ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Управление массами и его психологическое воздействие на лидеров

ГЛАВА I. Психологические метаморфозы лидеров
Естественная жажда власти со стороны правительства подкреплена потребностью в подчинении и индифферентности со стороны масс. Развитие демократической олигархии ускоряется благодаря универсальным свойствам человеческой природы. То, что начинается в силу организационных, административных и стратегических потребностей, завершается благодаря психологическим потребностям. 
 Среднестатистический лидер рабочей партии в вопросах морали превосходит среднестатистических лидеров других партий. С этим соглашаются даже непримиримые противники социализма[295]. Однако продолжительное управление массами влияет на моральное поведение руководителей самым неблагоприятным образом. Возможно, с определенного момента это и неплохо. Возможно, едкое замечание Лабрюйера, адресованное высокопоставленным лицам двора Людовика XIV, можно переадресовать и высокопоставленным лицам крупных демократических движений современности: преклонение и страсть к подражанию, свойственная массам, превратилась бы в слепое идолопоклонничество, если бы им взбрело в голову быть приличными людьми[296]. 
 Можно предположить, что в большинстве случаев начинающий руководитель твердо убежден в правильности принципов, которые он проповедует. Ле Бон справедливо замечает: «Вожак обыкновенно сначала сам был в числе тех, кого ведут; он так же был загипнотизирован идеей, апостолом которой сделался впоследствии»[297]. Руководитель возвышается над массами, частью которых он когда-то был и сам, не осознавая и не задумываясь, куда приведет его это интуитивное движение, без корыстных мотивов. Он, вероятно, лучше других сумел распознать всеобщую цель, страстно ею проникся благодаря усилию своей могучей воли, личной энергии и глубокому альтруизму[298]. Это применимо по большей части к тем, кому не приходится противостоять соблазнам привлекательных должностей в крупных партийных организациях, к тем, кто создает партию своими силами. Но даже там, где жесткая партийная организация уже существует с самого начала, руководители не пускаются в погоню за личными интересами. 
 Не каждый «слуга масс» стал им по доброй воле. На французском эту мысль передать куда проще: pas chaque arrive etait d'abord un arriviste. Но тот, кто уже достиг власти, не захочет возвращаться к своему прежнему положению подвластного[299]. 
 Вместе с осознанием власти приходит и тщеславие, властные черты – иногда достойные, иногда дурные – таятся внутри каждого человека[300]. Это элементарный психологический факт. Здесь сходятся и его осознание собственной значимости[301], и осознание потребности масс в предводителе, в результате в руководителе просыпается властелин[302]. Любая человеческая воля стремится расширять границы собственного влияния. Каждый, кто добился власти, как правило, будет стремиться к тому, чтобы упрочить и усовершенствовать ее, непрерывно окружать себя новыми и новыми бастионами, избегать господства и контроля со стороны масс. Основатель социал-анархизма Михаил Бакунин полагал, что власть превращает любого защитника свободы в тирана[303]. Хорошо известно, что власть существенно меняет характер тех, кто сумел ее добиться. Очень точно об этом пишет выдающийся знаток человеческой природы Альфонс Доде: «Достаточно быстро, если речь идет о политике, наша природа проявляет свои худшие стороны, энтузиазм превращается в лицемерие, красноречие – в злобу и заблуждение, скептицизм – в мошенничество, тяга к свету – в жажду наживы и роскоши, общительность и желание угодить становятся слабостью»[304]. 
 Если руководители не были хорошо обеспечены с рождения или не имели других стабильных источников дохода, они в силу экономических причин прочно занимают свои посты. Они срастаются с ними не только эмпирически и духовно, но и материально. Это хорошо заметно в кругах бывших рабочих: их авторитет – авторитет предводителей рабочего класса. Для них потерять свой пост – значит разориться. А вернуться к прежнему статусу, от которого они избавились, в большинстве случаев невозможно (ср. ч. IV, гл. 5). Они уже не смогут ориентироваться в прежней среде, однажды насладившись привилегиями и блеском своего маленького владычества. Они уже забыли технику своего ремесла[305] . Агитационная работа – теперь единственное, на что они способны[306] . На их руках зажили все мозоли, теперь их только изредка сводит писательская судорога. 
 Перебежчики из буржуазных кругов совершенно истощены. Когда они вступили в ряды организованных рабочих, они были молоды, жизнерадостны и полны сил. Вскоре они стали руководителями. Но их обычная жизнь, несмотря на все привилегии, становилась все напряженнее и труднее. Как и любой карьерный путь, по обочинам которого растут лавровые деревья, путь к политической власти расшатывает нервы. Они рано стареют. Теперь новоиспеченные лидеры стали так же далеки от своей профессии, как раньше были далеки от политической карьеры. Адвокат ничего не теряет, с головой погрузившись в партийную работу: прения играют важную роль в любой политической борьбе, страсть к произнесению речей и рассуждениям, сила его легких и любовь к красивым жестам не только остаются при нем, но и приумножаются. Но деятелей науки политика губит. Величайшие ученые, занимавшиеся активной партийной деятельностью – в роли журналистов, агитаторов или депутатов, – со временем теряют все свои навыки, погибают для научной деятельности, так как поглощены политической рутиной, на научные изыскания и углубление знаний у них уже не остается времени. 
 Но у психических трансформаций, которые с течением времени происходят с партийными руководителями, есть и другие причины. 
 Когда речь заходит о буржуазных перебежчиках, то этих руководителей рабочих партий к пролетариату приводят этика, энтузиазм или наука (ср. ч. IV, гл. 2). С молодцеватым рвением, преисполненные оптимизма, когда их взор еще ясен, они предпочитают с разбега перемахнуть через серьезные проблемы, требующие логического осмысления, вместо того чтобы обстоятельно их обдумать и разрешить. Бурно и с натиском они, вчерашние студенты и гимназисты, только снявшие школьную форму, переходят Рубикон. Затем они, находясь по другую сторону баррикад, сражаются и действуют, переживают поражения и радуются победам. Они становятся лидерами врагов того класса, в котором они выросли и были воспитаны. Их юность остается позади. На службе партии или на службе идеала они безвозвратно растрачивают свои лучшие годы. Звучат первые такты длинной увертюры к их старости. Но вместе с юностью улетучиваются и идеалы. Они растворяются в тяготах ежедневной борьбы из-за новоприобретенного опыта, который противоречит их старым убеждениям. Так многие руководители на деле оказываются отчуждены от основных социалистических принципов. Отчасти они сражаются только со своим скептицизмом, отчасти – осознанно или нет – стремятся к идеалам своей (несоциалистической) юности. 
 Но избавившимся от иллюзий лидерам закрыта обратная дорога. Они уже не могут «сменить род деятельности». Их прошлое сковывает их как снаружи, так и изнутри. Семья, которой они обзавелись по пути, требует хлеба. Их добрая слава в политических кругах требует идти дальше. Внешне они остаются верны своему делу, во имя которого в свое время пожертвовали лучшим, что у них было. Но идеалисты превращаются в оппортунистов, верующие – в неверующих, альтруисты, чьи мысли были заняты только тем, чтобы отдавать, – в эгоистов, поступки которых определяет ясный и холодный расчет. 
 Мы знали: эти люди присоединились к партии не ради того, чтобы стать ее руководителями. Ими движет только самоотверженность и боевой задор. Но в силу их отчасти врожденного, отчасти приобретенного превосходства они становятся лидерами масс. Они испытывают на себе все искушения власти ничуть не меньше, чем их соратники, которые пришли к социализму из тщеславия и с самого начала стремились завоевать власть, воспринимая массы как инструмент для достижения собственных целей. 
 Безусловно, большое значение имеют и межличностные различия. Разные люди по-разному реагируют на одни и те же обстоятельства. В недвусмысленных эротических ситуациях поведение женщины или девушки определяется ее внутренней чувственной возбудимостью и нравственным воспитанием – чистая демивьерж или блудница. Подобным же образом и индивидуальные свойства партийного руководителя, если они приобретены со временем, а не присущи ему с рождения, проявляются в самых разнообразных формах [307]. Чувство пресыщения, которое сопровождает каждого, кто добился своей цели, проявляется в разной степени. То же и со способностью адаптироваться к новым антидемократическим условиям или условиям, которые противоречат их идеалам. Существуют социалисты, которые так запуганы своим окружением, что боятся произносить вслух слова «классовая борьба» или «коллективизм», несмотря на то, что обязаны им своим нынешним положением[308] . В то же время среди их товарищей есть те, кто в любых жизненных обстоятельствах сохраняет нужный темп и смелость убеждений, кто не подвластен никакому закону. Молодой итальянский философ Преццолини неразумно предположил, что депутат не может сохранить чистоту своих социалистических убеждений в условиях парламента, как Иосиф не может сохранить целомудрие, отправившись в бордель[309]. Подобное утверждение в корне ложно хотя бы потому, что здесь, как и в любых других социальных процессах, важную роль играют не только обстоятельства, но и особенности личности. Однако точно известно, что в процессе превращения подчиненного в младшего руководителя, а младшего – в старшего в сознании личности происходит серьезная эволюция, которая зачастую граничит с полной трансформацией[310] . В собственном преображении лидер видит отражение трансформаций окружающего мира. Времена изменились и требуют новой тактики, новой теории. Зрелости времени должна соответствовать и зрелость суждений. В силу психологической необходимости объяснить и оправдать изменения в поведении власти внутри международной социал-демократии возникает немалая доля ревизионистских и реформистских течений. Лидер итальянского клерикализма заверил, что предпочтение необходимо отдать победоносному ревизионизму – как раз из-за его прогрессивного и законного характера, – а не вертикали синдикализма: «Главная суть социалистического ревизионизма, без сомнения, заключается в древнем материалистском представлении о человеческой природе и истории. Оно сталкивается со скептицизмом и эпикурейством ни во что не верящей буржуазии и становится еще хуже: как будто ревизионизм противоречит духу христианства еще сильнее, чем революционная непримиримость синдикализма»[311] . В этих словах заключена суть проблемы. Если предположить, что ревизионизм предстает формой здравого протеста против априоризма и является научно обоснованной реакцией на навязчивую крикливость псевдореволюционности, то вместе с тем нельзя отрицать его логическую и причинно-следственную связь с непомерным высокомерием упадничества буржуазии. Ревизионизм – зачастую лишь теоретическое выражение скепсиса и разочарования уставших людей, больше-не-верующих, это социализм несоциалистов с социалистическим прошлым. 
 Особенно сильное влияние на душевное состояние партийных лидеров оказывает стремительный переход из оппозиции в публичную власть. Очевидно, что в периоды гонений и запретов со стороны государства и общества партийное руководство сохраняет свои благородные этические принципы, ведь в этих условиях эгоистичные и тщеславные руководители предпочитают держаться от власти подальше[312]. Мирные времена, в свою очередь, значительно снижают уровень морали среди партийного руководства. Это применимо не только к старым, привыкшим к мраку руководителям, качества которых в свете правительственной милости если не терпят поражения и не становятся потерянными для дел пролетариата, то уж точно меняются и отдаляются от масс. Но этот закон работает и в случае с молодыми руководителями, которые возникают только в свете партии. До тех пор пока вести борьбу на стороне угнетенных означает не снимать с головы терновый венец, буржуа, примкнувшие к рядам социалистов, будут вынуждены выполнять работу, требующую полной самоотверженности. Они могут стать опасными для социализма, только если современное рабочее движение начнет скрывать свои принципы и встанет на скользкий путь политики компромиссов. Слова Бебеля, адресованные Жоресу на международном конгрессе в Амстердаме, попали в самую точку: «Если социалистическая партия решит связаться с буржуазией и заняться совместной политикой, она не только потеряет своих лучших борцов и превратится в анархию или откровенную чепуху, но ей придется идти по пятам за толпой буржуа и их сомнительными убеждениями[313]. В Италии в период гонений наблюдатели из научных кругов высоко оценили моральные качества партийного руководства. Стоило только Итальянской социал-демократической партии повернуться в сторону существующего правительства (ок. 1900), как со всех сторон посыпались упреки в низком качестве работы партии. Причиной было множество привлеченных со стороны новых партийных членов, которые, как оказалось, используют партию лишь как ступень на пути к публичной власти [314]. Если в распоряжении социал-демократов оказываются муниципалитеты, народные банки или потребительские кооперативы, то значительная часть их руководства непременно окажется эгоистами и невеждами.

ГЛАВА II. Бонапартистская идеология
Наполеон I, будучи главой государства, делал все, чтобы выглядеть избранником народа. В своих публичных заявлениях император гордо заявлял, что обязан своей властью только воле французского народа. Одержав победу в Битве у пирамид, которая ознаменовала собой зенит его славы, он потребовал присудить ему титул, до этого присуждаемый только членам законодательных органов: premier respresentant du peuple[315]. Он занимал свою должность благодаря плебисцитарному народному решению и был уверен, что его власть покоится на воле масс[316]. Одобренная народом единоличная диктатура – бонапартистская интерпретация народного суверенитета [317]. 
 В еще большей степени на представлениях о народном суверенитете основывался цезаризм Наполеона III. В письменном обращении к Национальной ассамблее от 24 мая 1848 года претендент на престол одобрил установление Французской республики, утвержденной в результате февральской революции путем всеобщего открытого голосования. И потребовал от свергнутого короля Луи Филиппа постфактум предоставить ему право на инсуррекцию и право на престол. Эти одобрение и требование были в его глазах логичными последствиями одного и того же принципа. «Ввиду короля, избранного двумястами депутатами, я мог вспомнить, что я наследник империи, основанной согласием четырех миллионов французов. Ввиду верховной власти народа я не могу и требовать ничего иного, как только своих прав французского гражданина…»[318] – звучало гордо и в то же время смиренно. Наполеон III не только признавал независимость народа, но и во время своего правления руководствовался исключительно ею. Он стал популярен в революционной Франции, когда заявил, что он исполнитель воли масс, выраженной в форме избирательного процесса, вне зависимости от того, в чем она заключается[319]. Он виртуозно называл себя инструментом, творением масс. Будучи президентом, в одной из своих речей он заявил, что готов на abnegation и perseverance, другими словами, как остаться, так и уйти [320]. Дух бонапартизма выразил Хранитель печатей Оливье на одном из заседаний палаты бушующим летом 1870 года: «Мы принадлежим Тебе, Ты отвергнешь нас, когда захочешь, и мы всегда будем рядом, чтобы подчиниться Твоим упрекам и порицанию»[321]. 
 Бонапартизм признает неорганичность воли народа, в том числе ее право на саморазрушение. Народная воля распространяется так широко, что сама может упразднить народную волю. Поэтому демократы наполеоновской эпохи исходили из догмы, что народный суверенитет – это, с одной стороны, непреложное право, но с другой – с точки зрения народных движений несправедливое и нелогичное явление: отцы потеряли моральное право пригрозить сыновьям отречением. Поэтому демократы со всей энергичностью высказывались за то, что необходимо законодательно ограничить потенциал народовластия и принять запрет на добровольное отречение от престола [322]. Бонапартизм – теория власти единоличного правителя, избранного народной волей, но отошедшего от нее. Его демократический путь к власти в прошлом защищает его от антидемократического настоящего [323]. Благодаря ему цезаризм становится полноправным органом народовластия. «Он – воплощение демократии, человек, созданный своим народом»[324]. 
 Это синтез демократии и автократии[325]. Выпрыгнувший из избирательной урны избранный кандидат не терпит никаких возражений. Он воплощает волю большинства, поэтому любое возражение ему оппозиционно. Демократический лидер, безошибочно «избранный шестью миллионами голосов, исполняет волю народа и не может ее предать». Противники правительства – по причине народной независимости – должны быть уничтожены, так как избранный кандидат может полноправно утверждать, что он воплощает волю народа [326]. Таким образом, избиратели сами требуют от своего кандидата строгости, применения насилия и централизации власти [327]. Теория, согласно которой в централизованной власти явлена воля народа, приводит к выводу, что именно штат чиновников находится в жесткой зависимости от центральной власти, а та, в свою очередь, зависит от воли народа[328]. Свобода передвижения и свобода мнения бюрократии угрожают народному суверенитету. Показательно, что верхушка власти основывается исключительно на прямой воле масс. Бонапартизм не предполагает полутонов. Государственный переворот 2 декабря 1851 года изображается как освобождение народа из-под гнета парламента, его логичное следствие – плебисцит. Виктор Гюго сравнил отношения между парламентариями и министрами во времена правления Наполеона III с отношениями между господином и его слугами, причем господина назначает император, а слуг – народ[329]. С точки зрения фактов это неоспоримо, но ложно с теоретической точки зрения. Каждый шаг бонапартизма был теоретически оправдан, даже когда он шлепал по лужам крови своих граждан. Лечебная ванна плебисцита исцеляла все недуги, легитимировала любое беззаконие. Наполеон III, когда ему торжественно доложили о его победе на выборах, самолично признался, что незадолго до переворота нарушил закон. Но только ради того, чтобы укрепить существующие права: “Je ne suis sorti de la legalite que pour rentrer dans le droit”. Его оправдывали семь миллионов голосов[330]. Непрерывное, повторенное трижды и усиленное бесконечными демонстрациями солидарности подтверждение легитимности власти стало удобным поводом для республиканцев перейти от оппозиции на сторону монархии. В конце концов, разве плебисцитарный цезаризм выстроился не на том же фундаменте, что и долгожданная республика? Эмиль Оливье разделил правительственные типы на две большие категории: управление как самоцель и управление как представительство нации, правитель в этом случае не более чем «делегат нации, обеспечивающий ее социальные права»[331]. В этом случае его республиканская совесть остается чистой, а переход к цезаризму может считаться научно и законодательно оправданным. 
 В истории современных демократических и революционных партий и профсоюзов можно найти отражение описанных выше явлений. Причины очевидны. Среди демократических масс шансы бонапартизма на победу довольно высоки, так как он дарит им иллюзию власти над властью. Бонапартизм представляет эту иллюзию в лучшем свете, использует для этого процедуру передачи мандатов, в которой задействованы широкие народные массы, реализующие через нее свои «права». Передача мандатов и связанная с ней самоотреченность народа необходимы для утверждения одиозной и легитимной монархии, установленной по волеизъявлению народа, без участия метафизической Божьей помощи. Избранный лидер, таким образом, оказывается на своем посту благодаря свободной народной воле, почти самовластию масс – они его и создали. Это осознание льстит каждому из них. «Он не стал бы тем, что он есть, без моей помощи». «Это я его избрал». «Он мне обязан». 
 Есть и другие психоисторические причины, почему демократия так хорошо уживается с тиранией: массы легче переносят гнет власти, если каждый индивид из массы способен приблизиться к ней или даже вступить в ее ряды. Во Франции в середине XIX века демократически настроенные буржуа и крестьяне ненавидели королевскую власть, но охотно проголосовали за Наполеона III, помня о том, как легко их отцам доставались высокие чины во времена правления его дяди [332]. То же происходит и внутри партий: олигархия не кажется опасной, так как каждый может стать частью ее системы. 
 Избранный руководитель благодаря демократической процедуре выборов имеет право считать себя изъявителем всеобщей воли и потому может требовать повиновения и подчинения как прирожденный аристократический правитель. Как пишут социал-демократические газеты: «Правление партии – это власть, самостоятельно назначенная партийными массами, и оно воплощает в себе власть всей партии. Уважение к нему – основная заповедь демократии»[333]. Полное подчинение масс своим руководителям является следствием демократических отношений между ними. Это коллективное подчинение коллективной воле[334]. 
 Лидеры сами ссылаются на волю масс, то есть на свою избранность, если слышат в свой адрес упреки в антидемократическом поведении. Они говорят: пока массы избирают и переизбирают нас, мы по праву представляем волю масс и представляем их[335]. В условиях прежней аристократии тот же принцип гласил: никто не может перечить приказам монарха, так как он согрешит против воли Бога. В современной демократии никто не может перечить законам олигархии, так как тогда он согрешил бы против собственной воли, добровольно переданной им своему руководству. Не подлежит сомнению, что в партийной истории демократическая система превратилась в право массы самостоятельно избирать руководство, которому она обязана беспрекословно подчиняться. 
 Образ мыслей, который формируется внутри партии и профсоюзов в подобных обстоятельствах, всегда один и тот же. Руководство требует от массы не только подчинения, но и беспрекословного выполнения приказов и распоряжений. Партийные лидеры совершенно не понимают, как можно критиковать решения высшего руководства, так как в глубине души уверены, что возвышаются над любой критикой, а значит, и над самой партией. Энгельс, который точно разбирался в идеях демократии, ставил в упрек лидерам немецкой социал-демократии, что они не хотят смириться с тем, что должность и звание не дают им права на особое отношение со стороны других [336]. 
 Однако лидеры особенно возмущаются, когда их подчиненные поступают вопреки их призывам и предложениям. В своих рассказах о разногласиях между руководством и теми, кто морально от него зависит, лидеры не могут удержаться от праведного возмущения перед подобным неповиновением[337]. Массы обвинят в нарушении правил приличия и такта, если они «с ногами полезут в совет избранных ими руководителей». 
 На знаменитой конференции профсоюзных комитетов 19–23 февраля 1906 года председатель профсоюза Пауль Мюллер высказал жалобу, что его радикально настроенные товарищи по социал-демократической партии пытались «отдалить членов профсоюза от их самовольно избранных руководителей. Была предпринята попытка настроить их против своего начальства. Раздавались призывы к нарушению дисциплины. Как еще это можно воспринять, когда на собраниях речь идет о том, что члены профсоюза должны обрушиться на своих руководителей» [338]. 
 Каждое новое оппозиционное движение внутри партии всегда пытаются обвинить в демагогии. Недовольные политикой руководства обращаются к массам напрямую, даже если протест возникает из самых благородных побуждений, его сторонников обвиняют в неподобающем поведении, вмешательстве или попытке подорвать партийные порядки, пропаганде и подстрекательстве (см. ч. II, гл. 6). При этом необходимо отметить, что руководитель, располагающий средствами принуждения и властью, обладает и преимуществом постоянно выступать на стороне закона, в то время как действия протестующих или младшего руководства всегда оказываются противозаконными. Заклинание, которое партийное руководство читает против тех, кто доставляет им неудобства, звучит так: «Общие интересы». С особой страстью используются и милитаристские аргументы. Принято полагать, что подчиненные из тактических соображений, чтобы сохранить необходимую сплоченность перед лицом врага, ни при каких условиях не должны потерять доверие к руководству. Лидеры профсоюзов, в рядах которых дух авторитаризма распространен сильнее, чем в партии, любят приписывать своим противникам внутри рабочего движения «преступный умысел» – стремление своими нападками «развалить профсоюзный порядок»[339]. Если перевести это с языка профсоюзных функционеров на язык правительственных функционеров, получится: подстрекательство к бунту против власти. Если критики не занимают никаких постов в партии, но занимаются частной практикой или просто благосклонны к партии, то для атакованного руководства они внешние интервенты, посторонние лица, которым отказано в способности выносить самостоятельные суждения. «Необходимо оставить религию народу! – это закон, в соответствии с которым любая критика по поводу объективных недостатков партийного движения воспринимается как открытое нападение, оппозиционеры привязаны к позорному столбу и заклеймены предателями и врагами партии»[340]. 
 Поведение лидеров демократических партий и типичная для их выступлений риторика наглядно демонстрируют, как власть переходит от воли народа к праву, основанному на Божьей благодати, к системе, которая в истории Франции известна как бонапартизм. Право на суверенитет, возникшее в результате свободного голосования, вскоре превращается в постоянное и нерушимое господство.

ГЛАВА III. Тождество партии и личности (“Le Parti, c’est moi”)
Мы уже отметили, что тактика и практика революционного рабочего движения в условиях внутренней борьбы не отличаются от тактики и практики буржуазного правительства. Они похожи даже в терминологии – reservatis reservandis, – выбранной для описания борьбы с «неугодными». Те же упреки против бунтарей, тот же уровень аргументации в защиту сложившихся отношений: в одном случае – «сохранение государства», в другом – «сохранение партии». Одна и та же путаница в понятиях, касающихся дел и людей, индивида и коллектива. Авторитаризм официальных партийных представителей – неизбежное свойство любой жестко организованной системы. Авторитаризм немецкой социал-демократической партии во многом схож с авторитаризмом официальных представителей немецкого рейха. Здесь: Вильгельм II советует брюзгам отряхнуть пыль с ботинок и отправиться куда подальше, если им не нравится в Германии, в его империи. Там: Бебель грозится положить конец брюзжанию и разобраться с нарушителями спокойствия партии и заявляет, что оппозиция, если она не согласна с политикой партии, может отправляться на все четыре стороны[341]. В чем же разница в манере их поведения, за исключением разницы между добровольным (партийным) и принудительным (государственным) характером организации, то есть между организацией, в которую можно вступить, и организацией, в которой нужно родиться[342]. 
 Вряд ли найдется видный партийный руководитель, который думает и ведет себя – а если он еще и искренен, то и выражается – иначе, чем «король-солнце». “Le Parti, c’est moi”[343]. Бюрократ полностью отождествляет себя с партией в целом, а свои интересы – с партийными. Любую объективную критику он принимает на свой счет. Поэтому почти ни один из партийных руководителей не способен объективно воспринять критику со стороны партийных оппонентов [344]. Он чувствует себя лично оскорбленным, отчасти искренне, отчасти умышленно. Но это помогает ему переместить поле сражения, предстать безобидной жертвой и, руководствуясь личной неприязнью, уничтожить репутацию предполагаемого противника перед лицом общественного мнения [345]. Если же руководитель подвергся личным обвинениям, его первая задача – перенести эти обвинения на партию в целом, не только из дипломатических соображений, но и чтобы заручиться поддержкой всей партии и победить врага количественным превосходством. Но дело также в том, что он наивно подменяет часть целым. Зачастую это результат не только слепого фанатизма, но и твердых убеждений. Согласно теории Нечаева, революционер имеет право эксплуатировать, предавать, обворовывать, в случае необходимости уничтожать своих сторонников, которые не полностью разделяют его взгляды и убеждения, так как они лишь chair a conspiration. Единственный критерий его суждений – величие его собственного миропонимания. “La Revolution c’est moi!” Бакунин безошибочно обнаружил источник подобных убеждений, отметив, что Нечаев, сам того не зная, страдал от ужасающего тщеславия[346]. 
 Причины деспотизма лидеров кроются не только в презренной жажде власти и эгоизме, но зачастую и в искренней убежденности в собственной значимости для общего дела. Преданные своему долгу, осознающие его чиновники больше других склонны к деспотизму. Вольфганг Хайне пишет о царящих в немецкой социал-демократии взаимоотношениях между чувством “L’Etat c’est moi” и профессиональной компетентностью партийных служащих: «Никто не возражает против того, что неподкупность и усердие наших партийных товарищей, а также их любовь к нашей великой идее защитят нас от подобных последствий. Напротив, чиновники, которые знают свое дело, самоотверженно трудятся ради всеобщего блага (что мы имеем счастье наблюдать в партии), скорее всего, будут склонны, осознав собственные заслуги, воспринимать то, во что они верят, и то, что считают правильным, как непреложную норму. Они исключают любое отклонение от правил ради воображаемого успеха общего дела и тем самым препятствуют здоровому развитию партии»[347]. Даже если в правительстве заседают порядочные и некоррумпированные чиновники, как в правительстве немецкого рейха, имеет место мегаломанское отождествление личности и долга, продиктованное отчасти добрыми намерениями, отчасти большой любовью к общей идее[348]. Почти каждый партийный бюрократ склонен воспринимать любой укол в свой адрес как преступление против всего государства. Отсюда же возникает и солидарность сошше les doigts de la main. Каждый из них считает себя олицетворением части государства и уверен, что пострадает, если авторитету другой части будет нанесен вред[349]. Бюрократ твердо убежден, что разбирается в потребностях масс куда лучше, чем сами массы [350]. Это мнение справедливо в отдельных своих проявлениях, но чаще оно представляет собой нечто среднее между безрассудной претенциозностью и манией величия. И тем не менее партийный чиновник подвержен закоснелости значительно меньше, чем государственный служащий, так как первый чаще выступает на публике и благодаря участию в народных собраниях чаще вступает в непосредственный контакт с массами. Вместе с тем привычка к бурным аплодисментам поддерживает огонь его тщеславия. 
 На высших стадиях развития организационной олигархии власть начинает воспринимать не только устройство партии, но и все ее имущество как свое собственное. В этом партийные олигархические принципы сходны с олигархическими принципами государства, где всеобщее благо постоянно подменяется личным. Руководитель рабочего движения Генуи, добившийся успехов среди организованного пролетариата, наделенный своими товарищами неограниченным доверием, властью и почетом, во время подписания договора о тарифных ставках, как и при решении нескольких других рабочих вопросов, решил, что он вправе присвоить часть дохода себе, а не передавать всю прибыль рабочим[351]. В конфликте между руководителями и рядовыми членами профсоюзов по поводу права объявления забастовки первые настаивали, что это право как морально, так и юридически принадлежит им, так как именно они способны «предоставить необходимые для объявления войны средства»[352]. «Такое чувство, что, – логично замечает некий критик, – несчастные союзные функционеры собираются покрыть все расходы из собственного кармана!»[353] Но это замковый камень, заключительное следствие олигархической идеологии, которая неизбежно ведет к гибели любой жизнеспособной демократической идеи.