ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Социальный анализ лидерства

ГЛАВА I. Введение: саморазрушение буржуазии в ходе классовой борьбы

Массам чужда чуткость. Значимые события проходят мимо них, оставаясь незамеченными, их души не затрагивают великие и революционные научно-технические открытия. Лишь по прошествии времени они начинают реагировать и поддаваться воздействию новых обстоятельств.

Десятилетиями и даже веками терпеливо и безучастно выживают они в условиях самого медленного правового и нравственного развития [354]. Научно продвинутые страны на протяжении целых эпох находятся под влиянием одной политической и государственно-правовой системы, смысл которой восходит к более ранним этапам развития государственной экономики. Это как раз случай современной Германии, где феодально-аристократическая форма управления, соответствующая экономическим обстоятельствам прошлого, все еще не была адаптирована к ярко выраженному индустриально-капиталистическому содержанию.

Подобные явления, которые с точки зрения истории кажутся аномальными, могут иметь несколько причин. Во-первых, возможно, что социальные слои, сформировавшиеся в условиях прежних экономических отношений, смогли сохранить свою значительную политическую и моральную власть еще с тех времен, когда они считались образцовыми представителями существовавшей тогда экономики. Им удалось сохранить свой моральный авторитет и политическую силу и на новом этапе экономического и гражданского развития удержать их, даже вопреки выраженной воле большинства. Но чаще всего мы видим, что классы, представляющие экономический порядок прошлого, сохраняют власть лишь потому, что классы экономического настоящего или предполагаемого будущего не осознают своей фактической власти, государственной и экономической значимости и не в последнюю очередь не видят пренебрежения и вреда, влиянию которых они подвержены. Фатализм, печальная вера в собственное бессилие, играет важную роль в этих отношениях и парализует их развитие. До тех пор пока угнетаемый класс не избавится от фатализма и не начнет осознавать социальную несправедливость, не может возникнуть никакого классового движения, борющегося за независимость. Не сам факт наличия подавления, а то, как угнетенные классы его переживают, приводит к возникновению различных движений в истории классовой борьбы[355]. По этой же причине наличие современного пролетариата само по себе еще не стало «социальным вопросом». Классовая борьба, если она не хочет навсегда остаться невоплощенной мечтой, должна основываться на классовом самосознании. Это ее неотъемлемый коррелят.

Буржуазия, класс, против которого должна быть направлена борьба пролетариата, сама заботится о классовом самосознании рабочих. История полна иронии. На долю буржуазии выпала горькая участь стать воспитательницей для своего заклятого экономического и социального врага. Прежде всего потому, что, как в «Манифесте коммунистической партии» замечает Карл Маркс, она вынуждена «обращаться к пролетариату, принимать его помощь и, таким образом, вовлекать его в политические процессы» в ходе непрерывной борьбы, которую буржуазия была вынуждена вести сначала против аристократии, затем против отдельной части буржуазии, интересы которой противоречили интересам большинства, затем против буржуазии других стран. В результате буржуазия «сама передает пролетариату элементы своего собственного образования, т. е. оружие против самой себя» [356]. Но буржуазия может считаться воспитательницей пролетариата и совсем в другом смысле: она для него учитель фехтования. Благодаря тесному контакту с пролетариатом буржуазия теряет часть своих представителей, которые ставят свои знания и нервы на службу рабочих масс, чтобы вдохновить их на борьбу против существующих социальных отношений. Отделяется лишь незначительная часть буржуазного слоя. Но это лучшие его представители, сверхлюди, они возвышаются над большинством себе подобных в своем милосердии, сострадании и благонравии, они способны разобраться в теоретических вопросах и соотношениях исторических сил, обладают достаточной силой и последовательностью, чтобы применить свои знания на деле. В любом случае они превосходят средних представителей своего класса. Именно эти представители буржуазии, отказавшиеся от воспитавшего их класса, способны направить дремлющие инстинкты пролетариата в нужное русло.

Поначалу пролетарские массы лишь инстинктивно осознают оказываемое на них давление. У них нет доступа к необходимым источникам знаний, которые могли бы разрешить запутанные исторические загадки. Возможно, это психологический закон истории: неуверенные в себе, истощенные годами бесправия социальные классы и слои решаются на активные действия только в том случае, если – машинально используем этот термин – «привилегированные классы» внушат им уверенность в собственных правах и политико-экономической силе. Простой ход мысли приводит к наиболее масштабным классовым движениям: «Не только мы сами, необразованные и бесправные, осознаем свою ущемленность. Об этом говорят и те, кто лучше нас разбирается в устройстве мира, образованные люди в почетном положении считают так же. Выходит, наши мысли о независимости – не заблуждение!»[357]

Социалистическая теория возникла из трудов по философии, национальной экономике, социологии и истории. Ни в одной социалистической повестке разных стран нет ни слова, над которым не работал бы целый ряд ученых[358]. Праотцами современного социализма в первую очередь (за небольшими исключениями) были именно ученые, а уж потом политики, в узком смысле этого слова. Конечно, еще и до них существовали спонтанные пролетарские движения, возникшие из стремления к более высокому уровню духовной и экономической жизни. Они, однако, в большей степени были механической разрядкой пусть и справедливого возмущения, но не осознанной потребностью угнетенных в протесте. Когда наука примкнула к пролетариату, рабочее движение стало социалистическим, инстинктивный, бесцельный бунт превратился в осознанную и логичную устремленность к конкретной цели.

Подобные же феномены мы видим в любой классовой борьбе прошлого. В истории все значительные классовые движения возникают по инициативе и при содействии людей, которые принадлежат к тому классу, против которого и направлена их борьба. Еще Спартак, призвавший римских рабов к восстанию, был рабом по факту, но свободным фракийцем по праву рождения. Томас Мюнцер, агитационной работе которого в значительной степени обязана своим успехом тюрингская крестьянская война, был не крестьянином, а ученым. Флориан Гайер – рыцарем. Самые выдающиеся лидеры движений за независимость третьего сословия-маркиз де Лафайет, де Мирабо, барон де Ролан, аббат Сийес – в начале французской революции принадлежали к привилегированным слоям, а голосовавший за казнь короля Филипп Эгалите и вовсе был членом царской династии.

История современного рабочего движения – не исключение. Историк из Галле Теодор Линднер предположил[359], что начало рабочему движению положили вовсе не рабочие. На деле это не совсем так, все происходит не по мановению волшебной палочки: «Да будет рабочее движение! И возникло рабочее движение». В этом предположении не находит выражения основная идея о том, что «начало» рабочего движения не возникло на пустом месте, по воле «великих мужей», заложивших один-единственный камень в фундаменте всеобщей теории познания. Процессу становления обязательно предшествует определенный уровень социально-экономического развития, без него невозможно положить начало какому-либо движению. Но справедливо другое утверждение Линднера, сформулированное, возможно, не так четко, согласно которому глашатаи современного рабочего движения по большей части принадлежали к «образованным слоям», на что Генрих фон Зибель обратил внимание еще в 1872 году[360]. Предвестники политического социализма и представители философии социализма Сен-Симон, Фурье, Оуэн, основатели политического социализма Луи Блан, Бланки, Лассаль, отцы научной социалистической экономики Маркс, Энгельс, Родбертус – все они были представителями интеллектуальной буржуазии. По уровню международной значимости (теоретической и практической) с ними не сравнятся подмастерье портного Вильгельм Вейтлинг и философ-самоучка Пьер Леру. Одиноким дубом возвышается над ними только типограф Прудон. На более ранних этапах развития рабочего движения ораторы, как правило, были представителями буржуазии, в то время как пролетарии были скорее исключением. Список политиков социал-демократии, происходящих из буржуазных слоев, займет не одну страницу. Руководителей партии, принадлежащих к пролетариату, имена которых будут вписаны в историю их социального класса, можно пересчитать по пальцам: Бенуа Малой, Август Бебель и, пожалуй, Эдуард Ансееле, но их вряд ли можно назвать большими теоретиками, несмотря на их выдающиеся достоинства и достижения в решении практических и организационных вопросов.

Даже когда пролетариат формирует партийную организацию, в ней сохраняются осколки буржуазии – это исторический факт, который при подробном изучении рабочего движения наблюдается по всему миру[361]. При появлении нового движения, нового ответвления – достаточно обратиться к опыту социализма в Японии или Бразилии[362] – этот закон проявляется снова. К тому же это логичное следствие исторического развития. И еще: мы также отметили, что исторически обусловленным фактом является не только само присутствие представителей буржуазии внутри рабочего движения, но и все многообразие руководящих функций, которые они выполняют в ходе освободительной борьбы пролетариата. Может встать вопрос – он возникал и раньше, – не ломают ли многочисленные перебежчики из буржуазных слоев все планы и саму теорию классовой борьбы. Другими словами, желанное государство будущего, где больше не будет классового разделения, к смутному образу которого стремятся социалисты, профессора государственного права, этики и анархисты, новые христиане и новые криминалисты, может быть достигнуто не на пути психологической трансформации буржуазии, озабоченной подробным изучением несправедливо доставшихся ей экономических и социальных классовых привилегий. Резкое разделение классовых партий, представляющих классовые интересы в политической сфере, излишне, так как равносильно жесткой игре, постыдной и бесполезной. Рудольф Пенциг, издатель Ethische Kultur, в споре с автором зарвался настолько, что назвал буржуазных перебежчиков социализма его предвестниками[363]. Это утверждение предполагает сравнение с предводителем и свитой, за которым с определенной долей исторического терпения по следу отправятся буржуазные массы, прямиком в лагерь своего экономического и социального врага. Эту теорию можно было бы назвать теорией харакири, если бы не было точно известно, что и харакири не совершается добровольно, но выполняется по высшему приказу, вследствие внешнего принуждения. Проверим справедливость нашей теории.

Поэт-социалист Эдмондо де Амичис среди наиболее убедительных оснований для окончательной победы социализма называет усталость от всеобщего промышленного кризиса и безграничное отвращение привилегированных социальных классов к непрерывной борьбе. Они боятся революции крови и железа, в которой они обречены на поражение. Но они также придерживаются невыразимой потребности в обновлении и идеалах – «страх оказаться погребенным под руинами погибшего мира»[364]. За полвека до этого в том же ключе рассуждал и Гейне, которому, как известно, для того, чтобы стать социалистом, не хватало только твердости характера. В приложении к своим парижским рассуждениям о политике, искусстве и любви к народу 15 июня 1843 года он пишет следующее: «Я хочу… особенно отметить одно выгодное для коммунизма обстоятельство, которое заключается в том, что его врагу не хватает душевного равновесия. Современное общество защищается только из необходимости, оно не верит в свои права, не прислушивается к себе, как и прежнее общество, прогнивший остов которого рухнул с приходом сына плотника»[365].

С утверждениями обоих литераторов можно во многом согласиться. Но действительно ли вооруженное и погибающее буржуазное общество не станет до последнего защищать свои привилегии и собственность в надежде если не помешать победе пролетариата, то хотя бы отсрочить ее. Утверждение Гейне, что в его время (в 1843!) буржуазным слоям не хватало уверенности в своих этических правах, весьма сомнительно. Основная мысль, которую разделяют де Амичис и Гейне, справедлива: общество, которое не верит в собственные права, уже находится на стадии политической агонии. Привязанность к своим привилегиям вызывает в правящих классах энергичность и безрассудность, которые вступают в противоречие с грубостью и непорядочностью, но пышно расцветают поддержанные верой в собственные права. Заражение господствующего класса идеями гуманизма, как отмечает Парето[366], в которых заключено сомнение в моральном праве на собственное существование, деморализует власть, и она оказывается неспособной защищать собственные идеи.

Тот же закон действует и в национальных союзах. Он вступает в силу там, где уверенность в собственных правах основывается на непреложном этническом самосознании, то есть на почве этики. Недостаточное осознание этого права и здесь означает упадок и разложение. Еще один исторический закон заключается в том, как народы, законодательства, институты, общественные классы могут быть упразднены, только если они – или те, кто их представляет, – начинают сомневаться в собственном праве на существование. Поляки, раздробленные и разбитые, смогли сохранить свою нацию, веру в себя и свои национальные права. Ни одна мировая власть, не говоря уже о прусско-русском микрокосме, не способна уничтожить поляков как народ до тех пор, пока в их сознании живет уверенность в собственном праве на существование. Однако венды, такие же славяне, как и поляки, из-за обстоятельств эпохи и исторических условий, в которых они были разбиты, не смогли сохранить свое национальное самосознание, если оно вообще когда-либо у них было. Они погибли под натиском германской культуры. Даже в тех регионах (например, в Шпреевальде), где им удалось сохранить родной язык, их культурно-историческое наследие было уничтожено. Уничтожено до такой степени, что венды, населявшие значительную часть территории Германии, воюют против славянских народов, не осознавая своих славянских кровей, и считаются самыми отчаянными обитателями тевтобургских лесов. Хотя на деле с германцами их объединяет только иллюзия и язык, навязанный древними завоевателями.

Ни одна социальная битва не может быть выиграна, если поверженный уже не был значительно деморализован. Великая французская революция была возможна только потому, что труды Вольтера, Д’Аламбера, Руссо, Хольбаха, Дидро и т. д., их пламенные речи, заклейменные представителями элиты как аморальные, смогли подорвать моральный дух аристократии и духовенства. Луи Блан отмечает: «Удивительное свойство Энциклопедии, этой великой лаборатории идей XVIII века, в 1789 году ей оставалось только физически завоевать то, что она уже подчинила себе духовно» [367]. Процесс объединения итальянцев, раскиданных по территории семи государств, сопровождался минимальными кровопролитиями, а после основания империи в отличие от процесса объединения Германии-Пруссии на территории полуострова никто не проронил ни слезинки по свергнутой монархии. Это объясняется тем, что единение душ предшествовало единению административных властей [368]. Победу в Гражданской войне в США, приведшую к освобождению чернокожих рабов, северным штатам удалось одержать не благодаря лучшему вооружению, а в результате осознания моральной несправедливости, которое к концу войны распространилось среди рабовладельцев южных штатов[369]. И подобных примеров множество.

Подорвать самоуверенность противника – главная задача агитации. Убедить его в непреложной ценности своих аргументов – необходимое предварительное условие. Социализм не может недооценивать силу слова, непреодолимую силу убеждения, именно ей он обязан громкими успехами своей пропаганды. Сила убеждения имеет естественный предел, который лежит в области социальных взаимоотношений. Легко добиться успеха, если сила убеждения направлена на народные массы и классы, которые нужно убедить в необходимости присоединиться к народному или классовому освободительному движению. Но любая пропаганда потерпит неудачу – и история социальной борьбы снова и снова учит нас этому, – если решит обратиться к привилегированным классам с предложением отказаться от своих привилегий.

Человеческая индивидуальность – не фишка в экономической игре. Жизнь индивида – это неустанная борьба между его экономическими потребностями и принадлежностью к определенной касте и сфере интересов, с одной стороны, и, с другой – его плотью и кровью, которые находятся выше любого социального класса по ту сторону классового и кастового положения, они будоражат его чувства и уводят в сторону от социально-экономических проблем. Но это применимо только к индивидам, взятым по отдельности. Массы, за исключением экстраординарных эпизодов, – это действительно просто разменная монета. Их плоть и кровь несут на себе клеймо экономических интересов, как овца носит клеймо ее хозяина. Оно не обязательно должно соответствовать ситуации или быть справедливым. Как и клеймо на овечьей спине, оно часто приводит к гибели. Но в случае с человеческими массами печать экономических отношений оказывает влияние и на физическое состояние. Род занятий и интересы, к которым приводит экономика, подчиняют труду и тело, и дух.

Как нам хорошо известно, учение социализма привлекло на свою сторону множество «недорослей-буржуа» и так повлияло на их разум, что они отказались от своих друзей и родных, отцов и матерей, общественного положения и уважения в обществе. Они готовы были без малейшего сомнения посвятить всю свою жизнь борьбе за освобождение человечества. Но это единичные случаи, которые не отражают образ действий их социального класса в целом. Социальный слой, который они покидают, не затронут их уходом. Класс как таковой не может отказаться от своего привилегированного положения. Он не признает этических оснований, которые пытаются вынудить его отречься от своих благ в пользу «бедных братьев». Этому мешает классовый эгоизм[370]. Классовый эгоизм – свойство любого класса, в том числе пролетариата. В этом случае в силу исторических причин особый классовый интерес сочетается со стремлением к бесклассовому идеалу, пусть и воображаемому[371]. У различных правящих классов классовый эгоизм развит по-разному. Среди крупных владельцев недвижимости, особенно среди прусских юнкеров, распространена склонность отправлять в сумасшедший дом или на каторгу любого, кто выдвигает тезисы, угрожающие их экономическому, социальному или политическому благосостоянию. Но и другие социальные слои, неспособные на активное противостояние и не столь эгоистичные по своей природе, как небольшой слой прусских юнкеров, разделяют идеи социальной справедливости лишь до тех пор, пока они не угрожают их инстинктивным классовым интересам [372]. Вполне логично, что пролетариат как классовая партия станет относиться к борьбе с буржуазией как классом во всем его многообразии как к единственно возможному пути устранения классовой монополии буржуазии на науку, здравоохранение и частную собственность.

Нет никакого противоречия между необходимостью борьбы пролетариата с буржуазией в форме классовой войны и необходимостью учитывать и соблюдать права человека. Сила убеждения – хорошее средство для достижения власти, но только ее недостаточно. Бесспорно, социальный класс, который убежден, что благородные мотивы и высоко-моральное внутреннее содержание взглядов противника превосходят его собственные, теряет силы и веру в собственные права, которые и являются единственным этическим оправданием всей борьбы. Но даже парализованные моральным превосходством противника, они продолжают бороться, зачарованные своим классовым эгоизмом, и только сила – не слов, но фактов – сможет их побороть.

Мы думаем, нам удалось доказать, что переход из буржуазных рядов в ряды рабочих (переход, представляющий собой процесс спонтанного отбора, причины которого кроются в психологических мотивах) можно считать логичным следствием того этапа исторического развития, на котором мы находимся в данный момент. Этот частичный исход буржуазии, однако, не может привести к полному самоуничтожению буржуазии ввиду особых причин и обстоятельств. А результат борьбы двух великих классов, чьи экономические интересы антагонистичны, не может решиться за счет перехода отдельных частных представителей из одного класса в другой.

ГЛАВА II. Анализ буржуазных элементов в социалистическом руководстве

Социальный анализ представителей власти социалистических партий показывает, что в большинстве своем они происходят из двух социальных слоев: пролетариата или буржуазии, то есть интеллигенции. Среднее сословие: мелкая буржуазия, самостоятельное мелкое крестьянство, ремесленники и торговцы – в руководстве практически не представлено. При определенных обстоятельствах они остаются важными попутчиками рабочего класса, но не занимают руководящих постов.

Чужеродные представители буржуазии в гораздо большей степени исполнены великого идеализма, чем представители пролетариата.

Это легко объяснить с точки зрения психологии. Пусть не повсеместно и не во всех пролетарских слоях, но уже давно не редкость, что пролетарию не обязательно становиться социалистом, он социалист по праву происхождения, он рожден в партии. В странах, где капитализм существует достаточно давно, в некоторых рабочих кругах уже сформировалась своя социалистическая традиция. Сын наследует от отца классовое мышление, которое тот, в свою очередь, вероятно, унаследовал от деда. Социализм у них в крови. К тому же современные экономические отношения и свойственная им классовая борьба, которой не может избежать даже закоренелый противник социализма, вынуждают пролетария вступить в ряды рабочей партии. Социализм не только не противоречит его представлениям о социальных классах, но точно и полностью их отражает. Пролетарий, наемный рабочий, социал-демократ – социалист, который руководствуется собственными интересами. Конечно, его принадлежность к партии может нанести ему материальный ущерб, он может потерять работу и кусок хлеба, но как раз поэтому его социализм – чистое проявление классового эгоизма. Страдания, на которые он, вероятно, себя обрекает, он переносит во имя своего класса, его поддерживает признание и благодарность товарищей. Поступки пролетария-социалиста – классовые поступки, которые зачастую приносят материальную прибыль, а не наносят ущерб (ср. ч. IV, гл. 4).

Все эти причины вступления в социалистическую партию не применимы к социалистам буржуазного происхождения. Никто из них не принадлежит партии по праву рождения, даже по своему образу мыслей. Их семейные политические традиции требуют откровенно враждебного отношения к рабочему движению или хотя бы пренебрежительно-отстраненного отношения к социализму. Сын наследует классовое мышление отца, противоположное мышлению сына пролетария: классовое мышление буржуа. У него в крови не социализм, а одно из проявлений капитализма в сочетании с интеллигентностью, которая дает ему мнимое чувство превосходства. К тому же сказывается воздействие экономических отношений и воспитания в школе – они настраивают его враждебно по отношению к социалистическим рабочим кругам. Он начинает бояться нападения со стороны «четвертого сословия», он боится за свое имущество. Его классовый эгоизм превращается в личную ненависть, которую только подогревают его академическое образование и самосознание «юного господина». Влияние образования и среды на «недорослей-буржуа» настолько сильно, что, даже если они растут в семье, расположенной к идеям социализма, душой и умом разделяющей идеи рабочего движения, весьма велик риск, что буржуазные инстинкты одержат верх над социалистическими взглядами его семьи. Случаи, когда образованные дети социалистов решительно идут по стопам своих отцов, как это было с детьми Маркса, Лонге, Либкнехта или Молькенбура, до сих пор остаются исключительными. Не последнюю роль в этом играют социалистические образовательные методы, которые мы так часто встречаем в социалистических семьях. Но даже если отбросить эти наблюдения, представляющие собой очевидную помеху в развитии социалистического сознания, сын буржуа крайне остро чувствует влияние классовой среды. С точки зрения экономики к буржуазному классу, безусловно, относятся и те буржуа, которые переходят на сторону социал-демократии. Они волей-неволей продолжают вести экономическую классовую борьбу на стороне буржуазии, несмотря на то, что умом и душой сражаются на стороне пролетариата. Как и представители политической буржуазии, они во многих отношениях принадлежат к эксплуататорам, не в вульгарном, но в историческом смысле, например в своем отношении к домашней прислуге. Для сына буржуа вступление в социал-демократическую партию означает разрыв с собственным социальным классом, в большинстве случаев это приводит к значительному ущербу, моральному, общественному, а зачастую и материальному. В кругах мелких буржуа переход в ряды пролетариата может быть воспринят не так остро, ведь они не так далеки от рабочих в социальном и духовном отношении и зачастую отделены от самых обеспеченных представителей пролетариата лишь воображаемой ширмой классовых предрассудков. Иначе дело обстоит с буржуазией. Чем сильнее выражена семейная традиция, чем выше социальный статус членов семьи, чем они богаче и т. д., тем труднее молодому человеку примкнуть к рядам социал-демократии. Для сыновей крупных буржуа, больших чиновников, патрициев и феодальных аристократов подобное решение может обернуться катастрофой[373]. Ему разрешается поддаваться гуманистической сентиментальности, в худшем случае называть себя социалистом, но стоит ему стать официальным членом политического рабочего движения и постоянно маршировать в одном ряду с толпой «подстрекателей», для своего класса он тут же становится дезертиром, параноиком или mauvais sujet. Он оказывается полностью лишен своего общественного положения, среди представителей своего класса он не получает никакой поддержки. Самые крепкие семейные узы оказываются разорванными. Родители и родные отворачиваются от него, зачастую навсегда. Он порывает со своим прошлым.

Анализ причин, по которым интеллигент примыкает к рабочему движению, позволяет выделить два главных его типа.

1. Человек науки. Он преследует исключительно объективные цели, которые простому народу кажутся непрактичными и странными. Его побуждения исполнены идеализма, так как ради науки и ее достижений он готов пожертвовать всем. Он поддается порыву эгоизма, пусть и принявшего весьма благородную форму. Ему от рождения свойственно научное упорство. Однако психология установила, что человек, поддавшийся своим естественным влечениям, испытывает чувственное удовольствие. Жертва, которую ученый-социалист приносит партии, приносит ему удовлетворение. Несмотря на ущерб, который вынужден терпеть буржуа, вступивший в ряды социал-демократов, его наградой будет спокойная совесть. Это удовлетворение может обернуться честолюбием – честолюбием выдающихся амбиций. Такой вид амбициозности, конечно, не имеет ничего общего с грубым стремлением к приумножению земных благ (карьера, богатства и т. д.).

2. Человек с богатым и пламенным внутренним миром. Он встает на путь социализма, как правило, уже в юности. Возраст, материальные заботы и предосторожности еще не преграждают путь ударной мощи горячей молодости, а любая мысль вызывает равный восторг. Им движет самоотверженность и жажда творить добро[374]. Его мотивы преисполнены возвышенного отвращения к несправедливости, сострадания к слабым и угнетенным, готовности к самопожертвованию ради идеи, которая внушает уверенность даже самым трусливым и бездеятельным натурам[375]. Все это сочетается с немалой долей оптимизма и завышенной оценкой потенциала движения, а также с ложными представлениями о скорости, с какой могут быть достигнуты поставленные цели. Важную роль играют и чувственно-эстетические особенности. Поэтический дар, мечтательность, сила воображения помогают быстрее понять и ярче представить глубину общественных страданий. В этом случае чем больше социальная дистанция между воображаемым и реальным, тем ярче фантазия. К тому же эмоциональная возбудимость, которая помогает облечь фантазии в слова, natura ipsa также ведет к социализму[376]. Поэтому в рядах борцов за свободу труда мы видим такое множество поэтов, пылких, восторженных, страстных людей[377].

Возникает вопрос, представителей какого из двух типов больше среди тех, кто пополняет ряды социалистов: последовательных ученых или сентиментальных натур? На этот вопрос не так легко ответить. Вероятно, среди тех, кто вступает в партийные ряды в юные годы, преобладают последние [378]; среди тех, кто решается на подобный шаг в более зрелом возрасте, – первые. Внутри движения в целом преобладает смешанный тип. Бенедетто Кроче обратил внимание на то, как буржуазные ученые, которые на протяжении долгого времени поддерживают социализм из этических соображений или, говоря иначе, видят в идеях социализма справедливое решение общественных проблем, официально вступают в ряды социалистов, когда – зачастую вопреки собственным ожиданиям – научным путем убеждаются в осуществимости того, к чему всем сердцем стремятся[379]. Таким образом, возникает синтез чувства и познания. В 1894 году в Италии среди именитых художников и ученых был проведен опрос, посвященный вопросам социализма. Один из вопросов анкеты касался симпатий, безразличия или отрицательного отношения к социалистическим целям. Результат этого научного исследования продемонстрировал существующие проблемы и смешанные чувства по отношению к социализму: большинство опрошенных сказали, что их социалистические убеждения по большей части основываются на душевной расположенности, подкрепленной рабочим воодушевлением[380]. Это применимо и к марксистам, пусть они и стараются сделать вид, что презирают сентиментальность и сострадание. На деле же их принципиальная закоснелость являет собой пример настоящего идеализма, по крайней мере до тех пор, пока их не поглотит партийная жизнь[381].

Предрасположенности к социалистическому мировоззрению, согласия с его принципами не всегда достаточно, чтобы присоединиться к партии. Многие боятся присоединиться к партии, состоящей из незнакомцев [382], еще чаще возникают инертность и оправданный или неоправданный страх перед негативными последствиями подобного шага. Зачастую, чтобы принять окончательное решение, не хватает внешнего воздействия: вопиющего ущемления прав, которое будоражит народные умы, или частной несправедливости, случившейся с тем, кто должен отважиться на последний шаг, либо с его близкими[383]. После этого внезапный приступ эгоизма завершает неторопливую работу альтруистических принципов. В других случаях решающей оказывается необходимость, которая делает людей злобными и неосмотрительными, и скрытые социалисты решаются перейти Рубикон почти случайно. Тот, кто собирается вступить в партию, обрекает себя на «позор» в глазах представителей своего класса, когда признается в тайных симпатиях к социализму. Многие не вступают в рабочую партию до тех пор, пока их не разоблачат в буржуазной прессе, обвинив в социалистических симпатиях, тем самым поставив перед дилеммой: либо постыдно отступить и отказаться от своих идей, либо открыто признаться в скрытых до сих пор убеждениях[384]. Они приходят к социализму, как кормилица к ребенку, – против собственной воли. Русский нигилист Нечаев основывал один из своих самых жестоких агитационных проектов на публичном разоблачении. По его словам, революционер обязан компрометировать любого, кто не полностью разделяет его идеи, чтобы уничтожить все сохранившиеся связи с противником и наставить на истинный путь[385].

Многие утверждают, что степень восприимчивости к социалистическим идеям отличается среди представителей различных свободных профессий. Гуманитарные науки в узком смысле слова, философия, история, экономика, теология, юриспруденция преисполнены духом прошлого, а потому ученые, посвятившие себя их изучению, a priori не восприимчивы к подрывным убеждениям. В особенности юриспруденции свойственны любовь к точности и порядку, приверженность фактам, уважение к форме, медлительность и, если угодно, ограниченность кругозора, которые по необходимости призваны исправлять ошибки демократии[386]. Идеалистические, дедуктивные науки весьма авторитарны и аристократичны по своей природе, а их последователи склонны к реакционному доктринерству. В свою очередь, метод тех, кто посвятил себя экспериментальным, индуктивным наукам, заключается в наблюдении, которое приводит к постепенному и осторожному обобщению, поэтому их легко привлечь к борьбе за прогрессивные цели [387]. Особенно врачи, которые вынуждены непрестанно бороться с человеческим страданием, склонны к социалистическому мировосприятию [388].

Исследование профессионального состава интеллигенции рабочих партий не подтверждает подобное предположение. Врачи составляют заметную долю социалистической интеллигенции лишь в Италии и Франции. Юридические и адвокатские профессии в партийных рядах тех же стран заметно уступают гуманитарным[389]. В Германии отношения между представителями рабочего движения и не самыми благополучно устроенными врачами (врачами страховых компаний) трудно назвать теплыми. Вообще врачи, как правило, относятся к социализму предвзято и грубо в отличие от абстрактных философов или свободных студентов права. Приверженность к материалистическому и консервативному дарвинизму-геккелизму, излюбленным научным направлениям медиков последних 40 лет, закрывает врачам путь к пониманию сути и целей социализма. К тому же врачи часто становятся циниками, что приводит к эгоизму – он возникает как ответная реакция внутренней жажды жизни на окружающие их гнилостный смрад, человеческую подлость, глупость и дряхлость, с которыми им приходится иметь дело.

Несколько слов о большом количестве евреев в рядах социал-демократического и революционного партийного руководства. Евреям свойственны особые качества: среди представителей их рода особенно распространены односторонний, сильно воздействующий на массы фанатизм, непоколебимая, убедительная уверенность в себе – своего рода профетизм, высокоразвитые ораторские способности, честолюбие и стремление выставить напоказ собственные достижения, а также в первую очередь неограниченная способность к адаптации. Все это делает евреев прирожденными вожаками масс, организаторами и агитаторами. За последние 75 лет не существовало ни одного политического народного движения, руководящие посты в котором не занимали бы евреи. Некоторые движения и вовсе можно назвать их творением. Евреи устраивают революции, возглавляют реакционные движения. Социализм и консерватизм сформированы под влиянием евреев, пропитаны духом еврейства. С одной стороны, Маркс и Лассаль, которые разжигали пламя революции, с другой – еврей Юлиус Шталь, одаренный теоретик феодального реакционизма после 1848 года, еврей Дизраэли, основатель Лиги подснежника и создатель Консервативной партии Великобритании. На верхушке пестрого многообразия национальных движений, ненавидящих друг друга, всегда стоят евреи. В Венеции знамя освободительной борьбы против австрийцев поднял Даниэле Манин. В ходе немецко-французской войны Гамбетта основал defense nationale. В Англии уже упомянутый Дизраэли выдвинул лозунг «Целостность Британской империи». В Германии Симеон, Бамбергер и Ласкер возглавили либеральное направление, либерализм которого заметно побледнел на фоне их национальных чувств, именно они стали крестными отцами империи. В Австрии евреи председательствуют почти во всех шовинистских национальных партиях. Среди немецких цыган, итальянских ирредентистов, польских националистов, в особенности среди мадьяр самые отъявленные фанатики имеют еврейское происхождение. Не существует организации, которую не смог бы возглавить еврей. Даже среди лидеров антисемитизма есть евреи.

Но всеобщей способности к адаптации и предприимчивости недостаточно, чтобы исчерыпывающе объяснить количественное и качественное превосходство евреев в рабочих партиях[390].

Причины такой власти, в которой не стоит усматривать иудаизацию, так как это означало бы материальную зависимость партии от еврейских о партийных товарищей-капиталистов[391], по крайней мере в Германии и восточных государствах, кроются в особой роли евреев в прошлом и настоящем рабочего движения. Легальная эмансипация евреев еще не повлекла за собой социальную. В широких народных кругах Германии еще сохранились ненависть к евреям и их травля, еще живо необъяснимое чувство неприязни к ним. В вопросах карьеры еврей чувствует себя ущемленным: ему нечего и рассчитывать на должность судьи или офицера либо на карьеру в государственных службах. К тому же в евреях живет древнее и справедливое чувство родового возмущения, причина которого – в несправедливом отношении к представителям этой нации. Эта несправедливость в сочетании со свойственным евреям идеализмом значительно быстрее, чем в представителях германских наций, превращается в отвращение к любой несправедливости и всеобщее стремление к улучшению мира[392].

Таким образом, даже зажиточные евреи, по крайней мере в Центральной и Восточной Европе, не могут похвастаться привилегиями в том, что касается социального статуса или общественного мнения. Им недоступно то, что доступно христианам, находящимся на той же экономической ступени политической, экономической и моральной лестницы. Их интернациональность позволяет им естественным образом отчасти рационально, отчасти бессознательно игнорировать обвинения социал-демократии в отсутствии патриотизма.

По этим причинам путь от еврейства к социал-демократии короче, чем путь, который должна пройти «арийская» интеллигенция, чтобы добраться до мира социалистических идей. Социал-демократия многим обязана интеллектуалам еврейского происхождения. Ведь именно благодаря им имеющие стабильный заработок представители крупной и даже мелкой еврейской буржуазии на всех выборах отдают свои голоса в пользу социал-демократов, хотя при этом держатся в стороне от партийной организации. В их лице классовый интерес берет верх над родо-племенным. Как уже было отмечено, иначе дело обстоит в кругах еврейской интеллигенции, лишь 2–3 % которой имеют право вступить в социал-демократическую партию. Поэтому успешное противостояние, которое социал-демократия оказывает то и дело возникающим антисемитским настроениям, обусловлено не только ее теоретической ненавистью к любой национальной напыщенности или глупым расовым предрассудкам, но и чувством благодарности еврейским интеллектуалам[393].

Теперь можно сделать несколько замечаний по поводу причудливого явления: власти плутократии в социалистических рядах.

Благонравные и сытые люди в определенных обстоятельствах испытывают необходимость в пропаганде, соответствующей их классовому положению. Они мечтают о том, что их благополучная жизнь станет доступной и их ближним. Речь идет о богатых филантропах. Их внутренний стимул определяется не столько чувствительностью, сентиментальностью, состраданием чужому горю, сколько неудобством, которое причиняет их комфорту чужое страдание. Точно так же большинство людей не могут смотреть, как убивают голубей, но не отказываются от употребления их мяса в пищу.

Некоторым из богатейших и мудрейших умов пришла странная идея, что в случае неизбежной революции они смогут спасти свое имущество от конфискационной ярости революционеров, только обратившись в социалистическую веру и заручившись расположением партийного руководства, что привело их прямо в объятия социалистов. Страх, в том числе и за свою жизнь, которой угрожают разгневанные бедняки[394]. Часто очень богатые люди, как точно подметил Бернард Шоу, обращаются к идеям социализма, так как ищут новых удовольствий и подавляют свое классовое сознание из отвращения к буржуазному миру[395].

Примечательно значительное количество евреев среди обеспеченных рантье рабочих партий[396]. Это можно объяснить национальными особенностями характера евреев, рассмотренными выше. Но этот феномен относится и к психологии невероятно богатых, пресытившихся людей. В отдельных случаях ярко выраженное стремление к обогащению, свойственное евреям, объясняет и их стремление удачно вложить часть капитала в дело рабочего движения и, как принято сейчас говорить, нажиться на этом.

Основной принцип состоит в том, что большинство молодых буржуа, говоря словами Феличе Момильяно, обращаются к социализму преисполненные простодушия и воодушевленного пыла, им не нужны овации, почести или хорошо оплачиваемые должности по одной простой причине: они были вынуждены пойти на это, чтобы успокоить свою совесть и выразить свои внутренние убеждения[397]. Здесь мы снова можем выделить два типа: спокойный, все понимающий и всеобъемлющий апостол и страстный, непреклонный и безрассудный фанатик[398]. Однако среди буржуазных социалистов помимо указанных типов есть и толпы недовольных, шарлатанов и честолюбцев, тех, кто превратил недовольство в свое призвание, неврастеников, mauvais coucheurs.

Многие – осознанно или нет – ненавидят государственный авторитет только за то, что сами не могут его добиться[399]. Как в басне о лисе и винограде. Ими движет зависть и неукротимая жажда власти. Ненависть несчастных кадетов из больших семей к богатым и властительным двоюродным братьям. Горделивая уверенность, что лучше быть первым в пролетарской Галлии, чем вторым в аристократическом Риме. Существуют и другие типы, которые недалеко ушли. Первыми идут истерики, чудаки. Естественно, что угнетенные стремятся побороть вышестоящих. Но есть и те, кто находится наверху и стремится вниз. Те, кому слишком тесно наверху, верят, что внизу им будет просторнее, они ищут идеальный образ «народа» и «природы», который создали в своем воображении. Взбалмошные идеалисты.

За ними следуют разочарованные и недовольные, те, кому не удалось привлечь внимание и заслужить одобрение буржуазии. Они шумно бросаются пролетариату на шею[400] , чаще всего лелея надежду на то, что на фоне всеобщей необразованности им скорее удастся прорваться к свету, лучше исполнить свою роль: мечтатели, непризнанные гении, изгои самого разного сорта, писательская богема, непризнанные изобретатели социальной панацеи, rates, rapins, cabotins, доктора айзенбарты, что продают свои чудесные снадобья на рыночной площади, паяцы, которым нет дела до развития масс, их главная забота – собственное Я.

Расширение рядов партии для них весьма привлекательно, так как всегда приводит к росту ее авторитета, если не в официальной повестке, то уж точно в сознании масс. В случае наций с сильно развитым стадным чувством, как у немцев, маленькие партии оказываются нежизнеспособны[401]. Некоторые представители буржуазии стремятся найти в социал-демократии то, «чего они не могут найти в маленьких буржуазных партиях»[402]. В этом случае – но чаще в периоды, когда партия из оппозиционной становится партией власти (см. ч. III, гл. 1), – возрастает количество тех, кто воспринимает партию как пьедестал, с высоты которого удобнее потакать своим амбициям и тщеславию. Для них успех – не достигнутая цель и даже не часть пройденного пути по направлению к этой цели, не награда за тяжелый и упорный труд, но лишь признание их личности, чествование их жалкого Я. Арколео говорил о таких: в случае их победы мы падем жертвами голодных зверей, но, если посмотреть внимательнее, они оказываются горсткой жадных до наживы, но в остальном совершенно безвредных моллюсков[403]. Все это применимо и к небольшим организациям. Если профсоюзы и народные банки находятся во власти рабочей партии и обеспечивают интеллигенцию куском хлеба и влиятельным положением, к ним тянется лишенный любых представлений о социализме и чуждый душевной чуткости коммерческий социализм. В демократии, как и везде, успех означает смерть идеализма.

ГЛАВА III. Социальные изменения, вызванные работой организации

Социальные изменения, происходящие в пролетарской организации, или те, которые претерпевает движение в целом, в результате привлечения новых членов определяются общеупотребительным термином обуржуазивание рабочей партии. Этот термин описывает три различного рода феномена: 1) привлечение мелкой буржуазии в пролетарскую партию; 2) рабочую организацию как творца новой страты мелкой буржуазии; з) защиту капиталистов как творца новой страты мелкой буржаузии.

1. Привлечение в партию мелкой буржуазии в силу электоральных потребностей имеет массу последствий и побочных эффектов. Рабочая партия становится народной. Ее призывы адресованы не только «рабочим в робах», но и всем трудоустроенным и работающим по найму, в результате чего оказываются привлечены все классы и все профессии, за исключением безработных пенсионеров (см. введение, гл. 2).

И сторонники, и противники социал-демократии утверждают, что представители мелкой буржуазии пытаются захватить партийную власть. В начале 1890-х годов в ходе борьбы с так называемой молодежью велись ожесточенные споры, действительно ли в партии имеет место процесс перераспределения власти. Одни говорили, что мелкая буржуазия все сильнее оттесняет пролетариев на задний план. Другие отвечали, что это пустая клевета.

Один из неопровержимых уроков истории заключается в том, что политические партии, даже те, что распространяют социальные идеи невероятной силы, с трудом справляются с неудобными для себя фактами. Даже самое непредвзятое исследование воспринимается как повод для скандала. Однако объективной критики не выдерживают оба утверждения: тенденциозный тезис о том, что обуржуазивание превращает социалистические партии в царство сплетен и интриг, и рефреном повторяемое утверждение о возникновении большой социал-демократической партии мелкой буржуазии. Оба утверждения безосновательны. Рассматриваемый процесс слишком сложен, чтобы его можно было утвердить или опровергнуть простым лозунгом.

Вполне возможно, хотя нам это и не удалось подтвердить статистическими данными, предположение о том, что то тут, то там в южных регионах Германии возникают социал-демократические союзы избирателей, возможно, проводятся целые социал-демократические конгрессы, где социалистически настроенная мелкая буржуазия настолько влиятельна (пусть и не превосходит при этом другие классы количественно), что способна руководить целой областью. Также можно предположить, что эти деятели способны благодаря осторожности, с которой к ним относятся, нанести ущерб пролетарскому духу партии. Выдающийся марксист Карл Каутский считает, что отношение социал-демократической партии к рабочим потребительским кооперативам должно определяться отношением социал-демократической партии к мелким торговым посредникам, чтобы «политические мотивы» могли препятствовать появлению новых рабочих потребительских союзов везде, где (как это часто бывает) торговые посредники становятся «электоральной базой» социал-демократии[404].

Анализ классовой принадлежности и профессионального состава членов социалистической партии там, где было возможно его провести, показал, что представители буржуазии и мелкой буржуазии составляют значительный, но не определяющий процент. Официальная статистика Итальянской социал-демократической партии демонстрирует следующие результаты: промышленные рабочие – 42,27 %, сельскохозяйственные рабочие – 14,99, крестьяне – 6,1, ремесленники – 14,92, чиновники – 3,3, possidenti (владельцы какого-либо имущества, рантье и т. д.) – 4,89, студенты и ученые – 3,8 % [405]. В случае с немецкими социал-демократическими организациями мне удалось обнаружить еще более высокий процент пролетариев[406]. Состав немецкой социал-демократии если не среди электората, как отметил Р. Бланк[407], то уж наверняка среди партийных членов носит преимущественно пролетарский характер. Это усиливает позиции социал-демократии в глазах избирателей и наделяет ее одним важным свойством, которого недостает другим партиям: относительной социальной однородностью. Этого всегда не хватало остальным немецким партиям, в особенности левым. Немецкий либерализм, по меньшей мере со времен объединения рейха, представляет собой разношерстную классовую смесь, которая сохраняет свое единство не за счет общих взглядов, но благодаря общим экономическим интересам. Социал-демократическая партия, напротив, пополняет свои кадры, обращаясь к тем классам, которые располагают необходимой численностью и социально-экономическими предпосылками для утверждения нового миропорядка. С их помощью социал-демократы хотят разрушить старые устои и вести энергичную борьбу. Только слепой не увидит, что источник сил немецкой социал-демократии – источник, который еще долго не иссякнет, – это немецкий пролетариат, немецкие наемные рабочие.

Анархо-социалисты и буржуазные радикалы часто говорят об обуржуазивании рабочих партий из-за того, что в ее ряды вступают ремесленники и мелкие торговцы, но это утверждение сильно преувеличено. Обуржуазивание партии, которое, разумеется, имеет место, идет совсем по другому пути, но не определяется тем, что в партию воинствующего пролетариата вступили несколько сотен представителей так называемого среднего класса[408] .

2. Классовая борьба посредством своих исполнительных органов приводит к социальным изменениям и трансформациям внутри партии. Благодаря ей на первый план выходят немногочисленные в количественном отношении, но выдающиеся по своим качествам части нижних слоев пролетарского класса, она также содействует их превращению в буржуазию.

Если, как в Италии, часть буржуазного класса переходит в ряды рабочей партии добровольно, посты, которые предлагают рабочие организации, преимущественно занимают представители интеллигенции. В других странах, где в партии поступает множество заявок именно от рабочих, как, например, в Англии и в первую очередь в Германии, дело обстоит иначе. Социал-демократическая партия в этих странах по большей части находится в руках рабочих. Стать частью ее иерархии – главная цель пролетарского честолюбия.

Бывший член Социал-демократической партии Германии, примкнувший к буржуазной партии, в последние годы развлекается тем, что насмехается над своими бывшими соратниками[409] и не совсем справедливо утверждает, что вся система социал-демократической партии со всеми ее разнообразными ступенями агитаторской работы устроена «по принципу милитаристской организации»: члены партии получают повышение в «зависимости от срока службы». Это справедливо лишь в той степени, что у каждого партийного новобранца в походном рюкзаке припрятан маршальский жезл, то есть у каждого нового члена партии есть возможность развиваться и при благоприятных обстоятельствах добраться до поста депутата рейхстага.

Лидеры пролетарских партий и профсоюзов – побочный продукт крупной промышленности. Раньше, на заре эпохи капитализма, небольшому числу самых интеллигентных и амбициозных рабочих удавалось стать предпринимателями благодаря железному упорству, разумному использованию своих возможностей и значительной удаче. Сегодня, в условиях роста размеров предприятий и накоплений, а также из-за высокой стоимости рабочей силы подобное превращение возможно только в отдельных регионах Северной Америки, чем помимо прочего можно объяснить и низкий уровень развития социализма в этих регионах. В Евpone из-за недостатка целинных земель self-made man стал доисторическим персонажем. Нет ничего естественнее стремления представителей рабочего класса заменить утраченные надежды на рай на земле. Многие рабочие сегодня охвачены горьким осознанием того, что их силы и способности не используются должным образом, но направлены только на выполнение механического подсобного труда[410]. Заменителем тех трудовых возможностей, которыми рабочие когда-то располагали, для них как раз служит рабочее движение. Благодаря расширению и распространению партийных организаций рабочее движение становится новой сферой деятельности, новым смыслом жизни, возможностью добиться успеха и подняться по социальной лестнице. Социал-демократическая партия, ее почетные должности, которые к тому же могут обеспечить средства к существованию, – хороший стимул для молодых партийных членов из рабочего сословия с самого первого дня их работы в партии. Политически активные члены партии пролетарского происхождения, а также все, кто одарен литературным или ораторским талантом, не могут противостоять притягательной силе партии, в которой им открывается широкое поле для развития и применения своих способностей. Поэтому нельзя не согласиться с метким высказыванием Гульельмо Ферреро, страстного сторонника немецкой рабочей партии: стремление пролетариев по происхождению к социал-демократии при наличии определенных способностей и доли счастливой случайности определяется не только моральными, идеалистическими мотивами или соображениями классового эгоизма, но и всеобъемлющими спекулятивными соображениями личного эгоизма. На деле же у рабочего нет другой возможности стать «лучше» в долгосрочной перспективе, кроме как посвятить себя работе на благо социал-демократии[411] .

Крупная, образцово организованная партия, подобная Социал-демократической партии Германии, равно как и другое ответвление современного рабочего движения – профсоюзы, в соответствии со своими исполинскими масштабами нуждаются в определенном количестве сотрудников, которые готовы посвятить все свое рабочее время обслуживанию этого колоссального механизма: редакторы, партийные секретари, счетоводы, книготорговцы и прочие служащие. Чтобы занять эти посты, как мы уже продемонстрировали и объяснили, рабочее движение располагает только ограниченным количеством перебежчиков из буржуазных классов. Этим можно объяснить то, что представители рабочего класса занимают большинство учрежденных и поддерживаемых партией должностей благодаря своей тяге к образованию и предприимчивости, которая обеспечивает доверие их партийных товарищей. То есть пролетарская элита в результате своеобразного естественного отбора претерпевает радикальные изменения в своих общественных функциях в условиях социал-демократической партии. Если обратиться к несколько неточным, вводящим в заблуждение, но понятным терминам, из рабочих физического труда они превращаются в рабочих умственного труда. Для них это превращение связано с рядом преимуществ: интеллектуальный труд, несмотря ни на что, – это серьезная привилегия. В отличие от физического труда, узкоспециализированной наемной работы, зависимости от капиталистического предпринимателя или его представителя в конкретной мастерской интеллектуальный труд на обезличенном предприятии, к тому же на таком предприятии, с которым рабочий связывает свои материальные интересы. Несмотря на некоторые исключения, которые могли бы озадачить стороннего наблюдателя, работодатель в сфере интеллектуального труда демонстрирует куда более гуманное отношение к своим сотрудникам, чем работодатель в сфере физического труда. К тому же на подобной работе ощутима связь с идеей и духом товарищества. Для партии рабочий не просто наемная сила, но даже если не индустриальный партнер – так как партия сама по себе не является общественным предприятием и потому выдает установленный оклад, а не тантьемы, – то уж точно идеальный партнер. Конечно, такую жизнь нельзя назвать лучшей в мире. Напротив, мы снова говорим о том, о чем уже упоминали (см. ч. I, Б, гл. 1; ч. II, гл. 2): партии приходится обеспечивать хлебом, которого редко бывает вдоволь, огромные массы партийных рабочих, чьи гонорары стремительно истощают партийные ресурсы. Но бывшие рабочие вполне обеспечены. Когда они получают стабильную зарплату, их жизнь становится увереннее и спокойнее. Если они сидят в тюрьме, о благополучии их и их семей заботится партия. Чем яростнее их преследуют, тем выше их естественные шансы получить повышение в партийной карьере.

На этом этапе может возникнуть любопытный вопрос: каково численное соотношение чиновников социал-демократии и подчиненных им масс? Какое количество членов партии приходится на одного партийного функционера? Если к числу функционеров отнести и служащих региональных партийных отделений, не получающих зарплату, то выходят весьма неожиданные результаты. Так, например, региональное отделение социал-демократической партии Бадена (1905) насчитывает 7332 члена, а число официальных представителей региона превышает юоо[412]. Таким образом, каждый седьмой член баденской социалистической партии удостоен чести быть представителем своей партии. Однако этот пример, о котором в силу его исключительности было доложено на партийном съезде, не единственный на Юге Германии. Он в большей степени касается соотношения партийных масс не с количеством членов партии, под которыми мы понимаем тех, кто находится на постоянной партийной службе и работает ради общего дела, а с количеством так называемых партийных руководителей. Приблизительное соотношение между должностными служащими и теми, кто не занят делами партии, позволяет сделать следующее наблюдение. Согласно заметке, появившейся в нескольких социал-демократических газетах в 1904 году[413], в партии наряду с 1476 сотрудниками типографии (две трети из которых располагали привилегией восьмичасового рабочего дня, а многие имели право на отпуск) работали 329 редакторов и отправителей. Тираж ежедневных политических газет (1909) достигает одного миллиона экземпляров, тиражи профсоюзной прессы, которая выходит, как правило, раз в неделю, еще выше[414]. В профсоюзах и партиях число руководителей, получающих зарплату, стремительно растет. Первыми штатными руководителями, получающими оклад, в европейском рабочем движении были чиновники, объявившие об организации английского профсоюза рабочих-металлистов в 1840 году. Сегодня английские профсоюзы насчитывают свыше 1000 сотрудников[415]. В Германии в 1898 году число членов профсоюзов составляло 104 человека, в 1904 году – 677, из них 100 приходилось на рабочих-металлистов, а 70 – на каменщиков. Численность партийных чиновников растет не только благодаря увеличению количества мест в профсоюзах, но в первую очередь благодаря разнообразным программам социальной поддержки. Почти на каждом всеобщем собрании центрального профсоюзного объединения обсуждается и выносится решение о приеме на службу новых чиновников [416], необходимых для управления новыми направлениями профсоюзной работы. Та же тенденция, особенно в последние годы, наблюдается и в немецкой социал-демократической партии. Как следует из отчета правления партии за 1909 год, за исключением нескольких региональных отделов, в каждом регионе назначен свой секретарь. Окружной секретариат насчитывает 43 человека, количество районных секретарей за один год выросло с 41 до 62 человек[417].

С переходом от физического труда к интеллектуальному в жизни социалистического рабочего связана еще одна метаморфоза. Пролетарий постепенно превращается в мелкого буржуа. Сначала только профессионально, как мы уже показали, затем и экономически: зарплаты, назначенные партией, несмотря на скромный размер, тем не менее значительно превышают средний оклад рабочего до вступления в партию [418]. Эта зарплата рассчитана на то, чтобы удовлетворять все потребности мелкобуржуазного существования. Карьера партийного или профсоюзного чиновника не сразу превращает бывшего рабочего в капиталиста, но возвышает его над собственным классом [419]. Здесь оправданно появляется социально-научный термин: “gehobenen Arbeiterexistenz” – улучшенное рабочее существование. Бывший рабочий, как мы подробно объясним в следующих главах (см. ч. IV, гл. 5), становится экс-рабочим, представителем мелкой буржуазии или просто буржуа[420] . Вместе с тем он претерпевает психическую трансформацию, несмотря на то, что находится в постоянном контакте с рабочими массами. «Рабочий, достигший высокого положения» не обладает необходимой моральной силой, чтобы противостоять искушениям нового для него окружения, к тому же ему недостает образованности, чтобы не поддаться влиянию нового образа жизни. Август Бебель указывал на опасность, которая кроется в сохранении классовой чистоты и единства мнений среди руководителей социал-демократической партии. Чиновники пролетарских партий – это люди, которые «в некотором смысле считают, что добились в жизни всего, чего могли»[421].

Такое положение дел имеет общесоциальное значение, которому как внутри, так и за пределами партии, на наш взгляд, не уделяется должного внимания. Рабочее движение имеет для немецкого пролетариата такое же значение, как католическая церковь для определенных представителей мелкой буржуазии и крестьянства. Они выполняют функцию социального лифта для образованных прослоек обоих классов. Благодаря церкви сын крестьянина может добиться почетного социального положения, которое в других профессиональных областях остается привилегией представителей феодальных или патрицианских слоев. Дети крестьян не становятся руководителями больших корпораций или начальниками окружных управлений, однако их предостаточно среди епископов. Один из них даже стал Папой. Социал-демократичекая партия предоставляет самым одаренным своим членам относительно легкий путь к социальному престижу, так же как церковь предоставляет его крестьянам и представителям мелкой буржуазии.

Партия в качестве источника социальных трансформаций во многих аспектах похожа на еще один небезызвестный прусский институт – военную организацию. Сын буржуа, поступающий на постоянную армейскую службу, оказывается отчужденным от своего класса. Он перенимает привычки и образ мыслей своего нового феодального окружения, феодализируется и сам. Буржуазные офицеры, так же как и вся немецкая буржуазия (см. введение, гл. 2), склонны к благовоспитанности, однако здесь этот процесс происходит в ускоренном темпе и сопровождается полным осознанием последствий. Сотни молодых людей из крупных и еще больше из среднебуржуазных семей посвящают себя офицерской службе, надеясь, что она принесет им социальное признание и улучшит их репутацию в обществе [422]. В условиях социал-демократической партии то же явление объясняется несколько другими причинами. Социальные трансформации в этих условиях происходят против воли того, с кем они происходят. Даже несмотря на разные причины, итоговые результаты у крестьян и у мелкой буржуазии имеют одинаковую направленность.

Таким образом, для определенного слоя наемных рабочих социал-демократическая партия становится классовым лифтом, эффективность которого зависит от степени бюрократизации партии. Она обречена служить отчуждению самых одаренных и образованных пролетариев от их класса, переводить их на сторону мелкой или – в исключительных случаях – среднеклассовой буржуазии. Материалистское понимание истории учит нас тому, что вслед за социальным и экономическим отчуждением возникает и идеологическое[423]. Некоторые «возвысившиеся» экс-социалисты некоторое время еще остаются «социалистами» ex corde. В этом случае экс-рабочий, так же как и перебежчик-буржуа, становится «идеологом». Его менталитет не соответствует занятому им социальному положению. У других, напротив, процесс обуржуазивания происходит с молниеносной скоростью. Но, как правило, процесс идет тем медленнее, чем глубже укоренилась в его сердце социалистическая догма. Иногда социальный переход вовсе нейтрализуется благодаря унаследованной стабильности социалистического сознания – несмотря на высокий статус, дети и внуки остаются активными членами рабочей партии. Но логика и фактический опыт показывают, что эти случаи исключительны. Даже если социалист, оторванный от пролетариата, остается сторонником рабочей независимости и встречает старость, осыпанный всеми почестями партийного чиновника, его дети – не только женского пола – остаются внутри того класса, в котором их отцу удалось завоевать высокий статус. При этом они не только материально, но и идейно неотличимы от представителей класса, к которому теперь принадлежат[424]. Единственное, что связывало их отца с рабочим классом, – вера в социально-политическую догму сокращается в его детях до политической индифферентности. В итоге бывшие рабочие со всей совокупностью своих семейных связей так или иначе оказываются поглощены своим окружением. Их дети, получившие буржуазное воспитание, посещавшие хорошие школы, недоступные их отцам[425], со своими буржуазными интересами лишь изредка вспоминают о революционных, антибуржуазных истоках своей буржуазности[426]. Семьи рабочих, которых для борьбы с буржуазией взрастило революционное рабочее движение, оказываются поглощены буржуазией[427]. В истории рабочего движения мы видим ту же иронию, что возникает в истории борьбы буржуазии против пролетариата. Буржуазия не смогла помешать своим самым одаренным и способным представителям покинуть ее ряды. Они, составляя верхушку лагеря ее заклятого экономического врага, вдохновляют и организовывают вражеский протест. Но пролетариату уготована та же судьба: он ожесточенно сражается за экспроприацию экспроприаторов. Ради этой борьбы он возвышает своих самых одаренных и прозорливых представителей, коллективным усилием вручает им перо вместо молота и наковальни и отправляет их на войну с привилегированными классами. Пролетариат отдает их в руки противника, а если не их самих, то их потомство. Поистине трагичная судьба. Здесь fuorusciti della borghesia – экс-буржуа, там fuorusciti del proletariato – экс-пролетарии. Масштабная политическая вражда между защитниками капитала и защитниками труда заканчивается, как бы парадоксально это ни звучало, так же как экономическая конкуренция: ловким урегулированием спроса и предложения и спекуляциями – между двумя классами происходит социальный обмен. Нет нужды повторять, что это волнообразное движение на поверхности социальной борьбы не смягчает общественного антагонизма. Очевидно, что процесс социального обмена с обеих сторон вовлекает лишь ничтожно малые меньшинства. Но его социальная значимость заключается в том, что эти меньшинства обладают наибольшим авторитетом и влиянием. Self-made leaders.

***

Defense patronale как основа новой мелкой буржуазии. Обуржуазивание определенных слоев рабочей партии осуществляется не только благодаря партийному аппарату социал-демократии, профсоюзам и потребительским кооперативам. Этот процесс развития, свойственный любому движению за права, сопровождается процессом формирования мелкой буржуазии, склонной к пролетарской идеологии, он так же направлен снизу вверх и так же является побочным продуктом борьбы организованного рабочего сословия за свою социальную независимость, которая не ограничивалась социалистическими организациями. Мы говорим о пролетариях, число которых значительно возрастает в периоды активной борьбы, когда организации слабы или ослаблены, как это было в Германии во времена антисоциалистических законов. Из-за своей преданности партии или профсоюзу или своего ярко выраженного социалистического и бунтарского нрава они становятся жертвами предпринимательских репрессий, оказываются выброшенными на улицу, без средств к существованию. Лишь когда им больше некуда пойти, они становятся «самостоятельными», то есть отказываются от своей старой профессии и становятся зеленщиками, торгуют бумажными или табачными изделиями, колониальными товарами и чем угодно еще или опускаются до лоточников и трактирщиков[428]. Иногда бывшие классовые товарищи проявляют солидарность и оказывают им значительную поддержку. В этом они видят свою обязанность – не бросить в беде своих боевых соратников и оставаться их покупателями, тем самым поддерживая их на плаву. При этом многим из новоиспеченных мелких буржуа удается примкнуть и раствориться в средних слоях общества. Таким образом, противодействие капиталистов (defense patronale) также создает новые мелкобуржуазные круги.

Помимо этих жертв битвы за права рабочих существуют и такие рабочие, которые отворачиваются от собственного класса из-за потребности в социальном признании или склонности к спекуляции. Summa summarum предъявляет нам целую армию бывших пролетариев, ставших мелкими буржуа, которые продолжают заявлять свои права на спрос со стороны бывших партийных товарищей. Они буквально превращаются в паразитов, принуждая наемных рабочих покупать свои столь же плохие, сколь и дорогие товары.

Более заметную роль по сравнению с той, что отведена мелким социалистическим торгашам, сыграли партийные владельцы пивных (Prteibudiger). Во времена исключительного закона против социалистов их политическая миссия была крайне важна. Во многих небольших городках трактирщики до сих пор выполняют весьма важные функции: их кабаки – это партийные центры, место встречи, зачастую только у них можно найти социал-демократические и профсоюзные листовки. Только они достаточно дружелюбны и бесстрашны, чтобы предоставить единственную на весь город возможность провести партийное собрание – незаменимый элемент политической борьбы локального масштаба[429]. В городах побольше их грязные помещения становятся настоящим бедствием для партии. К тому же борьба за существование вынуждает их оказывать на партию грубое давление. В партии они имеют определенный вес, с этим давлением приходится считаться. В большинстве случаев оно проявляется в ущемлении интересов пролетариата. На протяжении многих лет партийные трактирщики яростно сражались против учреждения домов профсоюзов, которые, несмотря на абстрактную классовую солидарность, представляли для них серьезную конкуренцию на рынке. Даже «стремление приучить рабочих к тому, чтобы посещать большие пивные и избегать мелкие, вредные для здоровья пивные подвалы, в которых хозяйничают мелкие трактирщики», конечно, привело к «яростному сопротивлению со стороны трактирщиков»[430]. Зачастую, однако, не всегда тщетному[431]. До сих пор автору известно о нескольких немецких городах, население которых составляет 20–30 тысяч человек, в которых существование таких партийных пивных стало препятствием для строительства и организации новых, более просторных и отвечающих своим целям помещений для проведения партийных собраний еще на стадии разработки плана строительства. Но есть и еще одна причина, по которой партийные трактиры могут восприниматься как болезнь целой партии. Они препятствуют борьбе с алкоголизмом, возникшей в рабочем движении в последние годы[432].

Решение социал-демократической партии о борьбе с алкоголизмом было вынесено на партийном съезде в Эссене в 1907 году Однако в партийных кругах ни для кого не секрет, что самые строгие меры могли бы быть приняты задолго до эссенского заседания, если бы руководство партии не боялось, что подобные распоряжения, всеобщая поддержка борьбы с алкоголизмом могут серьезно навредить одному небольшому, но весьма влиятельному партийному слою.

Естественно, невозможно даже приблизительно определить количество тех, кто в результате борьбы за повышение заработной платы и под гнетом предпринимательских репрессивных мер превратился из рабочих в мелких буржуа. Тем более что торговцы специями или табаком не поддаются никаким статистическим исследованиям. Только трактирщики могут дать нам некоторую точку опоры. Так, в социал-демократической фракции они были (и остаются) представлены в следующем соотношении: в 1892 году – 4 (из 35 членов = 11,4 %), в 1903-м— 5 (из 58 членов = 8,6 %), в 1905-м – 6 (из 81 члена = 7,4 %) [433]. Лучшее доказательство количественного превосходства и веса этих мелких предпринимателей внутри партии – существующий в Берлине влиятельный союз берлинских кабатчиков и трактирщиков социал-демократической партии. Конечно, нужно учитывать, что своим существованием этот союз обязан тому, что задачи и обязанности социал-демократического трактирщика отличаются от задач его буржуазного коллеги. Также не подлежит сомнению, что члены берлинского союза – это передовой партийный отряд, который сослужил партии хорошую службу на поприще ее ораторских сражений и агитации. Но подобное положение дел может привести к тому, что преследование таких экономических интересов будет направлено не только против буржуазных союзов, но и против собственных партийных товарищей, что приведет к формированию отдельной партии внутри партии. Повышение налога с оборота летом 1906 года, затронувшее многие пивоварни, вынудило трактирщиков повысить цены на пиво. Во многих городах это привело к настойчивым протестам среди рабочего класса; как отмечали зарубежные партийные товарищи: можно забрать у немецкого рабочего все что угодно, кроме его пива, – была объявлена так называемая пивная война, бойкот некоторых пивоварен и трактиров, повысивших цены. В ходе этой весьма упорной борьбы рабочие столкнулись с противостоянием со стороны значительного числа социал-демократических трактирщиков. Они пытались запугать и убедить бастующих товарищей остановить протесты. По их предостережению правительство, увидев, как потребитель может вынудить поставщика смириться с новым налогообложением, приняло новую налоговую политику уже в отношении потребителей.

Таким образом, можно констатировать, что мелкая буржуазия пролетарского происхождения, хотя ее условия жизни, как правило, лишь немного превосходят условия жизни пролетарских слоев, из которых она происходит, может стать серьезным препятствием на пути успешного развития рабочего движения. Кроме того, следует помнить, что влияние этого нового слоя населения на партию имеет серьезные последствия и с точки зрения психологии (из-за своего нового места в общем экономическом процессе).

ГЛАВА IV. Необходимость дифференциации внутри рабочего класса

Каждый выходец из рабочего класса мечтает о повышении своего социального статуса, которое обеспечило бы ему лучшую, беззаботную жизнь. То есть переход в класс мелкой буржуазии – конечная цель для любого рабочего[434]. На непосвященных или поверхностных наблюдателей члены рабочих социалистических партий уже сейчас производят впечатление мелких буржуа. Рабочий класс не смог избежать влияния общественной среды, в которой он живет. Немецкие рабочие вместе с растущим доходом переняли и врожденную болезнь филистеров. Как только их доход это позволяет, они со всем пылом ударяются в страстную организацию сообществ и объединений. В крупных, а зачастую и в маленьких городах полно спортивных рабочих клубов, вокальных рабочих клубов, сообществ рабочих-курильщиков, кегельных клубов, рабочих регатных сообществ, объединений рабочих-атлетов – все возможные типы объединений, мелкобуржуазный характер которых совершенно не страдает от того, что они организованы под знаменем социал-демократии. Клуб любителей боулинга остается клубом любителей боулинга, даже если называется «Боулинг-клуб “Свобода”».

Разные слои рабочих, составляющих социал-демократическую партию, так же как и буржуазию со всеми ее внутренними различиями, нельзя рассматривать как большую, однородную, единую серую массу. Хотя это наблюдение не отменяет того факта, что пролетарии живут исключительно за счет продажи единственного товара, который им доступен, – собственного труда, а потому социал-демократические члены рабочей партии, по крайней мере в теории, объединяются в противостоянии владельцам средств производства и их государственным представителям. Среди рабочих масс имеет место острая потребность в дифференциации, которую легко не заметить, не будучи частью этого социального слоя. Род деятельности, уровень зарплаты, этнические и климатические различия-причины богатого разнообразия в их образе жизни и предпочтениях. Уже в 1860-е годы можно было сказать: «В рядах рабочих существует множество категорий и даже определенная внутриклассовая аристократическая стратификация. Наверху печатники, внизу – старьевщики и сборщики мусора»[435] . Между печатником и поденщиком в одной и той же стране такая же огромная культурная, социальная и экономическая разница, что и между печатником в одной стране и мелким предпринимателем в другой. Даже в профсоюзном движении ярко проявляется несоответствие между разными слоями рабочего класса. Мы наблюдаем, что политика союзов печатников во всех странах (Германии, Франции, Италии) сильно отличается от политики других рабочих союзов и социалистических партий – они склонны к правым тенденциям, оппортунизму, но более сговорчивы. В Германии союз печатников возглавляет Рексхаузер, во Франции – Койфер. Дальше мы видим, что гранильщики алмазов в Бельгии и Голландии склонны к тем же антисоциалистическим, антипролетарским и партикуляристским тенденциям. Аристократические представители рабочего класса, то есть те, кто получает больше и находится ближе к буржуазии, в том, что касается практики и тактики, предпочитают идти собственным путем. Внутри самого движения можно заметить это разделение рабочих масс на несколько социальных слоев. Право на отдых первого мая – одна из границ, разделяющих класс на две категории. «К первой относятся те, кто благодаря своему высокому положению или другим благоприятным обстоятельствам “может позволить себе праздновать Первомай”, ко второй – те, кто вынужден работать из-за тяжелой нужды или других неблагоприятных обстоятельств»[436].

Потребность в дифференциации особенно бросается в глаза, когда речь заходит о более значительных группах. Различие между квалифицированными и неквалифицированными рабочими изначально имеет исключительно экономическую природу. Оно проявляется в различных условиях труда. Но экономическое различие становится классовым. Хорошо обученные рабочие с хорошим окладом социально обособляются от необразованных и низкооплачиваемых рабочих. Последние зачастую состоят в профсоюзе или партии, а первые посвящают себя труду, при этом их отчаянная социал-экономическая борьба – одно из самых интересных явлений новейшей социальной истории. Эту борьбу физиолог Анджело Mocco назвал эргомахией, борьбой за место возле кормушки [437]. Члены партий и профсоюзов требуют от беспартийных строжайшей солидарности и лишают последних права на труд, если сами оказываются в состоянии острого конфликта с предпринимателями. Для тех рабочих, кто не выполняет эти требования профсоюзов, существуют оскорбительные прозвища, которые уже стали полноправной частью языка. В Германии это штрейкбрехеры, в Италии – krumiri, в Англии – blackglegs, в Америке – skabs, во Франции – jaunes или bedouines, в Голландии – onderkruipers и т. д. Нет смысла спорить с тем, что большинство упреков со стороны первой группы рабочих вполне справедливы. Но в то же время нельзя и отрицать, что эргомахия возникает не из природного несоответствия между «хорошими мальчиками» и опустившимися рабочими. Она заключена в непрерывной борьбе обеспеченных рабочих против самых бедных и страдающих слоев пролетариата, которые не достигли необходимой экономической зрелости, чтобы вести борьбу с предпринимателями за повышение заработной платы. Вместе с тем даже в случае общих тягот, как, например, это было в условиях кризиса безработицы, организованные рабочие не проявляют никакой солидарности со свободными, непартийными товарищами. Профсоюзные картели настаивают на том, что пособия по безработице, предоставленные им городскими правлениями, то есть из общественных открытых источников (так называемая страсбургская система), предназначены только их официальным членам, а свободные, беспартийные рабочие не заслуживают поддержки[438].

Более успешные рабочие поддаются естественной склонности и всеми доступными способами борются со своими менее обеспеченными товарищами, которые, получая более низкую заработную плату, угрожают высокому уровню жизни членов партии, при этом в борьбе они используют методы, игнорирующие любые этические принципы, что всегда происходит при конфликте экономических интересов. Но помимо этого они часто просто изолируются от противника. Книжка учета медицинской помощи превращается в почетный диплом, который выделяет ее обладателя на фоне плебса. Во многих случаях это происходит, даже когда беспартийные рабочие не требуют ничего, кроме принятия в партийные ряды. Почти во всех англосаксонских профсоюзах есть склонность к корпоративизму, формированию рабочей аристократии[439]. Профсоюзы больше не занимаются пропагандой, не призывают вступать в их ряды, но, наоборот, окружают себя колючей проволокой недоступности и через повышение вступительных взносов или требование представить свидетельство о профессиональном образовании ограничивают собственное развитие ради сохранения привилегий в ущерб рабочему классу в целом. Из-за того же исключительного профессионального эгоизма возникает и ксенофобия, особенно свойственная американским и австралийским рабочим. Законодательным путем они пытаются ограничить въезд иностранных рабочих и удержать их подальше от границы[440]. Профсоюзы продвигают открытую патриотическую политическую линию и не чураются поддержки со стороны «классового государства», чтобы удержать на расстоянии неугодных. При этом они оказывают на власть определенное давление, которое часто граничит с объявлением войны тем странам, из которых рабочие прибывают[441]. Даже в Европе распространено формирование узких кругов и клик – тенденция к олигархии – даже при условии активного протеста со стороны доктринеров и практиков социализма, столь подверженных влиянию теории. Рабочие неапольского арсенала недавно выдвинули правительству требование: «…при смене кадров минимум треть существующих должностей должна быть сохранена за членами семей нынешних рабочих или предоставлена их сыновьям, принявшим решение продолжать дело своих отцов»[442]. При этом их нельзя упрекнуть в оторванности от жизни или отсталости, которая на первый взгляд угадывается в их требовании. Везде мы наблюдаем, как классовая борьба способствует не демократизации евгеники, а евгенизации [селекции] определенных групп социал-демократии[443].

Социальная реформистская политика, в своей чистейшей форме явленная в законодательстве об охране труда рабочих, идет на пользу не всем слоям рабочего класса. Тот же закон о повышении минимального возраста, допустимого для работы на фабрике, в разных видах или областях индустрии зависит от прочности профессиональных связей внутри профсоюза, уровня зарплат, положения дел на рынке труда и т. д. В зависимости от этих условий он либо подавляет рабочий класс, либо способствует его развитию[444]. Это зависит от национальных, региональных или технических различий в разных сегментах пролетарского движения.

Подводя итог, можно сказать, что уже сейчас наблюдается тенденция к проведению границ внутри пролетарского сообщества. В лоне четвертого сословия уже заявляет о себе пятое. Одна из существенных опасностей, которые угрожают социализму и от которой нельзя просто так отмахнуться, заключается в следующей гипотезе: со временем внутри рабочего класса может возникнуть множество социальных слоев благодаря последовательному увеличению общественных богатств в сочетании с энергичным стремлением рабочих улучшить свое классовое положение; следствием этого становится свойственная любому человеку ненасытность, которой подвержены и миллионеры. В результате пролетариат становится все более буржуазным и пресытившимся, до тех пор пока совсем не откажется от борьбы за установление нового социального порядка[445]. Таким образом, класс наемных рабочих разделяется на две неравные части, постоянно изменяющиеся.

ГЛАВА V. Лидеры рабочего класса пролетарского происхождения

В попытках решить неразрешимую проблему власти руководителей над подчиненными никогда не было недостатка. К ним относится и распространенное и яростно отстаиваемое предложение держать интеллигенцию подальше от руководящих должностей в рабочей партии в пользу руководителей из самих рабочих. Война с интеллектуалами имеет место в любом государстве и в любые времена. Это предложение в результате приводит к искусственно созданному представлению об «аутентичном» руководстве. Последнее зиждется на ошибочных, куцых и ложно интерпретируемых положениях о сущностном родстве между пролетарским руководством и пролетарскими подчиненными и опирается, например, на положение, выдвинутое на конгрессе Первого интернационала в Женеве в 1866 году, согласно которому независимость рабочих – дело только самих рабочих. Руководители, вышедшие из рядов пролетарского слоя, мыслят и чувствуют подобным образом. На деле они оказываются способны распознать и оценить экономические потребности масс, так как знают о них по собственному опыту; даже в том случае, если уже не работают по специальности, они не только разбираются в профессиональных особенностях своего дела, но и могут судить о жизни рабочих в целом [446]. По сравнению с представителями буржуазии в работе партийного руководителя, происходящего из рабочего класса, проявляются как недостатки, так и – в большей степени – лидерские достоинства, так как он лучше разбирается в пролетарской психологии масс и умеет обращаться с рабочими.

Из этого можно сделать вывод, что бывший рабочий, даже заняв руководящую должность, сохраняет тесный и прочный контакт с соратниками, может выбрать наиболее разумный путь и поручиться за то, что ведет партийные массы в верном направлении[447].

В центре теории синдикализма находится «прямое действие» независимых профсоюзов, свободных от политического попечительства лидеров социалистических партий, происходящих в большинстве своем из буржуазных классов. Прямое действие – это направить пролетариат в парламент, не прибегая к парламентскому представительству. Его описывают как апофеоз автономии пролетариата. Оно зависит от энергии, инициативности и смелости каждого отдельного рабочего. Партизанская армия без бесплодного генералитета линялых бюрократов из партийного аппарата, самостоятельная, самоуправляемая, самовластная[448]. Перенесенное из лирики в прозу различие между синдикализмом и социал-демократией – оставляя за скобками тактические различия – заключается в разнице социального происхождения их лидеров. Рабочими профсоюзами руководят сами рабочие, из чего сторонники синдикализма делают довольно смелый вывод о том, что их политическая линия обязательно должна совпадать с политикой пролетариата[449]. Это в моральном и интеллектуальном смысле представители элиты, которые занимаются ведением дел профсоюзов [450]. Лидеры рабочего движения, происходящие из рабочих слоев, в такой ситуации оказываются спасителями, по меньшей мере они лучшие из возможных лидеров[451] .

Без сомнения, это иллюзия – полагать, что, если пролетариат доверит управление партией выходцам из пролетариата, а не привычным адвокатам и докторам, все решения будут приниматься напрямую без участия посредников. Лидер современного рабочего движения не может продолжать заниматься физическим трудом. В тот момент, когда группа его товарищей по мастерской поручает ему взять на себя обязанности по ведению дел рабочих, она неосознанно исключает его из рабочего класса и помещает в новый – класс чиновников (см. ч. IV, гл. з). Пролетарский лидер рабочего движения в этот момент перестает быть рабочим не только в техническом смысле слова, то есть перестает стучать по камням или подбивать подметки, но и в психологическом и экономическом смысле, он становится посредником, в точности как его коллега адвокат или доктор. Иначе говоря, по своим свойствам в качестве депутата и народного представителя лидер движения пролетарского происхождения подвержен тем же обозначенным выше олигархическим тенденциям, что и ставший руководителем пролетариата буржуазный перебежчик. Теперь бывший рабочий деклассируется.

Из всех лидеров рабочих лидеры профсоюзов снискали наибольшее количество сторонников в специальной литературе. Это вполне естественно. Литература, в том числе социальная, – дело ученых и писателей. Они, как правило, куда больше расположены к лидерам профсоюзов, чем к лидерам политических рабочих движений, поскольку первые в отличие от последних не вмешиваются в их работу, не настаивают на собственных теориях или мировоззрении. Поэтому так часто в ученых трудах можно встретить хвалебные речи в адрес профсоюзных лидеров вместе с упреками в адрес лидеров партии.

Существует мнение, что профсоюзный руководитель выполняет функцию буфера между рабочим классом и предпринимательством и это формирует в нем выдающиеся и редкие качества: ловкость и добросовестность, терпение и энергичность, твердость характера и честность. Им приписывают даже отсутствие потребности в сексуальной жизни и стыдливость, которая свойственна любому властному руководителю в соответствии с психологическим законом компенсации, открытым Гульельмо Ферреро[452]. Особенно ярко в лидерах профсоюзов проявляется деловая серьезность, которую часто путают с некомпетентностью. Она возникает из их острого чувства ответственности и сухого, серьезного рода деятельности[453]. Профсоюзные лидеры предстают своего рода противоположностью болтливым рабагасам, словесным революционерам политических рабочих движений, им – не без преувеличения – приписывают способность увидеть всю сложность политической и экономической жизни, а также четкое понимание поставленных политических целей[454]. Вполне справедливо, что руководство профсоюзов, за исключением синдикалистов, во многих аспектах действительно отличается от руководства социал-демократической партии. Безусловно, на отдельных этапах развития профсоюзного движения качества профсоюзных лидеров трансформируются. Для управления слабой с финансовой точки зрения организацией, когда она еще только начинает занимается распространением своих идей и организацией забастовок, необходимы совсем другие качества, нежели чем для управления профсоюзом, который занят выдачей пособий и нацелен на заключение мировых. Первые полны энтузиазма и дара убеждения. Согласно утверждению Пальяри, им не может помешать даже чудовищное невежество[455]. Искусство пропаганды – романтическое и сентиментальное, ее объект – моральное, а не материальное. На более поздних этапах все меняется. Комплексы задач, сложно устроенная финансовая и организационная система, до которых «дорастают» профсоюзы, требует лидеров, обладающих необходимыми знаниями. Для решения вопросов классовой борьбы профсоюзы заменяют коммивояжеров строгими и расчетливыми прагматиками, пылких идеалистов – порядочными материалистами, сомневающихся демократов – уверенными автократами. Даже ораторское искусство уже не играет такой значительной роли. На первый план выходят навыки управления. Поэтому и управление профсоюзом на более поздних этапах выглядит иначе – оно молчаливее, сверкает не так ярко, не преисполнено величия, но его внутреннее устройство куда прочнее, так как основывается исключительно на профессиональной компетентности. Руководство отделено от масс не только рутиной ежедневных дел, но и стеной законов и правил, направленных как на них, так и на их подчиненных. Устав немецкого союза металлургов насчитывает 47 печатных страниц и 39 параграфов, каждый из которых включает 10–12 пунктов[456]. Современный профсоюзный чиновник, особенно если он входит в состав генеральной комиссии, должен обладать необходимыми знаниями о существующих в конкретной промышленной отрасли системах отношений и в любой момент уметь организовать силы союза для успешной борьбы с противником. Он должен разбираться как в технических, так и в экономических аспектах промышленности: стоимости производства товаров, стоимости и производстве сырья, общем положении рынка, уровнях заработных плат и уровнях жизни рабочих в каждом отдельном регионе. От него требуются и стратегическая, и дипломатическая гениальность[457].

Таким образом, профессиональные качества, необходимые хорошему профсоюзному лидеру, выходят далеко за пределы демократических идей. Они неизбежно расходятся с ними.

Именно среди бывших рабочих в наибольшей степени распространена порочная воля к власти. Только что избавившись от цепей капиталистического рабства и перестав быть наемным рабочим, экс-рабочий меньше всего хочет оказаться закованным в цепи власти масс. Как и любой свободный человек, он склонен к распущенности. В любой стране можно найти подтверждение наблюдению, что даже тот лидер, который происходит из рабочих кругов, оказывается особенно своенравным и с большим раздражением выслушивает протесты со стороны подчиненных. Причина кроется в его характере парвеню. Суть парвеню заключается в ревностном и повелительном сохранении своего новоприобретенного авторитета, в любой критике ему видится оскорбление и дискредитация, намеренное, злоумышленное напоминание о прежних временах. Лидеру рабочего движения не по нраву, когда ему напоминают о его происхождении и его зависимости, точно так же как крещеному еврею не по нраву напоминание о его расе и племени.

В случае с лидерами профсоюзов, как и в случае с любым self-made man, имеет место и потрясающее тщеславие. Они уже «не понимают», чего добились они и их соратники, им остается только «удивляться»[458]. Их тщеславие основывается на их профессиональных знаниях, но, как правило, им недостает общего образования и широты кругозора[459], а также уверенности в себе, свойственной прирожденным лидерам. Они не способны противостоять навязчивой любезности со стороны буржуазии. В одном из писем к Зорге Энгельс писал из Англии: «Самое отвратительное здесь – это всосавшаяся в плоть и кровь рабочих буржуазная “респектабельность”. Социальное расчленение общества на бесчисленные, бесспорно всеми признанные градации, из которых каждая имеет свою собственную гордость, но в то же время проникнута врожденным чувством почтения перед “лучшими” и “высшими”, столь старо и столь устойчиво, что для буржуазии по-прежнему не представляет большого труда приманивать рабочих. Я, например, далеко не уверен, что Джон Бернс в душе не гордится своей популярностью у кардинала Маннинга, лорд-мэра и вообще у буржуазии больше, чем у своего класса… И даже Том Манн, которого я считаю среди них самым лучшим, и тот любит поговорить о том, что он будет завтракать у лорд-мэра» [460].

Один из немногих «классово сознательных» немецких рабочих, которому удалось непосредственно пообщаться с Вильгельмом II, не осмелился выразить свое мнение в присутствии царственной особы и исповедаться в своих политических взглядах[461].

Новое окружение оказывает весьма сильное воздействие на бывших рабочих. Их манеры становятся более изысканными и рафинированными[462]. Благодаря ежедневному контакту с теми, кто по праву рождения занимает более высокое социальное положение, рабочий учится обходительности. Некоторые рабочие депутаты стараются скрыть метаморфозу, которая происходит в их душе, с помощью подчеркнутых признаков принадлежности к более низкому классу[463]. В английском парламенте, где приличия обязывают носить цилиндр, некоторые руководители рабочего движения появляются в бесформенных шляпах, рабочих блузах и красных галстуках[464]. Однако подобные внешние формы не способны скрыть внутренних изменений, как заметил Жорес перед тем, как присоединиться к рядам социалистов: «Депутаты рабочего класса, прибывающие в парламент, очень быстро превращаются в буржуа в худшем смысле этого слова, теряют первоначальную бодрость и энергию, им остается лишь выносить сентиментальные суждения»[465].

Одновременно с глупым самодовольством бывший рабочий с легкостью поддается влиянию благополучия и сытости. Его самодовольство распространяется и на его окружение. Многие из них совершенно равнодушны к демократическим устремлениям, иногда и вовсе настроены враждебно. Они обосновываются в новых условиях и смиряются с ними, измученные продолжительной борьбой [466]. Какое им дело до законов социальной революции? Их социальная революция уже совершилась. В основном их мысли сосредоточены на одной надежде – достаточно продолжительном сохранении пролетариата, который они должны представлять и поддерживать [467]. Поэтому они утвердили положение, которое предписывает заниматься организационными вопросами до бесконечности, они уверены, что все проблемы рабочих будут решены, когда среди них не останется ни одного неорганизованного рабочего. Как и все beati possidentes, они плохо подготовлены к борьбе. В Англии они склонны верить, что рабочие и предприниматели заключают своего рода деловой союз и разделяют между собой – пусть пока и не поровну – полученную прибыль. Зарплата, причитающаяся рабочим, зависит от общей прибыли предприятия. Это убеждение, основанное на так называемой теории скользящей заработной платы, снимает все классовые противоречия и придает задачам рабочих организаций торгово-технический характер. Если борьба неизбежна, лидер пускается в долгие переговоры с противником: чем дольше они продлятся, тем чаще его будут упоминать в народе и прессе. Если при этом он выражает «разумные мысли», ему обеспечено одобрение со стороны противника и благодарность со стороны подчиненных.

Разумеется, наряду с эгоизмом, ленью и трусостью в единичных случаях встречаются истинное знание и образованность, но они тесно связаны и почти неотличимы друг от друга. Горячие головы, которых достаточно и среди лидеров из пролетарских слоев, становятся спокойнее и рассудительнее. Их искренняя убежденность запрещает им проводить политику активного наступления, в результате которой они не добьются, но поставят на кон все нажитое. Зачастую эти тенденции идут рука об руку. Их результат – имманентно свойственное лидерам рабочего движения спокойствие; чиновник одного из немецких профсоюзов выразил это так: «В этом нет никакого упрека, само собой разумеется, что если бы мы и сейчас стояли за станками в наших мастерских, довольствуясь ничтожной зарплатой, мы сами проявляли бы больший интерес в том, чтобы установить новый общественный порядок как можно скорее»[468]. Подобное расположение духа усиливается еще и в том случае, если бывший рабочий, как это часто бывает, работает журналистом. Несмотря на то что ему удалось усвоить огромное количество знаний, ему все-таки недостает предварительного образования, чтобы разобраться во всех деталях научной доктрины, не говоря уже о том, чтобы создать собственную теоретическую систему, поэтому энергия теории не сможет нейтрализовать его личную склонность к излишнему спокойствию (как это, без сомнения, часто происходит с марксистами)[469].

Замена буржуазного лидера пролетарием не предлагает ни теоретических (с точки зрения социализма), ни практических вариантов борьбы с политической и моральной неблагонадежностью лидеров. Говорят, из 11 народных депутатов пролетарского происхождения, избранных в палату на выборах французского временного правительства в 1848 году, десять отказались от своей предвыборной программы[470]. Руководство итальянской ветви Интернационала (около 1868–1879), история которого украшена всеми человеческими добродетелями, по большей части состоит из представителей буржуазии и дворянства; в нем есть лишь два исключения: Стефано Капоруссо, по собственному утверждению образцовый рабочий, экспроприировавший кассу социалистического союза Неаполя, в котором председательствовал, и Карло Терзаги, лидер туринского отделения, уличенный в связях с полицией и исключенный из партии[471]. История рабочего движения учит нас, что чем меньше в социалистической партии пролетариев, тем в большей степени она подвержена влиянию своего окружения. Первым депутатом миланской рабочей партии, принимавшей в свои ряды только пролетариев (то есть рабочих физического труда), отправленным на парламентский съезд (1882), был шрифтолитейщик Антонио Маффи. Там он сразу присоединился к буржуазной фракции левых, объяснив это тем, что выбор в пользу пролетария вовсе не обязательно должен быть оппозицией другим социальным классам [472]. В империи Наполеона III лидеры французских прудонистов – гравер Анри Луи Толен и типограф Фрибур на Первом конгрессе Интернационала в Женеве в 1866 году весьма активно выступали за то, чтобы добавить в общественный устав дополнительное положение, в соответствии с которым все интеллектуалы и представители буржуазных слоев будут исключены из рядов Интернационала. В 1871 году они уже ополчились на Коммуну и выступали заодно с Тьером, из-за чего были объявлены предателями и исключены из Интернационала. Позже, во времена консервативной республики, Толен занимал пост сенатора. Лидер английского рабочего движения Оджер, член генерального совета, покинул Интернационал после Парижской коммуны, отчасти из-за авторитарности Маркса, отчасти потому, по словам Маркса, что использовал это сообщество лишь для того, чтобы обеспечить себе доверие рабочих масс, теперь же он отказался от своего поста, так как понял, что принципы социализма мешают его политической карьере. К нему присоединился другой лидер рабочих, также член генерального совета, Лукрафт, ставший впоследствии школьным советником [473]. Подводя итог, можно сказать, что, как только маршальский жезл оказывается в мозолистой руке рабочего, путь армии пролетариата к цели становится неувереннее и не вполне соответствует заданным целям в отличие от тех случаев, когда руководство берут в свои руки пришедшие из других социальных слоев. Один французский критик отметил, что у пролетарских руководителей рабочего движения нет необходимого воспитания и образования, а потому общий уровень их морального и интеллектуального развития в среднем ниже, чем у руководителей из буржуазных слоев. Поведение многих из них могло бы стать наглядным учебным материалом для воспитания антипарламентаристского сознания. «После господства феодализма воцарилось господство буржуазии. После буржуазии нам будет нужен бригадир? Лафонтен говорил: “Наш враг – наш хозяин”. Но самый грозный хозяин – тот, кто выйдет из наших рядов, тот, кто добьется власти благодая лжи и хитрости» [474].

***

От появления пролетариата на мировой арене и сопутствующих ему явлений можно было ожидать самого благоприятного, этически-возрождающего воздействия: новые деятели будут осуществлять постоянный и непрерывный контроль над общественной властью и собственными рабочими организациями, усиленный их гипертрофированным чувством ответственности. Однако из-за тенденций к олигархии это воздействие ставится под вопрос даже в кругах рабочего класса. Как отмечает Чезаре Ломброзо в передовой статье для главной газеты Итальянской социалистической партии, не встречая никаких возражений: чем ближе пролетариат к тому, чтобы захватить власть и захватить богатства буржуазии, тем в большей степени он перенимает все пороки своего классового противника и сам становится орудием разврата. «Затем возникают все те подразделения наших так называемых народных партий, которые склонны ко всем порокам буржуазии и претендуют и часто пользуются престижем среди народа, легко становящимся инструментом правительственной коррупции, марширующей под знаменем либерализма»[475]. Нам известно достаточно примеров, в том числе в истории европейского рабочего движения, когда искусственная попытка сохранить пролетарское партийное руководство приводила к политическому мизонеизму, к которому с большой опаской относится партийное рабочее движение других стран – и имеет для этого серьезные основания. На это жалуются в рядах партийных социал-демократов – причина всех бед рабочего движения в том, что его ряды переполнены буржуа. Однако это лишь проявление неосведомленности о всеобщих исторических процессах нашего времени.

Руководство демократической партии может иметь разные формы, так как комплекс тенденций, которые его определяют, зависит от среды – национального характера, климата, исторических традиций.

Америка – типичный пример государства доллара. Общественная жизнь там определяется жаждой прибыли. Неограниченная власть капитала предполагает коррупцию. В Америке коррупция не только распространена повсеместно, она стала общепризнанным общественным механизмом[476]. В то время как в европейских странах она вызывает гнев и осуждение, в Америке к ней относятся с безразличием или циничной ухмылкой. Леки считает, что, если кто-то решит составить представление об американце по его общественной жизни, он неизбежно придет к самым неблагоприятным и несправедливым выводам[477].

Поэтому неудивительно, что господские замашки лидеров рабочего движения шире распространены именно в Северной Америке, где их развитию способствует описанная нами беспримерно материалистическая и антиэстетическая среда. Лидеры рабочих в Америке следуют существующим капиталистическим тенденциям, которые определяют общественную жизнь. Их профессиональные привычки становятся по сути плутократическими. После успешного заключения тарифных или любых других соглашений официальные представители профсоюзов встречаются с предпринимателями за роскошным ужином. Во время конгрессов принято дарить иностранным депутатам и их женам дорогие подарки (украшения и т. д.). Особые заслуги вознаграждаются чрезмерным повышением оклада [478]. Как нам известно из достоверных источников, руководство рабочего движения, особенно лидеры профсоюзов, воспринимают свое положение как возможность улучшить свой социальный и материальный статус. В Америке рабочий класс, по свидетельству очевидца, не выдвинул ни одного руководителя, которым он мог бы гордиться. Большинство из них самым бесстыдным и бессовестным образом используют доверенное им соратниками и товарищами место для достижения собственных целей. Значительную часть американских профсоюзных лидеров там называют «глупыми и милыми» (“stupid and cupid”)[479]. Порядочных и рассудительных рабочих они держат подальше от дел организации или наставляют на ложный путь. Капиталисты полностью подчинили себе этих людей. Будучи необразованными выскочками, они особенно падки на лесть[480] . Но это самая незначительная из их ошибок. Иногда они всего лишь наемники капитала. Работник профсоюза становится «боссом» для главного врага своих подопечных, он становится «скабом» или «рабочим лейтенантом капиталистического класса»[481]. От социалистов мы слышим самые невероятные истории о добравшихся до власти и начисто лишенных морали деятелях. Среди наиболее организованных профсоюзов есть и такие, которые заключают регулярные договоры с капиталистами в своих отраслях промышленности, чтобы эксплуатировать потребителей, а после по-дружески разделить с капиталистами награбленное[482]. Движения за сохранение заработной платы возникают только ради индивидуальной выгоды капиталиста А по сравнению с капиталистом Б. Необходимые профсоюзам забастовки прекращаются, как только большой предприниматель пожалует лидеру забастовки пожизненную ренту. Американские рабочие, состоящие в профсоюзных организациях, вероятно, благодаря полному отсутствию хотя бы малейшего представления о социалистическом классовом сознании были названы одним известным бельгийским крупным промышленником образцом интеллигентности, который он ставил в пример ленивым и опустившимся европейским рабочим[483]. Но те же самые американские рабочие все еще позволяют своим лидерам водить себя за нос и до сих пор остаются единственными, кто не замечает их поступков и преступлений. Они позволяют эксплуатировать себя и отказываются работать за одним станком с теми, кто оказался прозорливее и смог открыто заявить о мошенничестве профсоюзного руководства[484].

Здесь в гораздо большей степени, чем в Англии [485], мы имеем дело с формой «улучшенного рабочего существования», представители которого, за небольшими исключениями, составляют огромную массу полуобразованных, надменных и эгоистичных скандалистов, самый низменный и неприятный человеческий тип, который предвидел Дидро: «То, что делают все разбогатевшие нищие: я стал бы самым наглым негодяем, какого только видел свет» [486].

История организованного рабочего движения Северной Америки по уровню своей коррумпированности ничуть не уступает истории североамериканских капиталистических классов. «В обоих случаях это грязная и унылая история, а в случае с организованным трудом – в какой-то мере невосприимчивая к героизму и тем чувствам, которые сыграли столь заметную роль в рабочих движениях других стран. Цинизм цивилизации, основанной на наличных, видимо, пустил корни и среди капиталистов, и среди пролетариев»[487]. Американское рабочее движение безукоризненно с точки зрения своей пролетарской составляющей, но в то же время весьма коррумпированно [488].

ГЛАВА VI. Так называемый академический вопрос и необходимость в интеллигенции в рядах рабочей партии

Преследование интеллигенции внутри социалистического рабочего движения основывается на весьма несправедливых предпосылках. Оно формируется на основе двух совершенно различных точек зрения. Первая представлена группой, сформированной в Германии вокруг Neue Zeit и Leipziger Volkszeitung. Их мнение по этому поводу имело широкий резонанс среди радикально настроенного рабочего движения, в особенности в Берлине, обоих Саксониях и Вестфалии. Одни застыли в революционной и радикальной точке, полагая, что имеют право упрекать академические круги в намерении «выровнять», «размыть» рабочее движение, превратить рабочих в буржуа, отобрать у них их пролетарские силы, привести их к оппортунизму и приспособленчеству. Других не устраивает «радикальный» принцип “memento principiis obstare”. Они вымещают злость на академиках, потому что видят в них интриганов, закоснелых профессоров и т. д. Для них академическая интеллигенция – это люди, которые не имеют никакого представления о рабочем движении и его потребностях и только мешают его развитию своей кабинетной ученостью [489]. Таким образом, в то время как одни видят в академиках ревизионистов, подозрительных буржуа, социалистов с радикально правыми убеждениями, другие склонны причислять их к радикалам экстремально левых взглядов, подозрительным анархистам [490]. Оба предположения не верны. Сложно придумать мотивы, которые бы подтолкнули бывших буржуа примкнуть к ультраправой партии. С точки зрения психологии и истории куда проще согласиться с противоположным тезисом, пусть его аргументы и не полностью удовлетворительны.

Психология: Каутский, говоря об эпохе, когда социализм был для образованного большинства преступлением или, по крайней мере, безрассудством, об эпохе, которую он, по моему мнению, слишком рано считает завершенной, утверждает, что перешедшие из рядов буржуазии в ряды социализма должны быть полны революционного пыла и убежденности, настроены куда энергичнее, чем пролетарии [491]. Однако ожесточенная внешняя и внутренняя борьба, дни, полные разочарований, и бессонные ночи, на которые они обречены на долгом пути к социализму, воспитали в буржуазии, в ее самых высокопоставленных слоях, особую твердость убеждений, энергичность и страсть, которых зачастую так не хватает их пролетарским соратникам. Они сжигают все мосты, соединяющие их с буржуазным миром. Он становится для них смертельным, непримиримым врагом. В борьбе против буржуазии они с легкостью встанут на самый радикальный путь (см. ч. IV, гл. 2).

Однако бывшие буржуа так склонны к радикальности не только из-за ожесточенной внутренней борьбы, которая сопровождает их в их отчуждении от родного социального класса и благодаря которой они исполнены революционного пыла и энергии. Важную роль играет также их образование в области истории, их обширные и подробные знания о природе буржуазии. Пролетарию зачастую трудно верно оценить объем власти противника и разнообразие средств ведения борьбы, доступных ему [492]. Он наивно поражается социальным буржуазным стремлениям, поддается на приманку искренних или лицемерных представлений, разыгранных перед ним представителями определенных буржуазных слоев, становится похож на крестьянина на ежегодной ярмарке (см. ч. IV, гл. 5). Бывшие буржуа быстрее распознают попытки усыпить бдительность рабочих, предпринятые в родном для них социальном классе. Им куда проще разглядеть истинные причины, которыми руководствуется буржуазия. В том, что его соратник-пролетарий воспринимает как любезность и проявление дружелюбия, бывший буржуа видит грубое лицемерие ради гнилой коррупции. То, что его товарищу кажется серьезным шагом по направлению к цели, ему видится лишь незначительным этапом бесконечного пути классовой борьбы.

Различия в процессах развития одной и той же идеи в сознании буржуа и пролетария должны проявляться и в ее внешней форме, в ее распространении и применении против врагов и полудрузей партии. Психологические процессы, происходящие в каждом социалисте, вне зависимости от его происхождения, объясняются логически. Пролетарий без должности в партии, но с партийным билетом наблюдает за всеми аспектами развития идеи, за которую он так отчаянно сражается, видит, как развивается партия, на собственном опыте ощущает улучшение условий оплаты труда, помимо членства в партии он состоит в профсоюзе и, возможно, в союзе потребителей. Увиденное его вполне удовлетворяет. Развитие рабочего движения видится ему в розовом свете, и потому он с оптимизмом смотрит на выполнение своего классового исторического долга. Поражение кажется ему маловероятным, если не исключается вовсе, для него неудача – преходящее явление. В таком расположении духа он становится невероятно дружелюбным, благородным, он почти готов к классовому примирению. Среди пролетариев, которые добились должности в партии, эта предрасположенность выражена еще сильнее.

История подтверждает наши предположения. Например, когда мы наблюдаем за теми, кто перешел из рядов аристократии или крупной буржуазии: князь Михаил Бакунин, князь Петр Кропоткин (оба анархисты), Фридрих Энгельс [493], Карл Маркс[494]. Исторические исследования оправдывают психологию: как правило – и речь здесь идет только об одном правиле со множеством исключений, – социалист, пришедший из буржуазных кругов, в любых серьезных партийных вопросах примет наиболее радикальное и бескомпромиссное решение. Конечно, вместе с тем история рабочего движения учит нас, что некоторые ревизионистские течения зачастую «академичны». Нельзя забывать, что ревизионизм, прижившийся в Германии, если и не был инициативой небольшой группы «социалистически настроенных студентов», то, по крайней мере, был моментально взят ими на вооружение. К тому же именно лидеры профсоюзного движения, изначально пролетарии, подтолкнули немецкую социал-демократическую партию в реформистском направлении. Такое часто бывает с эксклюзивными рабочими организациями: уже упомянутая французская группа Международной ассоциации рабочих, сформированная Фрибуром и Толеном, английские члены профсоюзов (trade union), так называемые интегралисты, собравшиеся вокруг Revue Socialiste и бывшего поденщика средней руки Бенуа Малона (против которого поначалу ополчился врач Поль Брусе, затем непримиримые марксисты, а также английский врач Поль Лафарг и высокообразованный литератор Жюль Гед), независимая рабочая партия и комитет представительства труда, генуэзская группа, сформированная вокруг лакировщика Кьеза и сельскохозяйственные рабочие Эмилии, хранители и защитники ультраправого социализма. Не углубляясь в вопрос cui bono, можно утверждать, что, как правило, лидеры рабочего движения, выходцы из пролетарских слоев, склонны к более правым взглядам. Легин, Ансееле, Ригола. Поссибилизм вряд ли можно считать коварным изобретением[495].

Отыскать статистические доказательства того, что члены социалистических партий, происходящие из буржуазных слоев, чаще разделяют революционные, а не ревизионистские взгляды, не просто. В современной Италии по причинам, которые будут объяснены ниже, мы можем наблюдать потрясающий пример обратного действия этого тезиса. К сожалению, мы располагаем лишь описанием, а не количественными данными о нем. Официальная партийная организация миланских социалистов – Миланская федерация в 1903 году испытывала острую нехватку средств из-за недобросовестной уплаты взносов подавляющим большинством членов партии. Для того чтобы решить эту проблему, руководство постановило прибегнуть к распространенному в итальянских социалистических кругах способу: сумма ежемесячного партийного взноса теперь была не одинаковой для всех, а определялась по имущественному критерию. То есть те, кто имел больше, должны были мириться с введением прогрессивного налога. Это преднамеренное нарушение заведенного порядка вещей, основанное исключительно на социалистических взглядах, миланские ревизионисты использовали как долгожданный повод покинуть партийные ряды. Они объявили эту систему уплаты взносов несправедливой и неправильной, но на самом деле уже давно искали повод, не потеряв лица, выйти из партии, в которой преобладали радикальные настроения. В свете этих обстоятельств выяснилось, что ушедшие как раз и были теми, кого касалось повышение суммы взносов. Обладающие крупным состоянием, то есть буржуа, оказались в этом случае в рядах ревизионистов[496]. Этот факт подкреплен еще одним наблюдением: в последние годы (приблизительно с 1901-го) большинство итальянских интеллигентов вступают в ряды ревизионистов и в той или иной степени становятся сторонниками оппортунизма Турати. Это наблюдение противоречит приведенной выше закономерности, что перебежчики из буржуазных слоев настроены негативно по отношению к любому оппортунизму. Однако это противоречие иллюзорно. Как мы неоднократно замечали, партийная непримиримость бывших буржуа прежде всего определяется сложным и тернистым путем классово сознательному пролетариату, который им пришлось пройти. Препятствия, которые им пришлось преодолеть, доказывают их недюжинную силу и готовность к борьбе. Эта основа революционного духа со временем ослабевает или вовсе исчезает, так как путь буржуазии к социализму становится все ровнее. Так же и в Италии. Что посеешь, то и пожнешь (см. ч. III, гл. 1; ч. IV, гл. 2).

В новейшей партийной истории интеллигенция представлена во всех политических лагерях равномерно. Если вернуться к академикам в немецкой социал-демократической партии, мы увидим, что они работают во всех без исключения партийных направлениях: доктор медицинских наук Рафаэль Фридеберг, сторонник анархо-социализма, его поддерживают доктор философии Отто Бюк, толстовец-кантианец, и доктор медицинских наук Эрнст Тезинг. Среди ревизионистов мы видим судью Вольфганга Хайне, бывшего студента семинарии Кальвера, бывшего студента-политолога Макса Шиппеля, пастора А. Гёре, бывшего учителя гимназии доктора Э. Давида, доктора философии Генриха Брауна и др. На противоположной стороне находятся доктор философии Франц Меринг, доктор Пауль Ленш, доктор Роза Люксембург, доктор Израэль Гельфант (Парвус), бывший студент Макс Грюнвальд, бывший судья Артур Штадтхаген, нынешний судья Карл Либкнехт и Карл Каутский, который лишь по случайности не получил докторское звание. Академические массы, таким образом, даже в Германии не равны ни ревизионистам, ни революционерам.

Борьба с интеллигенцией в социал-демократической партии объясняется самыми разнообразными причинами. Иногда она возникает как форма междусобной борьбы интеллектуалов за лидерство внутри партии. Или как борьба сторонников противоположных взглядов – адаптация теории или строгая верность теории, ведение переговоров или радикализм, профсоюзы, организованные по английскому образцу или в соответствии с марксистской историко-философской доктриной, – такая борьба иногда превращается в борьбу большинства против ничтожно малой партийной прослойки.

Борьбу с академизмом не всегда начинают сами рабочие [497]. Но и в рабочих кругах до сих пор сохраняется недоверие к социально неоднородному слою (см. ч. II, гл. 6). Справедливо замечание Клары Цеткин: «Одинокий и неприкаянный перебежчик из буржуазного мира вынужден в одиночку противостоять своим товарищам. Одновременно свой и чужой в долине частной собственности, с которой его связывают воспитание и привычки, одновременно свой и чужой на вершинах пролетариата, с которыми он крепко связан узами общности и убеждений»[498]. На образованных людей сила традиции давит куда сильнее [499]. Поэтому они с недоверием ждут, как их примет новое окружение. Интеллигенты, под влиянием идеализма присоединившиеся к партийным рядам, чувствуют себя подавленными и разочарованными[500] . При этом массы не всегда хорошо понимают, как велика была жертва интеллектуала, принесенная им ради вступления в партийные ряды. Пауль Гёре на партийном съезде в Дрездене упомянул тот факт, что он потерял работу, доход, социальное положение и семью ради общественной работы; различные партийные газеты ответили, что все это, мягко говоря, сплошные сантименты, а рабочие имеют полное право их освистать. Подобные «жертвы» приносят не делу пролетариата, но себе самим. Товарищам по партии нет дела до жертвы, принесенной ради их блага. Интеллигенту и пролетарию не суждено понять друг друга.

В Германии, так же как в Италии и Франции, в адрес интеллектуалов раздаются самые ужасные, самые тяжелые обвинения. В некоторые периоды истории немецкой социал-демократической партии – вспомнить хотя бы партийный съезд в Дрездене – казалось, что все сложные тактические вопросы сводятся к «академическому вопросу», периоды, когда ученые члены партии становились главной мишенью всеобщего порицания[501]. Даже сегодня так называемые академики вызывают множество подозрений. Даже сегодня среди них найдется не так много тех, кому в свое время не пришлось доказывать массам, что они, несмотря на свое высокое положение и социальное происхождение, все же могут быть хорошими социал-демократами. При этом господа академики проявляют себя не очень героически, когда без конца отрицают свое истинное происхождение и кокетничают с кулаком пролетариата. Мерлино попал точно в цель, иронично заметив, что подобное положение дел сохранится лишь до тех пор, пока им не удастся стать лидерами партийного движения[502]. С этого момента они, по крайней мере в отношениях с массами, будут в безопасности. Помимо этого к демагогии их побуждает страх перед критикой со стороны буржуазных партий и в особенности конкурентов из пролетарских кругов (см. ч. II, гл. 5).

Нельзя, однако, не заметить, что у этого – отчасти искусственно сформированного – недоверия масс к ученым есть и положительные стороны. Не только потому, что им удается выгнать из рядов интеллектуалов самых сумасбродных и своенравных их представителей[503]. Нет ничего губительнее, чем терпение рабочих к интеллектуальной заносчивости. Университетский диплом еще не говорит об избранности или выдающихся интеллектуальных способностях, но говорит лишь о принадлежности к более привилегированному социальному слою. Студент не имеет права гордиться своими умениями и знаниями, звание доктора не может считаться почетным титулом. Любой среднестатистический пролетарий добился бы этого звания с такой же легкостью, что и среднестатистический интеллектуал, если бы у него только был доступ к необходимым средствам. В итоге для блага рабочего движения будет куда лучше, если недоверие рабочих к буржуазным перебежчикам стократно возрастет, чем если партийное руководство хоть раз не оправдает доверие пролетариата. На практике, к сожалению, все наоборот.

С этической точки зрения презрение неинтеллектуалов к интеллектуалам совершенно неоправданно. Неоспоримым фактом, по крайней мере в Северной Германии, является то, что перебежчик из буржуазных слоев, вступающий в революционную рабочую партию, партию «переворота», в ряды «безродного отребья, лишенного права зваться немцами», в социальном и экономическом плане теряет ровно столько же, сколько приобретает его антиакадемический товарищ, когда вступает в партию своего же класса, движимый классовым эгоизмом. Разумеется, рабочий класс, ведущий политическую борьбу, нуждается в новобранцах из своего же класса, которые могли бы получить повышение и стать офицерами пролетарской армии, и хорошо, что они есть. Так же очевидно и то, что рабочий класс обеспечивает положение своих избранных руководителей и предоставляет им надежное место. Поэтому таким «поднявшимся» рабочим не подобает смотреть свысока на своих «добровольно деклассированных» товарищей родом из буржуазии. Эти выскочки – последние, кто может позволить себе поносить нижестоящих.

Борьба против академических слоев внутри социал-демократии не только несправедлива, но и бессмысленна – это следует из вышеназванных принципов. К тому же нет никаких сомнений, что технически развитое рабочее движение Германии не может обойтись без определенного количества интеллектуалов. Несмотря на то что немецкая социал-демократическая партия как в общем, так и в руководящем составе по большей части состоит из пролетариев, а среди ее руководителей мы видим личностей масштаба Августа Бебеля, Игнаца Ауэра, Йоханнеса Тимма, Мартина Зегитца, Адольфа фон Эльма, Отто Уэ и многих других, которые происходят из пролетарских слоев, не будет преувеличением предположить, что, если исключить из рядов социал-демократии всех ученых, она ощутимо потеряет.

Согласно утверждению Меринга, воинствующий пролетариат не очень нуждается в интеллектуалах как во вспомогательной силе для ведения практической социальной борьбы. Он пишет: «Если они хотят быть только практиками, а не теоретиками, они становятся бессмысленным довеском рабочего движения, ведь что может означать присоединение нескольких сотен ученых к нескольким миллионам рабочих, если миллионы хорошо разбираются в практической стороне дела, а сотни не разбираются вовсе. В свою очередь, пролетариат нуждается в ученых из-за социальной теории. Именно ученые заботятся о разъяснении исторических взаимосвязей рабочего движения и всемирной истории, а следовательно, и о том, чтобы рабочие не забыли о своей великой цели, которую они должны неустанно преследовать и на благо которой должна быть организована совместная работа всех партийных направлений. Таким образом, задача ученых заключается в том, чтобы «поддерживать огонь в рабочем движении в его стремлении к своей великой цели и объяснять рабочим смысл исторических взаимосвязей, которые гарантируют победу пролетариата»[504].

Нет необходимости защищать интеллект пролетариата от нападок тех, кто, видя, что интеллигенция исторически необходима социалистической партии, желает поставить под сомнение интеллектуальные способности рабочих. Любой, кто хоть немного разбирается в истории международного рабочего движения, знает, сколько в представителях пролетариата, преисполненных классовым самосознанием и решившихся вести борьбу за независимость, работоспособности и желания трудиться. Каждому известно, сколько в рядах пролетариата в любой стране мира образованных, верных своему долгу, трудолюбивых людей. Пролетарий, выполняющий работу руководителя кооператива или профсоюза либо партийного редактора в широком смысле стал примером, которому могли бы последовать многие его коллеги в буржуазных партиях (см. ч. IV, гл. 5). Если, несмотря на это, экс-рабочие члены рабочих партий перекладывают решение и развитие теоретических вопросов и зачастую ведение тактической ежедневной политики, которой они сами во многом управляют, на плечи своих партийных товарищей из буржуазных слоев, это явление легко объяснить, не представляя его свидетельством скудоумия рабочего класса, ведущего борьбу. Оно объясняется тем обстоятельством, что современный экономический порядок, определенный товарным производством, не смог помешать развитию интеллигентности среди наемных рабочих. Тем не менее путем монополизации культурных благ экономика делает все, чтобы возможность превратить свою интеллигентность в интеллект была у весьма ограниченного круга наемных рабочих. Современная крупная промышленность нуждается в образованных рабочих из пролетарских слоев. Интеллектуальные рабочие, рабочие с выученной интеллигентностью тоже ей нужны. Но это сырье ей поставляют начальство и родня. Открывать рабочим двери в образование не в интересах частной крупной промышленности. В сфере сельского хозяйства чем рабочий глупее, тем лучше. Социалист-буржуа сегодня располагает всем, что так необходимо современному пролетарию: временем и средствами для получения политического образования, механической свободой передвижения, материальной независимостью, без которой немыслима политическая деятельность значительного масштаба. Выходит, что пролетариат до сих пор не может обойтись без буржуазных перебежчиков.

На съезде социал-демократической партии во Франкфурте в 1894 году была созвана особая комиссия по рассмотрению аграрного вопроса. Среди 15 членов комиссии по меньшей мере 9 были интеллектуалами, это с очевидностью многовато, если учесть, что среди руководителей немецкой социал-демократической партии экс-рабочих больше, чем буржуазных перебежчиков. Однако ситуация с комиссией по аграрному вопросу легко объясняется тем, что решение научной проблемы может быть найдено только представителями науки. Так происходит каждый раз, когда возникает необходимость принять решение по конкретному вопросу, требующему профессионального образования – юридического, философского или экономического. На каждом шагу мы видим случаи, когда самообразования недостаточно. Растущая демократизация государственных институтов и прогрессивная социализация коллективной жизни, а также обеспечение лучших условий труда для рабочих, возможно, постепенно уничтожат потребность рабочих в лидерах-интеллигентах. К тому же приток сил в рабочее движение, который обеспечивает буржуазия, не станет меньше. Но все это вопросы далекого будущего. Движение, подобное современному рабочему движению, вряд ли достигнет той стадии зрелости, на которой оно сможет заменить своих руководителей представителями собственного социального класса.

Буржуазные элементы социал-демократической рабочей партии не могут быть изгнаны или исключены, у них не только есть право на существование, но они уже стали неотъемлемой частью всего движения. Политическое рабочее движение без дезертиров-буржуа точно так же исторически невозможно, как и рабочее движение без пролетариата. Это относится как к начальным этапам развития рабочего движения и эпохе его генезиса, так и к более поздним периодам его становления, которые мы наблюдаем (см. ч. IV, гл. 1).