на бременском конгрессе 1904 года, неодобрение высказали лишь немногие. Впрочем, все очевиднее становится соотношение мнения партийных парламентеров с ростом влияния партии в стране. Прежде решение вопросов не первой важности, например субвенция на пароходное сообщение (1885), принималось в ходе ожесточенной борьбы с парламентерами. Теперь партийные массы так привыкли к мысли, что решающие сражения в парламенте ведутся ради их же блага, что стараются по возможности не чинить препятствий представляющим их интересы стратегам. Это убеждение определяет отношение масс к своим представителям в парламенте. Поведение партийных представителей в рейхстаге – решающий момент, suprema lex в принятии большей части решений. Массы избегают любой ожесточенной критики в адрес их решений, даже в тех случаях, когда эта критика имела бы смысл. Даже если она и возникает, то сразу подвергается строгому осуждению со стороны партийного руководства и отклоняется. Газета Leipziger Volkszeitung в передовой статье о «спекуляции хлебом» высказалась резко против буржуазных партий. Эта статья, зачитанная вслух самим князем Бюловым, вызвала волну негодования со стороны представителей правых и центристских партий в адрес социал-демократической фракции. Бебель, который до этого слыл сторонником указанной газеты, без малейшего сомнения в присутствии парламента объявил опубликованную статью приемом, который противоречит как демократическим традициям, так и традициям всеобщей партийной солидарности[202]. В ходе бременского конгресса 1904 года Георг фон Фольмар во всеуслышание отказался от антимилитаристских принципов, которые должны быть основополагающими для социал-демократических партий. Это заявление, однако, было поддержано подавляющим большинством делегатов и не встретило никакого сопротивления со стороны меньшинства. При этом Фольмар отметил, что в случае регулярной антимилитаристской агитации военные министры теперь смогут без особых затруднений ссылаться на своеобразие социал-демократии и ее устремлений, когда будут рассматривать жалобы, поданные императорскими или региональными (баварским) парламентами, на то, что с социал-демократами в армии обращаются иначе, чем с другими военнообязанными. В то же время партийное руководство утверждало, что солдат-социалист исполняет свои воинские обязанности так же хорошо, как любой другой, и потому не требует особого обращения[203].

Также широко известны усилия социалистов-парламентеров на ежегодных конгрессах партии, направленные на то, чтобы добиться права голоса. Этой цели они достигли уже в 1890 году, согласившись на незначительное ограничение: в ходе принятия решений в рейхстаге их деятельность ограничивалась лишь вынесением предложений, это правило было пересмотрено на съезде партии в Иене в 1905 году для партийных чиновников не представляет сложности заполучить мандат. Однажды Ауэр высказал мнение, что депутат должен быть последним неудачником, чтобы не суметь выхлопотать для себя мандат[204]. Но, несмотря ни на что, они избавлены от этих хлопот. Они принимают активное участие в самых закрытых партийных заседаниях не в качестве делегатов, избранных своей партией, а в качестве представителей целой электоральной группы с довольно продолжительным сроком полномочий. Это легитимизирует их статус руководителей, не зависящих от мнения «партийных товарищей», на протяжении всего срока действия их мандата в рейхстаге. Такое положение дел типично для Германии. В большинстве других стран депутаты рейхстага, одновременно выполняющие функции членов партии, подчиняются правилам, установленным для всех членов партии[205].

В силу своих высоких компетенций парламентеры-социалисты считают себя стоящими даже выше власти конгресса, высшей партийной инстанции, и требуют права на принятие индивидуальных решений. Так, например, многие члены социал-демократической фракции Германии в 1903 году хотели самостоятельно внутри своей группы и в обход мнения партийного совета принять решение о назначении вице-президента рейхстага[206]. Продолжая естественную тенденцию, фракция парламентеров постоянно сужает круг вопросов, которые должны быть решены внутри партийных кругов, постепенно она начинает единолично определять судьбу целой партии. В Италии как социалистическим, так и республиканским парламентским фракциям удалось полностью отделиться от партии в целом. В социалистической фракции итальянского парламента назначение получают депутаты, даже не состоящие в партии, объясняя это тем, что избиратели неохотно голосуют за тех, кто официально связан с партийной системой или является ее представителем.

Как социалистическое, так и буржуазное парламентское руководство обладает правами и полномочиями закрытой организации, в том числе по отношению ко всей остальной партии[207]. Немецкая социал-демократическая фракция в рейхстаге многократно дезавуировала важнейшие принципы своей партии. Самые известные случаи: уже упоминавшийся в другом контексте конфликт вокруг статьи о хлебных спекуляциях в Leipziger Volkszeitung (1904)[208] , а также антимилитаристская агитация Карла Либкнехта (1907). В первом случае Leipziger Volkszeitung удалось без труда справиться с неодобрением со стороны всего «57 членов партии» – по аналогии с типичным для демократа высказыванием аббата Сийеса накануне французской революции: права короля соотносятся с правами его подданных в пропорции 1: 30000000. Если же теоретически своим высказыванием о демократических принципах партии газета попала в самую точку, сопротивление на практике было бесполезно, ведь ее слабой принципиальности противостояло традиционное право сильного, которым наделено партийное руководство.

Так же как региональные отделения партии прислушиваются к своим депутатам, большинство депутатов парламента прислушиваются к мнению именитых руководителей[209]. В немецкой социал-демократической партии на партийном съезде в Иене в 1905 году было объявлено о всеобщей забастовке, от которой отказались как от весьма глупой затеи еще на бременском съезде в 1904 году. Забастовка с ликованием была объявлена официальным партийным оружием, а на следующем партийном съезде в Манхайме в 1906 году снова была отложена в долгий ящик утопистских идей. На каждом из этапов извилистого пути это решение сопровождалось бездумной и восторженной поддержкой партийных масс и вынужденным воодушевлением. Состав генерального штаба французских марксистов во главе с Гедом настолько проникнут духом авторитаризма, что на партийных съездах они не избирают состав партийного руководства (Comite National), а определяют en bloc, в зависимости от аплодисментов. Им невдомек, что рядовым членам партии может прийти в голову отказаться от подчинения своим доверенным лицам. Прессе также запрещено присутствовать на заседании конгресса[210]. Протоколы публикуются в сокращенной форме, чтобы никто не вздумал контролировать выступления ораторов. На немецких партийных съездах – и в протоколах заседаний – высшие и низшие депутатские слои четко разделены. Существующие отчеты о выступлениях «обычных» ораторов, как правило, бедны и неполны [211]. В то же время болтовня «маститых львов» партии запротоколирована во всех подробностях, вплоть до покашливаний и плевков. По таким же точно двойным стандартам оценивает депутатов и пресса. Когда Vorwarts, редактором которой был Эйснер, в 1904 году отказалась принять к публикации выступление Бебеля, она использовала все доступные средства, жаловалась на ограничение свободы мнений и ссылалась на «базовые права» любого члена партии. Кроме того, нельзя не отметить, как поэтапно уменьшаются шансы члена партии добиться публикации своего выступления в органах партийной прессы в зависимости от его позиции в партийной иерархии. Уже само волнение, которое вызвал в партийных рядах отказ в публикации доклада Бебеля, доказал уникальность этого случая.

Еще более очевидным образом авторитарный характер власти и ее склонность к олигархическим моделям управления проявляются не в делах партии, а в вопросах профсоюзных движений[212].

История развития профсоюзного движения демонстрирует, как централизованная бюрократия отрывает в действительности демократическое рабочее движение от реальной демократии. В делах профсоюзов чаще, чем в политических рабочих движениях, встречаются случаи, когда депутаты делают то, на что большинство представляемых ими масс не дают своего согласия. В случае с известными решениями кельнского профсоюзного конгресса 1905 года, запретившими проведение майских демонстраций и любое упоминание о всеобщей забастовке, некоторые до сих пор оспаривают этот факт, однозначно подтвержденный многими специалистами[213].

На протяжении многих лет центральные комитеты профсозных организаций требуют от своих членов предоставления им единоличного права на принятие решений в вопросах борьбы за сохранение оплаты труда, до тех пор пока она зависит от организаций по найму рабочих, а также единоличного права на окончательное решение об объявлении забастовок[214]. Так как руководители союзов распоряжаются и их материальным имуществом, суть проблемы сводится к тому, кто принимает решение, имеет ли забастовка «право на финансовую поддержку»[215]. Здесь перед нами стоит вопрос, заключающий в себе суть демократического самоуправления и самоопределения членов профсоюзных организаций. Если лидеры намерены решить этот вопрос самостоятельно – что они почти и сделали, – это значит только то, что элементарнейшие принципы демократии не принимаются ими во внимание, они провозглашают власть олигархии, в то время как массам, потратившим свои средства на олигархическую власть, остается только смириться [216]. Это стремление руководства, возможно, оправдано в том, что касается компетентности и тактики. Но речь не об этом. Нам важно разобраться с тем, насколько мало отличаются друг от друга тенденции государственной олигархии (правительство, двор и т. д.) и олигархические тенденции пролетариата.

Примечательно, что руководство Социал-демократической партии Германии не боится признать существование олигархии в профсоюзном движении, а лидеры профсоюзов признают олигархию внутри социалистической партии[217]. Но абсолютно все утверждают, что обладают иммунитетом против олигархической инфекции.

Несмотря на это, лидеры политических партий и профсоюзов принимают совместные решения, которые, будь они приняты лишь одной стороной, незамедлительно были бы объявлены антидемократическими. Например, при решении серьезного вопроса о первомайской демонстрации (1908) руководство партии и генеральная профсоюзная комиссия выдвинули совместный лозунг, определивший действия отдельных политических и профсоюзных организаций. И те и другие не сочли необходимым «прислушаться к мнению региональных партийных властей относительно вопроса, который касался их напрямую»[218] . Такие случаи подтверждают справедливость критики каждого из ответвлений рабочего движения.

Здесь мы позволим себе небольшое отступление, посвященное третьей форме существования рабочего движения, а именно кооперативам. Кооперативы, особенно производственные, – та организационная форма, в которой лучше всего должны проявляться и сохраняться демократические принципы управления.

Потребительские кооперативы – не самое благодатное поле для осуществления принципов демократического управления массами, хотя бы потому, что (как уже заметил Каутский) сфера их деятельности ограничена торговлей и не затрагивает напрямую интересы большинства членов потребительских кооперативов. Поэтому решение трудовых вопросов члены кооператива делегируют профессиональным служащим или компетентным доверенным лицам. «Если мы не хотим рассматривать торговлю как совместный труд – в этом случае покупатели оказывались бы сотрудниками продавца, – то члены кооператива потребителей оказываются не у дел, им остается лишь роль вкладчиков акционерного общества, они выбирают доверенных лиц и пускают дело на самотек, чтобы по его завершении снова выразить доверие или недоверие своим представителям и получить причитающиеся им дивиденды»[219].

Производственный кооператив, в свою очередь, теоретически представляет наилучшие условия для совместной работы в условиях демократии. В него входят равноправные члены, которые относятся к одной категории рабочего класса, занимаются одной профессией и привыкли к одному и тому же образу жизни. Если они и нуждаются в лидерах, то все равно оставляют за собой значительную степень контроля, так как членство подразумевает профессиональную компетентность, то есть навык «советовать и участвовать». Не каждый член политической партии занимается высокой политикой. Отсюда, как мы уже видели, возникает такая огромная дистанция между рядовыми и генералом. Однако в производственных кооперативах, например кооперативах сапожников, каждый из членов союза точно знает, как изготовить сапог, какие для этого необходимы инструменты и сорта кожи. В таком кооперативе не существует значительных различий в компетенциях.

Однако, несмотря на идеальные для возникновения демократии условия, производственные кооперативы все же нельзя рассматривать как образцовый пример демократического самоуправления. Родбертус однажды сказал, что, когда он пытается применить принципы производственных ассоциаций к индустрии, торговле или сельскому хозяйству и представляет любое современное предприятие в виде торгового кооператива, в котором каждый имеет право голоса, он не может поверить, что народная экономика не загнулась бы под тяжестью этих механизмов[220] . На деле же в истории развития производственых кооперативов мы видим следующую дилемму: либо они стремительно рушатся, не сумев справиться с множеством противоречивых мнений, либо начинают подчиняться единоличной воле одного или нескольких представителей власти [221] и параллельно утрачивают свои статус настоящего кооператива. В любом случае своим возникновением они обязаны личной инициативе одного или нескольких членов. Иногда они превращаются в уменьшенные копии монархий, которые подчиняются диктатуре правителя, представляющего их интересы во внутренних и внешних вопросах, воле которого они безоговорочно следуют. С его смертью или отказом от должности всему кооперативу грозит уничтожение [222]. Эта тенденция развивается в производственных кооперативах благодаря тому, что их составляет совокупность людей, чьи личные достоинства оказываются тем менее значимы, чем шире становится круг членов кооператива. В такой совокупности производственные ассоциации обречены идти по тому же пути, что проделали до них ремесленные цеха. С непрерывным ростом они становятся все более закрытыми, так как стремятся монополизировать свои случайные преимущества. Иногда они косвенным образом и вовсе смыкают свои ряды, резко повышая вступительные взносы. Во многих случаях они совсем прекращают принимать новых членов или устанавливают максимально допустимое количество членов кооператива. Возможную потребность в новой рабочей силе удовлетворяют служащие, получающие зарплату, за счет этого рабочий производственный кооператив превращается в акционерное общество.

Иногда кооператив переходит в частное владение к директору и становится частным предприятием. В обоих случаях Каутский совершенно прав, когда говорит, что социальная роль рабочих кооперативов исчерпывается тем, что они выполняют функцию социального лифта для отдельно взятых пролетариев[223]. Родбертус назвал рабочие ассоциации школами для рабочего класса, в которых пролетарий может научиться организации, ведению переговоров и управлению в небольших масштабах[224]. Учитывая приведенные рассуждения, очевидно, насколько подобное убеждение далеко от истины.

В условиях демократии нельзя недооценивать и влияние личного фактора. В небольших ассоциациях он по большому счету преобладает над деловым[225]. В более крупных ассоциациях серьезные вопросы быстро теряют свой первоначально частный характер. Однако те, кто занимается их решением, не теряют своего влияния и значимости. В Англии четыре человека – МакДональд, Кейр Харди, Хендерсон и Клайне – располагают неограниченным доверием масс, и, по замечанию одного проницательного наблюдателя, невозможно повлиять на массы, не сумев повлиять на эту четверку[226]. Власть, которой в Германии обладал и обладает Бебель, имеет множество симптомов[227], начиная с восторженных приемов по всей стране и заканчивая стараниями товарищей по партии самых разных направлений переманить его на свою сторону накануне каждого партийного съезда. Раскол внутри партии, даже в том случае, если он вызван объективной необходимостью, всегда дело рук ее лидеров. Массы никогда не могут встать на пути у лидеров, решившихся на перемирие, в том числе из-за того, что границы, разделяющие руководителей, как правило, находятся за пределами их собственной области интересов и за пределами их понимания[228].

Партийные лидеры, как правило, не испытывают к массам глубокого уважения. Даже в том случае, если среди них есть восторженные приверженцы толпы или те, кто хочет отплатить массам за их преданность ростовщическими процентами. Впрочем, эта любовь зачастую не взаимна, так как руководители в течение срока своего правления получают возможность ближе узнать обо всех проблемах масс. Фурнье пишет, что даже руководители социал-демократической партии воспринимают массы как безвольный инструмент, пустое место, необходимое лишь для того, чтобы визуально увеличить численность левых. «Если его власти подчиняется только один – его считают за десятерых, если шесть – их считают за миллион»[229].

Фактическая разница в образовании и профессионализме членов партии проявляется и в разделении обязанностей. Лидеры настаивают на несамостоятельности масс, чтобы держать их подальше от ведения дел. Они приходят к убеждению, что не в интересах партии допустить превосходство большинства, не имеющего однозначного мнения по тем или иным вопросам, над меньшинством, заинтересованным в решении партийных дел. Поэтому руководство партии отказывается от проведения референдумов и не применяет их для решения вопросов партии. «Чтобы выбрать подходящий момент для действия, необходимо мнение, которое будут разделять лишь немногие члены партии, большинство же подвержено влиянию сиюминутных впечатлений и эмоций. Справедливое решение в форме консилиума может принять ограниченное количество членов партии и доверенных лиц, участвующих в закрытых совещаниях, свободных от украшательств прессы, в ходе которых каждый имеет право высказаться, не опасаясь при этом передачи своих слов в лагерь противника»[230]. Помимо политических причин важную роль в процессе замещения прямых партийных выборов непрямыми играет и сложное устройство партийной системы. При сложном государственном устройстве прямое гражданское управление осуществляется через право выдвижения кандидатов, которое становится основным пунктом партийной программы[231]. Антиномия, которая лежит в основе этих по-разному изложенных, но по сути одинаковых тезисов государственной и партийной политики, пронизывает всю партийную деятельность.

Фактическое превосходство руководителей рабочих партий над партийными массами, а также твердое намерение не позволить массам действовать самостоятельно, но, наоборот, превратить их в подчиненных, признается партийным руководством с честностью, которая граничит с цинизмом. Один из показательных примеров – позиция Филиппо Турати, одного из талантливейших и образованнейших людей, самого влиятельного лидера итальянской социал-демократии, депутата Пятого миланского конгресса, по поводу отношения социалистов-парламентеров к социалистическим массам. На римском съезде 1908 года он говорил, что представители социалистов в парламенте состоят на службе у пролетариата, но только при условии, что массы не требуют от руководства совершать глупости, в этом случае партийные лидеры отказываются быть представителями масс и выступают против них. Депутаты сами определяют, что считается «глупостью», оставляя за собой непреложное право принятия решении [232].

Сосредоточение абсолютной власти в руках небольшого числа руководящих лиц, как это происходит в рабочем движении (см. ч. I, Б, гл. 3), естественным образом приводит к злоупотреблению властью. Представитель осознает свою незаменимость и превращается из слуги народа в его господина [233]. Лидеры, изначально созданные своими подчиненными, превращаются в повелителей; развитие событий описано еще Гёте, который устами Фауста говорил: человеком всегда повелевает его же собственное творение. Превышение полномочий партийной власти, против которого активно выступает партийное законодательство, принимается как должное. Массы подчиняются своим лидерам куда охотнее, чем правительству. Они терпеливо сносят издевательства одних, хотя не допустили бы подобного со стороны других[234]. На давление сверху низшие социальные слои отвечают кровавой и яростной борьбой, примером этому служат Жакерия и немецкие крестьянские восстания, а также сицилийские восстания фаши 1893 года. Давления со стороны ими же избранных руководителей они вовсе не замечают. Если открыть народу глаза на насилие над идеалами демократии со стороны руководящих членов партии, его удивление будет безграничным. Если же случится так, что массы решатся на восстание против партийной власти, то способы борьбы, которые они выберут, очевидным образом продемонстрируют их полное непонимание сути конфликта. Вместо того чтобы видеть источник ошибок олигархии в попытке централизовать власть внутри партии, они считают, что для победы над олигархией необходимо усиление централизации [235].

Те, кто выступает на стороне произвола демократии, обращаются к оружию, которым располагают массы в борьбе против нарушения их прав: право на контроль и отстранение от руководства. Эта оговорка имеет неоспоримое теоретическое значение. В парламентаристском государстве, устроенном в соответствии с принципами демократии, для смещения ненавистного министра, по крайней мере в теории, достаточно того, что он надоел народу. Точно так же достаточно недовольства избирательного комитета или окружного совета, чтобы сместить неугодного депутата. Кроме того, большинство генеральной профсоюзной комиссии может принять решение об отставке регионального председателя. Однако на практике на пути у теоретического права встает целый ряд консервативных тенденций, которые превращают превосходство автономных и независимых масс в иллюзию. Страшный сон Ницше о том, как отдельно взятый человек может стать функционером на службе масс, рассеивается, так как каждый имеет право стать функционером, фактическая же способность к лидерству доступна лишь немногим.

Как только институт лидерства начинает формироваться, он сразу превращается в закрытую касту благодаря продолжительности срока полномочий.

В тех странах, где на пути руководства не встают ярко выраженный индивидуализм и фанатичный догматизм, прежние руководители противопоставлены массе лишь как незначительная группа, по крайней мере если массы поднимают шум и угрожают стабильности власти. Делегированность регулируется руководством через принятие особых конвенций, которые de facto лишают массы возможности влиять на ход дела. Зачастую подобные конвенции граничат с положениями о взаимном страховании. В некоторых регионах немецкой социал-демократии сформировался следующий порядок: руководство приходит к соглашению по очереди отправлять своих представителей на региональные партийные заседания. В ходе обязательных собраний, в которых принимают участие делегированные руководители, каждый из депутатов поочередно выдвигает кандидатуру своего партийного товарища, именно того, кто оказывается следующим «в очереди». А выдвигает кандидатуру Б, Б, в свою очередь, выдвигает кандидатуру А. Члены партии очень редко высказываются против таких ухищрений. Зачастую они их даже не замечают. Таким образом, руководству партии удается устранить внутреннюю конкуренцию, но, с другой стороны, подобный механизм исключает возможность масс участвовать в работе и влиять на работу и жизнь партии, жизнь, которую они поддерживают за счет собственных средств. Наперекор напряжению внутренней борьбы, esprit de corps назначенного партийного руководства, по крайней мере в Германии, где шире всего распространились консервативные тенденции, утверждает свою непоколебимость.

Поэтому в случае борьбы между руководителями партии и партийными массами победа всегда останется за первыми, до тех пор пока в их рядах сохраняется единство идей и убеждений[236]. В серьезных политических спорах, касающихся, например, экономики, за которые массы взялись вопреки воле руководства, партийные лидеры очень быстро снова одерживают победу. В случае необходимости они выносят постановления о договоренностях с противником и возобновлении сотрудничества, переступив через ясно выраженную волю масс и наплевав на все основополагающие принципы демократки, не обращая внимания на правовые, логические, экономические обязательства, возложенные на них массами, оплачивающими их труд. Так было во время последней всеобщей забастовки в Италии, равно как и во время забастовок в Криммичау, Штеттине или Манхайме. Массы часто возмущаются, но никогда не решаются на восстание. Им недостает сил, чтобы отомстить за попрание своих прав. После того как они выпустят пар праведного гнева на нескольких возбужденных собраниях, они приклеят фиговый листок демократии к олигархии своих партийных лидеров. В Рурском угольном бассейне (1905) горняки решились на восстание, когда вопреки их воле партийное руководство объявило о завершении шахтерской забастовки. Казалось, что пришло время расправы масс над олигархией [237]. Несколько недель спустя все вернулось в старое русло. Руководство пренебрегло интересами масс и, несмотря на это, сохранило свое лицо и представительство. В Турине (октябрь 1907) на третий день всеобщей забастовки бастующие большинством голосов постановили продолжать стачку, однако региональное партийное и профсоюзное руководство перечеркнуло это решение, начав распространять манифест с призывом вернуться к работе[238]. На последующих партийных и профсоюзных собраниях грубое нарушение дисциплины со стороны руководства было полностью оправдано подчиненными, которые слишком боялись отставки своего лидера.

Власть в демократических и революционно-социалистических партиях в случае необходимости может единолично принимать политические решения вне зависимости от мнения большинства[239]. Такое положение дел по сути является олигархией, и его последствия для движений, учрежденных под знаменами демократии, весьма разнообразны. Одно из главных последствий заключается в ежедневном нарушении исполнительной властью тактических соглашений[240], соблюдение которых возложено на нее партийным большинством. Среди партийного руководства появляется практика обсуждения наиболее важных партийных вопросов en petit comite, принятые постановления предоставляются партийным массам уже постфактум (например, на собраниях, проводимых после выборов, когда партийное руководство уже приняло окончательное решение о предвыборных лозунгах). Группы руководителей ведут тайные переговоры (как это было в Германии во время обсуждения первомайской демонстрации и объявления всеобщей забастовки), а также вступают в тайные сговоры с правительством. Члены парламентской фракции часто хранят молчание о тех вопросах, которые обсуждаются за закрытыми дверями, и не распространяются о принятых решениях. Исполнительная власть осуждает подобное положение дел. только когда сама оказывается в неведении, но полностью оправдывает его направленность против масс.

Нет никаких признаков, что в скором времени с этой явственной властью олигархии внутри партии что-то случится. Независимость руководства растет пропорционально тому, как растет его незаменимость. Его влияние и экономическая стабильность его положения завораживают массы все сильнее и все сильнее привлекают самых одаренных присоединиться к бюрократии рабочего движения. Таким образом, массы теряют возможность привлечь свежие силы для формирования оппозиции старому руководству[241].

Массы уже сейчас действуют только по приказу руководства. Даже если они и вступают с властью в противоречие, то лишь потому, что недостаточно точно поняли ее приказ. Забастовка горняков Рурского бассейна в 1905 году была объявлена вопреки воле руководителя союза и была воспринята как спонтанное проявление воли масс. Однако позже были приведены (Хенишем) неоспоримые доказательства того, как партийные лидеры на протяжении нескольких месяцев подогревали раздражение рабочих и непрерывно говорили о забастовке против угольных магнатов, пытаясь их мобилизовать; в итоге массы, уже ввязавшись в борьбу, все еще не имели представления, учитывая положение дел, и не могли иметь – о том, что их руководство не поддерживает начало забастовки (см. ч. II, гл. 5).

Массы то и дело решаются на сознательный протест, но руководство всегда держит их в узде. Лишь правящие классы, вдруг поддавшись внезапному порыву, готовы вывести партийные массы на арену истории и ликвидировать олигархическую власть, ведь прямое вмешательство масс всегда противоречит воле руководства. Однако, за исключением подобных недолговечных сбоев, естественное развитие даже самой радикальной социал-демократической системы продолжается по инерции.

ГЛАВА V. Бюрократизм: централистские и децентралистские тенденции

Государственная организация нуждается в многочисленной и строго структурированной бюрократии. Это важный фактор в системе потребностей правящего класса, обусловленных его стремлением к распространению своего влияния и удержанию власти.

Инстинкт самосохранения подталкивает современное государство к тому, чтобы привлекать на свою сторону и удерживать возле себя как можно большее количество сторонников. Эта потребность государственного организма тем больше, чем ярче проявляется несовершенство современного общественного порядка, то, что официальная власть назвала бы неудовлетворенностью. Заручиться поддержкой максимального количества сторонников государству лучше всего удается, когда оно самостоятельно взращивает целую касту чиновников, напрямую зависящих от него. Этому стремлению содействуют и тенденции современной экономики. С одной стороны, со стороны государства появляется невероятное количество свободных должностей, с другой – со стороны граждан возникает дополнительный спрос (потребность в государственном управлении), причина которого кроется в нарастающей неуверенности. Это чувство незащищенности хорошо знакомо всем, кто принадлежит к средним социальным слоям (мелким промышленникам, ремесленникам, розничным торговцам, крестьянам) со времен формирования могущественного, экспроприаторского капитализма, с одной стороны, и формирования организованного рабочего класса – с другой, поскольку оба указанных движения направлены против средних слоев населения. Состояние современной экономики угрожает благосостоянию всех этих людей. Все они стремятся пристроить своих сыновей где-нибудь в другом месте. Государственная кормушка с ее гарантированными пенсиями кажется им идеальным вариантом. Из-за чрезмерного спроса на государственные должности, всегда превышающего предложение, формируется так называемый просвещенный пролетариат. Из него складывается масса, чувствительная к значительным изменениям. Ведь время от времени государство под давлением спроса на должности оказывается в бедственном положении, когда оно обязано открыть шлюзы бюрократии, чтобы суметь пристроить тысячи новых соискателей, превратив тем самым опасного противника в ревностного защитника и сторонника. Существует два типа интеллектуалов. Первый формируют те, кому удалось пристроиться возле государственной кормушки, второй – те, кто, выражаясь словами Сципиона Сигеле, осаждает крепость, но не может в нее проникнуть[242]. Первых можно сравнить с толпой рабов, которые всегда готовы защищать государство, своего кормильца. Чего бы им ни стоила эта защита, они идут на нее отчасти из-за классового эгоизма, отчасти ради собственной выгоды (страха потерять свое место). Поэтому их можно рассматривать как главную опору государства. Другие же, напротив, являются заклятыми врагами государства. Мятущиеся души, руководители гражданской оппозиции, отчасти перенимающие функции руководителей революционных партий пролетариата. Ряды государственных служащих расширяются медленнее рядов недовольных представителей средних слоев. Но все-таки ряды бюрократии расширяются. Таким образом, бюрократия превращается в бесконечную спираль, имеющую все меньшее отношение к всеобщему благу. Однако от этого она не перестает быть необходимой. Только бюрократии удается удовлетворить потребность в стабильном уровне жизни со стороны интеллигенции. Но по большей части она – средство самозащиты государства, неизбежное следствие необходимости защищать право собственности, которое основывается на весьма неустойчивом юридическом базисе, а также способ борьбы с возродившейся и протестующей общественной совестью, как это сформулировал Амилькаре Пувиани, выдающийся и слишком рано погибший экономист Университета Перуджи, автор знаменитого труда о государственных легендах[243].

Некоторые из этих черт в равной мере присущи государству и партии. Государство или партия, в которых элита составляет очень небольшой социальный слой, другими словами, в которых олигархия представлена меньшинством, рискуют быть раздавленными демократическим порывом масс. Поэтому современные партии, как и современные государства, стремятся обеспечить себе как можно более широкий базис, с помощью финансов привлечь как можно большее количество сторонников. В современных партийных системах возникает все больше задач, продиктованных ростом потребностей, что приводит к появлению бюрократии (см. ч. II, А, гл. 2).

Развитие партийной бюрократии наносит непоправимый ущерб двум основополагающим элементам любого социалистического порядка: осознанию главных общекультурных целей идеала социализма и международному разнообразию его вариантов. Механизм превращается в самоцель. Способность верно сформулировать особенности и условия существования рабочего движения за рубежом движется в том же направлении. Во времена «социализма эмигрантов» заняться было нечем, кроме как защищать принципы высокой политики с позиций классического интернационализма. Каждый был, так сказать, специалистом в этой широкой и всеобъемлющей области. Вся их жизнь вела к этому пути: оживленные дискуссии у кипящего самовара и вечное чувство локтя с теми, кто говорил на всех возможных языках, как и вынужденная изоляция из родного мира и невозможость взяться «за дело». Чем шире, однако, распахивались двери в их собственной стране – сначала для проведения агитационной, а позже организационной работы, – тем отчетливее в их умах понимание партийных потребностей и ее повседневных нужд одерживало верх над бессмертными принципами. Их поле зрения стало гораздо более сфокусированным, но оттого гораздо уже. Чем больше ситцепечатников, токарей и щеточников каждый месяц принимает в профсоюз его руководитель, тем лучше он разбирается в проклятых тонкостях страхования от несчастных случаев и пенсиях по инвалидности. Чем усерднее он погружается в вопросы фабричных инспекций и промышленного судопроизводства, чем больше следит за тем, сколько газа потрачено на коммунальное освещение, тем труднее ему следить за самим рабочим движением, тем меньше времени, желания и сил в соответствии с его психофизическим состоянием ему остается на решение значительных историко-политических вопросов, тем более ошибочными становятся его суждения о международных отношениях и все чаще ему хочется признать некомпетентным каждого, кто руководствуется не практическими, а возвышенными идеями. Он отказывается признать вменяемым, вообще допустить до социализма любого, кто хочет – или вынужден – вести борьбу на другом поле или в другой форме, которая отличается от того «карликового» социализма, к которому он привык. Эта склонность углубляться в частности в ущерб «широкому» взгляду в суть вещей является общей тенденцией современного развития. Даже энциклопедисты сегодня уже находятся на грани вымирания из-за бесконечно растущего объема теоретического материала. Сегодня универсальный ученый должен потесниться и уступить место орнитологам и энтомологам, а последние, в свою очередь, отступают перед лепидоптерологами, колеоптерологами и мирмекологами.

О так называемых унтер-офицерах низших и средних слоев в иерархии партийной бюрократии можно сказать то же, что Альфред Вебер говорил о бюрократии в целом во время своего выступления на венском съезде общества социальной политики в 1909 году[244]. Бюрократия – заклятый враг индивидуальной свободы и любой честной внутренней политики. Зависимость среднего партийного класса от вышестоящих инстанций уничтожает индивидуальность, превращает членов общества в филистеров и мещан. Дух бюрократии развращает характер и приумножает беспринципность. В любой бюрократической системе царит карьеризм, особое внимание к повышению по службе и, соответственно, к управляющим, высокомерие по отношению к подчиненным, подхалимство перед начальниками. Вольфганг Хайне, один из неутомимых борцов за исчезающую личную и интеллектуальную свободу внутри партии, все время предупреждал о «тенденции к бюрократизации и подавлению личности». В качестве устрашающего примера он приводит призрак Прусского государства с его образцовой бюрократической системой и унифицированным порядком управления. Несмотря на все ее внешние достоинства и достижения, по сути это отстающая политическая система. В ее рядах нет достойных личностей, а если они и встречаются, система не может их вынести и со временем превращается в бездушную рутину и противится любому внутреннему развитию[245]. Однако удовлетворительное оправдание каждой централизованной системы заключается в накопленном опыте: для быстрого решения определенных вопросов необходима слаженность работы. Удовлетворительное выполнение определенных функций, например подготовка важных статистических отчетов, совершенно невозможно в условиях федерализма.

Внешняя форма власти лидеров над партийными массами многократно видоизменялась в процессе своего становления, следуя за историей развития самого рабочего движения.

В Германии власть партийных лидеров, реагируя на национальный характер и недостаточное развитие политического сознания масс, сначала существовала в форме монархии, то есть в форме неограниченной индивидуальной диктатуры. Первой организацией немецких рабочих стал основанный Фердинандом Лассалем в 1863 году Всеобщий германский рабочий союз, существовавший до 1875 года, вплоть до объединиения с «эйсенаховцами». Созданный по личной инициативе этого экстраординарного человека, союз во всех своих проявлениях сохранял черты его индивидуальности. Некоторые утверждали, что союз Лассаля был создан по аналогии с Немецким национальным союзом. Возможно, это и применимо к его нижним слоям, но не к верхушке. Организация состояла из объединенного союза, не разделенного на отдельные секции, но распространенного по всей территории Германии. Состав союза не определялся географически, а напрямую зависел от центральной организации. Однако в отличие от Немецкого национального союза центральное управление союза рабочих было организовано не по принципу разделения властей и полномочий, а было сосредоточено в руках одного человека. Фердинанд Лассаль, а затем его преемник Иоганн Баптист Швейцер в роли председателей Немецкой рабочей партии, по сути были дожами Венецианской республики, с тем отличием, что полнота власти последних была стеснена институтами олигархического контроля. Президент руководствовался династическими принципами, не подчинялся никакому контролю. Он motu рго-prio назначал своих заместителей, доверенных лиц и даже преемников. Он отдавал приказы. Остальные повиновались. Это устройство союза соответствовало не только личным чертам Лассаля, его неукротимои воле к власти и эгоистичному характеру[246] , что, несмотря на его гениальность, так мешало ему разбираться в людях, но и его личным представлениям об устройстве и задачах партии. В своей речи, произнесенной в Ронсдорфе, он говорил: «Где бы я ни оказался, я слышал слова рабочих, сложившиеся в главный тезис: все свои стремления мы должны переплавить в молот и вложить этот молот в руки одного человека, разуму, нраву и доброй воле которого мы можем доверять, чтобы он этим молотом мог нанести сокрушительный удар». К этому он добавил: «Две противоположности, которые до сих пор не могли примирить наши государственные министры, – власть и свобода: их примирение стало поиском философского камня. Эти величайшие противоположности объединились в нашем союзе, который в пока еще небольшом формате представляет собой модель грядущего социального порядка»[247]. Диктат президента, однако, воспринимался Лассалем не как острая сиюминутная мера, необходимая организации, ведущей борьбу[248], а как конечная цель рабочего движения вообще[249]. Во времена Лассаля немецкое рабочее движение было развито довольно слабо, и этому несмышленному малышу явно была необходима поддержка любящего отца. В своем завещании отец назначил ему опекуна. Лассаль мог завещать рабочее движение, словно имущество. Судебная и исполнительная власть в руках одного человека, квинтэссенция системы немецкого рабочего движения на заре его развития, сохранялась и после смерти Лассаля, во времена правления Швейцера [250]. Эта в значительной степени авторитарная склонность возникла не из сиюминутной исторической необходимости, но, как уже было отмечено, была следствием этнических особенностей германской культуры. Со временем эти особенности заметно поблекли под влиянием демократической теории и демократической практики, а также из-за разницы во взглядах на Севере и Юге страны. Но эта тенденция не пропала и может развиться снова.

Параллельно с закрытой немецкой системой Лассаля власть международных союзов принимала другие формы организации. Национальная ревность некоторых членов этих союзов друг к другу в международных рабочих ассоциациях исключала возможность утверждения диктатуры. Так, в Лондоне был сформирован генеральный совет, орган высшей диктаторской власти, составленный из представителей разных государств. Полномочия такого правительства во многих аспектах тоже были неограниченны, как и полномочия Лассаля в рабочем союзе Германии. Оно запрещало союзам, находившимся в его подчинении, избирать собственное руководство, так как считало это нарушением принципов демократии[251]. Но в отношении самого правительства, как с гордостью утверждали самые талантливые его представители, это было проявлением «коллективного руководства». Все ключевые посты занимали сами члены правительства, например пост казначея, генерального секретаря или пресс-секретаря в других государствах. Правительство не чуралось в случае необходимости назначать одного человека сразу на несколько должностей. Немец Энгельс одновременно исполнял обязанности пресс-секретаря в Испании, Италии, Португалии и Дании[252]. Секретариат всегда обладает определенными привилегиями, утверждает или отклоняет формирование новых отделений партии, предоставляет или отказывает в финансовой поддержке, принимает решение в спорных вопросах и т. д.[253] Без сомнения, в действительности все важные теоретические и практические решения генерального совета подчинялись воле одного человека – Карла Маркса[254]. Разрыв между олигархией de jure и монархией defacto в генеральном совете был основной причиной гибели Первого интернационала. Генеральный совет, особенно Маркс, был обвинен в отрицании принципов социализма, поскольку он в своей гнусной воле к власти использовал принципы авторитаризма для решения вопросов рабочей партии[255]. Сначала эти обвинения раздавались извне, они исходили от групп, не представленных в генеральном совете: Бакунина, итальянцев, представителей кантона Юра. Однако генеральный совет был непреклонен. На конгрессе в Гааге в 1872 году авторитаризм одержал уверенную победу над антиавторитаризмом благодаря использованию авторитарных мер (охота за мандатами, проведение партийных съездов в недоступных или труднодоступных для конкурента регионах [256]). Но вскоре обвинения в авторитаризме раздались и внутри самого генерального совета. Маркс почувствовал, что его вчерашние союзники: французские революционеры[257], лидеры английских профсоюзов[258] и немецкие эмигранты в Англии[259] – от него отвернулись. Олигархия уничтожила завуалированную монархию.

Когда в 1889 году возник так называемый Второй интернационал, то есть социалистические партии разных государств снова обязались собираться на совместные совещания и время от времени проводить конгрессы, в результате изменилась, по словам Иекка, сама идея интернационализма. Старый Интернационал работал в условиях максимально строгой централизации международного пролетариата, «чтобы в каждой точке, где вспыхивает экономическая классовая борьба, была возможность вывести на первый план объединенную организованную власть рабочего класса»[260]. Новый Интернационал, в свою очередь, был учрежден как абсолютно нежесткое объединение отдельных, внутренне четко структурированных национальных ячеек, нечто вроде межгосударственного объединения, конфедерации полностью автономных государств. Он был лишен какой либо организации [261]. Старый Интернационал был единоличной диктатурой под маской олигархии. Новый Интернационал скорее напоминал Республику Соединенных провинций Нидерландов: федеративную республику, состоящую из нескольких независимых олигархических систем. Генеральный совет в Лондоне был всемогущ. Современное Международное социалистическое бюро, заседающее в Брюсселе, было по большому счету канцелярией без какого бы то ни было авторитета. Международные социалистические конгрессы предоставили мощным и самоуверенным национальным олигархическим правительствам возможность международных интервенций. Это особенно верно по отношению к немецкой социал-демократической партии, которая небезуспешно пыталась навязать другим социалистическим партиям свою тактику вербальной революции, возникшую из особого положения Германии, вплоть до конгресса в Штутгарте в 1907 году, на котором партия уже была вынуждена защищаться[262]. Однако международную унификацию тактики всегда сдерживали различные потребности отдельных национальных олигархий. Национальное превосходство все еще возможно в интернациональных объединениях. Национальная диктатура, однако, уже не имеет права на существование. Страх перед насилием становится тем сильнее, чем более самостоятельными становятся отдельные партии. На пути международной централизации встает конкуренция централизованных национальных правительств. Каждая национальная партия следит за тем, чтобы никто не посягнул на ее права[263] . Международная значимость постановлений, принятых в ходе больших интернациональных конгрессов, весьма сомнительна. На конгрессе в Амстердаме в 1904 году Ансееле четко заявил, что не считает себя обязанным следовать принятой международной резолюции, запрещающей социалистам принимать участие в буржуазных министерских выборах[264]. Так же и Фольмар – с одобрения немцев – отказался поддержать вмешательство французов в военную политику немецкой социал-демократической партии, даже если оно будет выражено в принятии международной резолюции, регулирующей отношения между социалистическими партиями в случае объявления войны[265]. При ближайшем рассмотрении международные конгрессы социалистов напоминают сословное устройство ландтага, который яростно стремится не уступить ни йоты своих «свобод» (то есть личных привилегий) Его Величеству Интернационализму[266]. Национальные олигархии способны признать ценность и целесообразность принятых международным сообществом постановлений, когда с их помощью они смогут гарантированно избавиться от назойливых партийных объединений. Руководители меньшинств подтверждают искренность своего социализма печатью интернациональности. Или лидеры большинства по возможности, говоря политическим языком, душат лидеров меньшинства, которых не могут победить на собственной территории, на территории интернационализма. Примером первого служит французская партия гедистов, выступавшая против своего «старшего брата» – Жореса на амстердамском съезде 1904 года и пытавшаяся подорвать доверие к нему во имя французской внутренней политики[267]. Примером второго – немецкая и итальянская социал-демократические партии, которые снова и снова (Париж, 1889, Цюрих, 1893, Лондон, 1895) использовали международные конгрессы для того, чтобы с помощью международной судебной власти избавиться от своих анархистских и антипарламентских фракций.

Вместе с международной децентрализацией сегодня полным ходом идет и национальная централизация. Однако этот тезис нуждается в некоторых оговорках.

Наряду с ярко выраженной тенденцией к централизации, основанной на устойчивом национальном базисе, современное рабочее движение демонстрирует и обратные тенденции. Идея децентрализации завоевывает все больше сторонников, а вместе с ней распространяются протесты против непреложной централизованной власти. Но полагать, что подобное центробежное движение возникает из демократических порывов очнувшихся масс, было бы серьезным заблуждением. Его причина совсем в другом. Децентрализация – дело рук небольшого числа руководителей, которые, будучи частью правления партии, вынуждены подчиняться генеральному партийному управлению, но предпочитают вернуться к незначительным региональным округам. Группы руководителей, находящиеся в меньшинстве, отдают предпочтение нежесткой национальной централизации. Они лишены возможности управлять целой страной и потому стремятся избежать власти главного управления и обосноваться за пределами сферы его влияния, властвовать пусть и в небольшой области, но полностью держать ее под контролем. Лучше быть первым в Галлии, чем вторым в Риме. Некоронованные короли Баварии не любят подыгрывать в Берлинском оркестре.

Главный лозунг большинства – централизация. Лозунг меньшинства – автономия. Последние для достижения своих целей вынуждены вести борьбу, которая в последнее время принимает форму узаконенной освободительной войны даже в терминологии борцов за свободу, которые в борьбе с тиранией вызывают тиранов на бой. Особенно отважные лидеры меньшинства даже осмеливаются бросить вызов праву большинства на существование, воплощенному в центральном исполнительном комитете. На партийном съезде итальянских социалистов в 1902 году в Имоле лидер реформистов Филиппо Турати вместе со своими партийными товарищами вынес предложение упразднить существующее партийное руководство как устаревшую авторитарную организацию и установить независимую систему отдельных партийных союзов, а также административно-исполнительного отдела из трех должностей. Это очень по-якобински – стремиться к единоличному управлению партией. Самый убедительный аргумент, приведенный противниками этой федеративно-демократической системы, заключался в том, что после упразднения партийного руководства депутаты станут ее единоличными и неконтролируемыми хозяевами. В случае когда будет необходимо принять срочное решение и не будет возможности обратиться к другим членам партии, политическую линию всего движения смогут определять члены парламентской фракции, которых выдвигала не партия, а избиратели [268]. Если допустить, что настоящая демократия возможна только внутри партии, тенденция к расщеплению полномочий окажется антидемократической, а централизм, напротив, – самой подходящей формой для утверждения воли масс. С этой точки зрения упрек Энрико Ферри в адрес реформистов выглядит весьма справедливым: их предложение упразднить партийное правление сродни желанию подавить суверенитет партийных масс, поскольку руководство партии на партийных съездах выражает волю масс на законной основе [269].

Это движение за децентрализацию «прочь-от-Рима», которому в Германии соответствует движение «прочь-от-Берлина», никак не подрывает принципов олигархии, ведь оппозиционно настроенное меньшинство, высвободившееся из-под контроля центра, сразу же устанавливает собственную централизованную власть, настолько же неограниченную, как и та, против которой эта оппозиция когда-то боролась. Таким образом, в лице подобных движений мы наблюдаем попытку разделить власть и разбить одну олигархическую систему на множество мелких, карликовых олигархических систем. К этому в своих избирательных округах стремятся депутаты Франции и Италии. В Германии, где все еще существует федерализм земель, а региональные парламенты и округа управления требуют сохранения диффренциации, компетенций и разделения труда и этим содействуют его дальнейшему существованию, имеет место карликовая олигархия в небольших региональных партиях, которые от Баварии до Гессена демонстрируют Берлину свою страсть к автономности, но на деле устанавливают авторитарную власть в своих регионах.

Фактически антицентрализм немецкой социал-демократии, особенно в южных регионах, направлен в основном против централизма берлинского толка, однако при этом ведет решительную борьбу с федерализмом внутри собственных региональных организаций [270]. Отсюда возникает стремление отдельных партийных ячеек к независимости от центральной казны в пользу финансовой самодостаточности. На съезде баварской партии в 1906 году в Швайнфурте Эрхарт завявил: «В конце концов, дело обстоит так: деньгами, поступающими в берлинскую казну, распоряжается центральный комитет партии, а деньгами, которые остаются здесь, распоряжаемся мы» [271]. Хуго Линдеманн, один из самых яростных противников пруссачества в партии и сторонник федерализма, отмечал, что нельзя допустить оттока южнонемецких средств в берлинскую центральную казну, которая стремится к накопительству[272].

Борьба, которую ведут современные демократические партии в вопросах централизации или децентрализации, важна по целому ряду причин. Было бы глупо отрицать, что в этих спорах нет и следа взглядов и этических принципов, которым следуют обе конфликтующие стороны. Однако решительно необходимо отказаться от идеи, что эта борьба ведется в пользу или, наоборот, против олигархии, за или против независимости народа или партийных масс. Потребность в децентрализации партийной власти в противовес международной централизации, то есть расширению полномочий международных комитетов, бюро и конгрессов, или же национальной централизации, то есть единому партийному правлению, не имеет ничего общего с потребностью в расширении индивидуальных свобод. Эта потребность может быть полностью оправдана практическими причинами, в особенности связанными с экономикой, социальными условиями и разным положением рабочего класса в разных регионах. Существованию олигархии в условиях партийной жизни она никак не повредит. Она может помешать лишь установлению всеобщей олигархии, но только для того, чтобы превратить ее в разменную монету и создать целую систему территориально небольших, но от того не менее властных олигархических систем управления.

ГЛАВА VI. Борьба за власть между лидерами

Тезис о неограниченной власти партийного лидера в условиях демократической партии нуждается в уточнении. Теоретически руководитель партии служит воле масс. Достаточно одного намека со стороны партийной массы, и он будет отстранен. Его могут сместить или заменить в одночасье. Мы уже увидели, какие препятствия возникают на пути воплощения этой теории на практике. Партия с демократическим устройством не может полностью избежать автократии своего руководителя, но может ее видоизменить. Слепое доверие к массам – самая страшная угроза для партийного лидера. Аристократическое правительство лучше защищено от нападения масс, чем демократическое. Главный признак демократии в том, что под ее властью в солдатском ранце у каждого хранится маршальский жезл. Масса не способна на самостоятельное управление, однако каждый отдельный ее представитель способен выйти за ее пределы и начать восхождение к рядам партийных руководителей, если он обладает для этого необходимыми как положительными, так и отрицательными качествами. Появление нового руководства всегда подвергает опасности существующую власть: теперь ей придется освободить место новичкам. Прежние руководители обязаны считаться с чувствами и эмоциями масс, которым они обязаны своим положением. Они должны, хотя бы во внешних проявлениях, ориентироваться на них, быть их рабами, посвящать себя им. Часто кажется, что массы действительно управляют своими лидерами. На самом же деле новые руководители или новый правящий слой намеревается подчинить себе народные массы и внушить им свои идеи, противоположные идеям прошлого руководства. Старое правительство в таком случае вынуждено либо покориться воле масс, либо отстраниться. Если приглядеться повнимательнее, можно заметить, что подчинение воле масс – зачастую лишь средство, чтобы подорвать влияние нового руководства. Это неочевидный реверанс в сторону капризных масс, способ прямой борьбы с угрозой возникновения новой элиты.

Борьба между партийными руководителями и их ревность друг к другу подталкивают их к возвышенной, почти артистической деятельности[273]. Члены парламента стремятся посрамить своих противников за пределами парламента и в то же время сохранить уважение масс. Это одновременно их демократическая обязанность и олигархическая мера предосторожности. Так как большинство избирателей и партийных коллег членов парламента не догадываются об их деятельности, а потому обвиняют их в бездействии, членам парламента время от времени приходится напоминать о себе [274]. Из этой необходимости и возникают продолжительные речи или оживленные выступления, которые часто можно услышать на заседаниях австрийского, французского, итальянского или английского советов, ведь ничто так не привлекает внимание масс к фигурам руководителей, а в большинстве стран даже становится поводом для гордости, поскольку это действенный способ задеть чувства людей, к тому же куда более доходчивый и доступный широким кругам, чем мудреный доклад об использовании гидравлической энергии или о договоренностях с Аргентиной. Но и обычные выступления представителей демократических партий в парламенте имеют важное значение. Депутаты социалистической партии в Италии хвастались тем, что получали право слова 212 раз в период с 25 марта до 10 июля 1909 года. Их выступления составили 20,4 % от всех произнесенных в парламенте речей, в то время как социалисты представляют всего 8 % от общего числа депутатов парламента[275]. Подобная словоохотливость не только повышает престиж партии по сравнению с партией противника, но и играет на руку отдельным депутатам, обеспечивая им успешные перевыборы и победу над внешними врагами и внутренними завистниками.

Считается, что народные революции пожирают своих предводителей. Кола ди Риенцо, Микеле ди Ландо и Мазаньелло в Италии, Дантон и Робеспьер во Франции – эти и многие другие примеры вроде бы доказывают справедливость этого убеждения. Но обвинять народные массы в неповиновении руководству было бы ошибкой. Не массы пожирают лидеров, а лидеры сами пожирают друг друга. Типичный пример: Дантон пал жертвой Робеспьера, а Робеспьера погубили выжившие дантонисты.

Слабые и бессовестные руководители для воздействия на массовое мнение используют формальные приемы демагогии. Демагогия – оружие подхалимов. Вместо того чтобы вывести массы на новый уровень, они сами опускаются к ним лишь ради того, чтобы применить свои лживые, актерские уловки, подчинить массы своей власти и править от их имени, как будто им неведомо тщеславие и они только и мечтают о том, чтобы стать верными рабами на службе у масс. Самые честные и нравственные из них видят секрет успеха в том, чтобы «усмирить и подчинить своим планам неукротимую, слепую, лавинообразную импульсивность толпы»[276].

Существует множество причин для возникновения противостояния между лидерами, которое в итоге приводит к конфликтам. Часто причина кроется в хронофизиопсихологических различиях между поколениями – юные против старых. Или дело может быть в различном социальном происхождении – эталонные пролетарии против эталонных буржуа (см. ч. IV, гл. 6). Во многих случаях противостояние начинается из-за различных целей разных функциональных подразделений движения: партия против профсоюза, фракция против партийного комитета. Линия конфликта может быть горизонтальной – борьба одного бюрократического слоя с другим или вертикальной – разлад между двумя региональными руководящими группами, баварским и прусским правительством, партиями Франкфурта и Ханау, между французскими сторонниками Вайяна, Жореса и Эрве и немцами, поддерживающими Бебеля и фон Фольмара на дебатах в Штутгарте, посвященных политике антимилитаризма. Но чаще всего конфликты между группами руководителей возникают на почве двух комплексов причин. Во-первых, из-за деловых, принципиальных различий в мировоззрении или, по крайней мере, различий во взглядах на ближайшую перспективу развития и тактику. Поэтому внутри политической системы возникают различные направления: реформисты и марксисты, синдикалисты и социал-демократы и т. д. Во-вторых, из-за личных, индивидуальных различий: личная неприязнь, зависть, недружелюбие, безрассудная борьба за власть, демагогия. Вспомним слова Энрико Ферри о его политическом противнике Филиппо Турати: «…он ненавидит меня, ведь ему кажется, что двум петухам тесно в одном курятнике» [277]. Зачастую эти два комплекса проблем проявляются в сложной, запутанной форме. Но со временем первый комплекс причин неизбежно приводит ко второму, а второй всегда стыдливо старается выдать себя за первый.

Установлению олигархии, в которую вырождается демократия, угрожают две формы власти: демократическое сопротивление масс и тесно связанный с ним и, вероятно, следующий из него переход к монархической власти через захват власти одним олигархом. Такая опасность исходит снизу или непосредственно из центра партии. Мятежники с одной стороны, узурпаторы – с другой. Поэтому во всех современных народных партиях не хватает духа братства, человеческого доверия и, наоборот, присутствуют производная от такого положения дел постоянная готовность к борьбе, тот же раздраженный spiritus animi, который становится причиной возникновения недоверия между лидерами и главной отличительной чертой демократии вообще. Недоверие со стороны соратников по партии направлено в первую очередь против молодых партийных руководителей. Любая олигархия с опаской относится к собственному потомству. Она видит в нем своего прижизненного наследника. Прежняя власть, как материальная, так и духовная, гордится своим прошлым и потому склонна относиться высокомерно к тем, у кого нет богатой истории. В некоторых городах Сицилии противоборствующие партии иронично зовутся i ricchi и gli arricchiti – богатые и разбогатевшие. Аристократы и парвеню (с одной стороны аристократы и крупные землевладельцы, с другой – торговцы, предприниматели, общественные рабочие, фабриканты и т. д.)[278]. В современных демократических партиях разворачивается похожая борьба, но без привкуса финансового превосходства. Она приводит к бесконечным нарушениям свободы мысли и свободы слова в той их форме, в которой они явлены в условиях упорядоченной демократии, развивающейся внутри партии[279]. Руководители партии, в руках которых находится власть, не делают никакой тайны из естественных тенденций ограничивать свободу слова несогласных. Поэтому они так почитают дисциплину и субординацию, особенности, в которых видят суть партийного устройства. Подчас они так заносчивы, что вводят цензуру для своих коллег, подозреваемых в симпатиях к мятежникам, тогда они запрещают издавать собственные газеты и ограничивают возможность публикаций только официальными изданиями, находящимися под партийным контролем. Запрет на работу в буржуазных газетах, принятый в немецкой социал-демократической партии, – требование отказаться от изданий, созданных на деньги капиталистов, но социалистических по своему содержанию, которые находятся вне влияния партийной власти[280].

Как правило, массы поддерживают старое руководство в его борьбе с молодежью. Массы рядовых рабочих партии проявляют своего рода естественный скепсис к новичкам, которых не поддерживает и не защищает существующая власть, особенно если новички принадлежат к другому социальному слою. В результате новоиспеченный член партии, если не хочет избежать жесткой критики, должен пройти период «карантина», прежде чем ему предоставят право высказывать собственные идеи. Срок этого «карантина» значительно увеличивается из-за почтенного возраста членов немецкой социал-демократической партии и, как следствие, значительного морального превосходства ветеранов движения. Особым уважением пользуются те, кого считают основателями партии, а также те, кто лично пережил чрезвычайные для истории немецкого рабочего движения события, например Исключительный закон, ставший для них боевым крещением. Социал-демократ, который на протяжении 8-ю лет носит в кармане партбилет, в некоторых партийных кругах все еще воспринимается как новичок. Это явление усиливает свойственное немецкому народу почтение к пожилым, склонность к иерархии, которой не избежала и социал-демократия. К этому важно добавить еще одно наблюдение: немецкому рабочему движению, как и любой жестко структурированной чиновничьей организации, свойственна инстинктивная эксклюзивность. Мы видим, как в немецкой социал-демократической партии в отличие от других, не так хорошо организованных социалистических партийных организациях недостаточным авторитетом пользуются не только новички, но и члены партии, которые не живут исключительно за счет своей партийной работы, – свободные литераторы или деятели любой другой независимой сферы, не занятые в партийном механизме напрямую. Это обстоятельство, безусловно, способствует нехватке талантливых преемников, на которую так часто сетуют члены партии. Новоиспеченный член партии, который по роду своей деятельности не является частью системы рабочего движения, будь то работа редактора или секретаря, руководителя профсюза или страхового управляющего, при всей его интеллигентности de facto вряд ли сможет завоевать должное уважение со стороны партийных товарищей, несмотря на то что в соответствии с формальными правилами партия предоставляет ему все привилегии демократии. Ежегодные партийные конгрессы стоило бы назвать бюрократическими конгрессами. Это было бы справедливо. Процент партийных и профсоюзных служащих среди депутатов невероятно велик (см. ч. II, А, гл. 2). Однако выявленные здесь тенденции станут еще очевиднее, если мы обратимся к составу высшего партийного руководства. Правление Социалистической партии Германии в отличие от соответствующей партии Италии состоит не из молодых людей, но из испытанных, «заслуженных» членов. Не из партийных литераторов, как во Франции, но из партийных чиновников. Консервативные взгляды масс содействуют устремлениям престарелого руководства, массам не приходит на ум доверить управление своими делами кому-то «из народа», не имеющему ни звания, ни титула, ни опыта на соответствующей должности[281].

Чтобы справиться с молодыми руководителями, до сих пор представляющими меньшинство, старое руководство инстинктивно прибегает к целому ряду мер, которые должны были бы привести их к победе, но на деле лишь откладывают их поражение.

Одно из таких средств мы должны упомянуть и в связи с другим вопросом (см. ч. III, гл. з). Руководители партийного правления публично обвиняют лидеров партийной оппозиции в некомпетентности, необученности, критиканстве и развращении партии, в демагогии и мошенничестве, при этом они объявляют себя представителями массовой воли. Во имя этой воли и во имя демократии они призывают непокорных или просто неугодных им оппозиционеров к повиновению и дисциплине.

В борьбе друг с другом руководители апеллируют и к мотивам более высокого порядка. Когда исполнительная власть претендует на право вмешиваться в демократическую деятельность отдельных секций организации, она мотивирует свои претензии тем, что только она обладает необходимым пониманием сути проблемы и достаточно широким кругозором, а также социалистическим образованием и интуицией. Немецкие радикалы требуют сохранить центральную власть в руках центрального комитета, чтобы использовать ее в качестве противодействия новоиспеченным членам партии, власть которых неизбежно растет в силу расширения рядов партии. Прежние лидеры вынуждены контролировать массы, чтобы в их рядах не появились новые «коллеги» партийного руководства. Поэтому они требуют, чтобы список кандидатов в рейхстаг, выдвинутых избирательными округами, был заранее согласован с правлением партии [282].

Старые руководители всегда стремятся подчинить себе всякое новое партийное движение, которое еще не успело обзавестись могущественным лидером, чтобы предотвратить конкуренцию и появление любых новых умонастроений. Большая часть немецких социал-демократов и членов профсоюзов искоса поглядывала на формирование молодежного рабочего движения. Однако, когда они осознали, что этот процесс уже невозможно остановить, они решительно встали у него во главе и взяли бразды правления в свои престарелые руки. Для руководства молодежным движением был учрежден Центральный комитет рабочей молодежи Германии, в его состав вошли по четыре представителя от социал-демократического партийного правления, от центрального профсоюзного комитета и союза молодежи; таким образом, руководство движения на две трети состояло из старых членов партии (восемь старых против четырех молодых)[283]. Это опекунство сталкивается с оппортунистским гневом молодежи, которая пытается избавиться от контроля существующей власти[284].

Вместе с тем разнообразие средств в распоряжении старой власти для победы над новоиспеченными конкурентами этим не исчерпывается. Карл Великий завершил покорение саксонских племен, пожаловав их предводителям графские титулы. Этим он не только повысил их социальное положение, но и позволил им, пусть и в ограниченном объеме, разделить с ним власть. С тех пор этот способ применялся в истории бессчетное количество раз: везде, где встречались непокорные, но влиятельные лидеры, которых было необходимо обезвредить, чтобы защитить старое правительство от военной угрозы. Монархии и олигархии обращались к этой тактической хитрости с одинаковым успехом. Даже в прусском феодальном государстве самый своенравный представитель бюргерства мог быть пожалован в тайные советники[285]. Говорят, что на выборах середины 80-х годов XIX века политический абсентеизм испанского населения был таким, что правительству пришлось взять дело в свои руки, чтобы обезопасить себя и позаботиться об избрании необходимого минимума оппозиционных кандидатов[286]. В последнее время эта тенденция проявляется среди правящих классов демократических государств, которые стараются предотвратить формирование революционного рабочего движения и предоставляют лидерам рабочих партий места в правительстве, надеясь таким образом сдержать и ограничить их революционный пыл.

С целью усмирить неудобную для нее оппозицию олигархия современных демократических партий часто обращается к тем же самым средствам. Если лидеры оппозиции представляют опасность – в силу поддержки масс, но их ряды немногочисленны, то старые руководители партии стремятся охладить их пыл именно таким образом: оппозиционных лидеров ставят на высокие партийные посты, им оказывают должные почести, что делает их совершенно безвредными. Однако при этом их не допускают до первых, почетнейших постов, а на второстепенных должностях они не пользуются необходимым влиянием, находятся в безнадежном меньшинстве и разделяют ответственность за свои действия и решения со своими бывшими оппонентами [287].

Путь новых руководителей к власти весьма тернист. Они вынуждены преодолевать препятствия самого разного рода, и поддержать их может только преданность масс. Борьба между старыми и новыми руководителями редко решается в пользу последних. Заключительный акт этого процесса состоит не в циркуляции элит, но в их воссоединении: это процесс слияния двух элементов. Молодое поколение наносит удар за ударом, пока совсем не выбьется из сил, чтобы его не уничтожила прежняя власть, и использует в том числе обходные пути. Юное руководство открещивается от того, что его взгляды расходятся со взглядами большинства, хвастается, что способно последовательно развивать прежние принципы, и жалуется на недостаток демократического духа в рядах прежних руководителей. Нередко удары, которые им наносят, они отражают, спрятавшись за спинами своих властных и опытных конкурентов. Они убеждают своих рассвирепевших оппонентов, что полностью разделяют их взгляды и поддерживают их действия, в результате удар повисает в воздухе[288] . Только в двух случаях напряжение возрастает настолько, что все связи разрываются. Во-первых, когда руководители одной из сторон резки и фанатичны в вопросах тактики или чрезмерно самолюбивы и нетерпимы, иначе говоря, когда они слишком серьезно относятся к деталям, вносящим разлад в систему. И во-вторых, когда одна из сторон находится в психологическом состоянии, не позволяющем уживаться с другой в рамках одной организации и продолжать непрерывную борьбу за власть над массами внутри нее. В этих случаях партия раскалывается на две отдельные партийные организации, в каждой из которых возобновляют свое воздействие уже известные нам олигархические тенденции.

Одна из любопытнейших глав в истории борьбы за единоличную власть – меры предосторожности, которые партийные лидеры предпринимают внутри подвластных им организаций для поддержания дисциплины, то есть сохранения связующей силы большинства.

В американском Конгрессе у каждой партии есть специальный комитет, который отслеживает посещаемость заседаний и накануне важных совещаний и переговоров напоминает депутатам о необходимости присутствовать на своем месте. Если на заседании предполагается обсуждение важного законопроекта, этот комитет созывает кокус – заседание фракции, проводимое за закрытыми дверями, на котором принимается предварительное решение, как должны голосовать депутаты партии. Решение кокуса обязательно для всех членов партии. Немедленное наказание за неподчинение, разумеется, не последует, но на следующих выборах самовольные депутаты, скорее всего, будут лишены мандата. Партийные руководители в Вашингтоне непременно поставят в известность коллег провинившегося депутата о вопиющем нарушении дисциплины. Важнейший кокус предшествует выборам президента Конгресса. Взгляды и симпатии спикера влияют на организацию комиссий и партийную линию на протяжении всего срока полномочий руководителя, поэтому его выбор имеет чрезвычайное значение, а голосованию предшествуют недели интриг и охоты за голосами избирателей. Однако фракция определяет решение депутатов по поводу принятия того или иного закона не во всех случаях. При обсуждении незначительных законов каждый член Конгресса волен распоряжаться своим голосом по своему усмотрению. В особенно напряженные периоды, напротив, от членов фракции вопреки решению кокуса требуется индивидуальное подчинение руководителю партии (party-leader). Чаще всего это происходит в Палате представителей, в то время как сенаторы в основном ревностно следят за всеобщим равенством. Тем больше значения имеет решение кокуса для Сената, здесь он работает лучше, так как никогда не состоит более чем из 50 человек в отличие от многочисленной Палаты представителей, которая насчитывает более 200 членов [289].

Фракция немецкой социал-демократической партии в рейхстаге по своему внутреннему устройству тоже подчиняется всеобщему организационному принципу [субординации]. Большинство принимает решение об «обязательном фракционном голосовании» (Fraktionszwang). Иначе говоря, в ходе фракционных заседаний принимается позиция по поводу отдельных вопросов, которыми предполагает заниматься рейхстаг (или ландтаг). Принимается мнение большинства, ни один депутат не голосует самостоятельно. Таким образом, в Германии в отличие от социалистической фракции французского парламента, где со времен междоусобиц между сторонниками Геда и Жореса и вплоть до нынешних времен Объединенной социалистической партии каждый депутат может принимать решение самостоятельно, социал-демократическая фракция все время косвенно заявляет о себе, не только в ходе голосований в рейхстаге, на которых упоминается социализм, но и в тех вопросах, которые далеки от социалистических идей и судить о которых можно лишь исходя из собственного опыта. Свобода мнений ничего не стоит там, где все определяет система.

Превентивные меры для удержания меньшинства под контролем руководства до тех пор, пока меньшинство работает на партию, теряют свою эффективность, когда конфликт разворачивается не между меньшинством и большинством членов фракции, а между частным фракционным представителем, которого поддерживает именитое региональное партийное руководство, и остальными депутатами социалистической партии. Одному здесь проще победить. Массы избирателей покорно следуют за любыми переменами в политике своих депутатов. Также поступают и союзы избирателей. Министры Бриан, Вивиани и Мильеран были исключены из Французской социалистической партии. Но социалистические организации в их избирательных районах продолжали их поддерживать. Сходные случаи: Джон Бернс в Англии (Баттерси) и Энрико Ферри в Италии (Мантуя). В Германии понадобился весь авторитет высших партийных инстанций, чтобы отвадить партийных товарищей в Хемнице от избранного ими Макса Шиппеля или от Гора в Митвайде.

Склонность депутатов ставить себя выше партии проявляется ярче всего в тех случаях, когда партия имеет четкую структуру, то есть в условиях современных рабочих партий и внутри их ревизионистских направлений. Депутаты, представляющие эти направления, ведут непрерывную борьбу до тех пор, пока партийное большинство не примет их сторону. Они стремятся избавиться от давления партии и рабочих масс и хотят перенести отношения зависимости от партийных отделов на взаимодействие с избирателями, то есть влиять на своих избирателей, серую, неорганизованную, безразличную массу. Вместо того чтобы обращаться к организованным массам, находящимся под влиянием их политических противников, они обращаются к массам избирателей, на которых они возлагают всю ответственность. Отношение к избирателям как к тем, кто распределяет власть, свойственно демократической системе взглядов. На международном конгрессе в Лондоне в 1893 году четыре французских депутата не воспользовались мандатами, предоставленными им партийным и профсоюзным руководством (тем самым нарушая правила конгресса), но принимали участие в съезде, так как представляли социалистическую партию в палате парламента. Это приводит нас к принципиально важному вопросу о том, какую роль играют избиратели, выдвигающие социалистических депутатов в палату, не обладают ли они теми же правами, что и локальные социалистические объединения, локальные профсоюзы, тем более что последние формируются из крохотной горстки участников [290]. Социалистически настроенный (пусть и не социалистически организованный) электорат – это прочный демократический базис, он куда прочнее, чем ничтожная партийная группа, состоящая из мелких буржуа и адвокатов, или, если мы допустим, что большая партия непосредственно представлена в конкретном районе, значительно лучше пустых собраний о проведении депутатских выборов[291].

Из приведенного выше анализа весьма разнообразных видов борьбы между двумя руководителями, руководителями и массами можно сделать следующие выводы.

В международном рабочем движении, даже несмотря на его юный возраст, фигура руководителя выглядит куда более гордой и властной, чем в любом другом современном социальном слое. Конечно, в истории современного пролетариата можно найти примеры кондотьеров, павших и сверженных, оставленных своими сторонниками. Но это редкие примеры. К тому же они лишь в некоторых случаях доказывают, что опыт масс значительно богаче опыта руководителей. Гораздо чаще из этих примеров мы видим, как новоиспеченный руководитель, обратившийся за поддержкой масс в ходе конфликта со старым руководством, выходит победителем. Молодым удается устранить и заменить старых, чего бы это ни стоило[292]. Однако выигрыш демократии от этой замены быстро сходит на нет.

Лидеры партийного социалистического меньшинства ведут себя в точности как католики, которые, тоже оказавшись в меньшинстве (чтобы это доказать, достаточно заглянуть в католико-политическую литературу о Kulturkampf Бисмарка, а также посмотреть на борьбу между церковью и государством, разгоревшуюся в последнее десятилетие во Франции), вдруг оказались ярыми защитниками свободы. Они восстают против полицейских методов борьбы, к которым обращаются партийные руководители[293], и в своем поведении проявляют истинно демократические склонности (см. введение, гл. 2 и ч. II, гл. 5). Они стараются свести к минимуму обязанности партийных членов, чтобы по возможности избежать давления со стороны масс.

Однако как только молодые руководители добьются своих целей, то есть во имя попранных прав безымянных масс смогут сломить ненавистную тиранию своих предшественников и занять их место, они тут же изменят свое поведение и в результате (если не по форме, то по сути) станут как две капли воды похожи на свергнутых ими тиранов[294]. Факт этого превращения подтвержден историческими примерами, совершенно неоспорим и однозначен. Общественная оппозиция, направленная против конкретных королевских особ, редко действительно угрожает короне вообще. Также и протест молодых лидеров против института власти в целом и существующего партийного руководства в частности вообще не опасен. Революционеры сегодня – это реакционеры завтра.