# Рябов Петр. Он был... Ты никогда не будешь старым Угрюмым мрачным ворчуном, Понявшим: жизнь пропала даром И сожалеющим о том. Но вечно юным зубоскалом, Жизнь превратившим в карнавал, Успевшим совершить немало, Убитым в спину наповал. 28 января 2009 г. ### Не каждого – Ну и ну! – громко возмущался рядом со мной пожилой полный мужчина в сером пальто. – Дожили! Выходит, каждого из нас могут вот так вот запросто в центре Москвы среди белого дня застрелить из пистолета! – Не каждого. Каждого не нужно, – тихо отвечаю я. – Это еще надо заслужить. Он замолчал и угрюмо задумался. Дело было на Пречистенке, около дома № 1, двадцатого января 2009 года около тринадцати часов. ### Две смерти: 2009–1989 Декабрь 1989 года. Москва хоронит академика Андрея Сахарова. Действительно – вся Москва. (Где-то сейчас эти сотни тысяч людей, куда они подевались? Или в них что-то куда-то подевалось?) Это не преувеличение. Тысячи, тысячи, тысячи людей в жуткий мороз, зябко кутаясь, поеживаясь, тянутся длинным-длинным шествием по молчащим улицам. Ощущение дикого, смертельного холода и холодной тоски. Но и какой-то светлой грусти. Умер тот, кого многие называли «совестью России». Умер в пожилом возрасте, в своей постели, на пике славы и признания, в разгар борьбы. Неугомонный Евгений Евтушенко разразился стихотворением, которое в виде листовки покрыло стены города. Из него помню две строчки: *Мы потеряли Первозванного, Который Правдой Русь крестил.* Пусть, как обычно у Евтушенко, – напыщенно, высокопарно и безвкусно, но так, и правда, чувствовали многие: «Совесть наша умерла». Стаса Маркелова мы все считали «нашим защитником». Как же это удобно: один человек – твоя совесть, другой – твой защитник. Но когда они уходят – что остается? Самому быть себе совестью, самому быть себе защитой? Но как это? Итак, декабрь 1989-го. Тоска и надежда. Нас много, мы победим. С нами вся Москва, весь народ. Сахаров умер, пожив достойно и долго, его дело будет продолжено. Его «Карфаген должен быть разрушен!», возглашаемое с трибуны Съезда народных депутатов, скоро сбудется. Карфаген будет разрушен. А вот – январь 2009-го. Москве нет дела до Стаса и Насти – убитых такими юными. Москва не знает, не желает знать о них. Мало ли убивают адвокатов и журналистов. Москва реагирует, как Швейк на убийство в Сараево: «Кого надо, того и убили». На Пречистенке – негустая толпа потерянно жмется у обочины под недовольными взорами милиционеров. Свечи на снегу, на каплях крови. Милиционеры охраняют – то ли нас, то ли – от нас. Я пытаюсь представить себе, что было бы, если бы сюда пришли вдруг все друзья и знакомые Стаса; все те, кого он согревал своим буйным хохотом; кому помог, как умел – по-адвокатски или по-человечески: все социал-демократы, анархисты, правозащитники, антифашисты, отказники от воинской службы, участники экологических лагерей «Хранителей Радуги», Прямухинской Вольной Артели, «Мемориала». Если бы пришли и встали вокруг все те, кого Стас защищал: зверски избитые ОМОНом сотни жителей башкирского Благовещенска, химкинцы, борющиеся за спасение своего леса, рабочие целлюлозно-бумажного комбината в Советске под Выборгом, захватившие свой завод (власти применили против них оружие), родственники мирных чеченцев, замученных российскими военными... Если бы они все собрались и вышли на эту улицу – неужели ничего бы не изменилось в мире? «Две смерти» – так называлась одна из последних статей Стаса. В ней он сравнивал подобострастную и лицемерную реакцию российского общества на смерть высшего церковного иерарха и реакцию греков на убийство полицией мальчика-анархиста. Сравнение выходило явно не в пользу России. «Две смерти» – название пророческое. И я невольно сравниваю нашу реакцию – реакцию общества и свою – на другие две смерти: тогда, в декабре 1989 года, и сейчас, в январе 2009-го. ### Миф Долговязая фигура, зычный хрипловатый и теплый голос, раскатистый, буйный смех. Шутки-прибаутки. Бесшабашная бравада. Колоритные фразочки, вроде: «Да что нам, кабанам лесным?» Ему и в самом деле море по колено или так только кажется? Галантность в отношении к барышням. Дружелюбие. Хипповские словечки: («герла», «пиплы», «ксивники» и пр.) обильно и подчеркнуто стильно украшают речь. Речь – вкусная, игривая, переливающаяся. Безуспешные попытки острыми разухабистыми словами слегка смягчить свой, рвущийся наружу, пафос романтика, прикрыть чересчур явную доброту и сентиментальность. Стас, между прочим (это мне кажется важным!), очень увлекался мифологией. В Прямухино читал нам лекции о мифологических героях русских сказок – Бабе Яге, Кащее Бессмертном, вскрывая их архетипическую природу, очень любил читать сказки народов мира – не адаптированные для детей, а неприглаженные, аутентичные, часто жутковатые. Он всегда интуитивно тянулся к Мифу. Миф оформляет мир, структурирует и оживотворяет его, задает миру смыслы. Назвать вещь, наречь ее – значит: создать. Стасу, как мифотворцу, не было равных в наречении людей, в придумывании прозвищ. Этот балагур, острый на язык, давал своим друзьям и знакомым клички («погонялова» – говорил Стас), прилипавшие намертво – точные, сочные, выразительные. Как-то я сказал ему то же, что княжна Мэри сказала Печорину: «Я предпочел бы попасться в лесу на нож разбойника, нежели тебе на язык». Я всегда радовался, что не получил от Стаса никакой клички (а сейчас даже жалею – вот и еще что-то осталось бы во мне от него). Но среди нас сейчас ходят, пожизненно нареченные Стасом: Наташа-«Ватрушка», Рита-«Лобстер», Оля-«Гангрена». А вот «Атамана» уже нет... – так Стас нарек Игоря Подшивалова1, с которым подружился в Прямухино в 1996 году. Вообще, он очень любил языковые игры – не только из любви к Мифу, но и от избытка, игровой полноты творческих сил. Помнится, в Прямухинской Вольной Артели 1996 года Стас, только что закончивший вуз, стал заводилой и вожаком целой тусовки анархо-панков и постоянным лектором на наших вечерних собраниях. Он знал исключительно много и мог рассказывать то про историю социализма, то про мифологию, то про хипповскую Систему, то про эстетическую утопию Рихарда Вагнера, – хотя любил прикидываться невеждой. Так вот, в Прямухино 1996 года мы развлекались со Стасом весьма оригинальной забавой, а именно: русско-русскими переводами. Я говорил какую-нибудь «заумную» философскую фразу. Стас делал вид, что не понимает ее смысла (он любил пользоваться личинами – то невежды, то принципиально «беспринципного» и «безыдейного» человека, то брутального апологета хаоса, – это было частью игры), я делал вид, что верю ему и терпеливо растолковывал, после чего он... переводил ее на хипповский слэнг. Как и следовало ожидать, выяснялось, что слэнг хиппи не оченьто пригоден для высокой философии. Но было весело. Судите сами. Например: «Категорический императив Канта,– говорил я, – гласит: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать принципом всеобщего законодательства». Стас переводил: «Двигай так, чтобы твои заморочки в натуре пришлись по кайфу пипловой тусовке». Или: «Все действительное – разумно, все разумное – действительно» (Гегель). Стас: «Все, что в натуре – по кайфу, все, что по кайфу – в натуре!» Или: «Я агностик, но не солипсист» (последнее изречение принадлежало мне). Стас: «В астрал врубаться беспонтово, но по жизни меня не глючит». Последним его переводческим шедевром был Вольтер, чье изречение было партийным девизом Демократического Союза: «Ваша точка зрения мне глубоко ненавистна, но я готов отдать жизнь за ваше право ее высказать». В Стасовой редакции эта максима звучала так: «Твои заморочки мне в облом, но я кинусь, чтобы ты мог толкать свои телеги»... И этот-то хиппарь, весельчак, задушевный балагур, неформал до мозга костей, любивший и ночные разговоры тет-а-тет, и авантюры – сорваться и бежать куда глаза глядят сломя голову, – мог быть совсем другим. Своим – в неприятном, холодном и грязном казенном мире оперов, прокуроров, следователей. Застегнутый на все пуговицы, отлично ориентирующийся в любой ситуации, уверенный в себе, надежный, подтянутый, бесстрашный, раздающий интервью и проводящий прессконференции на чистейшем и литературнейшем русском языке. Как ему это удавалось? Чего ему это стоило? Он мог совмещать человеческое тепло, чистоту и сентиментальность с жесткой и страшной работой «законника», не допускающей сантиментов и оперирующей только статьями и сроками? Как удавалось столько всего успевать, со столькими общаться, столько знать (история, мифология, религия, литература, право)? Как удавалось, будучи таким деловым, эффективным, в нечеловеческих условиях оставаться живым и человечным? Стас доказал: можно быть глубоко идейным человеком, не будучи партийным фанатиком, можно быть адвокатом и оставаться порядочным человеком. Но что он «доказал» своей гибелью? В любом случае, можно сказать одно: он и жил не напрасно, и погиб не случайно. Он состоялся как человек, прожив короткую, но по-своему совершенную – завершенную жизнь. Теперь он ушел в Миф. ### «Криминальный медик» С самого начала знакомства со Стасом у меня связывались какие-то веселые, дурашливые, карнавальные ассоциации. Хотя обстоятельства нашего знакомства не располагали к веселью. Начало октября 1993 года. Разборка двух ветвей власти в РФ, переворот Ельцина и контрпереворот Хасбулатова – Руцкого, привели к нешуточному кровопролитию в Москве. Горстка социалистов и анархистов, которым были глубоко противны обе высокие стороны конфликта, но не безразличны его жертвы, по инициативе энергичного социалиста-народника и историка Ярослава Леонтьева организовала санитарную дружину имени Максимилиана Волошина. Наша дружина, оформилась 2 октября на баррикадах Смоленской площади, 3-го октября помогала раненым на Крымском мосту и у мэрии (где зазвучали выстрелы). Потом часть наших товарищей поехала в Останкино и попала в кровавую мясорубку. Здесь, в сандружине, мы и познакомились со Стасом, – студентом-юристом, типичным хиппи (со смешным хвостиком волос и банданой на голове). По его собственному выражению левым социал-демократом (ЛСД – забавная абрревиатура). Он сразу же, без разбега, начал меня мило вышучивать. Получалось у него это весьма элегантно – тонко, интеллектуально и не обидно. Для начала он назвал наш журнал (журнал Конфедерации анархо-синдикалистов, в которой я еще состоял) «Община» ́ – «Община», с явным ударением на первый ́ слог. Казалось бы, какая разница, – на какой слог ударять? Но дело в том – и мы оба это отлично понимали, – что на первый слог «ударялся» заграничный журнал Сергея Нечаева, что было для меня прямо-таки оскорблением. Мы – нечаевцы? Ну уж нет! Я сперва не знал, чем ответить Стасу. Скоро нам стало не до шуток. Стас жил в Останкино, и та часть нашей сандружины, которая поехала к телецентру, сделала его квартиру своим временным «штабом». Стас, по рассказам товарищей (сам я в Останкино не попал), мужественно помогал раненым. Потом помогал носить и грузить убитых. Ничего себе испытание – для девятнадцатилетнего мальчишки! Вообще, он был очень смелым человеком. Не скажу: бесстрашным. Говорят, смелый – не тот, кто не боится, а тот, кто умеет преодолевать страх. Стас постоянно оказывался в опасных ситуациях – и тогда, в Останкино, и позднее, когда он вновь и вновь брался за смертельно опасные дела, но как-то умел всякий раз преодолевать страх. При этом он не терял голову. Однажды – он был защитником по делу Новой Революционной Альтернативы – отчаявшись сладить с ним, ФСБшники поставили его перед дилеммой: или он выходит из дела, или сам садится по нему. Стас сделал разумный выбор. Пять лет назад, весной 2004 года, на него напали в вагоне метро... Попал в больницу... Для многих этого «первого звонка» было бы более чем довольно. Но не для Стаса. Вернусь к 1993 году. Вскоре после октябрьских событий я смог отплатить Стасу полновесной монетой за его кощунственные шуточки в отношении нашего прекрасного журнала. В воспоминаниях о санитарной дружине имени Максимилиана Волошина (напечатанных в сибирской газете «Версия» при помощи Игоря Подшивалова) Ярослав Леонтьев, инициатор и избранный командир сандружины, допустил замечательный «ляп». Он написал, что в нашей сандружине почти не было квалифицированных медиков, вот разве только студент-юрист Стас Маркелов, изучавший и занимавшийся «криминальной медициной». Великолепная оговорка! Разумеется, Стас изучал в вузе «медицинскую криминалистику». Ярослав же назвал его «криминальным медиком», что в Уголовным кодексе соответствовало ровно одной статье – незаконное совершение абортов! С тех пор, когда Стас чересчур уж доставал меня своими шуточками, я находил-таки на него управу и начинал дразниться в ответ: «Криминальный медик, криминальный медик!» ### «Что у пьяного на языке...» Вспоминаю. В январе 1998 года мы готовили антиатомный марш в Беларуси (против строительства АЭС). Стас был в числе организаторов. Более того: сама идея марша принадлежала ему (подразумевалось, что в ходе марша мы создадим белорусский клон «Хранителей Радуги», укрепим революционные связи между Беларусью и Россией и... дадим Стасу отличный дополнительный повод ездить в Минск к девушке Галинке, через пару лет ставшей его женой: вот вам и «личное есть политическое»). В начале нового года Стас несколько дней бурно отмечал праздники в кампании «Хранителей Радуги» на одной квартире в Москве. Выпито было немало. Между тем было назначено собрание по антиатомному маршу дома у нашей хорошей знакомой, сочувствующей анархистам, Иры Ф. Мы с ней сидим, беседуем о перспективах революции – Стаса нет. Час, два, три. Вдруг резкий звонок в дверь. Дверь открывается. Пьяный-пьяный Стас Маркелов врывается в квартиру с истошным криком: «Суки – они Макса арестовали!» И вот что выясняется, хоть и не сразу. После долгих возлияний Стас и один из вожаков «Хранителей Радуги» Макс К. пошли в метро. Стас честно собирался ехать к нам на встречу, хотя был сильно под мухой. Но злая судьба сулила иное. При входе в метро Макс узрел наряд милиции и почему-то анархическим инстинктом решил бежать от него. Однако выпитое вино и несколько сотрясений мозга, полученных в предыдущих экологических лагерях протеста, сыграли с ним свою злую шутку: Макс как-то сбился с курса и побежал прямо на торжествующих ментов. Его схватили и поволокли в отделение. Стас героически врывался в отделение, показывая свое адвокатское удостоверение. Милиционеры выставляли его за дверь, не отдавая свою добычу. После этого Стасом овладели два страстных и упорных желания: помочь задержанному товарищу и все же доехать во что бы то ни стало до нашего экологического собрания. И то и другое в его нетрезвом состоянии совершить было почти невозможно. Он плохо помнит, где успел побывать, добираясь с «Курской» до «Проспекта Вернадского». Несколько часов он ездил по московскому метро и наконец добрался до нас – без паспорта, денег и адвокатского удостоверения. Их он утратил по дороге, но дошел! Когда Ира загнала бушующего Стаса в ванную и он, встав под душ, горячо отфыркивался и матерился так, что Ира сочла необходимым отправить свою юную дочь в самую отдаленную от ванны часть квартиры, я подумал (возможно, это неверное рассуждение, но мне, как неисправимому трезвеннику, приходится здесь опираться только на логику и данные литературы): какой все-таки замечательный и надежный человек Стас Маркелов! Ведь, говорят, в пьяном состоянии душа человека обнажается. И в его сознании, омраченном алкоголем, жили два стремления, всецело завладевшие им: выполнить свой долг (во что бы то ни стало доехав до нас) и помочь попавшему в беду товарищу. ### Быть, а не иметь Жизненная энергия переполняла, распирала Стаса, бурлила в нем, выплескивалась наружу. Он был очень талантливым, неугомонным. Вынужденный, став адвокатом, надеть маску «цивила» и «серьезного делового человека», обрезать заветный хвостик волос, он с нами, друзьями – разряжался по полной, бесился, как ребенок на анархоелках. Однажды он доигрался: наш товарищ В.П., возясь со Стасом, невзначай повредил ему колено, и Стас неделю лежал в больнице; в другой раз на анархоелке Стас поднял меня на руки, естественно, уронил и... сломал мной валик дивана у многострадального Димы Алейника, хозяина квартиры, отданной на разрушение празднующим елку анархистам. Выезжая с нашей кампанией на ежегодные празднования Ивана Купалы, Стас непрестанно носился, как сумасшедший лось, по лесу, заготавливая – чуть ли не тоннами – дрова для костра, а его гогот был слышен на всю Владимирскую область. Возможно, лишь появление двух детей слегка «остепенило» его, да и то вряд ли. Вообще, его особой манией было непрестанно заботиться об окружающих, помогать им. (Возможно, и адвокатская работа отчасти стала удовлетворением этого его инстинкта.) Когда была такая возможность и необходимость, он селил людей у себя дома, если им некуда было пойти. Летом 1997 года в Москве высадился многочисленный десант немецких автономов, и они надолго засквотировали и обобществили его квартиру. Коммуникабельность, общительность, открытость, взаимовыручка были органически присущи Стасу. Он очень любил готовить и чуть ли не принудительно закармливал гостей на убой. Это была одна из его любимых игр, при том, что сам он ел немного, был тощим вегетарианцем, крайне непритязательным в быту, и даже по-спартански спал на полу. Особенно меня поражало его «сверхсоциалистическое» безразличие к собственности. Я тоже, в общем-то, не занимаюсь накопительством вещей. Но есть пунктик, по которому Эрих Фромм точно не одобрил бы меня, констатировав стремление «иметь, а не быть». Это – книги. Их я собираю давно, превратив свой дом в огромную библиотеку. Так вот, когда Стас со своей подругой-супругой Галинкой лет десять назад переезжали на другую квартиру (они долго кочевали по Москве, снимая жилье), они решили раздать Стасовы книги (в количестве около тысячи) в хорошие руки. В основном, раздали их мне. Мои руки были сочтены хорошими. (Также мне был отдан интереснейший архив Стаса, и потом, при встречах Стас всегда вручал мне еще по папочке – вдогонку.) ### Пацифист-«полпотовец Надо заметить, библиотека у Стаса была отменная и, как всякая долго собираемая библиотека, очень много говорила об интересах и склонностях своего хозяина. Сотни книг по истории и философии. Книги очень редкие, специальные, подобранные со вкусом. В том числе особая, великолепная коллекция книг вековой давности по истории социал-демократии: Каутский, Лассаль, Бернштейн, Плеханов. Я даже на миг пожалел, что не являюсь социал-демократом и не могу вполне насладиться этим богатством. Видно было, как Стас глубоко, серьезно и основательно собирал эти книги по букинистам. И вот – в один миг взять и отдать все в чужие руки! Что это: благородная щедрость и доброта души, полное безразличие к обладанию чем-либо, мудрое и легкое отношение к жизни? Думаю, всего понемногу. «Умеющий ходить, не оставляет следов» (Лао Цзы). И еще. Очень редкая и ценная подборка книг по пацифистским движениям, антимилитаризму, миротворчеству. Пацифизм был одним из главных убеждений Стаса (наряду и вместе с социализмом, экологизмом, антифашизмом, коммунитаризмом, вегетарианством). На словах Стас любил открещиваться от любых «измов», но тем глубже и серьезнее относился к этим ценностям на деле. Все это было не «его» убеждениями, которые можно было при случае поменять или продать. Это было – им самим, его природой, его сутью. Неслучайно Стас так часто и так охотно защищал в судах, как адвокат, отказников от воинской службы или жертв российской военщины на Кавказе. Но Стас не был бы Стасом, если бы и к этому «изму» он не отнесся бы антидогматически и иронично. В Прямухинской Вольной Артели 1996 года (и предыдущего и последующих годов) мы издавали ради забавы рукописную газету «Прямухинская Гармония». Любой член артели мог писать в нее статьи, стихи, фельетоны, рисовать картинки – в меру своей фантазии и талантов. Лишь один раз за несколько лет один человек был «официально» отстранен мной от возможности писать в газету. Этим человеком, этим еретиком и скоморохом, разумеется, был Стас, совершивший акт веселого хулиганства. Этот пацифист, ненасильник и демократический социалист взял да и исписал целый лист «Прямухинской Гармонии» всякими кровожадными призывами, самыми мягкими и «пацифистскими» из которых были: «Нового мира оплот дал нам товарищ Пол Пот!» или «Пусть светочи разума из интеллигентов светят нам с фонарей!» (цитирую по памяти). Такова была его неуемная, озорная натура, совершенно не укладывающаяся в мое стандартное представление о социал-демократах: скучных, серьезных и бескрылых оппортунистах. Ну что мне оставалось делать? Пришлось запретить этому «провокатору» писать в нашу милую газету! (Кстати, о товарище Пол Поте Стас знал немало и даже как-то сделал на «Муравинских четвергах»1 вполне серьезный и глубокий доклад о жуткой истории Кампучии).*«Муравинские четверги» – домашний семинар московских анархистов, проходивший с 1991 г. по начало 2000-х.* Но, если не считать подобных шуточных эксцессов (а как их не считать?), Стас был пацифистом. Да, он защищал революционных террористов (большевиков и анархистов) из Новой Революционной Альтернативы и Реввоенсовета (которые, впрочем, никого не убили и не ранили, а производили лишь символические акты против наиболее одиозных учреждений и символов режима: памятников, военкоматов, приемной ФСБ), защищал радикальных антифашистов, довольно далеких от пацифизма (Шкобаря – Олесинова). Но сам он, конечно, был бесконечно далек от насилия. И все же именно этот пацифист оказался на передовой в страшной войне между властью и обществом. Его не могли победить в честном и открытом бою и – подло застрелили со спины. ### «Мой дом +. Иван» Стас был органическим, интуитивным антифашистом и антинационалистом. Полуполяк-полурусский по происхождению, космополит по духу, он очень любил Беларусь: часто ездил туда, выучил белорусский язык (хотя вообще к языкам был не очень склонен), восхищался и увлекал других поэзий Янки Купалы, прекрасно знал белорусскую историю, делал на наших кружковых собраниях – «Муравинских четвергах» доклад о белорусском менталитете, отлично разбирался в общественной жизни в Минске. Но вот что показательно: если он на дух не переносил русского национализма, фашизма, и всегда загорался возмущением, когда с ним сталкивался, то точно так же он относился и к национализму белорусскому (вообще, к любому национализму). Помню, меня впечатлил и позабавил его рассказ о том, как он однажды попал на демонстрацию белорусской национал-демократической оппозиции. Члены Белорусского народного фронта несли плакаты «Чемодан–Вокзал–Россия» и дружно скандировали что-то вроде: «Иван, пошел домой!» И вот Стас, этот космополит, из гущи враждебной колонны в одиночку начал громко и упрямо кричать с риском для здоровья: «Мой дом здесь! Иван». Один против всех. ### Незаменимость Воспоминания переполняют душу, теснят грудь, разрывают сердце. Вспоминаются его сердечность, буйная веселость, неугомонность, доброта, ум, быстрота импровизации, артистизм, стремительность реакции, смелость... Человек состоялся – если он незаменим в этом мире, если он делает то, что некому кроме него сделать. «Незаменимых людей у нас нет» – это сталинское изречение уж точно не про Стаса. Кто еще внесет свет и веселье в десятки компаний – таких разных? Кто еще заразит буйным задушевных хохотом и серьезно объяснит, что к чему? К кому еще активисту-общественнику обратиться в тяжелый час с твердой уверенностью – этот до конца свой, этот точно квалифицирован, самоотвержен, надежен, бескорыстен, едва ли не все силен против всесильной репрессивной системы, этот поможет? Кто еще свяжет между собой столько сред и тусовок? Можно попытаться обмануть себя и других, в жалкой браваде говоря о «маркеловском призыве» в адвокатуру, о том, что «Стас Маркелов – имя России» (а Россия об этом знает? а Россия этого имени заслуживает?), о том, что мы «продолжим его дело» и т.д. Все это можно говорить – но... ведь это неправда. В человеческом братстве-сестринстве, в общественном движении – дыра, рана, зияющая брешь. Он был собой, был единственным, был незаменимым. ### Кто и за что? Всегда он защищал нас, а мы его не сумели защитить. Могли ли? За что его убили и кто? Мы никогда не узнаем (по крайней мере, до Революции), кто конкретно и за что конкретно его убил. И все-таки все мы уже сейчас знаем это. Его убили за то, что он высовывался, не боялся, не прятался, не реагировал на угрозы в парализованной страхом стране. Он был везде, где появлялись точки роста и зародыши общества, где возникали очаги сопротивления государству и капитализму. Кто его убил? Его убил тот, с кем он всю жизнь благородно и самозабвенно боролся, от кого защищал людей, кому оппонировал. Его убило Российское Государство – как бы в этом частном и конкретном случае оно ни называлось: бандой фашистов, чекистами или офицерами, обиженными за Державу, или мафией, нанявшей киллера. Для Государства человек всегда был ничем, а Держава и деньги всем, для Стаса – ровно наоборот. И вот его убили – не ночью в подворотне, но демонстративно, не таясь, нагло, при свете дня, в центре Москвы. Человеческая жизнь ничего не стоит у нас. Это знак, это вызов. Кому? До востребования. Всем, кто еще не спрятался, не испугался, не забился в угол, не перестал быть человеком. И конечно же, нелепо – просить государство: в лице милиции, прокуратуры и следствия расследовать это убийство. Государство ничем не обязано Стасу. И он ничем не обязан ему. Кроме этой пули в затылок. ### Ангел-«хранитель» Очень показательно, что защитники Химкинского леса думают, что Стаса убили за его участие в этом деле. Другие убеждены в том, что его убили за защиту интересов родителей Эльзы Кунгаевой против ее палача полковника Буданова или за сходное дело «Кадета» (офицера Лапина, убийцу мирных чеченцев). Третьи так же убеждены в том, что причина убийства – защита Стасом антифашистов. Четвертые, – что он убит за свое участие в весенней 2008 года кампании анархистов против милицейского произвола... А были еще дела НРА и Реввоенсовета против следователей ФСБ, было участие в деле защиты рабочих ЦБК в Советске под Выборгом, был «перепоротый» ОМОНом Благовещенск. И еще – десятки дел больших и малых (антифашистских, антимилитаристских, антимилицейских, экологических). А еще: выступления на митингах, острые и резкие статьи, основанный Стасом Институт верховенства права, боевой студенческий профсоюз середины 1990-х «Студенческая защита» (Стас был одним из его вожаков), организация анархических экологических лагерей протеста (Волгодонск-1996, Нижний Новгород-2008, антиатомный марш «Вяселка» в Беларуси в 1998 году), участие в Прямухинской Вольной Артели (1996 и 2001 год) и в Прямухинских чтениях 2007 года, поездка на Социальный Форум в Мальме осенью 2008 года. Стас был поистине Ангелом-«Хранителем» (если учесть его участие в движении «Хранители Радуги») для общественного движения, не политиком (ибо никогда не стремился к власти, не участвовал в играх в «выборы»), но идейно мотивированным человеком, общественным деятелем, адвокатом с более чем определенными убеждениями (и оттого – белой вороной в адвокатской среде), связующим звеном для множества инициатив и тусовок. Его убеждения были неотделимы от его человеческих качеств; его бытовая повседневность, общественная активность и адвокатская работа были единым целым. Он был очень цельной личностью, при всей своей многогранности. Работа адвоката была для него не службой, а служением – органичной частью деятельной, неравнодушной, яркой, артистичной и отзывчивой личности, воплощением его убеждений, частью общественной деятельности – частью важнейшей, но далеко не единственной. ### Не жертва! На вечере памяти Стаса и Насти на девять дней в Сахаровском центре одна из украинских анархисток – «хранительниц радуги» славно и просто сказала: «Стас не был жертвой!». Нет, хотя его и Настю убили подло и внезапно, они не были жертвами и уж тем более не были жертвами случайными. Это очень важно понять. Пацифист и органический противник всякого насилия Стас Маркелов погиб в бою, на войне. С одной стороны: бесчеловечная машина Государства, власть имущие, богатые, чиновники, ФСБ, олигархи, милиция, политики всех мастей, журналисты и адвокаты, обслуживающие Власть. С другой – обычные люди: разрозненные, запуганные, униженные, ограбленные, оболваненные, но пытающиеся кое-где и кое-как сопротивляться и объединяться, отстаивая свое человеческое достоинство. Ломаная и рваная Горизонталь Общества против обнаглевшей и монолитной Вертикали Власти. И роль Стаса в этой борьбе была выдающейся, важной, незаменимой. Он был редчайшим примером вымирающей породы адвокатов, служащих обществу и людям, а не олигархам (как все эти прикормленные и придворные Астаховы, Барщевские, Кучерены, да супермодные, гламурные Резники и Падвы... имя им легион), точно так же, как Настя пыталась быть журналисткой, служащей людям, а не обслуживающей интересы сильных мира сего. Стас был по своей сути «неформалом» перестроечного разлива – свободным, ироничным, живым, великодушным, веселым, самоотверженным,– который долго и успешно маскировался под адвоката, пытавшегося соблюдать все правила нечестной и неравной игры. Его последняя речь, ставшая своего рода Завещанием (потом с нее начинались митинги в его память), открывается словами: «Я устал...» Устал бороться за правду? Нет, конечно! Устал играть по правилам игры, которые нарушаются всеми другими игроками, устал играть в «законность» и в «правосудие» в стране тотального и циничного насилия. Мне кажется, этот пацифист и левый социал-демократ был близок к тому, чтобы перейти к отнюдь не эсдековским, и отнюдь не пацифистским правилам игры. Сама жуть жизни толкала его к признанию прямого действия и нелегальных форм борьбы. Последние его статьи и выступления прямо говорят об этом. Смерть остановила его на самой грани. Гибель Стаса и Насти заставляет меня задать себе и всем, но прежде всего, все-таки себе, вопрос: да, у нас есть идеалы, да мы готовы бороться и жить ради них. Но готовы ли мы, готов ли я умереть ради них? Не знаю. ### Братство Публичное отречение от всего того, что делал Стас, что было ему дорого, чем он жил и «ради чего» погиб (если так можно сказать), со стороны его брата – политика Михаила Маркелова («не надо политических заявлений», «не надо пиара на крови», «не надо речей на похоронах» – схоронить, поскорее закопать тело и все!) – заставляет вспомнить христианскую истину о том, что есть «братство по крови» и есть «братство по духу». Разве попытка объяснить, кем был Стас и почему его убили – это «пиар на крови»? Хорошо было сказано на одном из митингов: «Настоящая семья Стаса – это мы». Мы живем в такое «чудесное» время, когда только о мертвых можно говорить все до конца, не боясь навредить им. Как-то в конце 1990-х мы напечатали в анархическом теоретическом журнале «Наперекор»1 статью Стаса Маркелова о политической ситуации в Беларуси, дав его подпись. Он расстроился, поняв, что это могло помешать его адвокатской работе. Только смерть открывает значение человека. Обычно – нет времени и повода задуматься о близких. Как редко мы пишем о живых людях. В это жалкое время девальвации всех слов, Смерть и Жизнь – последняя, еще надежная валюта. Если убили – значит, всерьез мешал. Если погиб – значит, искренне, без дураков, до конца боролся. Эта смерть всколыхнула – по-разному и ненадолго – многих. Сотни вышли на улицы в слепой ярости и отчаянии («Стас Маркелов должен был жить!!!» – запоздало рвалось из глоток, из душ). Трусливые на миг ожили и заговорили в полный голос. Радостными криками огласились нацистские сайты. Большинство промолчало: «Ну, еще одного какого-то адвоката убили, не первого и не последнего, не жалко, с нас не убудет». Сервильные газеты и телеканалы, умело обходя острые углы, заявили о своей обеспокоенности и дежурно заголосили о нацистской угрозе. Многие журналисты (не знавшие ранее Стаса), утирали искренние слезы, слушая рассказы о нем, говорили растерянно: «Мы не знали, что такие люди еще есть... бывают... были среди нас... Мы расскажем о нем». И кто-то попытался, как мог. Эта смерть показала, обнажила многое – и мир, и общество, в котором мы должны жить. И масштаб настоящего действия, и цену, которую за него приходится платить. Митинги, пикеты, речи, цветы и свечи на Пречистенке, публичные вечера памяти, необходимость что-то говорить и невозможность чтото сказать. Шествия, несколько разбитых витрин на улицах Москвы, гневные интервью перед телекамерами, тихие поминальные разговоры на поминках по квартирам, горячее желание «что-то сделать» и тайное, обессиливающее понимание, что сделать уже ничего нельзя. Стыд, отчаяние, страх за себя и за близких друзей (кто следующий?), ярость и ненависть, боль, нежность...