Маркелов Станислав. Никто кроме меня

2010, Выступления и публикации С.Ю. Маркелова. Воспоминания друзей и коллег 

Взявшему в руки эту книгу

Вы будете жить. Убивают только лучших.
Шарль де Голль.

Время – кожа, а не платье.
Александр Кушнер.

Взявшему в руки эту книгу

Посмотри в окно. Там то, что многие считают нормой, чем даже «гордятся» (теперь это называется «патриотизм»). Этот пейзаж сойдет за норму, если накрепко забыть об остальных частях суши и не вспоминать о жизни, что бурлила у нас двадцать, пятнадцать, десять лет назад.

Включи телевизор. Те, кого многие считают политиками, публицистами, адвокатами, «гордятся» и говорят о «патриотизме». Эти персонажи, эти речи тоже стали частью нормы: не с кем сравнить.

Чтобы сравнивать, требуется шкала, система координат. Нужны люди, которые своими делами и поступками задают «аршин» для наших дел, а убеждениями – осевую линию, направление. Необязательно с ними соглашаться: ведь и по компасу можно идти в любую сторону, – важно знать, где север. Чтобы не распалась связь времен, нужна хотя бы память о тех, кто жизнью заплатил за эти убеждения и поступки.

Станислав Маркелов был убит выстрелом в затылок средь бела дня на многолюдной улице –19 января 2009 года около трех часов пополудни, в центре Москвы, в сотне метров от храма Христа Спасителя, у дома 1 по Пречистенке.

Но эта книга – не про убийство и не про расследование. Она – о неполных тридцати пяти годах полной жизни. «Неформал» родом из «лихих девяностых», Станислав Маркелов к концу «подлых нулевых» стал лидером левого антифашистского движения, одним из ведущих российских адвокатов, заметной фигурой среди правозащитников. Он рос, в его системе координат менялся масштаб, но оси – общественные и политические пристрастия, определившиеся на рубеже 1990-х, – не сдвинулись вопреки изгибам политической моды.

Он был и остается неудобен. Он не «вошел в систему», не поддался прагматизму. Он – неудобен для глянцевых модных адвокатов и растолстевших анархистов, надевших костюмы и поблескивающих очками из президиума правящей партии. Неудобен тем из «неформалов», кто остался «вечным мальчиком», гордясь непродажностью лишь потому, что не пытались купить. Неудобен и тем из «левых», кому непривычно обращение к праву и закону, то есть к государству. И тем из правозащитников, для кого чужда антилиберальная риторика Маркелова-антифашиста и его социальный пафос.

Остается загадкой, как он мог быть своим среди них, соединять все это в себе и собою объединять сообщества, в обычных условиях несмешивающиеся, как вода, масло и ртуть.

Станислав Маркелов не был «человеком из железа», и мы не хотим сделать его «человеком из мрамора». Книги о тех, кто ярко жил и трагически ушел, нередко выпускают «свои» – и для «своих». На поминках ближайшие друзья, которым «и так все ясно», говорят не о жившем, а о мертвом. Рассказы и воспоминания складываются в книгу, человек превращается в героя. Для оставшихся героический образ недосягаем и тем удобен – восхищение означает невозможность (читай: нежелание) следовать примеру. Книга становится не пьедесталом, а тяжким надгробием. Мы попытались отойти от этого канона, в первую очередь дав слово самому Стасу.

Судьба человека – всегда портрет времени: «глубока его печать, словно с пальцев отпечатки, с нас черты его и складки, приглядевшись, можно снять». Можно уворачиваться, избегать – и отпечаток становится смазанным, неразличимым и неотличимым от миллионов других. А можно – иначе.

Станислав Маркелов жил с нами и среди нас, но брался за дела, от которых другие предпочитали отворачиваться. Отпечаток времени вышел четким. Мы лишь постарались перенести его на страницы этой книги. Познакомься с человеком, которого мы знали. Может быть, через его судьбу по-новому откроется наше общее недавнее прошлое – жизнь в непрошедшем времени.

Краткая биография

Станислав Юрьевич Маркелов родился 20 мая 1974 года в Москве в семье журналистов. Младший сын в семье. Его старшие братья Михаил и Платон стали журналистами, да и сам Станислав, избрав путь адвоката и общественного деятеля, немало и успешно занимался журналистикой. В старших классах (с 1989 года) он учился в 721-й школе в специализированном историческом классе. Юность Станислава пришлась на годы перестройки. В эти годы проявляется его интерес к истории, политике, социальной жизни, увлечение идеями хиппи.

В 1991–1996 годах он учится в Московской государственной юридической академии (МГЮА) и активно включается в общественную жизнь. Он принял участие в создании Социал-демократической партии России (СДПР) и примкнул к ее левому крылу, активно участвовал во внутрипартийных дискуссиях.

2–5 октября 1993 года во время трагических событий в Москве (столкновение двух ветвей власти, вылившееся в массовое кровопролитие в Останкино и у Дома советов) Станислав участвует в Санитарной дружине имени Максимилиана Волошина, созданной социалистами и анархистами и помогавшей жертвам конфликта с обеих сторон.

В 1994 году едет в Ингушетию в качестве наблюдателя от Правозащитного центра «Мемориал» для изучения ситуации с правами людей, пострадавших в ходе осетино-ингушского конфликта.

В 1994–1995-х Станислав – один из лидеров леворадикального студенческого профсоюза «Студенческая защита», инициатор создания в МГЮА его отделения, член Исполнительного комитета и руководитель юридического отдела этого профсоюза. Он был в числе организаторов студенческой демонстрации в Москве 12 апреля 1995 года – одного из крупнейших студенческих выступлений в новейшей истории России, вылившегося в столкновения с милицией и массовые задержания (Станислав при разгоне был избит).

С 1992 по 1995 год Станислав Маркелов активно сотрудничает в качестве корреспондента с «Бюллетенем Левого Информцентра» (БЛИЦ), куда пишет многочисленные заметки по широкому кругу вопросов социальной жизни: ситуация в СДПР, рабочее, студенческое, антимилитаристское движение. В середине 1990-х он активно участвует в заседаниях и дискуссиях Левого Исторического Клуба (ЛИК) при «Мемориале» – сообщества историков, придерживающихся социалистических и анархических убеждений.

Летом 1996 года, после окончания учебы в МГЮА, Станислав вместе с группой друзей-анархистов работает в Прямухинской Вольной Артели – в селе Прямухино Тверской области – над восстановлением усадьбы Бакуниных. В Артели Станислав будет трудиться и в 2001 году, а в 2007-м примет участие в Прямухинских Чтениях, выступив с докладом, посвященным памяти своего товарища – иркутского анархиста Игоря Подшивалова.

Начиная с 1996 года он регулярно ездит в Беларусь, сотрудничает с белорусской оппозицией, пишет статьи о ситуации в республике, становится адвокатом по делам о разгоне митингов в Минске, в 2001-м выступает общественным наблюдателем на выборах президента Беларуси. Летом 1998 года он стал одним из инициаторов и участников антиатомного проекта «Вяселка» и марша по Беларуси (Быхов – Могилев – Шклов – Минск) против строительства АЭС в Республике Беларусь.

В начале 1997 года Станислав знакомится в Минске со студенткойжурналисткой Галиной Гога, которая через несколько лет станет его женой. У них родятся двое детей – сын Лев и дочка Ксения.

С середины 1990-х Станислав активно участвует в деятельности радикального анархо-экологического движения «Хранители Радуги». В 1996 году участвует в организованном «Хранителями» в Волгодонске экологического лагеря протеста против пуска Ростовской АЭС, в 2008-м – в лагере протеста в Сасово (Рязанская область) против строительства цеха по производству фенолформальдегидных смол, неоднократно помогает «Хранителям Радуги» как юрист.

В 1997 году Станислав Юрьевич Маркелов становится адвокатом Межреспубликанской коллегии адвокатов, впоследствии входит в Международный союз и Международный клуб адвокатов, ведет огромное количество дел, получивших широкий общественный резонанс.

С января 2004 года Станислав Маркелов был помощником депутата Государственной думы Олега Шеина. Это было не формальностью, а полноценным сотрудничеством. Выполняя в том числе и задания депутата, он ездил в Астрахань по делу о фактической ликвидации местного самоуправления, и в Элисту, когда там был жестко разогнан митинг оппозиции.

В сентябре 2005 года он вошел в состав Комитета защиты прав адвокатов, созданного адвокатом Михаилом Трепашкиным. В 2006 году основал и возглавил Институт верховенства права. Особый акцент в работе Института, объединившего на общественных началах ряд адвокатов, был сделан на деятельности в кризисных российских регионах (Северный Кавказ, Калмыкия, Башкирия и др.) и на ведении социальных и иных наиболее важных процессов по защите прав граждан. Отмечалось, что юристы, вошедшие в эту социально-правовую организацию, «берут на себя наиболее крупные судебные дела, имеющие социальное и политическое звучание», в частности выступают «постоянными партнерами по делам, связанным с уголовными преследованиями журналистов». Сам Станислав Маркелов оказывал регулярную юридическую помощь «Новой газете»; был адвокатом ряда журналистов, в частности журналистки «Новой газеты» Анны Политковской (убита 7 октября 2006 года); редактора «Химкинской правды» Михаила Бекетова, возглавившего борьбу в защиту Химкинского леса и обвиненного в клевете на главу администрации Химок Владимира Стрельченко (журналист подвергся нападению в ноябре 2008 года и был покалечен). Адвокаты его Института активно работали во многих делах, связанных с войной на Кавказе, в том числе в деле Эдуарда Ульмана, капитана спецназа ГРУ, признанного виновным в убийстве шести мирных жителей Чечни, и в деле об убийстве владельца сайта «Ингушетия.ру» Магомеда Евлоева. Маркелов сотрудничал с правозащитными организациями: Движением «За права человека», Московской Хельсинской группы, Фондом «Общественный вердикт», Правозащитным центром «Мемориал».

Параллельно с адвокатской деятельностью и в тесной связи с ней Станислав активно участвовал во многих научных конференциях, проводил пресс-конференции, круглые столы, давал многочисленные интервью и комментарии по жгучим вопросам общественно-политической жизни, выступал с докладами и статьями по широчайшему кругу проблем общественной жизни, участвовал в форумах и митингах.

Вот только несколько примеров (за последние месяцы его жизни): в августе 2008 года он активно участвовал в V Сибирском Социальном форуме в Иркутске, осенью 2008 года принял участие в международном Европейском Социальном форуме в Мальме (Швеция), а 30 ноября выступил на митинге в Москве (это стало одним из его наиболее ярких публичных выступлений).

Многократно Станислав Маркелов бывал на Северном Кавказе как адвокат и правозащитник.

Основные сферы общественных интересов и адвокатской деятельности Станислава Маркелова: ситуация в Чечне, в Беларуси, история социалистического движения, антимилитаризм и пацифизм, рабочее движение, коммунитаризм, экология, левый терроризм, милицейский произвол, антифашизм, социальные инициативы, преследования журналистов.

Впервые широкую известность в СМИ Станислав получил в 1997 году, выступив защитником Андрея Соколова и других участников подпольной группы «Реввоенсовет» – фигурантов по делу о взрыве мемориальной плиты царской семье на Ваганьковском кладбище, попытке взрыва памятника Петру I в Москве и ряде других деяний (обвинения в терроризме с подзащитных Маркелова были сняты, однако их осудили по другим, более мягким, статьям УК РФ). В 1998 году Станислав выступал адвокатом по «Краснодарскому делу» – он был защитником Ларисы Щипцовой и других анархистов, обвиненных в подготовке покушения на губернатора Краснодарского края Кондратенко. В 1998–1999 годах он был адвокатом группы анархистов и комсомольцев – членов «Новой Революционной Альтернативы», обвиняемых в ряде символических взрывов, направленных против Общественной приемной ФСБ на Лубянке, однако под давлением ФСБ, добившегося его перевода в статус свидетеля по этому делу, был выведен из процесса.

В 2001 году адвокат Маркелов представлял интересы захвативших свой завод рабочих Выборгского ЦБК в их конфликте с новыми владельцами предприятия. Далее он неоднократно оказывал юридическую помощь незаконно выселяемым из московских общежитий, защищал от массовых увольнений активистов независимого профсоюза железнодорожников, а также контролеров, уволенных из ОАО РЖД, вскрывал финансовые злоупотребления в этой кампании.

В мае 2002 года Маркелов в ходе судебного процесса защищал интересы родителей Эльзы Кунгаевой, убитой в Чечне 26 марта 2000 года полковником Юрием Будановым (в 2003 году был приговорен к десяти годам колонии строгого режима). В 2002–2003 годах Станислав принимал участие в освобождении Яхи Несерхоевой – потерпевшей при теракте в «Норд-Осте», подозревавшейся в сотрудничестве с террористами, а также оказывал адвокатскую помощь в судах родственникам погибших заложников.

В 2003 году он стал защитником Заура Мусиханова, который после отказа вступить в чеченскую милицию был приговорен к девяти годам лишения свободы.

Станислав Маркелов защищал многих отказников от военной службы, а также главу владимирского комитета солдатских матерей Людмилу Ярилину, обвиненную в пособничестве в уклонении от воинской службы (осужденную в декабре 2004 года на два года лишения свободы условно).

В 2004 году Станислав Маркелов подвергся нападению в вагоне московского метро. Нападавшие забрали у потерявшего сознание Станислава документы и ценные вещи. Уголовное дело, возбужденное в связи с этим, не получило должного расследования, несмотря на неоднократные обращения Станислава в ГУВД и Прокуратуру.

В 2005 году Станислав представлял интересы потерпевших в деле «Кадета» – милиционера из Ханты-Мансийска Сергея Лапина, причастного к пыткам и исчезновению человека (осужден на 11 лет за убийство). Станислав также был защитником Магомедсалеха Масаева, добиваясь возбуждения дела по факту его похищения чеченскими властями, но 3 августа 2008 года тот был вновь похищен и, вероятно, убит.

С 2005 года Маркелов работал как адвокат потерпевших по делу о проведенной в декабре 2004 года в Благовещенске (Башкирия) «общепрофилактической операции», в ходе которой ОМОНом были задержаны и жестоко избиты несколько сотен человек. По итогам проведенной проверки несколько руководителей силовых органов Башкирии были отправлены в отставку, несколько милиционеров получили от условных сроков до четырех лет колонии.

В 2006–2007 годах Станислав защищал интересы близких убитого нацистами в Москве антифашиста Александра Рюхина, добиваясь для троих из пяти обвиняемых по этому делу квалификации не по статьям УК, карающим за «хулиганство», а по статье «убийство» с отягчающими обстоятельствами – националистическими мотивами. Он также добивался розыска остальных обвиняемых.

В 2008 году Станислав Маркелов стал защитником одного из лидеров антифа-движения Алексея Олесинова, обвиненного по сфабрикованному уголовному делу в хулиганстве. Довести до конца этот процесс Станислав уже не успел.

Весной–осенью 2008 года Станислав представлял интересы молодых людей, избитых сотрудниками ОВД «Сокольники» в Москве (эта кампания против милицейского произвола получила широкий резонанс и привела к ряду митингов, перекрытию Тверской улицы и т.д.).

Здесь перечислены лишь некоторые, наиболее известные судебные процессы, в которых (наряду с текущей «рутиной») участвовал Станислав Маркелов, и лишь некоторые, наиболее значимые и показательные направления его общественной деятельности.

В декабре 2008 года, после того как Дмитровоградским городским судом было принято решение об условно-досрочном освобождении Юрия Буданова, Маркелов отправил кассационную жалобу на это постановление суда. Жалоба удовлетворена не была, и Буданов вышел на свободу. 19 января 2009 года адвокат провел в Москве пресс-конференцию по этому поводу в Независимом пресс-центре на Пречистенке. Около 15 часов, когда Станислав Маркелов, вместе с журналисткой «Новой газеты» анархисткой и антифашисткой Анастасией Бабуровой шел после пресс-конференции по улице к метро, к нему сзади подошел человек и выстрелил ему в голову из пистолета с глушителем. Станислав погиб на месте. Смертельно раненная Анастасия Бабурова в тот же день скончалась в больнице. Убийцу на месте преступления задержать не удалось.

Станислав Юрьевич Маркелов похоронен на Останкинском кладбище в Москве.

Прямая речь

Прямая речь

Вступление

В выпусках новостей он сжался до пары слов: «адвокат Маркелов». Но ушедший человек может раскрыться в сказанном при жизни, в написанных текстах.

Статьи и интервью «адвоката Маркелова», избранные выступления за последние пять лет адвокатской практики, – о работе на войне, о делах «Новой газеты», о деятельности основанного им Института верховенства права, – открывают эту часть книги. (Ч. 1)

От частного – к общему, от конкретики – к обобщению: опыт современной ему постсоветской действительности обобщен в статьях Маркелова – правоведа и публициста. (Ч. 2)

Станислав писал и о бурных политических событиях в мире, прежде всего в бывших советских республиках, – всегда имея в виду Россию, где в «подлые нулевые» никаких событий не происходило, кроме разве войн и убийств. (Ч. 3)

«Куда ж нам плыть?» Ответ был для Станислава очевиден. Еще до того как стать адвокатом, он стал убежденным «левым», стал в то время, когда в моде были идеи неолиберальные. Мысль и слово были тут неотрывны от действия. В 90-х он не только репортер и публицист «левых» информагентств и изданий или же участник семинаров по истории русского освободительного движения. Станислав Маркелов заметен на левом фланге социал-демократической партии, в середине десятилетия – среди организаторов левого профсоюза «Студенческая защита», а в «нулевые» – один из инициаторов широкого левого движения, его диалога и взаимодействия с движением правозащитным. (Ч. 4)

Противоборство шло отнюдь не только в пространстве идей и текстов. В новом тысячелетии неофашистский террор выплеснулся на улицы российских городов. Стас был известен как адвокат, защищавший «неформалов» и антифашистов. Однако мало кто знает Маркелова как организатора, пропагандиста и теоретика этого движения – автора, издателя и распространителя «Красной книги антифа». (Ч. 5)

Что объединяло такие разные стороны личности Стаса, что побуждало его к деятельности в этих, казалось бы, не пересекающихся пространствах? Он умел видеть современный мир в контексте прошлого. Этот день, его заботы и злоба были непосредственным продолжением Истории в самых разных ее масштабах – истории цивилизации, истории русского освободительного движения столетней давности и неформальных движений последних десятилетий. Продолжением и следствием событий вчерашнего дня, становящегося Историей. (Ч. 6)

Прямая речь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Адвокатская практика

Оправдывая Буданова, мы признаем Чечню независимым государством

Процесс полковника Буданова – первое из «чеченских» дел Станислава Маркелова. Ирина Озерная взяла у него это интервью в начале июня 2002 вскоре после того как он включился в это дело в качестве адвоката потерпевших – семьи Кунгаевых.

[Ирина Озерная]: С чем, на твой взгляд, связана замена прокурора, этот уникальный поворот в деле?

[Станислав Маркелов]: Мне фактически пришлось играть в этом процессе несвойственную адвокату роль обвинителя, так как прокурор Назаров1, по сути, оказывался четвертым адвокатом со стороны Буданова, поддерживая исключительно его позицию. Дело это изначально воспринималось многими продолжением той же войны. С одной стороны – русские: федеральный офицер и его адвокаты, с другой – чеченцы: семья Кунгаевых и адвокат Хамзаев2 (очень, кстати, грамотный и опытный). Когда же я, русский адвокат, подключился к потерпевшей стороне, сложившаяся картина существенно изменилась. Я все это время пытался доказать, что дело гораздо серьезнее, чем представлялось. Оно – векторное. Хоть у нас и не прецедентная система права, дело стало показательным потому, что содержит ряд принципиальных юридических вопросов, от решения которых зависит дальнейшее направление молодого российского законодательства, то, какие нормы будут действовать на территории России в дальнейшем – юридические или дикарские. Месть, например, у нас всегда считалась отягощающим вину обстоятельством. Буданов же, постоянно меняющий показания, стабилен лишь в одном – оправдывая свои действия именно мщеньем за погибших товарищей, а российский суд, как ни странно, эту мотивировку воспринимал положительно. А если месть становится оправдывающим фактором, вся наша правовая система идет по варварскому пути. Месть – правовая норма Чечни, и в случае оправдания Буданова возникает следующий вопрос – кто же кого там побеждает, если у нас даже судить стали по чеченским законам. Оправдывая Буданова, мы автоматически признаем Чечню независимым государством. Думаю, в связи с тем, что наконец-то это поняли наверху, и произошел этот уникальный поворот в деле, когда в последний момент был заменен прокурор. Обвинительная речь Назарова (более оправдательной речи я не слышал) была настолько курьезной с точки зрения нарушения Закона, что высшие правоохранительные структуры, думаю, просто не выдержали, так как под сомнение ставилась уже и их честь, вся система.

И.О.: Но накануне этого поворота адвокаты потерпевшей стороны устроили демарш, отказавшись в знак протеста суду участвовать в прениях сторон. Повлияло ли это на ход событий?

С.М.: Думаю, да. Это, конечно, было риском, отчаянным шагом, но другой возможности быть услышанными у нас уже не было. Перед этим суд совершенно незаконно остановил следствие, несмотря на наши заявления о том, что не допрошены еще все свидетели и не рассмотрено множество ходатайств, объявив назавтра прения сторон. Незадолго до этого к делу подключался ростовский адвокат Тихомирова, приглашенная Кунгаевыми, которой суд не счел нужным даже дать возможность ознакомиться с материалами дела. После объявления прений по моей инициативе и произошло то, чего, насколько мне известно, еще не было в истории российской судебной практики – отказ адвокатов одной из сторон от участия в них. Прения – это итоговые выступления, высветляющие позиции сторон, и если бы мы там выступали, то дня не хватило бы на одни только перечисления ошибок, которые в наш адрес допустил суд. Реакция на наш поступок была шоковой, но тем не менее эти односторонние «прения» все-таки прошли. И вот сразу после них заменяется прокурор. Вместо Назарова появляется Милованов3, который не копирует позицию предшественника, а напротив, первоначально заявляет: «Я хочу определить свою точку зрения». Подобное на этом суде прозвучало впервые и несколько обнадежило после того, как месяц мне пришлось защищать российское право от российских же правоохранительных органов. На последнем заседании суда, впервые за всю историю этого дела, моя точка зрения совпала с мнением прокурора.

И.О.: Недавно на тебя поступила жалоба из Северо-Кавказского окружного военного суда в Межреспубликанскую коллегию адвокатов. В чем конкретно тебя обвиняют?

С.М.: В том, что я назвал суд балаганом и не подчиняюсь его решениям. Я действительно назвал его так, но не в процессе, а после окончания судебного заседания, на котором нам в очередной раз отказали в очевидных ходатайствах. Например, в материалах дела среди свидетелей Буданова появились вдруг фамилии двух его «информаторов» – Сембиева, указавшего якобы накануне убийства Эльзы на Кунгаевых как на сподручников снайперов; и Яхъяева, передавшего будто бы Буданову фотографию, изображавшую Эльзу с матерью при полном вооружении в горах. Суд вынес по этому поводу определение: свидетелей надо допросить, но тут же добавил, что найти их невозможно. Тогда мы сами находим и Сембиева, сидевшего в российской тюрьме (потому отыскать его было элементарно), и Яхъяева, находившегося по своему адресу и ждавшего все это время судебной повестки. Мы просим: «Допросите их, они же свидетели в пользу Буданова». Но суд, при полной поддержке прокурора Назарова и адвокатов обвиняемого, отказывается это делать. Вот после чего я и назвал его балаганом.

И.О.: То есть эти свидетели – фикция?

С.М.: Они – основные козыри защиты Буданова, но когда мы начали выяснять эти факты, то столкнулись с серией просто юридических анекдотов. Начнем с фотографии, наличие которой – серьезный повод для ареста Кунгаевых. Правда, этой фотографии нигде нет, ее никто никогда не видел. Далее, из документов становится известно, что оба свидетеля воевали в первую чеченскую войну, когда Эльзе было всего 13 лет. Мать Эльзы – инвалид 2-й группы с серьезным заболеванием, из-за которого не может даже работать в поле, что, по чеченским обычаям, обязательно для женщины. Представляете, 13-летняя «снайперша» с инвалидом 2-й группы при полном вооружении в горах. Даже прокурор Назаров, услышав такое, оценил эти аргументы защиты Буданова как «несерьезные». Теперь по поводу информации Сембиева. Он подтвердил, что действительно указал Буданову на дом, где поддерживают снайперов. Но тут же выясняется, произошедшая путаница. Дело в том, что в большом селении Танги-чу есть и улица Заречная, и Заречный переулок, расположенные друг от друга на расстоянии около полутора километров. Сембиев указал на дом, находящийся на Заречной улице, а пьяный Буданов, выехав ночью «брать снайпершу», заявился в Заречный переулок. Дом, указанный информатором, должен был быть белым и находиться в зарослях, а дом Кунгаевых – из красного кирпича, на открытом месте. Ну, ошибся полковник, подумаешь, и взял того, кто под руку подвернулся. Причем в первом показании Буданов называл Эльзу «дочерью снайперши», а в последующих – она уже сама оказалась «снайпершей». Все это должно выясняться судом, вместо того заявившего нам: «У нас полнота исследования дела, потому заниматься этим не будем».

И.О.: Как ты оцениваешь те скандальные экспертизы Института Сербского, касающиеся этого дела?

С.М.: Первоначально психолого-психиатрическую экспертизу проводила Новочеркасская психиатрическая клиника, заключившая, что в момент совершения преступлений у Буданова действительно было изменение формы сознания, правда, в результате простого опьянения. Известно, что Буданов в день убийства Эльзы Кунгаевой праздновал день рождения своей дочери. По первым его показаниям, он выпил единовременно две бутылки водки, по следующим – количество водки снижалось до 600 г, потом до 400 г. То есть, чем дальше шло следствие, тем больше трезвел Буданов, и по последней экспертизе Института Сербского – протрезвел окончательно. Эта экспертиза дала вообще уникальные результаты, по которым во время совершения таких преступлений, как «похищение человека» и «превышение служебных полномочий», Буданов был «ограниченно вменяем», а во время убийства – уже совершенно «невменяемым, с сумеречным состоянием сознания». При этом, как утверждают эксперты, сумеречного состояния у него не было ни до убийства, ни после. Потому меру принудительного медицинского лечения ему определили как амбулаторное наблюдение и даже решили, что он ограниченно годен к воинской службе.

Факт руководства этой экспертной комиссией печально известным психиатром Печерниковой4, упекшей «на лечение» множество диссидентов, среди которых был, например, Вячеслав Игрунов5, изначально возмутил и специалистов, и общественность. Но суд не желал принимать и это во внимание. На личную телеграмму В. Игрунова, протестующего против решения комиссии, возглавляемой скомпрометированной личностью (подобные телеграммы пришли и от многих других бывших жертв Печерниковой), была послана бумага в дисциплинарную комиссию Госдумы, где говорилось: «Депутат В. Игрунов оказывает давление на суд». (Мы шутили тогда: наконец-то нашлись виноватые в деле Буданова – депутат Игрунов и адвокат Маркелов.) Результаты психологопсихиатрической экспертизы возмутили крупнейших российских и зарубежных специалистов в этих областях, приславших в суд свои альтернативные заключения. Суд, принципиально не принимая это все во внимание, вдруг, после поворота дела, определил, что последняя экспертиза действительно противоречит предыдущим, не ответила на все поставленные вопросы, потому надо назначить новую. Для проведения ее предлагались и 6-я психиатрическая клиника в Петербурге, и Институт Бехтерева, но суд все это отклонил, выбрав все тот же Институт Сербского, где, конечно же, существует корпоративная солидарность. Правда, в комиссию были приглашены специалисты со стороны, так называемые «генералы психиатрии», в том числе еще более одиозная, чем Печерникова, фигура академика Морозова6, руководившего Институтом Сербского в самые мрачные советские годы, объявившего невменяемым Петра Григоренко и многих-многих других диссидентов. Так что, подозреваю, новые сюрпризы нас еще ожидают.

И.О.: Что ты скажешь о признании солдата Егорова, полученном корреспондентами «МК», в том, что «прокуроры» заставили его взять на себя факт изнасилования мертвой уже Эльзы Кунгаевой?

С.М.: Видеозапись показаний Егорова, сделанная журналистами, надеюсь, поможет следствию. Но то, что девушка была изнасилована при жизни, было ясно и из результатов первой судебно-медицинской экспертизы, произведенной сразу после вскрытия тела и утверждающей именно этот факт. Следы крови – следствие лишения ее Будановым девственности – четко видны на фотографиях. Эксперт, производивший вскрытие тела, не делал гистологический анализ в связи с тем, что у него якобы не было необходимых для этого препаратов. Думаю, что на самом деле анализ этот не был проведен тогда просто в связи с очевидностью картины изнасилования. Следующая экспертиза подтверждает этот вывод патологоанатома, говоря при этом, правда, что девушка была изнасилована либо при жизни, либо сразу после смерти. Но для юридической характеристики это уже не имеет значения – факт изнасилования Будановым Эльзы Кунгаевой налицо. Далее проводится судебно-медицинская экспертиза с подключением московских специалистов, и тут с абсолютной точностью выясняется, что изнасилование было произведено не Будановым, а солдатом Егоровым, надругавшимся над мертвым телом с помощью черенка лопаты во время похорон. Независимые эксперты – а я обращался к таким ученым с мировыми именами, как, например, доктор медицинских наук, патологоанатом с 50-летним стажем А.И. Ойфа – не понимают, каким образом сейчас такое можно утверждать с точностью. Тело ведь не выкапывали, а работали только с материалами дела. Всегда в оценках всех подобных обследований на первое место ставится экспертиза патологоанатома, проводившего вскрытие, – он видел труп. Но выводы независимых экспертов, которые я привозил в Ростов, суд отказался даже приложить к материалам дела.

И.О.: Известно, что война выявляет людей, выплескивая на поверхность их лучшие и худшие качества. Для одних она – самопожертвование, геройство, а для других – возможность наживы и безнаказанных убийств. Так кто же, на твой взгляд, полковник Буданов – изначальный пользователь войны или ее порождение?

С.М.: Мне думается, что война стала средством реализации худшего в полковнике. Да, войнам всегда сопутствует множество преступлений, но ситуация, устроенная Будановым, – уже полнейший беспредел, бьющий в первую очередь по России, по возможности налаживания отношений с Чечней. Интересная деталь: 26 марта 2000 года, накануне убийства Эльзы Кунгаевой, когда жители селенья Танги-чу – наиболее лояльно расположенного к федеральным войскам! – шли на выборы президента России, Буданов с криками: «Я из вас сделаю второе Комсомольское!»7 – прилюдно избил главу их администрации, подошедшего к нему пожаловаться на мародерствующих солдат. Заведенное тогда уголовное дело о побоях было быстро прекращено, якобы в связи с произошедшим примирением сторон. Когда позже у главы администрации спросили, действительно ли произошло примирение, он ответил: «Меня тогда следователь попросил так написать, и вообще я боюсь, мне еще там жить». Буквально через сутки происходит беспричинный дневной обстрел мирного села и захват Кунгаевой с последующим ее убийством. Более антироссийской пропаганды в глазах чеченцев не придумали ни Хаттаб, ни Басаев. И все-таки Кунгаевы обратились за правдой в российский суд, рассказывая потом, что все селение смеялось над ними по этому поводу. Но даже если представить себе, что все то, чем мотивирует Буданов факт убийства чеченской девушки, было бы правдой, он не имел права вершить самосуд, а должен был доложить об этом находящимся рядом представителям ФСБ и ОМОН. Он, солдат, должен воевать, а не исполнять функцию правоохранительных органов. А вот действенны ли они – уже следующий вопрос, и, войдя в это дело, я решил, что провожу своего рода эксперимент над действенностью российского права.

Опубликовано 20 января 2009 г. на сайте «Новой газеты»

Типичные правовые ошибки и проблемы журналистов в досудебной практике

Из всего объема правовых конфликтов дела, связанные с журналистской деятельностью, отличаются особой спецификой. Она вызвана как особой категорией лиц, участвующих в них, так и предметом правового спора. Причем эта специфика распространяется и на гражданскоправовые, и на уголовные дела. Но если гражданские дела, возникшие в связи с журналистской деятельностью, еще имеют научное освещение, то подобная уголовная практика обычно не выходит за рамки интереса публицистики. Хотя именно от уголовного преследования серьезнее всего страдают журналисты и в Беларуси, и в России. Правда, одной из отличительных черт юридических конфликтов, вызванных журналистской деятельностью, является относительная легкость, с которой они пересекают грань между гражданско-правовыми и уголовными областями. Да и на досудебной стадии журналисты делают одинаковые ошибки. Не претендуя на всеобъемлемость, все же имеющийся опыт по самым разнообразным журналистским делам дает мне возможность выделить типичные ошибки в правовом профессиональном поведении представителей масс-медиа. Приходится только удивляться частоте и настойчивости их повторения. Собственно, и журналисты раз за разом оказываются в одних и тех же юридических ямах.

Серьезные правовые ошибки возникают еще на стадии подготовки материалов журналистами. Прекрасно понимаю профессиональную необходимость скорейшего получения информации, но если вы делаете критический материал и ожидаете на него острую реакцию, не проще ли изначально подстраховать свою безопасность? Сделать это отнюдь не сложно. Например, направить письменный запрос (вместо устного) в организацию или должностному лицу, о деятельности которого готовится журналистский материал. Если первый не имеет никакой юридической силы, то второй впоследствии сможет стать серьезным аргументом в пользу вашей непредвзятости. И не важно, был ли получен ответ на ваш запрос или нет. Отказ отвечать или отсутствие ответа вообще фактически дает журналисту право использовать уже имеющуюся у него информацию. В данном случае позиция представителя СМИ становится юридически подкрепленной сразу двумя правовыми базами: законодательством, регулирующим положение СМИ, и законодательством, определяющим деятельность государственной службы и государственных служащих, если объектом журналистского интереса являются именно они. При этом следует иметь в виду, что государственные служащие в пределах своей компетенции обязаны отвечать и разъяснять правовые вопросы всем гражданам, а не только журналистам. Если вы так и не дождались ответа на свой запрос, то у вас уже появился козырь: закон нарушил чиновник, не предоставивший вам объективную информацию по интересующему делу.

В связи с этим в интересную правовую коллизию попадают судьи, хотя проблемы судебной журналистики будут затронуты чуть ниже. Ссылаясь на положение о независимости судей, они обычно отказываются идти на любой контакт с представителями СМИ. Но они также подпадают под положения о государственных служащих, хотя сами очень не любят это признавать, следовательно, на них также распространяются все правовые обязанности госслужащих.

В этом плане показательно уголовное дело, возбужденное в связи с заявлением федерального судьи Чудовой, узревшей в публикации известной журналистки Анны Политковской8 признаки совершения таких преступлений, как клевета на суд и оскорбление судьи. Отказ того же судьи от какого-либо контакта с журналисткой еще на стадии подготовки материала неизбежно привел к резко критической направленности статьи. После публикации судья Чудова9 вспоминает о необходимости общения с представителями прессы, правда, использует для этого правоохранительные органы. После многолетнего (!) разбирательства на стадии предварительного следствия доказана невиновность Политковской и прекращено производство по делу в связи с отсутствием состава преступления. Из-за изначально неправомерных действий судьи в рамках данного уголовного разбирательства не потребовалось даже проведения лингвистической экспертизы. В итоге федеральный судья Чудова, сама сынициировав уголовное преследование против журналистки, создала прецедент ограничения сложившегося на практике положения о правовой исключительности судей.

Одной из наиболее уязвимых правовых позиций журналистов при подготовке и проработке материалов является их работа с источниками получения информации. Я не призываю работников СМИ раскрывать свои информационные источники и понимаю, что абсолютно проверенные сведения бывают лишь в идеале, но всем журналистам желательно помнить, что ссылка на источник переносит ответственность за категорические суждения или оспариваемые факты на информатора. Здесь обязательно следует учитывать, что журналист отвечает только за факты и возможные оскорбления, его суждения полностью остаются в его неоспоримом ведении. Согласен, между этими понятиями очень зыбкая грань, и для облегчения вашей работы желательно заранее показывать материал юристу, работающему в редакции. Юрист не может влиять на текст или направленность статьи, сюжета и пр., в его задачу входит только указать на те моменты, которые впоследствии могут стать основанием для претензий или даже преследования журналиста. Такой просмотр необходим в первую очередь для острых, критических материалов, в отношении которых можно заранее ожидать реакции недовольства и судебных тяжб со стороны героев публикаций. Если заранее предполагать возможность конфликта, то зачем давать оппонентам аргументы, свидетельствующие о вашей правовой неграмотности?

Одним из любимых объектов претензий служат прямые оценочные суждения. Исключая их, вы не снизите остроту передаваемой информации. Пусть выводы, которые вы хотите, сделают сами читатели, зрители и прочие.

Особый риск незапланированной встречи с представителями правоохранительных органов имеют журналисты, работающие с материалами, которые связаны с государственной тайной. Целая череда уголовных процессов в России по обвинению в разглашении гостайны показывает исключительную опасность этой тематики для журналистов. При работе с подобным материалом прежде всего необходимо четко выяснить сферу действия запретов и получить подтверждение их границ от государственных органов. Эти разъяснения (только в письменной форме) могут впоследствии стать серьезным доводом вашей защиты. Также постарайтесь полностью исключить ссылки на техническую документацию и любые технические параметры. Читателей и зрителей обычно не интересуют подобные данные, а журналистам не придется отвечать за их разглашение. Как и в случае обнародования иных, не секретных материалов, претензии могут быть вызваны опубликованием фактов, а не суждений о них. Правда, в правовой практике возникло такое понятие, как аналитический шпионаж. В беседе со мной представители прокуратуры определяли его явлением, где фактор секретности присутствует только в знаниях автора, а не в используемых документах, и распространяется он путем обнародования аналитических выводов. Столь сложное объяснение на практике преобразуется в просто-таки афористичные формулы. Чего стоит пассаж из известного уголовного дела по обвинению Сутягина10: тайный сбор информации из открытых источников. Но даже для аналитического шпионажа необходимы определенные условия, иначе все обвинения будут выглядеть совсем уж бездоказательно. И самое главное – это профессиональная приближенность автора к источникам сведений, составляющих государственную тайну. В противном случае у него не будет знаний и навыков для подобной аналитической работы. Если вы по своей профессии далеки от секретности, то все попытки обвинить вас в совершении аналитического шпионажа – это либо прямое беззаконие, либо нереализуемые угрозы.

Помимо секретности, другим традиционным камнем преткновения в правовом обеспечении работы журналистов является освещение ими работы следственных органов и суда. Я уже упоминал о ставшем показательным уголовном деле «федеральный судья Чудова против Политковской», но большинство журналистских дел по этой тематике отнюдь не становятся прецедентными. Чтобы не попасть в череду лишних проблем, необходимо пользоваться четкими правилами, едиными, пожалуй, для всех стран как ближнего, так и дальнего зарубежья. Точно так же, как и в случаях возникновения проблем с документами, имеющими гриф секретности, при работе с материалами суда или следственных органов нежелательно обогащать журналистское расследование излишними техническими данными. На практике это означает отсутствие ссылки на конкретные номера листов дела, страницы протоколов и прочие формальные характеристики. При этом никто не вправе запрещать вам освещать дело по существу и, самое главное, давать оценку обнародованным фактам. Состав дел, которые рассматриваются в закрытом режиме, четко определен законодательством. Правда, и в этом случае судебные правоохранительные органы отработали методику отстранения журналистов от информации. В любое общественно значимое дело включается буквально один-два документа, имеющих гриф секретности. После этого положение засекреченности автоматически переносится на все дело. То, что секретные документы обычно имеют весьма косвенное отношение к существу дела, уже никого интересовать не будет. К подобной ситуации надо быть готовым и уметь законными способами противостоять ей. Вопервых, в деле в большинстве случаев остаются лица (представители сторон, адвокаты), способные излагать свое видение ситуации в пределах компетенции и не раскрывать секретных сведений. Во-вторых, несмотря на засекреченность дела, вы можете запрашивать у компетентных органов любую информацию о нем вне пределов сведений, составляющих государственную или какую-либо другую тайну. При этом на данные органы ложатся те же обязательства, что и при любом ином запросе (они обязаны ответить на любой запрос, см. выше). Полученные таким путем сведения легализуются для обнародования или, по крайней мере, ответственность за их распространение переносится на информационный источник. Этот способ почти не опробован журналистами. Обычно они предпочитают только первый вариант, т.е. опрос различных участников дела, и уже в ходе его многие допускают правовую ошибку.

Стремясь ускорить процесс получения информации, а иногда и подправить ее, некоторые журналисты работают с лицами, имеющими различное правовое положение, одновременно. Ни в коем случае нельзя сводить вместе участников дела с различным статусом до того, как они дали показания. Иначе вы рискуете подпасть под обвинение в оказании давления на органы следствия, суда, на свидетелей и иных лиц.

Столь же осторожно следует относиться и к своим материалам об острых правовых конфликтах. В данном случае вы вольны в своих оценках, но постарайтесь избежать рекомендаций (кроме самых общих) и конкретных наставлений участникам дела.

Освещение общественно значимых дел грозит правовой опасностью журналистам, и подчас очень трудно удержаться от констатации виновности тех или иных лиц. Если в простых делах применяются корректные формулировки: обвиняемый в воровстве, обвиняемый в убийстве, подозреваемый в хозяйственных нарушениях и пр., то как только вокруг правового конфликта возникает общественный ажиотаж, пелена корректности спадает. Например, когда мною осуществлялась защита в первых делах по обвинению в терроризме в России, редкий журналист удерживался от того, чтобы не назвать обвиняемых террористами. Впоследствии, однако, со всех них обвинение в столь тяжком деянии было снято. Вышедшие на свободу лица имели полное право при желании подать в суд на представителей прессы, поторопившихся в вынесении приговора.

Еще более драматично сложились отношения прессы с одной из заложниц «Норд-Оста», Яхой Несерхоевой11. За то время, пока она была в больнице и находилась до выяснения всех обстоятельств в изоляторе временного содержания, вышло несколько публикаций. В них не только утверждалось, что она террористка, но и публиковалась ее фотография, придумывались небылицы о поясах шахида, следах гексогена и какойто бабушке, которая разоблачила опасную террористку, и т.п. После выхода Яхи Несерхоевой на свободу и признания ее потерпевшей мне и ее родственникам приходилось прятать от нее эти статьи, чтобы еще больше не травмировать человека, находящегося в тяжелейшем постстрессовом состоянии. Журналистика – слишком серьезное оружие, чтобы столь беспринципно его использовать.

Но такие случаи, к счастью, бывают не столь часто. В повседневной практике самым любимым пунктом правовых притязаний к журналистам является их обвинение в распространении клеветы. Пожалуй, эти претензии можно назвать профессиональным составом обвинения журналистов. Если вы предполагаете, что ваше журналистское расследование приведет именно к таким последствиям, постарайтесь заранее озаботиться проведением правовой и лингвистической экспертиз вашего материала. Экспертизы не бывают лишними. Даже если потом будет по чьей-либо инициативе проведена еще одна экспертиза, и она придет к неутешительным для вас выводам, это приведет к назначению новой комиссионной экспертизы. Разумеется, инициировать ее проведение следует, если вы уверены в своей правоте и не сомневаетесь в должном профессионализме экспертов. Когда эти условия соблюдены, то заранее подготовленная экспертиза, помимо всего, демонстрирует солидность вашей правовой позиции.

Другим необходимым элементом журналистской досудебной дипломатии является точное определение правовой сути претензий. Обычно сторона, считающая себя оклеветанной и оскорбленной, недовольна результатом журналистской работы в целом. Ничто не мешает вам попробовать, желательно официально, выяснить у нее конкретные пункты претензий. По меньшей мере, вы приобретаете серьезный правовой аргумент в пользу того, что сами инициировали процесс урегулирования спора (удался он или нет – это уже будет вопрос к другой стороне). Если оскорбленные лица среагируют на ваши запросы, вы сможете узнать серьезность характера их претензий и уровень подготовленности. Да и накопившуюся злость лучше вылить на вас в частной переписке, чем в ходе суда и предварительного следствия.

Конечно, бывают случаи, что ввиду очевидной предвзятости или крайнего непрофессионализма, а иногда и того и другого вместе, представители суда или следственных органов сами не могут четко определить суть предъявляемых обвинений. Чего стоит официальный вопрос, заданный экспертам со стороны следствия в рязанском деле по обвинению в клевете заместителя главного редактора регионального приложения «Новой газеты» М. Комарова12: использовались ли Михаилом Викторовичем Комаровым приемы скрытого речевого воздействия, и если да, то какие и с какой целью? Какими паранормальными способностями должны обладать лингвисты-эксперты, изучающие газетную статью, и в чем следствие хочет обвинить журналиста, остается только догадываться. Но даже на подобные кавалерийские наскоки от юриспруденции надо уметь грамотно отвечать. Иначе последствия грозят нанести серьезный удар по репутации, нервам, времени, материальному положению, а то и безопасности.

Журналист не должен становиться юристом, но он должен знать право в тех объемах, в которых работники опасных профессий знают приемы оказания первой медицинской помощи. Только в нашем случае это оказание помощи себе. В дальнейшем необходимо обращаться к юристам, желательно в специальные юридические службы по защите интересов журналистов, включающие как юристов, так и адвокатов. Поскольку журналистика стала самой проблемной профессией и в России, и в Беларуси, появление межреспубликанских объединений для выполнения этой цели оказывается в повестке дня. Но все же первую правовую помощь оказываете вы себе сами, и чем более профессиональной она будет, тем меньше проблем вас ожидает при общении с Фемидой.

Опубликовано в журнале «Медиа Эксперт» в 2003 г., № 2 и на сайте Института верховенства права

Последнее интервью Станислава Маркелова

Последнее интервью, подготовленное Настей Бабуровой, и последнее интервью, которое Станислав дал для «Новой газеты» 5 января 2009 г.

[Анастасия Бабурова]: Как вы оцениваете отмену Госдумой суда присяжных при рассмотрении особо важных дел13?

[Станислав Маркелов]: Изъятие из юрисдикции суда присяжных преступлений, связанных с государственной изменой, со шпионажем, с терроризмом, а также с массовыми беспорядками, по сути, означает отмену института суда присяжных как действенного фактора.

Заметьте, что дела, которые относятся к категории так называемых бандитских, где как раз было больше всего нареканий к институту судов присяжных, остаются в их компетенции. Я обращаю внимание, что в европейской практике только две страны исключили госпреступления из юрисдикции присяжных – Испания и Ирландия.

В соседней с Ирландией Северной Ирландии (входящей в Великобританию) были введены военное положение и прямое управление из Лондона. В Испании было де-факто введено военное положение в связи с баскским терроризмом.

Что за военное положение у нас в стране, разработчики этого закона не объяснили. Более того, если бы вы увидели сопроводительную записку к этому фундаментальному изменению в российском законодательстве, в корне меняющему уголовно-процессуальную систему Российской Федерации… Знаете, какого она размера? Это страничка и один абзац!

Вот и все пояснение, причем практически не содержащее никаких аргументов. Обычно минимальные изменения в законодательстве сопровождаются пояснительными записками на 4–8 листах, а здесь страничка и один абзац.

Судя по комментариям тех депутатов Государственной думы, которые с успехом протолкнули этот законопроект, он был введен по принципу sui generis, т.е. по определенному случаю.

Определенный случай – это подготовка для рассмотрения в суде дел, в доказательной базе которых сомневаются правоохранительные органы. С той целью, чтобы суд изначально определил решения по этим делам без вмешательства судов присяжных, так как наши правоохранительные органы, а сейчас и законодательные, боятся, что решение судов присяжных не будет соответствовать их интересам.

Если правовая система будет меняться по принципу sui generis, т.е. по определенным поводам, которые даются правоохранительной практикой, то она у нас отменится вообще. Это означает, что у нас нет законов, а есть только правоприменительная практика, которую аранжируют сами правоохранительные органы.

То же самое касается расширения административных наказаний, по сути, до уровня уголовных преступлений. Это будет означать, что применение этих наказаний не будет связано с какими-либо степенями защиты для граждан. А у нас и сейчас административные протоколы фиксируются судом фактически в стахановском порядке – без разъяснения фактической сути дела. Судьи просто не успевают дело разъяснить. Если это будет предполагать значительные санкции, например арест на несколько месяцев, то человек, попадающий в эту систему, не будет иметь реальной защиты. А подумайте, что такое для человека на несколько месяцев сесть в тюрьму? Это иногда может оказаться сломанной жизнью – потерянная работа, семья, которая остается без кормильца, потеря социальных связей. Это очень серьезное наказание, по сути, уголовное наказание для большинства.

А у нас это хотят внести для административных правонарушений – не преступлений, а правонарушений. Насколько же мы не доверяем нашим гражданам, чтобы даже за мелкие проступки так их судить?

А.Б.: А пункт, который касается организации массовых беспорядков, – не дает ли это дополнительные возможности для борьбы с инакомыслящими?

С.М.: Дело в том, что государственные преступления почти всегда так или иначе касаются инакомыслия. Другое дело, что это инакомыслие действительно иногда бывает противоправным и даже преступным. Если террорист совершает свои преступления из-за идейных мотивов, то он, безусловно, преступник, но одновременно и инакомыслящий. Просто он взял на вооружение методы борьбы, которые абсолютно недопустимы в обществе.

Но если это отдается на общественный суд, то он в лице присяжных определяет, что в этом деле преобладает – желание разобраться с инакомыслием или действительно наличие преступных методов данного лица. Во втором случае, естественно, никто не смотрит на его взгляды, а он несет заслуженное наказание. Но если общественного суда присяжных нет, то это определяется фактически волевым государственным решением.

А.Б.: Дает ли коллегия из трех профессиональных судей, как предполагает новый порядок, возможность для вынесения объективных решений? По сравнению с судом присяжных?

С.М.: Судьи – это государственные чиновники. А госчиновники всегда вписаны в вертикаль власти. Можно сколько угодно говорить о независимости судей, но посмотрите статистику. Сколько судей потеряли свою должность? Много. А сколько из них потеряли свою должность из-за жалоб граждан? Эта цифра может приближаться к нулю.

Получается, что судьи очень жестко подчинены собственной судебной вертикали. А судебная вертикаль, естественно, вписана в вертикаль власти. Поэтому что три судьи, что один, что коллегия из сорока судей… Если они будут рассматривать определенное дело, есть всегда вероятность того, что они станут руководствоваться не правовыми мотивами, а мотивами так называемых государственных или ведомственных интересов.

А.Б.: По поводу условно-досрочного освобождения бывшего полковника Буданова. Может ли это решение вызвать массовые протесты в Чечне?

С.М.: Ситуация на Северном Кавказе – и социальная, и психологическая – серьезно отличается от ситуации в России в целом. Там такие решения необязательно вызывают немедленные реакции, когда выплескивается общественное недовольство, а затем все забывается. Там реакция может быть долговременной. И проявится позже – на Северном Кавказе никто и ничего не забывает. И в данном случае не надо забывать того факта, что, например, чеченского полевого командира и реальных бандитов, которые руководствовались сепаратистскими идеями и исламистскими идеями, никто никогда не пытался освободить условно-досрочно.

А ведь в данном случае мы говорим о преступлениях одного уровня – особо тяжких преступлениях против личности, которые состоялись приблизительно в одно и то же время. Причем в отношении деяний полковника Буданова мы можем даже говорить о более отрицательном влиянии на общественное мнение. Потому что чеченские сепаратисты и исламисты совершали свои преступления не под лозунгами Российской Федерации, а наоборот – под лозунгами прекращения действия российских законов, российской власти.

А Буданов был лицом, которое представляло именно российскую власть и российские силовые структуры. Соответственно его действия – это прямая дискредитация российской власти. А сейчас эту дискредитацию продолжил суд, показывая, что никакой объективности в оценке схожих преступлений на одной и той же территории, в одном и том же вооруженном конфликте ждать не приходится.

А.Б.: И к каким результатам это в принципе может привести?

С.М.: Это может привести к утверждению мнения Северного Кавказа, что российская судебная система не работает. Либо работает по политической указке, выполняя определенные политические функции, нарушая принцип объективности и универсальности.

В любом случае – будет ли кратковременный взрыв общественного недовольства или длительная затаенная обида – крайне неприятных последствий не избежать.

Опубликовано в «Новой газете» 21 января 2009 г.

Последняя пресс-конференция Станислава Маркелова: «Незаконный выход Буданова из колонии»

Выступление Станислава Маркелова 19 января 2009 г. на пресс-конференции в связи с условнодосрочным освобождением полковника Буданова. Это была вторая пресс-конференция на эту тему, первая прошла на неделю раньше – 12 января 2009 г.

На вопрос, заявленный темой сегодняшней пресс-конференции, мало кто может ответить, включая самого Буданова. 24 декабря принимается решение об УДО на основании лживых фактов, предоставленных прокуратурой, которая заявляет, что по делу Буданова невозможно найти потерпевших, что сам Буданов не представляет общественной опасности. Я напомню: несмотря на то, что семья Кунгаевых находится сейчас в Норвегии, они вынуждены были обратиться в полицию в связи с угрозами, поступившими в их адрес, а одна из дочерей находится под личной охраной, которую правоохранительные органы не предоставляют без веских оснований. Сейчас я могу говорить об этом совершенно свободно, имея доказательства, что прокуратура врет. Если бы это было не так, они бы уже подали на меня в суд.

Если бы сторона потерпевших не имела права обжаловать решение суда, то Буданова бы выпустили еще 3 января. Раз его не отпустили, значит, на тот момент суд решил, что потерпевшая сторона имеет право подавать жалобу. В УПК четко написано, что любые участники процесса имеют право обжаловать решение суда. Когда один человек несколько раз на дню меняет свою точку зрения, ставится вопрос о его вменяемости. В данном случае несколько раз на дню меняет свою точку зрения суд. Нормы права здесь и рядом не лежали. На мои запросы относительно освобождения Буданова Димитровградский суд отвечал по факсу. Я вообще не понимаю – когда это официальная переписка велась по факсу? Вместо того чтобы посылать официальный документ с печатями и т.д., мне его отправляют по факсу. Такое впечатление, что они мне интимную переписку устроили.

Кому это выгодно? Как ни странно, Буданову это невыгодно. Потерпел бы еще немного – и легально бы вышел на свободу. Ему было бы это намного выгоднее. Невыгодно это и суду – так подставляться. Если говорить о политических силах, я уверен, что разным группам, симпатизирующим Буданову, это тоже невыгодно. Буданов им нужен как герой, а не как раскаявшийся преступник. Это невыгодно и прокуратуре, которая играет в молчанку. Вы хоть одно заявление от них слышали? Хоть формальное? Хоть отбрехивание? Такое ощущение, что они сами подталкивают общественное мнение к мысли, что это был заказ.

Не нужно забывать, когда и в каких условиях началась эта история. Восемь лет назад за справедливостью люди в Чечне не обращались в суд, а шли в лес. Потом обстановка постепенно начала немного меняться – сколько усилий на это было положено, сколько труда, чтобы люди обращались не к сепаратистам, а в суды. Поэтому в контексте дела Буданова более наглую демонстрацию того, что зря вы это делали, трудно представить. Это освобождение выгодно тем, кто бегает по горам, потому что нет законного решения об освобождении Буданова. Если бы хотели соблюдать хоть минимум законности, подождали бы решения Ульяновского суда и более-менее легально освободили бы. Кому это выгодно? Тем, кому выгодно, чтобы российские правовые институты на Кавказе не установились.

Раз правоохранительные органы бездействуют, я вынужден взять на себя их функции. Решение об отказе в подаче жалобы на освобождение Буданова будет обжаловано, потому что меня не интересует мнение какого-то судьи Дубова14, меня интересует мнение председателя Верховного суда Лебедева.

За Будановым числятся еще преступления. Сейчас идет доследование15. Когда мы начинали дело против Буданова, мы не хотели распыляться, а сосредоточились на наиболее доказательных фактах, решили добиваться обвинения по одному эпизоду. Факты эти были общеизвестны, их нельзя списать на военное время, это факты отношений лично Буданова с мирными жителями, которые приходили к нему без оружия. Прокуратура молчала об этом девять лет. Я буду требовать поднятия материала.

Сейчас вопрос к следственным органам, чтобы доследственные действия перешли в расследование. Срок давности еще не прошел, он составляет 15 лет. Как же лицо с таким хвостом оказалось общественно безопасным? Прокуратура обязана реагировать на противоправные факты. Если бы я врал, на меня уже подали бы в суд.

В данный момент я намерен, во-первых, подать официальную жалобу на письмо, подписанное судьей Дубовым. Когда я узнал об освобождении Буданова, я сразу заявил, что, как только будет известно, кто дал приказ о выходе, мы подаем в суд на этого человека, это статья, поскольку решение незаконно. Этим человеком сделали какого-то судью Димитровградского горсуда Дубова.

Во-вторых, я намерен обратиться в управление Генпрокуратуры на Северном Кавказе с просьбой взять под свой контроль проверку по фактам преступлений, совершенных Будановым, и возбудить уголовное дело.

В-третьих, до 29 января я жду ответа от председателя Верховного суда Лебедева.

Мне бы не хотелось выводить это дело из внутрироссийской плоскости, я стараюсь решить эти вопросы внутри страны. Но если прокуратура и суд уйдут в блиндажи, если все спрячут головы в песок, если все сыграют в страусов, я вынужден буду перевести это дело в область международного суда.

Опубликовано на сайте Института верховенства права: www.ruleoflow.ru

Речь Станислава Маркелова – адвоката потерпевшего на первом процессе «Кадета»

Выступление в Октябрьском суде г. Грозного 25 марта 2005 г. на процессе, связанном с исчезновением в 2001 г. Зелимхана Мурдалова, которого вывез в неизвестном направлении милиционер Лапин по прозвищу «Кадет»16.

Ваша честь! Меня много раз спрашивали, почему я работаю в этом регионе РФ, не страшно ли мне здесь работать, также как и любому человеку, который сюда приезжает, тем более постоянно живет. Но я понимаю, что Чечня – это больше чем ее географические границы. На протяжении десяти лет здесь безвластие и это распространяется на всю Россию и даже больше, чем на Россию. Наводить порядок, приводить ситуацию в соответствие с законом нужно непосредственно на той территории, где беззакония начались. Преступник должен отвечать там, где совершил преступление, а не в Москве, в Ростове и даже не в Страсбурге. Только в этом случае право будет демонстрировать себя как реальную силу. Расследованное дело является одним из самых ярких примеров этого произвола и безвластия, и оно не может быть оправдано борьбой с НВФ, поскольку даже задержание Зелимхана Мурдалова, хотя оно и было незаконным, никак не было связано с какими-либо обвинениями в участии в НВФ. За все время следствия только однажды от свидетеля Кондакова звучало обвинение в участии в НВФ и то не в адрес Зелимхана Мурдалова, а в адрес его отца. И тогда же был выяснен его клеветнический характер. Поэтому в отношении Лапина не может применяться действующая амнистия, так как она распространяется на участников вооруженного конфликта, а Лапин никоим образом в конфликте не участвовал.

Кроме того, амнистия является актом гуманизма государства по отношению к лицам, признавшим свою вину или раскаявшимся в содеянном. Лапин вину свою не признал, в содеянном не раскаялся. Следовательно, амнистия не может применяться ни по фактическим, ни по процессуальным основаниям. Нельзя также признать потерпевшего хоть скольконибудь виновным в совершении каких-либо противоправных действий, так как незаконность его задержания доказана и работниками милицейского следствия и работниками прокуратуры. Свидетели, которые подписали протокол изъятия наркотиков, находились в зависимом положении от лиц, производивших изъятие, и сами, опасаясь за свою безопасность, не имели возможности отказаться от подписи. Поэтому были вынуждены ставить подписи, о чем они указали в зале суда. Незаконность пребывания потерпевшего в изоляторе временного содержания (ИВС) подтверждается тем обстоятельством, что его вообще не было в списках задержанных. Кроме того, в показаниях врача Малюкина четко указано, что на теле Мурдалова не было никаких следов применения наркотиков, и Мурдалов не находился в состоянии наркотического опьянения.

Помощник прокурора г. Грозного Баталов заявил, что территория, контролируемая Октябрьским ВОВД была похожа на Бермудский треугольник, где регулярно совершались противоправные действия. При этом он заявил, что именно на территории, контролируемой Октябрьским ВОВД, было найдено 64 трупа. Это не частное заявление, а официальные показания должностного лица. По показаниям иных свидетелей, Лапин отличался особенной жестокостью даже в этом подразделении. Неудивительно, что обвиняемый ссылается на лестницу, как на причину падения Мурдалова, поскольку это обычное определение при получении телесных повреждений или даже гибели внутри милицейских объектов. Однако впервые лестница стала виновной не только в получении телесных повреждений, но и в исчезновении человека. После осмотра потерпевшего врачом Малюкиным и его вывода, что такие повреждения невозможны при падении с высоты собственного роста или с лестницы, уже не имеет значения, какого размера или высоты была там лестница. Зелимхан Мурдалов сам сказал, что получил повреждения при падении с лестницы, опасаясь, наверное, новых побоев, поэтому в его слова не поверил даже врач. Впоследствии в камере он четко и неоднократно говорил, что к нему применялись пытки, в том числе указывал на позывной лица, который его пытал. Телесные повреждения у Мурдалова заметил и начальник ИВС Гульнев. При этом ссылки обвиняемого и его защиты на сговор всех свидетелей выглядят нереальными, так как невозможно себе представить сговор начальника ИВС и бывших задержанных, а также гражданского врача и всех экспертов, дающих заключение против Лапина. Тем более что начальник ИВС прекрасно понимал, что в случае дачи им заведомо ложных показаний он несет уголовную ответственность, и вряд ли он стал придумывать что-либо в своих показаниях. Наверное, по версии обвиняемого в заговоре против него участвовали все работники предварительного следствия, и заместитель генпрокурора Фридинский, подписавший обвинительное заключение, и Генеральный прокурор РФ Устинов, которому Лапин неоднократно жаловался, и Президент РФ Путин. Вряд ли столь широкий круг лиц был заинтересован в том, чтобы осудить Лапина.

На самом деле отсутствие какого-либо сговора доказывает поведение одного из основных свидетелей Кациева, который первоначально вообще не понимал причину своего привода в судебное заседание и свой статус. Именно этот свидетель дает четкие показания о том, что Мурдалов лично говорил ему, что Лапин избивал его, и впоследствии он нашел в милицейской машине, принадлежавшей Октябрьскому ВОВД, медный браслет Зелимхана Мурдалова. Эти показания полностью подтверждаются и показаниями других сокамерников и утверждением начальника ИВС Гульнева.

В ходе предварительного следствия, так же как и в суде, обвиняемый неоднократно менял свои показания. Он имеет на это право, но это дает основания сомневаться в правдивости его каждой новой версии. Ссылки Лапина на применение физического насилия в чеченском РУБОПе17, как на причину изменения своих показаний, выглядят несостоятельными, так как он постоянно менял свои показания и до ареста, и после освобождения из-под стражи. Показания, данные в период нахождения в ОРБ-2, вообще не были включены в обвинительное заключение. Другое объяснение обвиняемого, что он не понимал характера дела и не разбирался в законодательстве, выглядит вообще несерьезным, так как он имеет высшее юридическое образование, и до момента ареста занимался правоохранительной деятельностью, работал следователем. Если он не знает закона, то как он проводил следственные мероприятия. Следствием накоплена такая доказательная база, что доказательств вины Лапина хватило бы не на один приговор. Поэтому я полностью присоединяюсь к позиции прокурора и прошу признать Лапина виновным по всем трем предъявленным статьям обвинения и назначить ему максимальное наказание.

Кроме того, в ходе судебного следствия раскрылись факты причастности к совершенным преступлениям иных лиц, которых предварительное следствие считало неустановленными. В связи с этим прошу выделить материалы из уголовного дела и передать прокуратуре: в отношении Прилепина – за превышение должностных полномочий и нанесение тяжких телесных повреждений; в отношении Минина, Варлакова, Журавлева – по факту превышения должностных полномочий. Четко вину и относимость к преступлению каждого из них должна установить прокуратура. Причиной таких жестких, но справедливых требований является не желание отомстить преступникам, поскольку в Чеченской республике легче прибегнуть к мщению, а не идти по долгому, законному пути, а необходимость установить власть правосудия. А также для того, чтобы люди, пострадавшие от преступников, могли обратиться в правоохранительные органы. Я прошу суд вынести обвинительный приговор. Я считаю также, что это дело даст нам шанс перейти на мирные рельсы.

Публикуется впервые

Речь Станислава Маркелова – адвоката потерпевшего на втором процессе «Кадета»

Выступление в Октябрьском суде г. Грозного 6 ноября 2007 года

Уважаемые судьи, процесс, действительно, странный18. Мы знаем мало процессов по серьезным преступлениям, которые длятся семь лет, но даже сейчас есть понимание, что при любом решении суда это далеко не конец. Настрой сторон не стал мягче друг к другу, наоборот, более принципиальным. Понятно, что любое решение суда вызовет неудовольствие одной или другой стороны.

Обычно считается, что адвокат должен всегда защищать интересы обвиняемого, хотя в реальности это далеко не так. Это особенно относится к тем процессам, где число потерпевших очень большое. В данном случае потерпевшими оказались чуть ли не все граждане республики, в первую очередь те, кто не принимал реального участия в боевых действиях. У кого было оружие, могли себя защитить, а у кого оружия не было, страдали в первую очередь, и именно от тех, кто должен был их защищать. В данном случае граждане оказались между молотом и наковальней, между теми, от кого они должны были защищаться, и теми, кто должен был их защищать. И там, и там они чувствовали себя в положении потенциальной мишени.

Используя профессиональный навык, я пытался представить себя в положении адвоката Кадета-Лапина и высчитать все его варианты защиты. В ходе следствия он умудрился пять раз поменять свою позицию. Конечно, можно поменять ее и сорок раз, но раз прозвучали все версии, я повторю все аргументы, которые он выдвигал начиная с первых дней допросов.

Первая версия: Зелимхану Мурдалову были нанесены побои не сотрудниками Ханты-Мансийского ОМОНа, а федералами, которые его задержали. При этом, правда, свидетельница Ибахиева, которая находится в очень плохих отношениях с теми же федералами (по ее словам, они избили ее мать), прямо показывает, что задержание Мурдалова было, а вот избиения – нет. Двое других свидетелей, Дошукаев и Сулейманов, говорят одно и то же: на момент, когда их вызвали в качестве понятых, Зелимхан Мурдалов был чистым, т.е. без следов побоев. Следователь Журавлев опять-таки поясняет, что никаких следов побоев не было. Я не думаю, что четыре человека могли сговориться, включая следователя Журавлева.

Следующая версия та, что возникла в ходе следствия: виной всему оказалась лестница. Я прекрасно понимаю, что лестница – это самое страшное место во всех милицейских отделениях. Если возникают повреждения, убийства, то всегда виновата лестница. Но обратите внимание, у каждого, кто сюда приходил в качестве свидетелей, находившихся в камере изолятора, я спрашивал, не падал ли кто-нибудь в тот вечер с лестницы. На меня смотрели с каким-то удивлением. Согласитесь, если человек высокого роста, каким был Зелимхан Мурдалов, падает с лестницы, то не слышать это падение просто невозможно. Наверное, врач Малюкин находился тоже в сговоре с нами, еще с той страшной ночи, если он сразу написал, что эти повреждения невозможны при падении с лестницы. И я не верю, что при падении с лестницы может быть оторвано ухо, повреждены внутренние органы, отбита промежность и так далее. Что это за лестница такая?

После этого на этапе следствия вдруг возникает один из убитых сотрудников милиции г-н Таймасханов как должностное лицо, которое якобы причастно к данному преступлению. Надо отметить, возникает он, по удивительному стечению обстоятельств, после своей гибели. Мы знаем, что наиболее простой и распространенный способ снять с себя вину во всем уголовном мире – это перенести ее на тех, кто пропал, или на тех, кто погиб. Вопрос в другом: зачем тогда Лапин подделывал документы, касающиеся освобождения из этого здания Мурдалова, за какое-то иное лицо. Это такая странная дружеская помощь или же с нами в сговоре оказываются неизвестные нам люди: ставропольские медики, почерковеды и другие эксперты? Причем, обратите внимание, эти экспертизы проводились даже не по назначению прокуратуры Чечни, они проводились по назначению управления Генпрокуратуры на Северном Кавказе в Ессентуках. Все они, наверное, тоже вошли в единый круг по сговору за осуждение Лапина.

Лапин утверждает, что 3-го числа он отдыхал и именно поэтому не мог нанести Зелимхану Мурдалову телесные повреждения. Почему же тогда на него указывают все сокамерники потерпевшего? Определить его было очень легко: по выбритому знаку на затылке. Каким образом в кругу лиц, четко указывающих, что именно Лапин выводил с утра Мурдалова, оказался еще и начальник ИВС Гульнов?

Наконец, последняя версия, которую мы услышали. Она звучала и на предыдущих заседаниях: «Меня запутали, меня обманули, я не думал, что я обвиняемый, я был свидетель, меня сделали подозреваемым, мне что-то прикрыли на первой странице допроса и делали прочие нехорошие вещи следователи, они угрожали мне арестом». Если бы перед нами сидел четырнадцатилетний подросток, я бы еще поверил. Если бы на месте подозреваемого сидел крестьянин из глубокой деревни, я бы поверил. Но когда эти слова мы слышим от лица, имеющего высшее юридическое образование и постоянно работавшего в уголовной системе, жалобы на то, что его самого обманули следователи, то какой же он тогда оперативный работник? Или он не знал закон, что даже как свидетель на допрос он мог прийти с адвокатом? А почему следователи не должны были ему верить? Ведь человек, имеющий высшее юридическое образование и работающий в сферах уголовного права, может сам себя защитить, причем подчас лучше любого другого адвоката. Либо человек работал оперативником и имеет опыт работы в подобных делах, либо не надо говорить, что меня много раз обманывали и именно поэтому я менял свои показания.

Меня меньше всего интересуют те показания, которые даны Лапиным в ОРБ-2. Я говорил об этом еще на предыдущем заседании. Невозможно себе представить более четкой доказательной базы преступления и без показаний Кадета в ОРБ-2. Его причастность подтверждается двумя выводами экспертиз, причем обе дополнительные; свидетельскими показаниями лиц, с которыми имел общение Лапин; свидетельскими показаниями сослуживцев или лиц, которые не имели никакой ведомственной подчиненности и которые вообще не являлись жителями республики, как, например, врач Малюкин. Что еще нужно для доказательной базы?

Лапин утверждает, что нет лиц, конкретно указывающих на него. Это не так. Обратите внимание, что у всех, кто здесь был, я под протокол выяснял, есть ли какие-нибудь основания оговаривать обвиняемого. Защита обвиняемого подозревает свидетеля Кациева в желании оклеветать бывшего оперативника. Однако что бы ни говорил Кациев – выгораживает он его или нет, клевещет или нет – на судьбу Кациева это никак не повлияет, он сидит по другому делу. И потому у него нет никаких оснований говорить неправду. Лапин сам признал, что говорящий здесь о пытках и жестокости Хадаев просто не работал с Лапиным, следовательно, у него нет оснований его оговаривать. Более того, Хадаев прямо сказал, что ему жалко Лапина, который здесь находится один. Свидетель Исраилов, прямо указывающий на применение пыток Лапиным, в том числе в отношении потерпевших, также по утверждениям самого Лапина с ним не работал. То же самое касается и свидетелей Далаевых и Дашукаевых. Что же это за заговор, неужели включающий и зам. Генерального прокурора Фридинского, подтасовывающего документы ради одного лица, чтоб его обвинить?

Или же есть элементарное объяснение, четко проскальзывающее на первых допросах самого обвиняемого. Он не предполагал, что это приведет к тем самым последствиям, которые происходят сейчас. Он никогда не думал, что его будут судить. Он считал, что будет та самая ситуация, о которой рассказывал прокурор Баталов19, – когда на попытки вызвать милиционеров в прокуратуру, вместо милиционеров или вместе с ними появилась куча вооруженных людей, буквально берущих штурмом здание прокуратуры, устраивающих там погром, берущих прокуратуру под стволы бронемашин, издевающихся над прокурорскими работниками. Естественно, в такой ситуации о какой-то ответственности говорить невозможно.

Это дело особо значимо, потому что оно ставит вопрос не об одном человеке. Значимость заключается в том, что в любом месте, в любом регионе, тем более в том, где произошли столь страшные драматические события, ставится вопрос, что превыше всего. Либо власть человека с ружьем, либо уверенность любого гражданина, что можно прийти за своей защитой в милицию и не оказаться пропавшим на следующее утро, что его хотя бы попытаются защитить. Уверенность, что он сможет прийти в прокуратуру и прокуратура будет разбираться с его делом, а не говорить, что мы сами их боимся. И самое главное, это не вопрос одного Лапина, Лапин – это просто винтик в механизме. Но я не согласен со свидетелями, которые его жалели, мол, из-за вот этой выбритой надписи «Кадет» он один попал под суд. Но свидетели не знают российских законов и очень сильно ошибаются.

Лапину повезло. Дело в том, что со времени этого инцидента прошло более пяти лет. А по нашим законам, если в течение пяти лет человек является пропавшим без вести, он может быть признан погибшим. Если бы уголовное преследование Лапина началось не тогда, а допустим, сейчас, к нему можно было бы применить не ст. 111 ч. 3 УК РФ (нанесение тяжких телесных повреждений с отягчающими обстоятельствами), а гораздо более серьезную статью. Из-за того, что сегодня Зелимхан Мурдалов может рассматриваться как погибшее лицо. И сами понимаете, что это уже статья «убийство» или ст. 111 ч. 4 (нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека), что практически не отличается по тяжести наказания за убийства. Законодательство не позволяет утяжелять статьи по сравнению с первоначальным обвинением, данным на предварительном следствии. Потому Лапину очень повезло в плане предъявления обвинения.

Да, он оказался исполнителем, причем наиболее ретивым исполнителем, раз его так четко все запомнили. В отделе Ханты-Мансийского ОМОНа находилось на тот момент гораздо большее число людей, однако, обратите внимание, здесь повторялись одни и те же: Лапин, Кадет, Алекс, Алекс-Лапин, Минин. То есть одни и те же лица отличались повышенной жестокостью. Я понимаю, в той ситуации реальная власть была только у тех, кто имел силу и жесткость. Но если эту тенденцию не остановить, если не восстановить силу права, то она будет расползаться все дальше и дальше. Я прекрасно понимаю, что сила права устанавливается только по одному очень простому критерию: человек должен нести ответственность за содеянное там, где он содеянное совершил, независимо от того, где он живет, какой национальности, какое должностное лицо. Только на этом держится сила закона.

Еще об одном. Этот вопрос, наверное, задавал здесь каждый участник процесса: зачем я вошел в это дело. И я задавал себе этот вопрос. До этого дела я ни разу не был в Чечне и Чечни вообще не знал. Когда я приехал, захотелось очень простых вещей, чтобы я здесь работал так же, как и в любом другом регионе. Я постоянно бываю в различных регионах.

Очень важно, чтобы здесь у любого человека, в том числе и у Лапина, был адвокат, постоянно его защищающий. Адвокат, а не электропровода, которые привязываются к ушам задержанного, чтобы, когда Лапин крутил диск, его било током, и это называлось «Звонок адвокату». Для того чтобы и у обвиняемого Лапина была элементарная медицинская помощь, хотя бы на уровне таблеток анальгина, а не дубинка с надписью «Анальгин», которая применялась тогда, когда человек просил медицинской помощи. Для того чтобы лестницы не были инструментами пыток в милицейских отделениях. Чтобы родственники знали, где находится задержанный, могли прийти к нему на свидание и передать ему необходимое. Чтобы им не сообщали на следующее утро, что их родной человек отпущен, одновременно находится в больнице, улетел в космос, куда угодно, только к нам не приходите. Для того чтобы можно было обратиться в прокуратуру и прокурорские работники сами не боялись преступников. Кажется, что это элементарно. Если мы здесь и сейчас не установим власть и право, которые должны быть в каждом регионе, мы этого не добьемся никогда. Это вопрос принципа, вопрос больше одного процесса: либо устанавливается сила права, либо эта сила отдается автомату и взяткам.

В этом деле мы умудрились собрать очень серьезную доказательную базу в экстремальных условиях, причем намного большую, чем необходимо для подтверждения обвинения. Дело, которое слушается сегодня, можно квалифицировать по более серьезным статьям, чем существующее обвинение, доказательная база подтверждена экспертными заключениями, показаниями свидетелей, показаниями сослуживцев, показаниями специалистов. А защитой Лапина и самим Лапиным было дано множество взаимоисключающих версий. Поэтому я прошу признать его виновным по всем предъявленным обвинениям и назначить максимальное наказание, которое предусмотрено Российским законодательством по данным предъявленным статьям.

Опубликовано на сайте Института верховенства права: www.ruleoflow.ru

Сила закона против закона силы

Это полный текст интервью С. Маркелова, которое в печатном издании сборника было опубликовано с существенными сокращениями. Для этой цели в интернет-версию добавлены страницы (42-1–42-8)

PIPSS.ORG: Вы работали адвокатом в деле Буданова, и вы создали Институт верховенства права. Этот институт давно существует?

Станислав Маркелов: Около двух лет.
P.O.: А кто его создал?
С.М.: Я.
P.O.: В каких регионах он работает в России?
С.М.: Если я не ошибаюсь, в России он работает в 22 регионах, плюс в СНГ (Белоруссия, Украина).
P.O.: А как это финансируется?
С.М.: Никак. Методом «общего котла».
P.O.: Значит Вы – коллегия адвокатов, и к Вам обращаются?
С.М.: Нет, мы не коллегия адвокатов – каждый из нас находится в своей коллегии. Мы – общественная организация. И у нас не только юристы: к нам уже присоединились журналисты, которые занимаются правовой тематикой, социологи, переводчики, психологи...
P.O.: Но у вас есть помещение?
С.М.: Помещение минимальное: в каких-то регионах оно побольше, а в Москве мы буквально ютимся. Арендуем небольшую комнату в центре города, но это очень дорогая аренда. Мы вообще не имеем ни грантов, ни финансирования.
P.O.: Сколько военных дел вы вели?
С.М.: Постоянно веду их.

Дeло 1 – Oфицер против солдат

P.O.: Cмогли ли бы вы выбрать два-три дела?

С.М.: Дело, которым я как раз сейчас занимаюсь, рассматривает Волгоградский военный суд. Фабула там такая: ночью, в военную часть приходит информация: «наш караул избит». Нападение на караул является воинским преступлением, причем тяжким. Естественно, поднимается тут же весь взвод, и обнаруживает пьяного офицера в гражданском и кучу пьяных контрактников, только что вернувшихся из Чечни. Это – те, кто напал на караул. Все произошло больше года назад, а дело рассматривается сейчас, и я сейчас часто езжу в Волгоград. Офицер выскакивает и орет матом: «Я сейчас вам всем дам по морде». Его отпихивают, пытаясь напасть на контрактников, избивших караул. Начинается массовая драка, офицер участвует в драке, и его самого бьют. Все это. возможно, прошло бы незамеченным, но тут приезжает комиссия Генштаба, чтобы хоть както прикрыть действия офицера. А поскольку за действия офицеров отвечает руководство, то в отношении двух солдат-срочников возбуждают уголовное дело по факту нападения на офицера. А то, что офицер был пьян, и был в гражданской форме, и то, что он сам полез драться....

P.O.: Он не имеет права быть в гражданской форме?

С.М.: Тогда непонятно – офицер ли это был вообще? На все эти факты никто уже не обращает внимания. Как только кто-то из солдат начинает «активничать», ему вменяют статью. Например, статью за вымогательство – только из-за того, что другой солдат не возвращал долг, а он его потребовал вернуть. А тот суд идет до сих пор. Это типичная ситуация, когда прикрывают действие офицеров путем возбуждения уголовных дел против солдат.

P.O.: А тот, другой солдат – не срочник?

С.М.: Те, против кого возбудили дело – срочники. А тот, другой – контрактник.

Р.О.: Когда вы употребляете слово «солдат», это может быть и срочник, и контрактник?

С.М.: Да. Это общий термин. Рядовой. Это типичное дело – именно в том плане, что преступление офицеров покрывают за счет солдат. В данном случае это массовая драка. Плюс к этому, имеются общие военные проблемы, которые возникли еще в 90-е годы. Тогда возникла страшная ситуация с хозяйственными преступлениями в армии, потому что Гайдар разрешил там коммерческую деятельности. И все военное имущество стало распродаваться на корню.

P.O.: Это для людей было вопросом выживания?

С.М.: Для многих это был вопрос выживания, но сначала кто-то набивал карманы, а оставшиеся – выживали. Распродавали тогда всё, что только можно. Я не знаю, как насчет оружия массового уничтожения – не могу дать гарантию, что его не продали, потому что распродавалось все. Включая солдат – как «рабов» для строительных нужд.

P.O.: В этом деле вы защищаете солдат?

С.М.: Да. Одного из них, но позиция у них общая. Кстати, второго защищает адвокат Тихомирова – та самая, которая была со мной в деле Буданова. В деле Буданова она, так же как и я, защищала потерпевшую сторону. Она защищала потерпевшую сторону и в деле Ульманa.

Дело 2 – Прокуратура против Комитета солдатских матерей

С.М.: Второе дело, о котором я могу Вам рассказать, это дело, которое вела военная прокуратура в отношении Людмилы Ярилиной, руководителя Комитета солдатских матерей во Владимире. Она регулярно спасала парней из армии, и в данном случае она спасла двух ребят. Одного из них избивали сослуживцы в военной части, а второй после ранения попал в госпиталь из Чечни, и «почему-то» не захотел туда вернуться. У него было тяжелое ранение, его контузило от взрыва. Ярилина с помощью врача помогла установить диагноз этим двум парням, который показался военной прокуратуре некачественным, и она возбудили дело по поводу того, что Ярилина, якобы, умышленно помогала уклониться от армии. Интересно, что поскольку наши гражданские судьи, как правило, менее чистоплотные, военная прокуратура специально перевела это дело в общегражданский суд.

P.O.: Это законно?

С.М.: Раньше это было недопустимо, а сейчас законно. Гражданский прокурор не может передать дело в военный суд, а военный прокурор может передать дело в гражданский. В деле участвовали военные прокуроры, причем уровня Центрального военного округа, а это довольно серьезный уровень. Это дело было из ряда вон выходящее, потому что свидетелей – тех, которые должны были показать, что Ярилина действительно договаривалась с врачами, чтобы вытащить ребят, – привозили сами военные прокуроры, в наручниках. Есть соответствующие фотографии. Это дело я вел вместе с адвокатом Василием Васильевичем Сызгановым, у которого военные суды – основная специализация. Ярилину осудили, но дали условный срок20, и она находится на свободе, так что с ней можно связаться. Она, кстати, неоднократно бывала в Чечне.

P.O.: В первую чеченскую кампанию?

С.М.: Да. Это дело показательно тем, что душили организационную оппозицию, не давали возможность вытаскивать людей из армии – тех, кому не хотелось там служить, на кого оказывали давление, обычное физическое давление. Одного из этих солдат избили, и его уже из госпиталя вытащили.

P.O.: Его вытащили, потому что его избили?

С.М.: Да. А второй, который был ранен, после госпиталя не захотел возвращаться в часть. Дело возбудили, и несмотря на кучу нарушений (например протокол допроса вели разные люди, даже почерк был разный), никаких реальных доказательств не было. Вытаскивали свидетелей, как я вам уже говорил, в наручниках. К сожалению, существует то, что мы называем «позвоночное право», не от «позвонка», а «по звонку». Звонят высшестоящие судьи или представители власти. Должность судьи является все-таки привилегированной: они получают хорошую зарплату, у них хорошие ставки за выслугу лет, дополнительные оплаты, и все это обидно потерять.

P.O.: В деле Буданова судье позвонил вышестоящий?

С.М.: Мы это не можем доказать, но есть предположения. Более того, эта практика является «секретом полишинеля»: об этом никто не говорит, но все понимают, что так оно и происходит.

P.O.: Как можно это доказать?

С.М.: Никак. Точно так же, как то, что заранее выносят приговоры, еще до окончания судебного следствия. Это общая практика: приговоры выносится до окончания суда, еще до прений сторон, которые считаются, формально, самой важной частью процесса. Это подведение итогов со стороны обвинения и защиты мы называем «выступлением клоунов»: ведь приговор уже есть.

P.O.: А то, что военных судят военные, является ли это прeпятствием?

С.М.: Нет, это не прeпятствие. Да, офицеры, если есть возможность, пытаются скинуть вину на нижестоящих или на рядовых, но это общая проблема, не только военных. Начальство на гражданке точно так же пытается найти «стрелочников» из нижестоящих. Просто у военных это более заметно из-за военной иерархии. Более того, когда ставится вопрос о необходимости существования военных судов, то – да, у них есть специальный отдел уголовных преступлений: дезертирство, самоволка и прочее... Но ведь такие же особые преступления есть у таможенников. И что же – нам теперь создавать делать отдельные таможные суды ? Конечно, формально-юридически такой аргумент имеет силу, но поскольку военные суды и судопроизводство у нас выше по профессиональному уровню, чем общегражданские...

P.O.: Чем Вы это объясняете?

С.М.: Тем, что они считают себя привилегированной частью судопроизводства, и, может быть, тем, что гражданские суды часто бывают сильно связаны с органами власти. Военные суды все-таки выделены в отдельную иерархию, и поэтому степень подчинения у них меньше. Хотя все это очень усреднённо, и взяточничество, а также непрофессионализм, там тоже присутствуют. Но в среднем уровень военного правосудия выше.

P.O.: То есть это лучше, что военные судят военных?

С.М.: Да, как ни странно. Хотя, если брать с чисто правовой позиции, должно быть все у всех одинаково.

P.O.: А кроме Буданова, кроме Ульмана, Аракчеева, есть ещё дела связанные с Чечней, которые до суда дошли?

С.М.: Есть одно дело, но поскольку там милиционеры, а не военные, дело слушалось в общегражданском суде.

Дело 3 – Полицейский произвол

С.М.: В деле Лапина, я был адвокатом, а Анна Политковская там являлась потерпевшей21. Это первое дело, где суд прошел именно в Грозном, по месту происшествия. И это дело оказало большее влияние, чем дело Буданова, потому что принципиальным моментом было то, что суд происходил не за 2000 км в Ростове, а прямо там, в Чечне. Оно начиналось, когда еще шла война – в Заводском районном суде города Грозного.

P.O.: В каком году

С.М.: Суд начался в 2003, если я не ошибаюсь. То есть война еще шла.

P.O.: В чем был обвинен Лапин?

С.М.: В нанесении тяжких телесных повреждений с отягчаяющими обстоятельствами, в превышении должностных полномочий с отягчаяющими обстоятельствами, в должностном подлоге. Он еще подделывал документы, пытаясь доказать, что это не он. Первоначально ему дали 11 лет лишения свободы – больше, чем Буданову. Верховный суд вернул это дело обратно, и на втором суде, тоже в Грозном, с него сняли только последюю статью – за истечением срока давности (подделка документов – срок давности 2 года), и дали 9 лет лишения свободы.

P.O.: В колонии?

С.М.: Да в колонии, в Нижнем Тагиле. Бывшие милицейские сидят отдельно. Кассационная инстанция утвердила этот приговор, слово за Верховным судом. Это дело было особо значимо, потому что впервые показало, что насилие над местными жителями может быть обжаловано в правоохранительных органах. И что они отреагируют, и суд примет реальное решение. То есть до этого в Чечне в течение 10 лет не знали, что такое суд. Там знали, что такое автомат, знали, что такое взятка. И там, было «право взятки», было «право автомата». То есть если пропал родственник, или его убили, вы шли к боевикам и платили, чтобы они своими руками навели порядок, отомстили. А тут вдруг жители увидели, что возможно восстановление справедливости через суд. Они на этот суд ходили, как на зрелище.

P.O.: Это было публично?

С.М.: Да. Открыто, публично.

P.O.: Кто был судья?

С.М.: На втором суде – Мамева, чеченская судья.

P.O.: Первый судья тоже был чеченцем?

С.М.: Да. Межидов. Там была коллегия из трех судей.

P.O.: Где они образование получили?

С.М.: Образование они могли получить там, но часть из них жила в Ингушетии, в соседней республике.

P.O.: А прокурор?

С.М.: А прокурор – русский, это тоже было очень важно. Было важно, что и адвокат потерпевшей стороны, и прокурор были русские. Это показало, что речь идет не о межнациональном конфликте, а именно об установлении российских норм права в Чечне. Кстати, если Вы посмотрите на общеизвестный портал Кавказ-центра (сайт кавказских исламистов), то там об этом деле очень много написано. Меня это очень порадовало, потому что активисты Кавказ-центра очень плохо относились к этому делу – для них, чем хуже, тем лучше. А это дело показало, что на территории, которую они считают своей вотчиной, могут быть установлены нормы российского права. Вы ведь понимаете, что принадлежность страны определяется по тому, какое право там в силе.

P.O.: А мирные жители ?

С.М.: Мирные жители, наоборот, очень уважительно относились к этому процессу; для них это было неким позитивным шоком.

P.O.: Для Вас это самое большое достижение ?

С.М.: Да. Безусловно.

P.O.: Больше, чем Буданов?

С.М.: Да, несравнимо. Это, может быть, менее известное дело, но оно более важное. Самый показательный момент был, когда Лапин, который сам пытал заключённых, причём незаконно задержанных, сказал, что у него плохие условия существования – нет полотенца и зубной щетки. Это вызвало смех среди зрителей. То есть, да, это, может быть, нарушение – отсутствие полотенца и зубной щетки, но сам он, вообще-то, занимался пытками над незаконно задержанными заключенными.

На следующем заседании произошла акция, которая на Западе называется «оранжевой акцией». При этом сами жители не знали, что она так называется. Это произошло стихийно, но очень показательно: все родственники пропавших граждан (около сотни), пришли к зданию суда с полотенцами и зубными щетками, на которых были написаны фамилии их пропавших родственников. То есть «передайте это ему, но пусть он вспомнит: может быть он знает, где мой муж, сын, племянник, и т.д.». Такова была реакция мирного населения на этот суд и я такого не ожидал.

На суде факты раскрывались чудовищные. Прокурор Баталов сказал, что было обнаружено 42 неопознанных трупа – под зданием базирования хантымансийского ОМОНа. Это в бывшем здании интерната для глухонемых – сейчас оно взорвано, и на этом месте пустырь. У меня на сайте висят последние снимки здания: там видна кровь на стенах, брошенная документация, проломленный череп, и видны условия, в которых существовали задержанные. Но, естественно, как проводились пытки, никто не снимал. О них говорили все бывшие узники: дыба, электрошок, подвешивание, иголки под ногти. Сам Лапин использовал так называемый «звонок адвокату»: если кто-то требовал адвоката, он подключал электропровода к ушам и вертел ручку полевого телефона.

P.O.: Вы ездите в Чечню?

С.М.: Регулярно. Сейчас у меня несколько дел в Чечне. Одно дело – Заура Мусиханова – о неприменении амнистии. Потрясающая ситуация: амнистия есть, но нет порядка ее применения. Получается, что всех, кто хочет идти к Кадырову, пусть даже у них руки по локоть в крови, становятся амнистированными. А кто – нет, объявляются бандитами и получают длительные сроки. Заур Мусиханов успел только выкопать один окоп и пройти маршем по селу. Это все, что ему инкриминируют. После этого он зарыл автомат, а дальше пошел сдаваться. Он отказался идти в Кадыровское формирование и получил 10 лет как бандит. И теперь сидит.

P.O.: По решению какого суда?

С.М.: Чеченского суда, и Верховный суд России подтвердил этот приговор. Это одно дело. Я еще веду дело «М.»22. Он просил не упоминать фамилию, но для Запада, я думаю, это не проблема. Это единственный человек, который отважился подать заявление в прокуратуру по «кадыровским» незаконным тюрьмам. Изоляторы (временного содержания) признаны, они законные – другое дело, что в них пытают. А есть места не законные, когда в подвальном помещений содержат десятки людей. И единственный человек, который отважился подать заявление, это был «М.». Он глубоко религиозный человек, но слава Богу, не боевик. Я его очень плохо психологически воспринимаю, он – тяжелый человек, но вера дает ему возможность быть храбрым. Ведь никакой нормальный человек не подал бы такое заявление.

P.O.: Какого он примерно возраста?

С.М.: Он, наверное, не старый. Но трудно сказать точно – когда человек в исламской одежде и в бороде, возраст стирается. Около 40 лет, может быть, даже моложе.

P.O.: Бывший боевик?

С.М.: Нет, они по ошибке его взяли, из-за его проповеднической деятельности, а потом отпустили. Причем его даже особо не пытали – просто побили для порядка. Но все равно задержание было незаконным.

P.O.: Не пытали?

С.М.: Нет, только продержали несколько месяцев – два, кажется. В тот момент я был в Чечне, где-то год назад. Но сейчас дело возбуждено, и находитса на рассмотрении. И уже прокурорские работники звонят мне и говорят: «приезжай, бери, есть огромное количество дел по беспределам, которые творились». Это реальный беспредел, но у меня нет денег, чтобы ехать туда и брать эти дела.

P.O.: А почему прокурор к вам обращается ?

С.М.: Потому, что Чечня есть Чечня: там любят сильных, и если я выиграл дело Буданова, а потом дело Лапина, то у меня там есть имя и сфера влияния. Поэтому обращаются ко мне. Но это означает, что мне надо бросать все здесь и работать там. А кто будет за это платить?

P.O.: Но это значит, что прокурор хочет, чтобы Вы выиграли дело?

С.М.: Да.

С.М.: Недавно в Прокуратуре произошли изменения: из нее выделился Следственный комитет23. В принципе, это очень хорошо, потому что когда военная прокуратура устраивала беспрeдел, то на нее было некуда жаловаться, кроме как в вышестоящую прокуратуру, а вышестоящая спускала жалобу тому, на кого жалуются и т.д. Сейчас следствие и надзор над ним, наконец-то, разделены. И это очень позитивное изменение, но возникла другая проблема...

Все следователи, которые раньше были в Прокуратуре, теперь оказались в Следственном комитете. Раньше это была единая структура: часть Прокуратуры занималась следствием, а остальное – это была функция надзора и др. А теперь следствию сказали «Э-эй ребята, у вас не общее подчинение – вы отдельно». Eстественно, Прокуратуре это не понравилось, потому что помимо того, что от нее откололась существенная часть, эта часть к тому же была инструментом давления, самым главным (кто возбуждает дела, кто их ведет, кто передаёт их в суд). И теперь прокуратура пытается доказать, что Следственный комитет не очень нужен. А Следственный комитет почувствовал свою самостоятельность и хочет доказать противоположное.

В результате сейчас все, к сожалению, исходит из логики этой межведомственной войны. Хотя такое разделение – правильное, потому что давным-давно говорили, что если взять обычное правосудие, когда милицейские следователи нарушают закон, то на них можно пожаловаться прокурору. А если нарушают «прокурорские», то жаловаться на них некому. Сейчас ситуация изменилась, но она пока еще не приведена к стабильному состоянию.

Kакие нужны реформы

P.O.: А какие, по Вашему мнению, должны быть самые важные реформы в отношении военного правосудия?

С.М.: Общая проблема правосудия, не только военного, но и гражданского – система отчётности по раскрываемости преступлений. Дела начинают выдумывать, чтобы повысить показатель раскрываемости. Официально заявляется, что эта система отменена, но это ложь. Все равно все смотрят на процент раскрываемости, и это – бич системы. Замалчиваются, скрываются все серьезные преступления, поскольку они трудно раскрываемые. Наряду с этим придумываются легко раскрываемые, осуждаются невинные люди. Такова общая система. И надо переходить к отчетности по жалобам граждан. На это представители правоохранительных органов говорят: «как же, все преступники начнут жалoваться». Но на самом деле жалобы преступников всегда будут составлять определенный процент: 10–15%, не больше.

Вторая проблема: несмотря на то, что у нас кодифицированная система права, нам необходимо введение каких-нибудь прецедентных норм. Я понимаю, что мы, конечно, не станем полностью английской системой – это неестественно для нас. У нас неустоявшаяся судебная система, что дает простор для творчества адвокатов. А большая часть наших граждан попадают в руки плохих адвокатов, или же средних. Ведь когда вы идёте к врачу, вы не знаете, хороший он или плохой – вы ориентируетесь либо на имя, либо на рекомендацию, либо играете в лотерею. Следовательно – рискуете.

Именно поэтому, если по идентичнoму делу принято решение в одном регионе (признано абсолютно законным, проверенным высшими инстанциями и т.д.), то надо, чтобы подобные дела рассматривались таким же образом в других регионах. А, значит, необходимо введение хотя бы каких-то элементов прецедентных норм. Иначе по абсолютно аналогичным делам в разных регионах выносятся разные решения.

Получается, что когда я чего-нибудь добиваюсь в одном регионе и предлагаю абсолютно такое же решение суду в другом регионе, на меня смотрят удивленно: «Что Вы? Широка страна наша... Пусть даже они похожи настолько, что можно только заменить фамилии, всё равно это не имеет к нам никакого отношения».

Далее. По существующим правилам, представленные доказательства рассматриваются с учетом «внутреннего убеждения судьи». Я работаю двенадцатый год адвокатом и пытаюсь все эти 12 лет разгадать тайну, что же такое «внутреннее убеждение судьи». Это – мистическая тайна, и она не поддается разгадке. Моя версия: это то, что судья увидел на потолке. Это я буквально процитировал УПК: «…внутреннее убеждение судьи». Я не знаю что это такое.

P.O.: А в других странах нет такого?

С.М.: Оценка дается судом – по четким нормам в системе кодифицированного законодательства, как принято во франко-германской системе, к которой мы принадлежим. Но у нас при этом не устоявшаяся правовая система, и у нас «внутреннее убеждение судьи». Вы – судья, и я вам не понравился: например, я вел себя не так, и почему-то у вас есть предубеждение против меня. А другому я понравился, и поэтому он за меня. Причины могут быть какие угодно: или за вами кто-то стоит, или адвокат не понравился, или погода не та... Понятие «внутреннее убеждение судьи» означает, что либо должна быть какая-то шизофрения, либо внутри судьи сидит еще один человек с «убеждениями», либо у него какая-то «говорящая душа». Это все одно и то же. Я человек неверующий, поэтому я не понимаю, что такое «внутреннее убеждение судьи». Я считаю, что все судьи по этой норме должны страдать раздвоением личности.

P.O.: А по поводу полномочий: что-нибудь надо было бы изменить у прокурора или у судьи?

С.М.: Вернуть институт доследования, безусловно. Что бы не говорили правозащитники. Здесь моя позиция совпадает с позицией Прокуратуры. Дело в том, что сейчас его фактически выдумывают. Eсть такая норма, что если в обвинительном заключении есть техническая ошибка, то дело на 5 дней возвращают в прокуратуру. И эти 5 дней не выдерживаются никогда.

P.O.: Если ошибка техническая?

С.М.: Да, тогда на 5 дней возвращают в прокуратуру. И сейчас это оказывается тем самым доследованием. То есть они по факту понимают, что это необходимо, что оправдательные приговоры вынести не дают, а дело разваливается. И если дело к суду не готово, используется этот момент. Судьи просто вынуждены пойти на извращение закона, я их прекрасно понимаю и сам их поддерживаю. Есть, якобы, техническая ошибка, а на самом деле под этим предлогом производится доследование.

P.O.: А как они могут тогда ссылаться на техническую ошибку?

С.М.: Ссылаются на то, что в деле есть существенные ошибки – такие, что повлияли на обвинительное заключение, и исправить их может только прокуратура. А пять дней выдерживаются так: сначала говорится, что по почте до прокуратуры все шло месяц – даже если она с судом в одном здании. Потом, с момента принятия дела прокуратурой, отсчитывается 5 дней, и она «отсылает» дело обратно, после чего курьер может потратить на доставку месяц, другой, третий... Вот такой идиотизм получается.

P.O.: А есть ли статистика, сколько военных были осуждены, и сколько оправданы?

С.М.: По статистике приговоров прошлых лет, и это статистика общегражданских судов – оправдательных приговоров было 0,2%. А для военных судов – то ли 0,3%, то ли 0,4%.

P.O.: Почти все военные, против которых открываются уголовные дела, наказаны ?

С.М.: Из тех, которые доходят до суда. В ходе следствия дело может быть приостановлено, или же забыто, прекращено...

P.O.: Много таких ?

С.М.: Да. Это фактические оправдания... За 12 лет работы у меня было всего лишь несколько оправдательных приговоров. Фактическое оправдание – это когда дело прекращается, и человек меняет статус с обвиняемого на свидетеля, либо...

P.O.: Как это: «меняет статус»?

С.М.: С него снимается обвинение. Фактическое оправдание – это когда в ходе следствия дело приостанавливается и про него забывают. Раньше для этого использовали доследование: в ходе него дело приостанавливали, снимали обвинение, и происходило то самое фактическое оправдание. А сейчас из-за ограничения функции доследования, возникла довольно неприятная ситуация.

“Российское право – не прецедентное”

С.М.: Дело в том, что российское право, поскольку не прецедентное, имеет одну не очень приятную особенность: как вы знаете есть прецедентные системы, как англо-саксонская система общего права, которая действует по раннее принятым решениям. И есть кодифицированные системы. В России традиционно право кодифицировано и относится к европейской континентальной семье, ближе всего оно к немецкому праву. Но дело в том, что там устоявшаяся структура судопроизводства, и от этой кодифицированной системы, шаг влево, шаг вправо считается «побегом» от правосудия. А у нас система неустоявшаяся. В результате по идентичному делу добиваешься победы в одном регионе, а для другого региона это не только не указ, но приходится все делать заново.

Доходило просто до смешного – когда мы уже «на спор» вели идентичное дело, связанное с альтернативной подсудностью по гражданским делам. Мы тогда «на спор» с адвокатами подавали два идентичных иска в разные суды разных регионов. Например, при споре о собственности, можно подавать иск по месту нахождения собственности, а можно – по месту нахождения ответчика. Мы подавали иски в двух разных регионах, прикладывали к ним одни и те же документы, (оригиналы или заверенные копии), и получали разные результаты. Этого не должно быть, но, тем не менее, все так и происходит.

В принципе, развитие российского права происходит через те дела, которые называются стратегическими. Стратегические дела – это дела, влияющие на большее число лиц, чем непосредственные участники данного дела, а также их родственники и ближайшие заинтересованные лица. Но рассмотрение этих дел, конечно, существенно отличается от общего потока. Поток просто следует за ними, как хвост кометы, у которой ядро очень маленькое, а хвост огромный.

Дело Буданова как раз было одним из таких «векторных» дел, с помощью которого можно было влиять на российское правосудие. Но сама структура российского права, к сожалению, остается, во-первых – произвольной, во-вторых – конвейерной. И в конце должен быть обвинительный приговор, именно обвинительный. Сломать эту систему практически невозможно: если дело попадает в суд, оно должно выйти оттуда с обвинительным приговором, причем неважно, какой это суд – общегражданский или военный.

В военном суде, и это одна из основных особенностей военного суда и военной юстиции вообще, отношение к делу более тщательное и более профессиональное, чем в общегражданских судах. Они стараются себя представить некоей «белой костью», но, конечно, это только в среднем. Т.е. система взяточничества там также развита, возможен произвол, и существует та самая обвинительная направленность. И не из-за того, что там судьи плохие, не профессионалы и т.д. – это, безусловно, не так. Просто действует установка, что дело, попадающее в суд, должно уйти с обвинительным приговором.

Огромный удар в этом плане, как ни странно, нанесли правозащитники, потому что у нас большая часть правозащитников – это люди от семинаров и кабинетов, а не практикующие юристы. Они добились отмены института доследа дослед – юридический сленг, сокращение от «возвращение дела на дополнительное расследование». Если раньше судья видел, что дело разваливается, что дело, поданное в суд, юридически неграмотно, он возвращал его в органы следствия, говоря, что в таком виде суд его не может рассматривать. Очень часто это означало, что дело вообще прекращалось или приостанавливалось. Чтобы не выносить оправдательный приговор, судья его возвращал, а дальше оно умирало на следствии. Прекратив эту практику, суды вынуждены были доводить дела, имеющие крайне низкую доказательную базу, а то и никакую, до обвинительного приговора. Поэтому и число оправдательных приговоров не увеличилось.

P.O.: Когда это было отменено?

С.М.: С принятием нового УПК (Уголовного Процессуального Кодекса)

P.O.: Вы считаете это результатом действия правозащитных организаций?

С.М.: Да. это было общее давление. Они пытались привести это в соответствие с европейскими нормами, а оказалось, что привитие европейских норм без смены системы правосудия приводит к плохому «гибридному» результату.

Вторая такая же ситуация была с вопросом ареста. Раньше арест утверждала прокуратура, и это было очень плохо. Это было на усмотрение вышестоящего прокурора, и такая же система была в военных прокуратурах. Сейчас принимать решение об аресте должен суд. Но вместо того, чтобы реально рассматривать необходимость ареста человека, обвиняемого или задержанного, суд теперь просто «штампует» решения о задержании. Если раньше эта система была плохая, но можно было хоть как-то повлиять на нее через вышестоящего прокурора, то сейчас ни на что повлиять невозможно. Теперь, если приходят на суд за решением об аресте, то есть 100% уверенность, что суд не откажет. Вплоть до того, что адвокаты отказываются идти на утверждение в суде ареста, понимая, что это бесполезно, и что подзащитного всё равно арестуют.

Опять-таки, правозащитники считали это своим достижением, потому что они не знали практики, а находились в основном в Страсбургe, или же на семинарах и конференциях. А это «достижение» обернулось тем, что многие лица, которые в иной ситуации могли бы остаться на свободе – по подписке о невыезде, например, – оказались в тюрьме, арестованными. А если человек арестован и попадает на суд, то это уже не 100%, но во всяком случае 80–90% гарантия, что ему дадут реальный срок. Потому, что есть правило, пусть и не стопроцентное: «из тюрьмы – на зону, из подписки о невыезде – на условный срок».

Роль рекомендаций Страсбургскoго суда

P.O.: А все-таки о тех делах, которые в Страсбургский суд отправляют?

С.М.: Знаете, у нас правозащитники устремляются в Страсбург, и я прекрасно понимаю, почему: потому что там вести дела намного легче, чем в России. В реальности у Страсбурга есть огромный минус: во первых, все силы переориентировались на Страсбург, и правозащитники не за нимаются в должной мере вопросом реформирования pоссийских судов. И это огромная проблема, которая больнее всего ударила по Чечне. Очень больно ударило по Чечне решение, что Страсбург напрямую берет дела в Чечне, минуя российскую стадию судопроизводства. Юристы перестали давить на местные правохранительние и судебные органы в Чечне – за исключением таких организаций, как чеченский «Мемориал». При этом появилась целая когорта юристов, которые говорят, что они ведущие специалисты по Чечне, которые – обратите внимание – ни разу в Чечне не были, но, поскольку они находятся на Западе, то западные специалисты слышат их, а не тех, кто работает в Чечне.

P.O.: Скажите, какой юридический статус имеют рекомендации Страсбургскoго суда?

С.М.: Российская правовая традиция говорит как раз о том, что рекомендательные нормы являются нормами игнорируемыми. Таким образом, de facto, эти решения оказываются юридически ничтожными. Страсбургский суд имеет влияние только как факт давления – в связи с тем, что это еще одна инстанция, с помощью которой можно давить на российскую судебную систему. И именно потому, что в сфере надзора российская судебная система бездействует. Количество отмененных приговоров в Верховном суде составляет около 2%, даже меньше. Это значит, что надзорная инстанция не действует. Это значит, что осужденный практически лишается шанса на исправление своей ситуации, или же он сводится к арифметической погрешности, к ничтожному минимому. Страсбург в этом плане – это еще один шанс. Но со Страсбургским судом произошла очень неприятная ситуация: люди, чьи права нарушены, а в России их огромное число, посчитали Страсбург еще одной высшей инстанцией, при этом юристы, которые занимаются Страсбургом, забывают говорить им о том что Страсбург не рассматривает дела по-существу. Ведь людей обычно интересуют какие вопросы? – Было или не было преступление, справедливо ли наказание, соответствует ли оно содеянному, правильно ли квалифицировали… Это начинается в Чечне и заканчивается в других регионах России.

И когда я в той же Чечне говорю, что эти вопросы Страсбург не решит – он не освободит вашего сына, не признает, что убийца вашего родственника является преступником, – на меня смотрят, как на человека, который пытается отнять последнюю надежду. И именно из за того, что происходит ложь умолчания в отношение Страсбурга. Страсбург – это очень хорошая вещь, и это еще один инструмент влияния на российское правосудие, но он привел к тому, что акцент деятельности переместился на вещь факультативную. Это факультативная вещь – по сравнению с задачей реформы национального правосудия. Основной акцент должен быть сделан на том, чтобы дела рассматривали по существу в наших – какие бы плохие они не были – именно в наших судебных органaх, на наших судах, в том числе – военных. А у нас все занимаются Страсбургом.

Страсбург, помимо безусловного позитива, дает и очень серьёзные отрицательные последствия – именно из-за того, что получился очень серьёзный перебор в интересе к нему. Плюс к этому, возникает правовая проблема, о которой не упоминается, и которая не решена: Страсбургский суд работает по прецедентам. А российская система абсолютно не воспринимает прецеденты. И даже постановления пленума Верховного суда России, а по военной части – Высшего военного суда России (там такая же иерархия, она как бы идет параллельно), имеют рекомендательный характер. А как я вам уже говорил, рекомендация – это то, что можно игнорировать. Да, к ним могут иногда присмотреться, но это – не вопрос обязательного прецедента Страсбургского суда.

Опубликовано на сайте The Journal of Power Institutions in Post-Soviet Societies: http://pipss.revues.org (там же даны сылки на французскую и английскую версии)

Акция против похищений людей в Грозном

29 мая 2008 года в Грозном недалеко от офиса Уполномоченного по правам человека в Чеченской Республике прошел пикет родственников похищенных людей, приуроченный к визиту в республику Владимира Устинова, полномочного представителя президента в Южном федеральном округе. Около десяти человек держали плакаты с фотографиями исчезнувших молодых людей. В руках одной из участниц – небольшой транспарант с надписью: «Верните наших сыновей!».

Станислав Маркелов: «Похищения – одна из самых острых проблем в нынешней Чечне. И один из самых доходных видов бизнеса. Да, сейчас их стало меньше в сравнении с началом 2000-х годов, но тем не менее масштабы явления остаются существенными. Если раньше большинство претензий было обращено к «федералам», то сейчас, по признанию местных жителей федералы этим перестали заниматься вовсе. В основном виновными в похищениях называют сотрудников официальных и полуофициальных вооруженных формирований. Причем как «кадыровцев», так и противостоящих Кадырову группировок. Так, при расследовании прокуратурой деятельности батальона «Восток»24 выявляется немало примеров такого рода.

Естественно, в случае, если похищают люди, пользующиеся покровительством высоких лиц, надежд на правоохранительные органы мало. Кроме того, люди просто опасаются за безопасность свою и близких. Поэтому родственники похищенных, как правило, пытаются освободить их, используя неофициальные каналы. Это, кстати, сильно искажает статистику.

То, что люди, несмотря на все опасения, вышли на открытую акцию протеста, показывает, что терпение кончается, Жители республики наконец хотят настоящего правопорядка. Возможно, свою роль сыграли и надежды на вновь назначенного Полномочного представителя Президента В. Устинова, который по прежнему месту работы имеет репутацию жесткого чиновника, не останавливающегося перед крутыми мерами.

Полностью опубликовано на сайте Институт Коллективного действия: www.ikd.ru

Преодолевать трудности

Последнее большое интервью Станислава Маркелова, которое он дал Дмитрию Рублеву для сайта Рабкор.ру 26 октября 2008 г.

[Дмитрий Рублев]: Станислав, Вы президент Института верховенства права. Не могли бы Вы рассказать нашим читателям, что это за организация, какие цели она перед собой ставит?

[Станислав Маркелов]: Деятельность Института верховенства права часто отождествляют только со мной, воспринимая ее как организацию, которая существует вокруг одного человека. Это заблуждение, на самом деле все не так. У нас отделения в 22 регионах России, если не ошибаюсь, плюс отделение в Белоруссии, плюс партнерские организации с похожими структурами или отдельными юридическими образованиями в других странах СНГ. Но сначала организация возникла именно как профильная юридическая, т.е. как объединение независимых адвокатов, юристов, ведущих дела общественно значимой социальной направленности, для взаимной поддержки, передачи друг другу дел, поскольку такие дела связаны с особым риском их ведения, они сейчас, так скажем, не очень популярны, это не дела по бизнесу...

Д.Р.: И не оплачиваются...

С.М.: К огромному сожалению, я просто вынужден это подчеркнуть и поставить множество восклицательных знаков: с оплатой мы не можем помочь. Основной вопрос здесь – это взаимоподдержка, координация усилий, ну и помощь тем, кто ведет такие дела, так как люди, попадая в орбиту социально значимых дел (их еще называют «стратегическими делами»), обычно просто не очень умеют их вести. Такие дела сильно отличаются от общего порядка дел.

Со временем функции института значительно расширились. Мы стали выступать как партнеры целого ряда организаций, которые постоянно имеют проблемы из-за их преследования со стороны судебных инстанций, правоохранительных органов. Например, мы выступаем постоянными партнерами по делам, связанным с уголовными преследованиями журналистов. И мы завязали дружеские контакты как с обслуживающими организациями юридического профиля, например по защите социальнотрудовых прав, так и с социальными организациями, возник обмен информацией, мы стали выпускать собственные издания, брошюры. К сегодняшнему дню мы издали пять таких брошюр. И деятельность института сильно расширилась, вышла за пределы чисто юридической. Теперь в нашем составе есть и социологические отделения, психологи, журналисты, которые интересуются общественной тематикой, ну и люди, так или иначе сталкивающиеся с правовой и с правозащитной деятельностью.

Многие считают институт чисто правозащитной организацией. Это не так. Скорее, это социально-правовая организация, так как изначально все-таки ее костяк – профессиональные юристы, воспринимающие свою деятельность как часть социальной, а не как просто профессиональное обеспечение своих прав. В дальнейшем мы сделали акцент на информационной работе, подняв свой сайт до такого уровня, что он стал интересен – уже можно сказать с определенностью – не только юристам, но всем, кто интересуется крупнейшими делами, которые существуют у нас в России, – политическими делами, правовыми и социальными конфликтами. И сейчас по посещаемости он находится на уровне информационных порталов, хотя мы не ставили своей задачей сделать информационный портал со штатом работников, постоянным обновлением информации. Делали ставку на выделение той информации, которую невозможно найти где-либо еще.

Кроме того, мы активно участвуем в социальных проектах, например в тех же социальных форумах, которые бывают как юридические, так и чисто социальные. И еще: мы пытаемся действовать в тех сферах, которые выпадают из активности как правовых, так и социальных активистов, хотя имеют особое значение для ситуации в России вообще. Я имею в виду «горячие точки», где приложение наших усилий особо значимо. Сейчас это вопросы преступлений, связанных с социальной и национальной рознью. Ну и, наконец, те самые особо значимые общественные и социальные дела, которые, собственно, и явились профилем, целью создания нашего института.

Д.Р.: Громкий резонанс в СМИ, интернет-изданиях, среди активистов левого движения и социальных инициатив не так давно вызвало нападение на главного редактора «Химкинской правды» Михаила Бекетова25. Насколько известно, вы вели и ведете до сих пор его дело?

С.М.: Я адвокат Михаила уже почти год. Интересно, что он тогда уже находился в ситуации постоянного давления со стороны правоохранительных органов и административных структур, чуть ли не под психической атакой. Людей, которые хотели его защищать, было крайне мало. Сейчас, когда произошло это чудовищное нападение, его имя не сходит со страниц газет и с телеэкранов. Мне хочется спросить: где ж вы были раньше?

Ситуация по этому делу выглядит очень интересно и потому, что, когда возникло дело о клевете, можно было сразу сказать, что это не просто дело, а именно организованное давление со стороны заинтересованных структур, не имеющее ничего общего с какими-либо правовыми основаниями. Бекетову поставили в вину то, что он подозревает в причастности к взрыву его автомобиля главу администрации города Химки. При этом само дело по взрыву автомобиля еще не было расследовано, оно находилось на стадии предварительного следствия. Совершенно очевидно: какая же тут может быть клевета и заведомая ложь, если само дело еще до сих пор расследуется? Уже во время суда был выявлен факт прямой подделки доказательств. И этот факт оказался просто умопомрачителен, поскольку в заявлении одного из свидетелей, Егорова, было прямо сказано, что Бекетов занимается клеветой на органы власти и дестабилизирует политическую ситуацию в обществе – ни много ни мало. Этот Егоров оказался оператором Рен-ТВ. И когда он пришел на суд, то был крайне удивлен, что давал такие показания, потому что самого Бекетова он впервые увидел, когда у того взорвали машину.

Д.Р.: То есть он не давал показаний, и это было кем-то написано вместо него?

С.М.: Совершенно верно! Это прямая подделка. И эта подделка была сделана от имени работника Рен-ТВ! Мы тут же потребовали возбуждения уголовного дела, но у нас суд и следствие объективны только на бумаге – и, естественно, судья просто сделала все, чтобы не принять заявление, хотя она обязана была это сделать. Прокурор вообще выдал шедевр: да, мы подтверждаем факт фальсификации, но это мелкое техническое нарушение, поэтому заявление мы не примем. Я цитирую. Мы – Бекетов и я, подали заявление о должностном преступлении. В ответ мне пришла умопомрачительная бумага за подписью референта отдела по делам лиц, имеющим массовый правовой статус, из Генеральной прокуратуры РФ: мое заявление, ответили мне, передано на рассмотрение в ЯмалоНенецкий автономный округ.

Д.Р.: М-да... А кто тут ненец, Бекетов?

С.М.: Ну вообще-то, Химки всегда были в Московской области. Поэтому, прочитав ответ (он есть у меня на руках), я направил в Генпрокуратуру заявление (которое тоже могу представить), где было прямо написано, что я с удовольствием ознакомился с этим ответом, но поскольку очень занят, наверное, пропустил реформу, которая присоединила город Химки и Московскую область к Ямало-Ненецкому автономному округу. А если следователь, который занимался подделкой, прячется в тундре среди хантов-оленеводов, то его надо объявлять в федеральный розыск, потому что он и там будет фальсифицировать доказательства. На это заявление я до сих пор ответа не получил. А Михаил Бекетов в ответ на свое заявление, к сожалению, получил вот тот самый визит гостей, который так печально закончился.

Я не связываю напрямую заявление и факт нападения. Но с другой стороны, понимаю, что, раз попытка быстро его осудить и оказать на него давление усилиями правоохранительных органов и суда закончились ничем, вполне возможно, что они просто перешли к давлению не через прокуратуру, а через кого-либо еще. И это, пожалуй, самый важный момент, дело в том, что следствием по делу Бекетова занимаются правоохранительные органы, которые Бекетова незаконно преследовали за клевету и преследуют до сих пор – дело же ведь никто не отменял, он и сейчас находится под судом за клевету. Дело расследуют те же самые органы, которые обвиняли его в клевете. Более того, это те самые органы, которые он сам обвиняет в совершении не должностного проступка, а именно преступления. Получается, что они объективно должны расследовать и проявлять рвение в отношении потерпевшего, который их же обвинял. Основная задача сейчас – это, конечно же, во-первых, перевод дела в федеральные следственные структуры, чтобы они находились вне пределов следственных органов того региона, который хотя бы административно должен отвечать за совершение зверского преступления против общественного деятеля. Во-вторых, подтверждение того факта, что это было покушение на убийство, а не просто какое-либо хулиганское нападение. Все эти тактические вещи – нормальная адвокатская борьба, которая ведется в рамках особо сложных дел.

Д.Р.: СМИ сообщили, что в совершении преступления подозревается бывший сотрудник милиции. Как Вы прокомментируете эту информацию?

С.М.: С этим человеком я лично беседовал. Он сам, можно сказать, и вышел на журналистов, и общался со мной. Но он утверждает, что не имеет никакого отношения к делу, что это подстава, выдвигает свои версии, но чисто гипотетические, именно предположения. Самое интересное, что, несмотря на этот слив, к нему никакие сотрудники милиции не приходили ни разу. Соответственно можно говорить о прямом сливе с целью ввести в заблуждение средства массовой информации и общественное мнение.

Д.Р.: Вы ведете дело Алексея Олесинова26, антифашиста, арестованного за драку с охранником клуба «Культ». Не так давно по интернетСМИ прошла информация о многочисленных нарушениях, допущенных в отношении него следствием. В чем, на Ваш взгляд, причины ареста Олесинова и в каком состоянии сейчас находится это дело?

С.М.: Дело более чем странное – по той причине, что реально-то дела никакого нет. У Олесинова была, еще в августе, небольшая стычка с охранником клуба. Подобные стычки в Москве бывают очень часто. По так называемому дресс-коду охранники не пропускают в клубы молодых людей, а молодые люди начинают возмущаться и пытаются прорваться. Таких людей было около сорока. Они стали возмущаться, началась толкотня с охранником. По показаниям и самого Алексея, и тех, кто там был, охранник сам первый нанес удар. У них завязалась легкая стычка, не закончившаяся ничем. Никаких травм, ни, как я понимаю, даже синяков ни у кого не было, а после этого уже сам Олесинов был задержан сотрудниками милиции, которые составили протокол об административном задержании, взяли с него разъяснения. Сделали нормально свою работу и отпустили. В крайнем случае – это административный проступок, за который можно наложить штраф или же, как в данном случае, отделаться выговором, что более чем распространено. И вдруг через два месяца возбуждается уголовное дело. По этому делу Олесинова не только задерживают, но ему предъявляют обвинение. И более того – после этого его еще и арестовывают. Если двигаться такими темпами, то у нас скоро будут арестовывать за безбилетный проезд в общественном транспорте. Тем более что Алексей москвич и, естественно, никуда не собирался бежать. Тем более что он ранее не судим и за примитивное хулиганство у нас вообще как-то не принято арестовывать людей. Ну, если, конечно, вдобавок к этому хулиганству человек не совершил еще серию преступлений или же имел непогашенный срок. Все дело разъяснилось очень просто, когда я увидел два документа, на которые сейчас могу ссылаться, потому что они были оглашены на суде по мере пресечения. Это постановление о привлечении в качестве обвиняемого и постановление о ходатайстве в выборе меры пресечения содержания под стражей. Первой же строчкой написано, что Алексей Олесинов является неформальным лидером движения антифа и это движение имеет противоправный характер. Там более сложная формулировка, но смысловая нагрузка именно такая. Поскольку это поставлено во главу угла, понятно, что его судят не за какуюто непонятную стычку с охранником, которая произошла давным-давно и за которую он уже понес административное наказание, а именно за то, что он участвует в антифа-движении. И кроме того, я совершенно не понимаю, почему следствие уже заранее решило, что антифа-движение носит антиобщественный характер. У нас вроде никаких решений судов по этому поводу не было. Из всех политических организаций я знаю такие решения по Национал-большевистской партии, но уж никак не по движению антифа. В связи с чем этот вывод сделало следствие и почему это поставлено во главу угла, ну... пусть они попробуют ответить. До сегодняшнего дня никаких ответов нет. Остались только документы, указывающие, что человека обвиняют за то, что он является лидером антифа-движения, молодежной части, так скажем. И оказывается, за это он может быть не только обвинен, но и арестован.

Д.Р.: В ряде интернет-СМИ прошла информация, что это дело было объединено с делом об убийстве Федора Филатова27. Правда ли это и с чем Вы связываете такой ход дел?

С.М.: Оно не объединено с делом об убийстве Федора Филатова, а связано с последующей серьезной дракой, которая была у того же клуба «Культ». Там действительно после этого была очень серьезная драка уже с тяжкими последствиями. Но даже оперативные работники говорят, что у человека могут быть два железных алиби: либо человек мертв, либо он сидит. В момент этой драки Алексей Олесинов сидел в УВД «Таганское» за вот эту вот мелкую толкотню с охранником. И присоединять его к этому делу – более чем странно. Разве что инцидент с охранником произошел приблизительно рядом с тем же местом, где потом была одна большая драка. Но в одном месте, к сожалению, может совершиться много разных преступлений в течение многих лет. Как, почему это определено, совершенно непонятно. Кроме того, совершенно непонятно, почему данное дело находится на личном контроле первого заместителя министра внутренних дел, если, конечно, подтвердится информация, которую я знаю только из устных источников.

Д.Р.: То есть дело о хулиганстве теперь берет под личный контроль заместитель министра?

С.М.: Ну, наверное, у нас в стране нет более серьезных дел, чтобы первый замминистра МВД лично контролировал дело о хулиганстве. Я думаю, что это, наверное, такое особо значимое дело! А дела об организованной преступности, дела о тяжких преступлениях, ах – они не столь значительны. Далеко не каждое из них удостоивается личного внимания таких высоких персон.

Д.Р.: А информация об объединении дел Олесинова и Филатова? Она достоверна?

С. М.: Да, такая информация была. Она, видимо, связана с тем, что дело расследуется фактически тем же следовательским составом и в том же самом следственном отделе. Таким образом, можно говорить о фактическом объединении этих дел. Формально, может быть, они имеют разные номера.

Д.Р.: Вы достаточно давно занимаетесь вопросами, связанными с нарушением прав человека на Кавказе и в Закавказье. Не могли бы Вы рассказать о деятельности Вашего института на этом поприще?

С. М.: Я занимаюсь проблемами Северного Кавказа аж с 1994 года. В том году я первый раз выезжал в этот регион – был в Северной Осетии, в Ингушетии, в Пригородном районе, в зоне осетино-ингушского конфликта. На тот момент первая война в Чечне еще не началась. Она началась 11 декабря. Но тогда уже были столкновения внутричеченского характера, связанные с «лабазановцами» и «гантемировцами». В любом случае, тема Кавказа оказалась в сфере деятельности института в силу ее особой значимости и особой напряженности. Может быть, просто несколько менялась направленность интересов. Там, где наиболее сложная ситуация, – там мы активнее всего работали. На протяжении многих лет, конечно же, основным пунктом приложения усилий была Чечня. Совсем недавно – Ингушетия, в связи с последними событиями, убийством Евлоева28 и т. д. Кстати, во всех делах, связанных с Кавказом, как в ведущихся на Кавказе, так и выходящих в других регионах, но непосредственно затрагивающих кавказскую реальность, работал я лично либо адвокаты из моего института. Я просто перечислю: дело Буданова (работал я), дело Ульмана (со стороны потерпевших работала наш адвокат Тихомирова, я не знаю, каково сейчас состояние этого дела, может быть, и работает до сих пор), дело по убийству Евлоева (работает наш адвокат Магомед Абубакаров). Дела, связанные с совершением особо значимых преступлений в Чечне, практически целиком охвачены нашими адвокатами. Я работал по делу «Кадета» – это федеральный офицер, омоновец, осужденный непосредственно в Грозном за тяжкое преступление, когда еще на улицах продолжались боевые действия. И тогда уже удалось начать восстанавливать судебную систему в Чечне. Сейчас активно работаем по осетино-грузинскому конфликту. И вот последнее наше крупное мероприятие: нам удалось провести большую конференцию по проблемам Северного Кавказа на Социальном Форуме в Мальме, где произошла уникальная вещь. Представители Южной Осетии и Грузии смогли не только демонстративно пожать друг другу руки, но и договориться о целом ряде практических вещей для ликвидации последствий конфликта.

Д.Р.: Это представители каких-то конкретных общественных организаций? Каких договоренностей удалось достичь?

С.М.: Вся конференция проходила под эгидой нашего института. Там были представители Южной Осетии, Абхазии и Грузии. Но доминировала в связи с войной тема Южной Осетии и Грузии, естественно. Партнерами с западной стороны, поскольку это общая практика социальных форумов, выступали наши давние коллеги – «Профсоюзный конвой»29. Это профсоюзная организация из Франции, мы их очень хорошо знаем, поскольку еще во время активных боевых действий в Чечне они не просто сплавляли гуманитарную помощь, чтобы ею спекулировали там на черном рынке, а пытались приехать в Чечню и раздать ее там нуждающимся. Мы предоставляли им своих юристов в качестве «сталкеров», проводников в Чечню, чтобы они смогли провести французскую делегацию. Что касается представителей из Южной Осетии и Грузии, то здесь также сложились тесные отношения. Причем это не были какие-то маргиналы или заранее питающие к другой стороне симпатию. Достаточно сказать, что представитель Южной Осетии приехал на Социальный Форум в Мальме, только-только отвоевав в Цхинвали. Насколько я знаю, он был ранен. Сейчас он лечит зрение из-за последствий ранения. Что касается представителей Грузии, мы не очень хотим их раскрывать по одной простой причине. Ситуация в республике, к сожалению, достаточно накалена, и те, кто активно общается с российскими представителями, уже имеют определенные проблемы. А уж те, кто соглашается общаться и общается с представителями Южной Осетии и Абхазии, тем более рассматриваются властными структурами как нежелательные элементы. Я отнюдь не собираюсь обелять российскую сторону, но это грузинские реалии. А я гражданин России, а не Грузии. Поэтому коллег из Грузии, какие организации они представляют и как их зовут, раскрывать не буду.

Д.Р.: Какова специфика дел, которые приходится Вам как адвокату и Вашим коллегам вести на территории Чеченской республики?

С.М.: Это одно из наших профильных направлений. Достаточно сказать, что в Чечне я бываю приблизительно раз в месяц, может быть, раз в полтора месяца. Плюс в соседних регионах (Дагестан, Ингушетия, Осетия). Дела там имеют всегда особый характер и особую сложность. Достаточно сказать, что на территории Чечни за последние несколько лет убиты шесть адвокатов. Плюс к этому надо учитывать, что там произошла полная деградация правовой системы. На протяжении более десяти лет у них не было никаких судов, даже столь неразвитых и достойных критики, как у нас в России. У них были какие-то суррогатные правовые системы вроде шариатского права или там полевых судов. Но к нормальному суду они не привыкли, и приходится ломать тенденцию, когда адвоката рассматривают только как посредника во взятках, человека, который принесет конверт следователю.

Д.Р.: А в каком случае в ход дела вмешиваются Ваши представители?

С.М.: В основном это происходит через дела, что имеют особую значимость для положения в Чеченской республике или могут оказать влияние на ситуацию с правовой системой вообще, в самой ли Чечне или во всей России. Ну, понятно, что это такие дела, как дело Буданова, дело Ульмана30... Они оказывают влияние на всю общероссийскую правовую ситуацию. В то же время, поскольку наши люди на Кавказе постоянно там работали, а люди там проверяются на тех делах, где они реально рискуют, и очень часто рискуют собственной безопасностью, в Чеченской республике и в соседних регионах мы имеем, пожалуй, самое боевое и крепкое отделение нашего института и в профессиональном, и в личном плане.

Д.Р.: Там работают филиалы Вашей организации?

С.М.: Да, безусловно. Филиалы имеются в достаточно большом количестве регионов Российской Федерации. Более того, надо учитывать, что ряд организаций вошли к нам именно как коллективные члены, как адвокатские объединения. А поскольку работа идет всегда через людей – данное отделение является сильным и серьезным.

Д.Р.: Читая материалы сайта Института верховенства права, я натолкнулся на весьма интересный материал о деле бывшего боевика чеченских сепаратистов Заура Мусиханова. Что бы Вы могли сказать об этом деле, в каком состоянии оно находится в настоящее время?

С.М.: Начну с конца. В плохом состоянии. Мусиханов сидит. Два слова об этом деле. Особая проблема в Чечне, к сожалению, малоизвестная в России, но очень острая – это вопрос неприменения амнистии, или вернее сказать, выборочного применения амнистии. Людям, которые приходят из сепаратистских боевых структур, предлагают на выбор либо переходить в официальные военные формирования кадыровцев, либо на них заводят уголовное дело и сажают как «бандитов». При этом не имеет значения, что человек реально совершил. Был ли он мародером, реально ли бандитствовал, расстреливал пленных или же, как в случае Мусиханова. Он находился в составе вооруженного формирования лишь около двух месяцев и за это время успел вырыть окоп, куда бегал с автоматом, но никаких серьезных преступлений за ним не числилось, даже по данным наших силовых структур. В этом случае можно доверять этой информации, так как понятно, что наши силовые структуры не стали бы обелять чеченца. Пошел он в незаконное вооруженное формирование тоже по понятной причине. Во время бомбардировок Урус-Мартана у него погибло одиннадцать родственников сразу31, за одну минуту. После этого он ушел в незаконное вооруженное формирование. Побыв там два месяца, он понял, что это не его дело, вернулся домой и зарыл автомат. По официальным источникам, все патроны, которые у него были, остались нерасстрелянными, что еще раз доказывает, что он не принимал участия в боевых действиях. Чем это дело уникально? Ситуация, к сожалению, распространенная. Узнав об амнистии, он пришел в милицию и написал заявление. Однако вместо амнистии был объявлен бандитом и получил длительный срок лишения свободы – 10 лет. За что он сидит – совершенно непонятно, все оправдывающие его сведения находятся даже в приговоре суда. Более того, прошла вторая амнистия, в которую должны были быть включены статьи, которые были ему вменены. Самое удивительное, что суд просто забыл о состоянии амнистии и узаконил практику ее выборочного применения. Получается, что человек, который лоялен власти или может заплатить, получает амнистию. Тот, кто просто не хочет дальше воевать, хочет уйти от ношения оружия, от боевых действий, оказывается в зоне. И ситуация очень плохая, потому что Мусиханов продолжает отбывать свой срок. На примере этого дела можно выявить, что применение амнистии в Чечне не содействует урегулированию ситуации. С одной стороны, уходят от ответственности реальные бандиты, с другой – применяют санкции и очень серьезные наказания в отношении лиц, как раз достойных того, чтобы они находились на свободе.

Д.Р.: Насколько я знаю, Ваш Институт и Вы лично неоднократно вели дела, связанные с профсоюзами и трудовыми конфликтами. Есть ли сейчас какие-то судебные дела с подобной спецификой, достойные упоминания?

С.М.: Могу рассказать очень интересный анекдот. Буквально анекдот, но взятый из жизни. Я как-то общался со своим коллегой из Испании, и, рассказывая в частной беседе об особенностях своей работы, я спросил: какие категории адвокатов являются наиболее элитными в Испании. Я ожидал услышать «специалист по налоговому праву, финансовым спорам, корпоративным конфликтам, экономическим преступлениям». Но я услышал, что это специалисты по трудовому праву и трудовым конфликтам.

Д.Р.: А почему так? Это так денежно? Или их просто мало? Да так мало, что приходится их искать?

С.М.: Я крайне удивился, потому что, если сейчас ради интереса вы пройдете мимо объявлений адвокатских и юридических консультаций по оказанию услуг, очень часто увидите приписку: «Кроме трудовых дел и дел по социальному обеспечению». Это общераспространенная приписка. Ситуация очень простая. Если у нас возникает спор между работником и работодателем, то судится лично слесарь Пупкин и какой-либо работодатель. Естественно, у слесаря Пупкина никогда не было нормальных денег на адвоката. Естественно, суд почему-то всегда пристрастен в пользу работодателя. Странная тенденция, но вполне обычная. Если там возникает конфликт и доходит до испанского суда, то с одной стороны всегда выступает профсоюз, который имеет возможность организовать очень хорошую кампанию в защиту своих членов и юридическую поддержку, а с другой – выступают объединения и ассоциации работодателей. Уровень конфликтов сразу переходит совершенно в другую плоскость и совершенно на другой качественный уровень. Мы активно работали и до сих пор сотрудничаем в сфере трудового права, но не можем делать это своей профильной областью, поскольку она до сих пор является сферой просто невыгодной, хотя у нас есть и специалисты по трудовому праву, и люди, которые работают в этой области. Более того, я был рецензентом действующего Трудового кодекса и тогда еще в стенах Госдумы проводил правовую конференцию, давшую резко отрицательную оценку Трудовому кодексу, по которому мы сейчас – не могу сказать «живем»... По нему невозможно реально проводить трудовые отношения, которые у нас формально присутствуют. Мы проводили целый ряд дел, связанных с профсоюзными конфликтами. Пожалуй, одно из самых интересных дел – связанное с контролерами на железнодорожном транспорте32, их увольнением, где из-за частного факта нарушения по увольнению удалось поменять ситуацию в стране вообще, связанную с массовым незаконным побором с граждан. Один вопрос: если вы опаздываете на электричку и не покупаете билет, а мимо проходит контролер, имеет ли он право с вас брать штраф помимо стоимости билета? А теперь стоит подумать: берет он штраф, а РЖД же у нас ОАО, т.е. частное предприятие. Это что ж получается: государственные штрафы у нас берет частное лицо в интересах частной кампании, а в бюджете, в доходной статье государственных и муниципальных органов нет такой графы, как получение денег от штрафов за незаконный проезд на электричках. Суммы оказываются просто астрономические, поскольку у этих контролеров и ревизоров даже был план по снятию штрафов. И если они не выполняли его, то их уже самих штрафовали за невыполнение рабочих обязательств. Ситуацию удалось переломить так, что сейчас штрафы с граждан не берутся, берется, естественно, стоимость проезда, и квитанция выдается за оказание услуг по продаже билета прямо в электричках. Эта сумма значительно ниже, чем стоимость штрафа. Одним частным случаем удалось сэкономить многим и многим сотням и тысячам людей деньги, которые раньше шли неизвестно куда. Это частный пример трудового конфликта, который рассматривался в пределах нашего института.

Д.Р.: Ваша деятельность распространяется и на Белоруссию?

С.М.: Беларусь была зоной приложения наших усилий, когда там были особо напряженные отношения и конфликты. К сожалению, сейчас ситуация для работы в Белоруссии крайне неблагоприятная, поскольку независимую адвокатуру фактически задавили. Там есть адвокаты, полностью подчиненные государственной юридической системе, а те независимые, которые остались, боятся входить в сколько-нибудь серьезные дела, потому что их просто лишают лицензии, они остаются без работы.

Д. Р.: Серьезные дела какого рода?

С.М.: Имеющие общественный характер. Адвокаты остаются без лицензии, поэтому вести там активную работу крайне тяжело. Я могу даже сказать, что в рамках Дня единых действий удалось провести конференцию в Минске33 24–26 января 2008 года. И то она прошла с огромными сложностями. Неоднократно приходилось покидать помещение, где должна была проходить конференция, многих активистов и просто людей, приехавших туда, отнюдь не протестных деятелей, а юристов, снимали с автобусов и поездов, не давали проехать. И мы вынуждены были проводить конференцию в полуподпольном режиме. Хотя конференция планировалась как исключительно мирная, скорее юридическая, научно-практическая. Там собирались активисты социальных движений, профсоюзов, юристы. Это уж никак не протестное «сборище», тем более не митинг! Но даже такого уровня активность сложно проводить в Белоруссии. В Белоруссии у нас остается отделение, но, к сожалению, остается тенденция к оттоку людей. Так, например, один из наиболее активных наших юристов работал в Белоруссии, но сейчас собирается переехать в Литву. Ему просто не дают работать. С другой стороны, представители Белоруссии по линии нашего института ездили с нами в Мальме и очень активно принимали участие во всех мероприятиях.

Д.Р.: Ну и заключительный вопрос. Есть ли надежда на рост Вашего института, подобных юридических инициатив, работающих по социальным конфликтам, по нарушениям прав простых смертных?

С.М.: Есть циничная юридическая поговорка: «Надежда умирает под следствием». Я, конечно, не хотел бы заканчивать нашу беседу на такой пессимистической ноте. Хотя и говорится, что пессимист – это хорошо информированный реалист, но реальные возможности и планы, которые у нас имеются, – несовпадающие величины. И мы вынуждены ограничивать возможности своей деятельности по целому ряду причин. По финансовой причине, так как мы – организация, не имеющая внешних источников финансирования вообще. Почти единственный источник финансирования деятельности института – адвокатские гонорары, мои и моих коллег. Это и организационные причины: люди просто не хотят рисковать. Это и постоянное противостояние прессу, особенно в регионах.

Давление идет совершенно с разных сторон. Поэтому каждый раз приходится не просто работать и осуществлять социальные проекты, а именно преодолевать возникающие трудности.

Опубликовано на сайте www.rabkor.ru

Прямая речь

Примечания к первой части

1 Сергей Назаров – военный прокурор, полковник юстиции, обвинитель на процессе Буданова, весной 2002 г. уволен со службы.

2 Абдулла Хамзаев (1937–2004), бывший прокурор, затем – адвокат, по «делу ГКЧП» защищал Г. Янаева, представлял потерпевших на процессе Буданова.

3 Милованов Владимир Васильевич, 1956 г.р. В 2002 г. – помощник Главного военного прокурора, обвинитель на процессе Буданова, с 2004 г., военный прокурор Северо-Кавказского военного округа, генерал-лейтенант.

4 Печерникова Тамара Павловна (1927–2007) – психиатр, с 1950 г. и до смерти в 2008 г. работала в Институте общей и судебной психиатрии им. Сербского. Получила известность в 1970-х причастностью к практике «карательной психиатрии», участием в комиссиях, которые объявляли сумасшедшими инакомыслящих, в т. ч. Наталью Горбаневскую и Вячеслава Игрунова.

5 Игрунов Вячеслав Владимирович, 1948 г.р., участник диссидентского движения, распорядитель Одесской библиотеки Самиздата, политзаключенный, в 1975–1977 гг. был принудительно помещен в психиатрическую больницу. В комиссии Института им. Сербского, признавшей Игрунова невменяемым, участвовала И. Печерникова. В 1993–2003 – депутат Государственной думы РФ.

6 Морозов Георгий Васильевич, 1920 г.р., психиатр, с 1946 г. и по настоящее время работает в Институте общей и судебной психиатрии им. Сербского, в 1957–1992 гг. – директор Института. Получил известность в 1970-х как организатор практики «карательной психиатрии», объявления инакомыслящих сумасшедшими. С 1992 г. ведущий консультант Института им. Сербского.

7 5 марта 2000 г. в с. Комсомольское спустился с гор крупный чеченский отряд под командованием Р. Гелаева. Вышедшие из села мирные жители были размещены федеральными войсками перед позициями в качестве «живого щита». В ходе боев, затянувшихся на три недели, большинство из боевиков были убиты, а село полностью разрушено.

8 Политковская Анна Степановна, (1958–2006) журналист, в 1994–1999 гг. работала в «Общей газете», с 1999 г. – в «Новой газете». Статьи Политковской отличались острой социальной и гуманистической направленностью. С началом «второй чеченской войны» ее главной темой стал Кавказ. С 2001 г. по разным делам систематически работала с Маркеловым. Убита 7 октября 2006 г. в подъезде своего дома. Предполагаемые пособники убийцы были арестованы, предстали перед судом, но были оправданы присяжными.

9 Чудова Валентина Павловна – судья Мособлсуда, персонаж статьи А. Политковской «Привести оговор в исполнение: Судья придумала все доказательства убийства». Чудова обвинила Политковскую в клевете в отношении судьи (ст. 298 УК РФ) и в неуважении к суду (ст. 297), но возбужденное уголовное дело было прекращено в связи с отсутствием состава преступления.

10 Сутягин Игорь Вячеславович, 1965 г.р., кандидат исторических наук, зав. сектором Института США и Канады РАН. Политзаключенный: в 1999 г. арестован ФСБ, обвинен в государственной измене (ст. 275 УК РФ), в 2004 г. осужден на 15 лет строгого режима. Приговорен за действия, с точки зрения законодательства уголовно не наказуемые, – по сути, за цитирование открытых источников. Следствие и суд сопровождались многочисленными нарушениями. Жалоба Сутягина признана приемлемой Европейским судом по правам человека.

11 Несерхоева Яха Халидовна, 1959 г.р., чеченка, экономист, жительница Москвы. 23– 26 октября 2002 г. – заложница «Норд-Оста», после штурма концертного зала в бессознательном состоянии доставлена в больницу. 28 октября переведена в тюремную больницу по подозрению в причастности к террористам. 3 ноября в дело вошел С. Маркелов, 5 ноября Несерхоева была освобождена из СИЗО, с нее были сняты все обвинения.

12 Комаров Михаил Викторович, 1973 г.р., 2001–2005 гг. зам. главного редактора «Новая газета – Рязань». В 2002 г. был обвинен в клевете на местного предпринимателя С. Кузнецова. 3 ноября 2003 г. Комаров выиграл у Кузнецова гражданский процесс. В тот же вечер он был жестоко избит в подъезде своего дома. С. Маркелов бесплатно защищал Комарова по делу о клевете, привлек к делу внимание федеральных СМИ. В 2004 г. судья С. Болотов, ведший процесс, взял самоотвод, в дальнейшем лишен судейского статуса. Сменивший его судья закрыл дело. Кузнецов эмигрировал в Англию.

13 12 декабря 2008 г. Государственная Дума РФ приняла в третьем чтении поправки в Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы, выводящие из ведения суда присяжных ряд тяжких и особо тяжких преступлений: терроризм, захват заложников, организация незаконных вооруженных формирований, шпионаж, государственная измена, насильственный захват власти, вооруженный мятеж, диверсия, массовые беспорядки. «Массовые беспорядки» – ст. 212 УК РФ.

14 Дубов Александр Юрьевич – судья Димитровградского горсуда.

15 13 января 2000 г. Ваха Титаев, Сайд-Магомед Дельмуханов, Хусейн Дидаев и Висит Арснукаев были незаконно задержаны на блок-посту у с. Дуба-Юрт Шалинского р-на. По словам свидетелей, вскоре туда подъехал Буданов, чей 160-й танковый полк дислоцировался неподалеку, и увез их. 25 февраля у селения Танги-чу, куда к тому времени передислоцировался 160-й полк, военные выбросили на кладбище три истерзанных тела. Только в начале мая по особым приметам и остаткам одежды в них были опознаны Арснукаев, Дидаев и Титаев. Первоначально уголовное дело было возбуждено, но вскоре приостановлено, в феврале 2009 г. снова возобновлено, а в июне СКП заявил, что причастность Буданова к похищению и убийству людей «не подтвердилась».

16 Двадцатишестилетний Зелимхан Мурдалов был задержан 2 января 2001 г. в Грозном сотрудниками Октябрьского ВОВД, и «исчез». Расследование, предпринятое его отцом, Астамиром Мурдаловым, и грозненской сотрудницей «Мемориала» Натальей Эстемировой, позволило установить, что его пытал до полусмерти, а затем вывез в неизвестном направлении Сергей Лапин (позывной «Кадет») – командированный в Чечню милиционер из Нижневартовска. Об этой истории написала в «Новой газете» Анна Политковская. «Кадет» стал ей угрожать, по факту угроз было возбуждено уголовное дело, представителем Анны стал Станислав Маркелов. Уголовный процесс, связанный с «исчезновением» Зелимхана, где основным обвиняемым был Лапин, получил широкую огласку. Вместе Эстемирова, Политковская и адвокат потерпевшего Маркелов добились осуждения одного виновного в одном из тысяч «исчезновений» времен «второй чеченской». 29 марта 2005 г. Октябрьский районный суд г. Грозного признал Лапина виновным и осудил на 11 лет лишения свободы.

17 В помещении бывшего РУБОПа находилось образованное на его базе Оперативнорозыскное бюро № 2 Северо-Кавказского оперативного управления Главного управления МВД России в Южном федеральном округе. ОРБ возникли в 2001 г. при управлениях МВД. Сотрудники ОРБ-2 в Старопромысловском р-не Грозного – преимущественно этнические чеченцы. Там находилось одно из наиболее известных в Чечне мест незаконного содержания задержанных и арестованных, к которым применялись жестокие пытки.

18 Адвокаты Сергея Лапина обжаловали приговор Октябрьского суда г. Грозный в порядке надзора. 17 января 2007 г. Верховный суд РФ вернул «дело “Кадета”» для повторного рассмотрения в новом составе суда. 27 ноября 2007 г. Октябрьский суд г. Грозный вновь признал Лапина виновным и осудил на 10,5 года лишения свободы.

19 Баталов Саид-Хамза, помощник городского прокурора, свидетельствовал в суде. Он рассказал, что при вызове сослуживцев Лапина в прокуратуру туда на БТРах приехал целый отряд из Октябрьского ВОВД, который «устроил форменный погром».

20 Подробнее см.: с. 258 в воспоминаниях Л. Пономарева. В январе 2009 г. было возбуждено второе дело против Ярилиной, ее взяли под стражу, но в марте освободили под подписку о невыезде. В январе 2010 г. расследование было завершено, материалы переданы в прокуратуру для утверждения обвинительного заключения.

21 После публикации в «Новой газете» статей о похищении Мурдалова Лапин угрожал Политковской.

22 Магомедсалах Масаев, 42 года, исламский проповедник, 30 сентября 2006 г. был задержан в мечети, до 21 января 2007 г. находился в незаконной тюрьме. После освобождения добился возбуждения уголовного дела, по которому был признан потерпевшим. Намеревался подавать жалобу в Европейский суд по правам человека, в этом ему согласился содействовать С. Маркелов. 3 августа 2008 г. был похищен в Грозном и «исчез».

23 СК при Прокуратуре РФ был выделен из Прокуратуры указом президента В. Путина № 1004 от 1 августа 2007 г., начал функционировать 7 сентября 2007 г.

24 Состоявший из этнических чеченцев батальон спецназа ГРУ «Восток» был сформирован в 2003 г. на базе отрядов братьев Ямадаевых, перешедших на сторону федерального центра в конце 1999 г. Расформирован 8 ноября 2008 г.

25 Бекетов Михаил Васильевич, 1958 г.р., главный редактор «Химкинской правды». Газета неоднократно выступала против решения администрации по поводу статуса Химкинского леса. После публикации Бекетова о сносе могил погибших летчиков на Ленинградском шоссе, был взорван его автомобиль. Бекетов обвинил в причастности к взрыву главу администрации Химок В.В.Стрельченко. В феврале 2008 г. тот подал иск о клевете. 13 ноября 2008 г. Бекетов был жестоко избит неизвестными, получил инвалидность 1-й группы.

26 Олесинов Алексей Федорович (Шкобарь), р. 1985, один из лидеров московских антифа, арестован 6 ноября 2008 г., и по сфабрикованному обвинению осужден 21 апреля 2009 г. на год лишения свободы.

27 Филатов Федор Васильевич (Федяй), (1981–2008) – один из лидеров московских антифа. Убит утром 10 октября 2008 г. у подъезда своего дома тремя неизвестными членами ультраправой группировки. За год следствие не продвинулось: задержанные 12–13 января 2009 г. по подозрению в убийстве, были освобождены 15 января.

28 Евлоев Магомед Яхъяевич, (1971–2008) – владелец сайта Ингушетия.Ру, в 2007– 2008 гг. – единственного независимого СМИ в республике, один из лидеров протестного движения. 31 августа в аэропорту «Магас» был насильно посажен в машину охраны президента М.  Зязикова и убит «случайным» выстрелом в голову.

29 Профсоюзный конвой (Convoi Syndical) – гуманитарная инициатива французских левых активистов, действовала на Балканах с 1994 г., на Северном Кавказе – с 2000 г. http://convoisyndical.free.fr.

30 Ульман Эдуард Анатольевич, 1974 г.р., капитан, командир группы спецназа ГРУ. 11 января 2002 г. захватил шестерых мирных жителей, затем отдал приказ расстрелять их и сжечь тела. Группа Ульмана арестована 14 января. Дважды, в 2004 и в 2005 гг., оправданы судом присяжных, оба раза Верховный суд отменял приговор. Находясь под подпиской о невыезде, скрылись перед оглашением 14 июня 2007 г. приговора Северо-Кавказского окружного военного суда.

31 «По словам беженцев из Урус-Мартана, 2 октября 1999 г. бомба попала в подвал, где прятались люди; погибли по крайней мере 6 членов семьи Керимовых: Хасан 46 лет, его жена Марьям 26 лет, их сын Зураб 2 лет, Адлан 39 лет, его жена Бирлант 36 лет, их дочь Рита 13 лет. В подвале также погибли беженцы из Ведено Алгиреев Лечи 43 лет и Дунаев Казбек 37 лет. В подвале своих домов убиты также Джанаралиева Асет 36 лет и Расуев Абуязид 49 лет» //«Точечные удары». М.: Звенья, 1999. www.memo.ru/ hr/news/gr-10–99.htm.

32 Принуждение контролеров к поборам с пассажиров и разнообразные нарушения трудовых прав железнодорожников. Первое известное публичное выступление С. Маркелова по этому поводу состоялось 15 февраля 2005 г. на пресс-конференции в Независимом пресс-центре. Подробнее см. в интервью Маркелова А. Бикбову о профсоюзном движении (с. 120.)

33 Социально-правовая конференция, организованная белорусским отделением Института верховенства права, прошла 26 января 2008 г. в Минске в рамках Всемирного Дня единых действий «За гражданские права и социальную справедливость».

Прямая речь

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. В России

После летаргического сна

Россия после 90-х годов похожа на человека, проснувшегося после летаргического сна, полного кошмаров. Он рад, что выжил, что кошмары бандитского лихолетья рассеялись, но совершенно не понимает, кто он, куда идет, и с трудом ощущает почву под ногами. В таком положении его главным утешением становятся воспоминания о времени до летаргического сна с приукрашиванием всей жизни наподобие розового беспроблемного детства.

Ценностное различие подходов и идей в России определяется тем, насколько они продлевают летаргический сон, – лишь на 90-е годы или затягивают на весь период до 1917 года. Соответственно и клюквенноромантические воспоминания касаются советской пионерской молодости или доброго царя-батюшки, почему-то доведшего страну до поражения во всех войнах и череды революций.

При этом реальное положение России сейчас никак не соответствует хотя бы минимальным потугам на реставрацию краснознаменномаразматической власти КПСС или же соборно-православного ретроградства.

Попробуем с позиции врача, увидевшего очнувшегося человека, а не воющей по России кликуши, определить социально-экономические возможности развития страны на данном этапе именно в тех условиях, в которых она оказалась. Как и у классического героя на распутье, возможностей развития у России четыре – точно по сторонам света. По русской традиции, где запад, где восток и кому теперь поклоняться – пусть каждый определяет сам.

Итак, путь первый – открытое разваленное общество. Увидев, к чему привело его открытое идеологическое общество, Поппер1 сразу бы отказался от авторства своей знаменитой книги. В сочетании с идеями Хайека и Фридмана2 открытое общество стало похоже на придорожный кабак во время эпидемии чумы. Глобализация привела к тому, что все мировые болезни сваливаются на голову России, а от внутренних язв она не только не избавляется, но в сочетании с зарубежными поветриями они превращаются в смертельный недуг. Об этом можно говорить уже не в качестве прогноза, это та самая модель, которую насильственно навязала нам власть, мафия и олигархия в 90-е годы. Впрочем, по степени значимости эту триаду следовало бы перевернуть, добавив либеральную идеологию, которую вбивают в голову народа подвластные СМИ для полного препарирования мозгов.

Продолжение такого пути означает полную открытость экономики для всех западных товаров, прежде всего низкосортных, поскольку их удобнее всего скидывать в страну, превратившуюся в потребительскую мусорную яму. Рабочая сила не нужна по факту, тем более квалифицированная. Поэтому население оказывается перед вполне демократическим выбором: бежать из страны или деградировать здесь путем усиленной дружбы с паленой водкой. Основные производственные мощности вызывают интерес только как продукция сбыта, причем по демпинговым ценам и за рубеж. Соответственно вызывают интерес лишь специалисты, способные поддержать торговые спекуляции и наладить отношения с властью. Последней отдается роль ночного сторожа, охраняющего воров. Выбор этого пути, а скорее его продолжение, автоматически означает социальную ситуацию в виде «политики бантустанов» с войнами между местными кланами по разделу сфер влияния, а-ля Грузия или Таджикистан в 90-е годы. Впрочем, более далекие примеры Заира, Афганистана или Сомали оказались бы в этом случае более точными.

Сегодняшняя власть, пекущаяся о своем достоинстве и даже величии, никогда не пойдет на продолжение этого пути и пытается всеми силами ликвидировать последствия 90-х. Исключения составляют фигуры проводников такой политики в российское лихолетье конца XX века. Их личная неприкосновенность и даже почитание становятся понятными ввиду того, что одним из идейных оснований нынешней политики является преемственность. А охаивание прежних властителей создает повод для такого же неуважительного отношения к нынешней власти и нарушает древний византийский принцип царственной передачи полномочий новому Базелевсу.

Интересно, что в этом плане современная ситуация радикально отличается от российских традиций XX века и даже предыдущих веков, где каждая новая власть строилась на руинах предыдущей. За все время XX века только один длительный властитель оказывал внешнее почтение предыдущему. Как вы помните, Сталин всегда позиционировал себя как преемник и продолжатель дела Ленина. Ленинской гвардии от этого лучше не становилось, и она плавно пошла под нож вместе со всем делом Ильича.

«Византизм» в отношении курса 90-х годов, при всем возведении в святость стабильности и традиций, означает, что Россия лишается глотка относительной свободы, что была характерна для короткого периода прихода новой власти и развенчания прежней.

Начало нового пути было видно после глобального экономического кризиса 1998 года, когда тотальное разрушение системы спекулятивной экономики, социально добив наших сограждан, позволило расчистить место для новых, намного менее паразитических экономических структур. «Время банановых королей» означает, что страна живет за счет своего достаточно мощного сырьевого запаса, обеспечивая процветание элите и более или менее приемлемое существование всему населению за счет сбрасывания крошек с царского стола. Такая система могла продержаться довольно долго, и на рубеже тысячелетий стало казаться, что она определит развитие России на ближайшие десятилетия. При ней бурно развивались добывающие отрасли. Входили в относительное благополучие регионы, богатые своими ресурсами, или же экономические центры, через которые велись торговля и управление деньгами и сырьем (в первую очередь Москва). Остальной России только и оставалось, что постепенно вымирать или переезжать трудоспособным составом в добывающие и преуспевающие области, чтобы прокормить членов семьи, которых угораздило родиться в неудачном месте.

Выбор «банановой республики» постепенно отдалялся по мере усиления центральной власти, и сейчас уже кажется абсолютно нереальным. Его рудименты поддерживаются на уровне все еще влиятельных, но постепенно рушащихся олигархий, которые пытаются ухватиться за либеральную идеологию как за последний щит своего безопасного существования. Но власть уже не хочет только материально процветать, а положение «банановых королей» означает сдачу всех своих критических полномочий мировым метрополиям в обмен на поддержку, безопасность и материальное суперблагополучие.

Признаемся, сегодняшняя российская власть не алчна, и экономический ресурс ей интересен только как один из основных рычагов влияния. Передавать кому-то свои полномочия она не собирается, у регионов реальную власть давно отняла, используя жупел террористической опасности, а с мировыми метрополиями поддерживает вооруженный нейтралитет, понимая, что сейчас реальная ссора ей не по силам. Но даже вооруженный нейтралитет выглядит смешно при отсутствии вооружения.

Что касается основного противника – олигархов, то, как сказано, кесарю почитание кесаря на монетах, а олигархам – оставшиеся монеты или пошив национального богатства в виде валенок в далекой сибирской тюрьме. Цитата из Священного Писания, конечно, не точная, зато очень верная по сегодняшним российским реалиям. Как раз олигархам и оставляют роль если не «банановых королей», то «банановых баронов» с гарантией материального благополучия и без всякой возможности влияния на власть. Попытка перейти эту черту жестоко карается (ЮКОС, Алекперов)3. Похоже, что тенденция ведет к тому, что «банановые бароны» превратятся в мелких «банановых удельных князьков» и останутся безграничными правителями только на своих предприятиях или среди девиц Куршевеля.

Более или менее независимую политику предполагают оставшиеся два пути. Один из них вызывает наибольшую злобу со стороны либералов, и его проклинали все 90-е годы, чуть ли не как самое страшное наследие тоталитарной системы. То, что данная модель подняла экономику идеологически открытых и отнюдь не тоталитарных стран, естественно, замалчивалось как некоторое досадное недоразумение. Вариант закрытой дирижистской экономики на постсоветском пространстве наиболее полно реализовался в Беларуси в конце 90-х – начале 2000-х годов. И он позволил поднять экономику страны после шушкевичского мракобесия4, когда в стране творился инфляцит, т.е. в отличие от России были не только заоблачные, недоступные для большинства потребителей цены, но еще и не хватало товаров на рынке. Такой путь, действительно, опасен переходом к политическому авторитаризму, что в классическом варианте иллюстрирует современная Беларусь. Но даже ее сегодняшняя политическая несвобода не сравнится с такими же показателями в экономически свободном Китае или в ряде республик Средней Азии и Закавказья.

Вариант «дирижизма» означает государственное регулирование экономики – активная дотационная политика в отношении социально значимых производственных отраслей, постепенный подъем хозяйственных связей, поддержание качества жизни для всего населения, пусть не на высоком, но на приемлемом уровне, тенденция к уравниванию доходов населения. Закрытость экономики от внешней экспансии неизбежно приводит к политическому столкновению с экономически более сильными зарубежными партнерами. Как уже говорилось, такая ситуация провоцирует положение «осажденной крепости» и может подталкивать власть к отмене политических свобод в целях единства общества для противостояния внешним угрозам. Однако при кейнсианских реформах Рузвельт сумел эту опасность избежать, несмотря на три президентских срока, а де Голля поправил французский народ, выйдя на улицы с лозунгом «10 лет достаточно»5.

Несмотря на вынужденную политическую независимость такой путь абсолютно не устраивает российскую власть сегодня. Он вынуждает идти не на «вооруженный нейтралитет», а именно на конфронтацию в той или иной сфере, поскольку охрана собственных социально-экономических интересов резко и больно ударит по доходам целого ряда экономических олигархий и стран, привыкших получать баснословную прибыль от России. «Неалчность» нынешней власти проявляется и в том, что она готова пожертвовать социально-экономическими интересами собственных граждан ради избежания конфликта, который может подставить ее под удар.

Главная причина отказа от закрытой дирижистской экономики с социальным уклоном, однако, содержится в другом. При таком пути претензии на статус великой державы становятся безосновательными, поскольку материальные средства распыляются по всему обществу и власть не будет обладать должными возможностями для сверхзначительного усиления своей мощи. Поэтому такой вариант сейчас даже не рассматривается, а чрезвычайно сконцентрированные у нас правящие круги (или лучше круг) ориентируются на иной вариант.

Модель «быстрого прорыва» в чем-то напоминает «большой скачок» Мао Дзе-дуна в Китае. Только в качестве топлива для скачка (к радости россиян) собираются использовать не человеческую силу, а материальный и властный ресурс. Проще говоря, финансовые влияния вместе с административной поддержкой направляются в те отрасли, которые позволяют совершить большой рывок в экономике и в кратчайшие сроки обосновать претензии России на статус великой державы. Отсюда такая любовь к нанотехнологиям и прочим новомодным научнопроизводственным фетишам, при том, что множество регионов до сих пор пребывает в абсолютной нищете.

Интересно сравнить возможные социальные показатели реализации двух последних путей независимого развития. При «быстром прорыве» экономические достижения намечаются большими и выполнимыми в более короткое время. Недаром целью развития России поставлена задача удвоения ВВП. Однако предполагается, что распределение экономических доходов между различными слоями общества и областями производства будет явно непропорциональным. Это означает не только сильнейшее социальное разделение, но и ситуацию социальноэкономических провалов между ведущими и отсталыми регионами России. Границы между регионами станут обретать реальные очертания, а города все больше будут напоминать мегаполисы третьего мира с районами богачей и кварталами нищеты.

Казалось бы, что может быть лучше мгновенного и быстрого роста. Но большие скачки грозят большими неприятностями, возникающими не сразу, а по прошествии многих лет и даже десятилетий. Если сейчас социальная апатия, провоцируемая властью и насильственно привитая еще в 90-е годы, господствует среди населения, то это не означает, что социальных проблем становится меньше. Сегодня активность и протестные настроения ввиду социального ущемления уродливо проявляются в виде национальных преступлений. Они явно начнут перерастать в серьезные социальные бунты по окончании реализации «плана Путина» в 20–30-е годы нынешнего века. А в целом в XХI веке Россия может превратиться в страну перманентной социальной напряженности. Традиции тут ни при чем, но предполагаемый сейчас социальный разрыв, когда он оформится окончательно, будет требовать политической компенсации.

Региональный рост крупных производственных и перерабатывающих центров и наплевательское отношение к остальной России грозит перерасти в не менее тяжкие проблемы. О сегодняшнем отношении россиян к Москве не стоит и упоминать. Во всяком случае, о нем невозможно упоминать в цензурных выражениях. В том случае, если большинство регионов останется на сегодняшнем уровне, а Москва перерастет в преуспевающий центр, во что выльется такое отношение, страшно и предположить. Но дело даже не в первопрестольной – Россия не только богата, но и страшна своими размерами. Даже такие небольшие страны, как Италия или Швеция, экономически страдали от необходимости проводить политику «кормления хромых уток», когда итальянская экономика работала на поддержание бедных южных регионов, а шведам упорно приходилось вливать деньги в их небогатый север. Известно, что итальянцы не знают, как поступить с «Лигой севера» Берлускони и тамошним сепаратизмом. В подобной ситуации оказалось множество вполне преуспевающих и идеологически свободных стран (Бельгия, Канада с Квебеком, Франция с Корсикой, Испания с Землей Басков и т.д.).

В истории известен пример еще одного государственного «лоскутного одеяла», Австро-Венгрии, которая тоже сделала акцент на сильную императорскую власть и поддержку ведущих регионов. Более слабые земли в конце концов проснулись, и – что-то мы не видим сегодня на карте крупнейшей страны в Европе6. Эта проблема сейчас убивается на корню путем централизации власти, она может быть длительной, но нереально, чтобы она продолжалась до бесконечности. Рано или поздно гайки у наработанного механизма начинают раскручиваться, тогда оказывается, что механизм не может держаться только на центральном управлении. А какие сдерживающие факторы будут у страны, изначально регионально разорванной на преуспевающую и депрессивную части?

Наш проснувшийся от летаргического сна человек пока не задается такими вопросами, и власть неуклонно ведет его в нужную сторону. Самое обидное не то, что он наконец стал двигаться, – а его идеологический самообман, когда перед глазами мельтешат либо власовские «матрасы» с портретами опальных воров-олигархов, либо кумачи с прежними кроваво-красными диктаторами, либо хоругви с имперскими тряпками. Не видя реального выбора, люди, только-только почувствовавшие хоть какую-то социальную стабильность, мечутся между этими заплесневелыми манекенами, не зная, у какого иконостаса набраться великих державных ценностей. А вдруг общество действительно поверит в средневековые византийские бредни, давно почившие на кладбище, и под новый экономический скачок подымет очередную хоругвь, чтобы устроить бессмысленную бойню а-ля Первая или Вторая мировая в XX веке? Злости и обиды за унижение 90-х годов сейчас более чем достаточно.

Опубликовано 23.06.2008 на сайте Институт Коллективного действия и на сайте Института верховенства права

Не читайте эту книгу!

Рецензия на издание: Конституция Российской Федерации. М.: АСТ, Астрель, 2008 г.

Зачем эта книга вообще нужна? То есть не основной закон как факт – его надобность никто не отрицает, – а именно та самая тонкая книжечка, которая появилась на волне, мягко говоря, не вполне правомерных последствий сентябрьско-октябрьских событий 1993 г. и с тех пор регулярно переиздается. Когда в одном из судов мой крайне законопослушный подзащитный попытался прямо в зале суда прочитать текст Конституции, его прервал властный окрик прокурора: «Конституция – документ рамочный и прямому применению не подлежит!». Отойдя от баталий того суда, я стал размышлять: а может быть, государственный защитник законности был прав? Может быть, в самом деле Конституция – документ не очень прямого действия, несмотря на то что в ней самой записано? Ведь факты в этом споре на стороне того прокурора.

А факты таковы. По своему принятию Конституция явилась документом ad hoc, т. е. документом, созданным к определенному событию. Она была вызвана к жизни необходимостью закрепить победу Президента и его окружения в путче 1993 г. Она стала знаком их победы. Но что если мы вдруг решим воспринимать Конституцию не как «священное писание» победителей, а все же попытаемся прочесть ее текст?

Начнем с нелюбимого либеральными правоведами права на труд. Статья 37 сразу же провозглашает: «Труд свободен». Что это такое, возможно, лучше объяснит врач-психиатр, нежели юрист. Если следовать тому же пути, следующую статью надо было начинать «отдых тоже свободен», «а социальное обеспечение вообще свободно от всех нас». Почему вдруг оказался свободен труд, а не работник, и от чего он свободен, остается неразрешимой загадкой. Возможно, такой заход призван добавить интереса при чтении.

Мне возразят, что это подводка к закрепленному праву на труд. Позвольте, какое право, где оно закрепляется? Как же, возразит внимательный читатель, часть 3 той же статьи: «Каждый имеет право на труд в условиях, отвечающих требованиям безопасности и гигиены». А теперь обратите внимание, где стоит запятая. В нашей стране есть право на условия труда, а права на труд нам никто не обещает. Если имеется в виду гигиена и безопасность, т. е. охрана труда, то вообще-то об этом уже написано в ст. 7 Конституции, и авторы сознательно прибегают к тавтологии. Но чего не сделаешь, чтобы очаровать восторженных поборников демократии в 1993 г., чтобы позволить им с чистой совестью заявлять: у нас есть право на труд, как и любое другое право?

Впрочем, не следует подозревать авторов в обмане и злокозненности. Вот, например, в ст. 74 они искренне пишут: «На территории Российской Федерации не допускается установление таможенных границ». Посыл авторов абсолютно понятен, чтобы, например, между Владимирской и Рязанской областями какой-нибудь доброхот ненароком не поставил таможню, что было вполне актуально в начале 90-х гг. А теперь представьте себе границу РФ с любой другой страной, предположим, с Финляндией. Где находится таможенный пункт? А где ставят отметку об убытии или прибытии в нашу страну? Не происходит ли это, совершенно случайно, на территории РФ? Формально таможенная граница совпадает с государственной, да и то не всегда. Например, с Беларусью она вскоре была отменена (кроме транзита), что не мешало правоохранительным органам вменять статью «контрабанда» за пересечение отсутствующей линии таможенного контроля. Но таможенные пункты всегда находятся на территории страны, так же как внутри взимаются таможенные сборы и пошлины. Если мы согласимся признать Конституцию актом прямого действия, значит ли это, что действие всех таможен следует признать незаконным?

Разделение властей в тексте Конституции – это вообще лебединая песня российской демократии. Вернее ее конца, поскольку формулу этого так называемого разделения по Конституции можно передать одной фразой: «Всю власть одному (Президенту), все остальное существует формально». Понятно, что ее текст, как и любой нормативный документ, у нас привыкли делать под конкретных лиц. Правда, лица имеют обыкновение стареть, чахнуть, терять полномочия и покидать этот мир, а с оставшимися документами приходится жить неистребимому никакими реформами «многонациональному народу Российской Федерации».

Сейчас этот народ может долго гадать, например, что такое федеральные округа и как они вписаны в систему региональных властей РФ. Главное при этом гадании – не обращать внимания на Конституцию, потому что там никаких федеральных округов попросту нет, и что это такое, наш основной закон не знает. Но попробуйте оспорить наличие федеральных округов в любом суде на основании текста Конституции, я буду долго смеяться над вашей попыткой.

Если вы посчитаете такое предложение безумием или провокацией, я не вполне с вами соглашусь. Я же не предлагаю вам выяснить полномочия, состав и вписанность в российский властный механизм Администрации Президента Российской Федерации. Вся ее роль в российской системе власти по нашей Конституции определяется одной строчкой, а именно пунктом «и» ст. 83: Президент РФ «формирует Администрацию Президента Российской Федерации». А что она делает? Для чего она? Зачем вообще нужна эта «тайная канцелярия», вам не сможет толком ответить ни один юрист-государственник. Зато каждый чиновник из аппарата российской власти об этом органе сможет прочесть лекцию. Хотя места для Конституции в ней, разумеется, не найдется. Любопытно, что Совет безопасности РФ удостоился в тексте Конституции точно такого же упоминания. Но для него есть хотя бы отсылочная норма: его статус определяется другим Федеральным Законом. Следовательно, для Совета безопасности должен быть отдельный Федеральный Закон. А чем должна руководствоваться Администрация Президента, не должен знать простой смертный законопослушный человек. Даже формально. Вот уж поистине «тайная канцелярия».

Я знаю, что мне ответят: «Закон суров, но это закон». Даже если этот закон глуп и не может быть применен. Но об отношении к такому законотворчеству можно судить по тому, как его уважают сами победители 1993 г. В течение месяца после принятия Конституции властьпобедитель успела ее дважды нарушить: при роспуске Ленсовета и при легитимации пребывания российских войск в Абхазии7. Я не касаюсь правильности или неправильности данных действий, меня интересует степень уважения к документу со стороны тех, кто только что его принял. Причем принял без учета разработок Конституционной комиссии, которая до этого несколько лет пыталась придумать новую российскую Конституцию. Ах да, ее возглавлял депутат О.Г. Румянцев, который в дни противостояния занял не ту сторону. Конечно, для конституционного процесса – это событие основное и, как говорится, обжалованию не подлежит.

По месту и по времени моя студенческая юность пришлась как раз на события, ознаменовавшие появление сего документа. Московская государственная юридическая академия находится в одном квартале от Белого дома, как раз через зоопарк. В этом зоопарке, глядя через кружку пива на его обитателей, лучше всего было вспоминать создателей основополагающего российского законодательного акта и их незабвенный победоносный опус.

Опубликовано 12 декабря 2008 г. на сайте Института Верховенства права: www.ruleoflaw.ru

О положении в российской прокуратуре

Доклад Института верховенства права о положении в российской прокуратуре, посвященный выступлению Генерального прокурора Ю.Я. Чайки в Госдуме 15 ноября 2006 г.

За прошедший период значительные изменения в формах и организации деятельности системы прокурорского надзора явились прямым отражением как изменения отношений внутри страны, так и появления обновленной законодательной базы. Рубежом начала существенного реформирования системы прокуратуры можно считать введение в силу в 2002 году нового Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации. Эти изменения имеют на сегодняшний момент как положительные, так и отрицательные черты, оказывающие влияние на состояние обеспечения законности во всей стране.

В ходе данных изменений можно зафиксировать, что увеличилась значимость функции прокуратуры за контролем над деятельностью иных правоохранительных органов и административных государственных структур. Целый ряд возбужденных дел по обвинению в коррупции должностных лиц в различных регионах РФ демонстрирует усиление прокурорского надзора и существенное сокращение ранее «неприкосновенных» фигур и лиц. Вместе с тем передача в соответствии с новым уголовно-процессуальным законодательством некоторых существенных функций прокуратуры суду породила ряд не решенных на сегодняшний день проблем.

В частности, санкционирование основных действий следствия, таких как заключение под стражу обвиняемого лица и обыск в жилище, теперь предоставлено суду, а не прокуратуре. В результате возникла ситуация, когда отказов в применении меры пресечения в виде содержания под стражей стало несравнимо меньше, чем до введения в действие нового Уголовно-процессуального кодекса. Ранее вопрос о выборе меры пресечения решался органами прокуратуры, исходя из принципа доказанности, т.е. наличия реальной доказательной базы на момент избрания санкции обвиняемому. В настоящей момент суд решает вопрос о применении ареста без рассмотрения каких-либо доказательств, а только исходя из тяжести предъявленного обвинения, места жительства обвиняемого и т.д. К сожалению, сокращение полномочий прокуратуры в этом принципиально важном вопросе привело к тому, что вопрос о выборе меры пресечения стал, по сути, формальным.

Аналогичная ситуация произошла с передачей функции прокуратуры по санкционированию обыска в жилище суду. До внесения данного изменения ответственность за подобные следственные действия брали на себя органы прокуратуры, и потому использовали данную меру относительно осторожно, в настоящее время передача функции санкционирования обыска в жилище суду значительно облегчила применение данной радикальной меры и, по сути, сняла с работников прокуратуры ответственность за правомерность ее использования.

Одной из самых серьезных проблем, связанных с применением норм нового Уголовно-процессуального кодекса, явилась отмена института возвращения уголовных дел из суда в органы прокуратуры для проведения дополнительного расследования. Эта непродуманная мера привела не к увеличению оправдательных приговоров, как предполагали авторы кодекса, а к облегчению деятельности лиц, пытающихся использовать институт прокуратуры в коррупционных целях и осложнению исправления допущенных в ходе следствия ошибок. Например, при необоснованной переквалификации статьи обвинения на менее тяжкую суд уже не может исправить ошибку следствия, возвратив дело. То же самое происходит при необоснованном или ошибочном отсечении уже выявленных преступлений из общего состава обвинения. Отмена института судебной ревизии создала серьезнейшие проблемы для всей правоохранительной системы РФ, в том числе и для прокуратуры. В настоящее время вопрос ликвидации негативных последствий в случае неполноты досудебного следствия остается одним из самых острых в правоприменительной практике.

Чтобы заполнить данный правовой пробел, подчас уголовные дела возвращаются в органы прокуратуры не только для изменения текста обвинительного заключения, как это предусмотрено законом, а фактически для проведения новых следственных действий и даже изменения состава обвинения. Соответственно срок возвращения уголовного дела в прокуратуру практически никогда не входит в рамки предусмотренных законом пяти дней.

Из безусловно положительных тенденций работы прокуратуры можно отметить реформирование ее структуры с ликвидацией громоздких образований – специальных прокуратур, не подчиненных территориальным прокурорским органам (прокуратура транспортная, природоохранная, по охране спецобъектов). Такая мера позволила значительно упростить систему прокурорского надзора. В настоящее время из структуры специальных прокуратур продолжает активно функционировать военная прокуратура, действительно имеющая реальную специфику в своей деятельности.

К сожалению, положительные тенденции по сокращению структурного аппарата органов прокуратуры во многом нивелируются раздуванием штата прокурорских работников на местах. В частности, появились новые вакансии заместителей прокуроров, являющиеся, по сути, дополнительными к ранее бывшим (в Москве возникли 3-й и 4-й заместители районных прокуроров вместо двух, в регионах – 2-й и 3-й вместо одного). Раздувание штатов прокурорских работников без разъяснения необходимости появления новых штатных должностей создает опасность кумовства и бюрократизации прокурорской деятельности.

Одним из наиболее позитивных факторов работы прокуратуры явилось улучшение материальной базы ее деятельности. Материальное стимулирование прокурорских работников позволило остановить текучесть кадров и укомплектовать состав прокуратуры. Внедрение нового программного обеспечения и усовершенствованных средств связи способствовало сокращению общего срока расследования, улучшению эффективности взаимоотношений между различными территориальными подразделениями прокуратуры.

В данной связи положительную роль сыграло и соглашение между руководством прокуратур стран СНГ, позволяющее выполнять отдельные поручения территориальных прокуратур различных стран напрямую, минуя Генеральную прокуратуру. Такая договоренность позволила значительно увеличить эффективность взаимодействия органов прокуратур внутри стран СНГ, сняв ненужные бюрократические барьеры и значительно сократив время проведения следственных действий.

Продолжают сохраняться серьезнейшие проблемы, общие для всех правоохранительных органов, в том числе и прокурорских, связанные с определением отчетности на основании раскрываемости преступлений и количества уголовных дел, переданных на судебное разбирательство. Подобная практика приводит к целому ряду недопустимых действий. В частности: сознательное пренебрежение правами потерпевших, когда они обращаются в органы прокуратуры с заявлением о совершении в отношении них заведомо труднораскрываемого преступления, практика сокрытия и отказа в возбуждении уголовного дела в случаях подобного рода преступлений с целью улучшения отчетности, приписывание труднораскрываемых преступлений («висяков») иным лицам, их не совершившим. Данные проблемы носят чрезвычайно распространенный характер и, к сожалению, не преодолены за последние годы.

Не решенной проблемой также является порочный метод использования органов прокуратуры как орудия в корпоративных войнах или в качестве средства оказания давления на своего конкурента. Несмотря на явные успехи прокуратуры в делах борьбы с физическими и юридическими лицами, совершившими крупные экономические преступления, сама прокуратура остается в глазах многих инструментом для достижения личных неправомерных целей.

До настоящего времени не решенным остается вопрос о необходимости наличия в структурах прокуратуры органа, следящего за правомерностью и соблюдением законности в действиях самих прокурорских работников. Безусловно, в разрешении подобных острых вопросов органы прокуратуры ограничены положениями ФЗ «Об оперативно-розыскной деятельности»9, не наделяющими прокуратуру полномочиями выполнения какой-либо оперативной функции.

Остается также спорным вопрос создания единого Следственного комитета, объединяющего следственные структуры всех ведомств. Такой шаг позволит унифицировать деятельность следственных органов и прекратить пресловутую «конкуренцию ведомств». С другой стороны, сохраняются реальные опасения, что профессионализм прокурорских работников растворится в большем по численности составе милицейского следствия и дознания, которое обычно рассматривает менее значимые уголовно наказуемые деяния.

Разрешение вышеназванных проблем и последующее проведение организационной реформы связано как с необходимостью изменения законодательной базы, корректировок положений уголовно процессуального законодательства, так и с деятельностью руководства прокуратуры по усилению ее надзорной функции и повышению эффективности работы ее аппарата.

Опубликовано на сайте Института верховенства права: www.ruleoflow.ru

Политзаключенные сегодня

Среди политзаключенных все чаще оказываются активисты левых движений, протестующие против нарушений социальных и экономических прав граждан.

Я не смогу рассказать обо всех делах и хотел бы остановиться лишь на одном, достаточно ярком в 90-е годы. Это рабочие выступления и беспорядки на выборгском ЦБК10. Его незаконно приватизировали, отдали местным мафиози, их вместе искали Интерпол и местные рабочие. Интерпол – чтобы посадить, а рабочие – чтобы отнять комбинат. Владельцев так и не нашли, и рабочие взяли власть на этом заводе в свои руки. После этого к рабочим в гости пришел «Тайфун» – спецподразделение ОМОНа, занимающееся подавлением беспорядков в зонах. Они захватили этот комбинат, естественно, с огромным количеством травм, избитых. А потом против рабочих были возбуждены уголовные дела. Причем по очень тяжким статьям: от организации массовых беспорядков (до 10 лет лишения свободы) до воспрепятствования работе милиции и правоохранительных органов11.

Отношение правозащитников к тем, кто оказался под угрозой очень серьезной посадки и обратился к ним за помощью, можно выразить так: эти права мы не защищаем, они вне сферы прав человека.

Это очень важный, узловой подход 90-х годов. То есть Пакт о гражданских и политических правах стоит главным пунктом повестки дня, а Пакт о социально-экономических правах12, изданный тогда же, игнорируется, потому что его использовала советская власть для пропагандистской обработки Запада. Значит, мы не должны использовать этот пакт.

Это дело стало показательным для социального протестного движения 90-х годов, и оно высветило различия в подходе левых активистов и общим либеральным направлением в правозащите. Правозащита действительно либеральна в своей массе, в ней есть лишь отдельные вкрапления левой активности...

В 90-х годах возникло парадоксальное положение: можно было устраивать голодовки, митинги, многотысячные демонстрации, даже перекрывать дороги, но это никого не интересовало. Однако как только Андрей Соколов устроил демонстрационный взрыв на Ваганьковском кладбище и взорвал надгробие Николая II, под которым не было никакого захоронения (в результате взрыва от памятника оторвался скол примерно в полметра), он сразу стал знаменит на всю Россию. Причем свою акцию он объяснил, вывесив лозунг: «Зарплату рабочим!». Это дело тогда очень гремело13. Потом начались попытки взрывов памятника тому же Николаю II в Подольске, Петру I и т. д.

Эти люди не хотели устраивать теракты, они устраивали бутафорский терроризм. Они взрывали макеты памятников, причем так, чтобы не пострадал ни один человек. Делали они это только для того, чтобы продемонстрировать: они готовы к действиям. А власть отвечала вполне реальными репрессиями.

В результате представители этих групп – НРА (Новая Революционная Альтернатива)14 и других – получили значительные сроки лишения свободы. И здесь есть прямой аналог с западным опытом, потому что террористическая волна на Западе тоже поднялась не сразу. Сначала проводят карнавальные акции, акции бутафорского терроризма, а когда власть в ответ применяет отнюдь не бутафорские карательные меры, приходит понимание адекватной реакции...

Я думаю, что до конца 90-х годов нас могла бы ожидать волна левого терроризма, так как никаких других легальных способов проявления оппозиционности, в первую очередь у молодежи, попросту не было. Но произошло новое политическое событие – Чеченская война, и с конца 90-х годов любое действие террористического характера автоматически приписывалось чеченцам. Даже последняя самая крупная акция леворадикальных террористов – взрыв приемной ФСБ на Кузнецком Мосту – сразу была приписана чеченцам.

Радикалы действовали исключительно из политических мотивов, но они были и исключительно антилиберальны. Можно ли считать их политзаключенными? Хотят ли они сами иметь этот статус?

Безусловно, сами себя они считают именно политзаключенными. Безусловно, в 90-е годы в отличие, может быть, от нашего времени большинство правозащитного сообщества открещивалось от них как только могло, потому что они выступали против тех ценностей, которые правозащитное сообщество всеми силами поддерживало. Надо заметить, что методы давления на радикалов были абсолютно те же самые, что и на либералов-диссидентов 70-х – 80-х годов (их кидали в одиночки, малолетних детей отбирали у «мамок», беременных женщин этапировали в жестяных ящиках под охраной тридцати альфовцев – меньше никак нельзя)15. И точно так же вопрос о справедливости суда даже не стоял – справедливости никто и не ждал.

Проблема признания заключенных политическими и сейчас не снята. Делаются попытки применять этот статус к нужной политической категории. Например, к Ходорковскому и другим лицам, пострадавшим от действий государства в экономической сфере, также расширительно применяется понятие «политзаключенный».

Возникает и другой вопрос: можно ли включить в понятие «политзаключенный» жертв чеченского конфликта? Я много работал в Чечне и прекрасно понимаю, что одно и то же лицо вчера могло устраивать бандитские действия в отношении лиц нечеченской национальности; на следующий день – стать жертвой федералов; через год оказаться мирным жителем, у которого уничтожили дом; еще через два года принимать участие в боевых действиях. Понятие «политзаключенный» – понятие индивидуальное, а в случае большого конфликта есть просто жертвы войны. Даже если они действуют из идейных мотивов, они не могут быть политзаключенными. Понятие «политика» в войне размывается. Есть некие идеи, которые поднимают как знамена над определенными отрядами.

Я хочу обратить внимание еще на один аспект проблемы – появление новых заключенных. Это так называемые активисты. Дело в том, что активизм по-российски несколько отличается от активизма пофранцузски, по-немецки, по-испански. Это переход к радикальным действиям независимо от их политического характера. Самый яркий пример – НБП. Спросите у активиста Национал-большевистской партии: «Кто ты: правый или левый?», и вы получите в ответ либо нечто невразумительное либо заявление: «Мы просто радикалы, мы выступаем против нынешней системы».

Это достаточно опасная гремучая смесь. Такие ребята хорошо понимают, что любое радикальное действие, при котором они становятся политзаключенными, имеет намного большее политическое или социальное значение, чем легальный поступок. Можно поднимать непонятного цвета знамена, смешивать идеи левых и правых радикалов, устраивать безумные национал-социалистические смеси, но главное – проводить акции прямого действия и уже акциями прямого действия выработать среду, которая по самому своему происхождению будет противопоставлена системе.

Интересно, что даже левые радикалы, оставаясь в той или иной степени левыми, переняли эту тактику. Следом за НБП по числу возбужденных уголовных и административных дел идет АКМ. Это ультралевая, ультракоммунистическая организация сталинистского толка, которая сделала себе имя в молодежной среде не благодаря идеям, не благодаря каким-либо действиям в легальном политическом поле, а благодаря выходам за пределы легальных действий, благодаря радикальным акциям и появлению политзаключенных, потому что политзаключенные – это борцы за идею, это мученики.

Ситуация никому не нравится, так как число политзаключенных (как бы мы их ни называли, как бы мы к ним ни относились) увеличивается. Увеличивается и число людей, которые радикально противопоставили себя системе на любых лозунгах: радикальный исламизм, радикальный национализм или левый радикализм. При этом возможности легального сопротивления практически отсутствуют.

К сожалению, приходится констатировать, что даже короткий обзор положения политзаключенных в современной России дает основание предполагать дальнейший рост этой категории заключенных. К такому выводу нельзя не прийти, потому что есть причины для радикализации политизированных общественных течений, любая протестная активность выдавливается из поля легальной политики, а понимание официальных политических процессов как предопределенных властями, на которые невозможно повлиять лишь законными методами, все больше укрепляется. Маргинализация политической активности приводит к репрессивным действиям, порождающим политзаключенных как отдельный социально-правовой феномен.

Опубликовно в альманхе «Неволя» (прил. к журналу «Индекс/Досье на цензуру») в 2007 г., № 11

Европейская сказка в реальности российских колоний

Сравнительный анализ нашей и западной систем наказаний

В нашей стране со времен Советского Союза очень любили рамочные и рекомендательные нормы. Их можно было декларировать на каждом собрании и на каждой трибуне, на деле руководствуясь вполне конкретными ведомственными инструкциями, имевшими в реальности силу большую, чем любая Конституция. В этом плане Европейские пенитенциарные правила16, принятые как приложение к Рекомендации, были бы идеальны для российского чиновника от тюремного ведомства, если бы не одно существенное «но»: эти правила не включали бы нормы слишком конкретные для простой отсылки к ним как к неким абстрактным символам.

Колония и тюрьма действительно слишком реальное место, чтобы ограничиваться общими гуманными посылами. Поскольку конкретные нормы поведения и пребывания заключенных не закрепляются, то эти правила устанавливаются на местах. Иначе говоря, местный держиморда, злой на то, что без всякой вины должен отбывать свой срок в далекой от центра колонии, пусть даже в качестве ее начальника, срывает свою злость на заключенных как на самом доступном доказательстве его жизненной неудачи. И крик «запорю!» разносится над зоной точно по Салтыкову-Щедрину.

Представляю, какими глазами будут смотреть тюремные «хозяева» на эти Европейские правила, если их текст когда-нибудь до них дойдет. Впрочем, в этом я сильно сомневаюсь, хотя не буду впадать в излишнее критиканство – по сравнению с 90-ми годами до мест отбывания наказания и содержания заключенных уже стало доходить кое-что, позволяющее выполнять один из блоков вышеназванных правил. Я имею в виду материальное обеспечение, наконец появившееся в большинстве колоний и тюрем, что при всем воровстве позволило сократить число «голодных» зон и в ряде случаев прекратить пытку недоеданием и нищетой. Очень бы хотелось, чтобы через несколько лет мне удалось заменить слово «в большинстве» на «повсеместно», но до этого еще очень далеко.

Пока, улучшив положение по одному из критериев Европейских пенитенциарных правил, мы резко ухудшили ситуацию в другом, а именно в обеспечении прав заключенных в местах их пребывания. Ссылка руководства исправительного ведомства на борьбу с воровскими порядками вряд ли здесь приемлема, так как с воровскими «законами» боролись и раньше, при советской власти. Я слабо себе представляю, что запуск в «хаты» ОМОНа, громящего все вокруг, сильно осложнит положение воров в преступной иерархии. Скорее наоборот, пусть не явно, но оттого более сильно зэки сплотятся в противостоянии администрации.

Тут мы подходим к различиям между российской исправительной системой и западными пенитенциарными принципами, закрепленными в Европейских правилах. Говоря о том, что нормы пребывания заключенных не терпят абстракции, я не упомянул о самом главном обобщении, лежащем в основе любой исправительной системы: для чего мы лишаем граждан, преступивших закон, свободы?

Российская система исполнения наказаний не менялась, несмотря на все политические катаклизмы, ни сейчас, ни в советские времена. Она была исправительной, значит, преступника надо исправлять, делать из него добропорядочного гражданина. Какой-либо вопрос о человеческом достоинстве при этом даже не ставился, так как он противоречил всей исправительной модели.

Совершенно иное отношение к цели наказания, связанного с лишением свободы, сложилось в европейских (в первую очередь в западноевропейских) странах. После Второй мировой войны окончательно установилась нормативно-охранительная система, которая ставит охрану норм закона в основу всех правовых отношений. Соответственно, задача наказания – не переделать преступника, а создать условия, когда продолжение преступной деятельности невозможно (при изоляции) и максимально затруднено (по выходе бывшего заключенного из мест отбывания наказания). Сам человек при этом остается фигурой неприкосновенной, и во главу угла исправительной системы ставится понятие человеческого достоинства.

Европейские пенитенциарные правила явились, по сути, квинтэссенцией этого положения, прямо зафиксировав, что «при исполнении наказаний, предусматривающих лишение свободы, и обращении с заключенными следует учитывать требования безопасности, порядка и дисциплины при одновременном обеспечении таких условий содержания, которые не ущемляли бы достоинство человека и предоставляли возможность включения в полезные занятия и проведения для заключенных соответствующих программ с целью их подготовки к возвращению в общество» [Из Преамбулы Европейский пенитенциарных правил]. «Помимо правил, применимых ко всем заключенным, режим для осужденных заключенных должен быть направлен на то, чтобы они вели ответственный образ жизни без совершения преступлений. Заключение с лишением свободы само по себе является наказанием, и поэтому режим для осужденных заключенных не должен усугублять страдания, связанные с заключением» [Европейские пенитенциарные правила, п.п. 1, 2 ст. 102]. Исходя из этого принципа, менять заключенного, «перековывать» его уже не нужно. Тюремного заключения вполне достаточно.

В современной России, ужесточив режим содержания, мы отходим от данного принципа, используя трудности пребывания в тюрьме именно как механизм слома натуры и характера заключенного. В каком-то смысле представление о необходимости ломать заключенного пошло от педагогических приемов А.С. Макаренко, организовавшего свою знаменитую трудовую коммуну из малолетних преступников. Только Макаренко действовал путем убеждения и коллективного примера, а современные работники исправительных учреждений – путем личного насилия и коллективных пыточных условий содержания.

Не имея здесь возможности рассматривать каждый пункт Европейских рекомендаций, нам следует обратить внимание еще на одно положение: «Ни один заключенный в пенитенциарном учреждении не должен наниматься на работу или наделяться полномочиями, связанными с обеспечением дисциплинарного режима» [Европейские пенитенциарные правила, п. 62].

Самым распространенным способом нажима на заключенных в российских колониях сегодня является фактическое принуждение зэков к участию в «группах поддержания порядка», «дисциплинарных кружках» и прочих структурах17 внутри исправительного учреждения, прямо направленных на оказание дисциплинарного воздействия на его контингент. Под это воздействие попадают как заключенные, вписанные в подобные структуры, так и остальные зэки, поскольку такие организации объективно создаются именно против них. Это не первая попытка раскола зэковского сообщества в российско-советской истории – самой знаменитой и кровавой из них была «сучья война» второй половины сороковых годов прошлого века. Можно крайне отрицательно относиться к уголовным зэковским правилам, но если администрация использует, тем более насильственно, заключенных, значит, сама она не справляется с поддержанием порядка. Применение вышеприведенной рекомендации в корне поменяет всю российскую систему контроля над положением в колониях, если только она хоть когда-нибудь будет использована на практике.

Правда, в предыдущих Европейских правилах имелась существенная оговорка: «данное правило, однако, не является препятствием для осуществления мероприятий... и участия в деятельности социального, образовательного и спортивного характера» [Европейские пенитенциарные правила, прежняя редакция, п. 34.2]. Во что подобные мероприятия могут вылиться в российских условиях, и говорить не стоит.

Авторы изменений в Европейских правилах, очевидно, учли практику создания подобной показухи и уже отделяют спортивные, образовательные и прочие мероприятия от взаимодействия с администрацией. Однако они тут же создали новую возможность для нажима на заключенных. «В качестве неотъемлемого элемента общего режима для осужденных заключенных должна предусматриваться система увольнительных из пенитенциарного учреждения. Заключенные, согласившиеся на такую систему, могут быть задействованы в программе восстановления справедливости и заглаживания своей вины за совершенные преступления» [Европейские пенитенциарные правила, п.п. 6, 7]. Институт увольнительных, сам по себе полезный, может оказаться мощным рычагом воздействия в руках администрации.

Есть еще одна проблема, которая часто служит аргументом для руководства исправительных учреждений, когда они говорят о том, что улучшить материальное положение заключенных невозможно. Стоит практикующим юристам прийти с нормами Европейских правил к начальникам тюрем и колоний, они начнут рассказывать об отсутствии средств, недофинансировании, а в колониях еще вспомнят, что там вольным живется не лучше. Хорошо бы при этом знать реальный уровень дохода лагерных и тюремных начальников, а также коммерческую целесообразность привлечения тех или иных фирм, обеспечивающих жизнь заключенных. Вполне вероятно, что уворованное как раз обеспечило бы тот минимум, которого требуют Европейские пенитенциарные правила.

Может сложиться впечатление, что я выступаю апологетом западноевропейской исправительной системы и предлагаю ее скопировать у нас, используя Европейские правила в качестве тарана.

Это не так. В нашем обществе сложился миф о том, что европейские тюрьмы похожи на санаторий, куда уставшие от закона граждане приходят отдохнуть и набраться свежих сил. Западноевропейская система права исходит из нормативистского понимания закона, и любая попытка его игнорировать карается жестко и чисто механически, как на фордовском конвейере. Тюрьма в этом плане выполняет узловую роль и делает это безукоризненно и крайне жестко.

Приведу конкретный пример: известное дело Шленова18, арестованного в Швеции и обвиненного в нападении на полицейского. По его рассказу, простыни в камере действительно накрахмалены, чистота безукоризненная, и персонал обращается исключительно вежливо, разумеется, никакого физического насилия, и, чтобы вы окончательно поверили в рай на земле, – кормят заключенных клубникой со сливками. Дальше рай кончается. Каждый день ровно с 9.00 до 18.00 следователи твердили ему о его преступлении, и под конец он был готов признаться в чем угодно. Следователи менялись каждые 20–30 минут. И четко объяснили, что подобное приятное общение будет продолжаться ближайшие десять лет точно. Наконец, через месяц пришла справка, что в момент преступления он находился в Финляндии и напасть на шведского полицейского никак не мог. Из скандинавского «тюремного рая» Шленов вышел с острой потребностью в психологической (или психиатрической) помощи и воплем: «Все что угодно, только не шведская тюрьма!». А Европейские пенитенциарные правила не были нарушены.

Российские заключенные за длительное время противостояния карательной системе выработали неформальный механизм взаимоподдержки и солидарности. Эта система существует на разных уровнях, объединяет как блатных воров, так и простых «мужиков», использует любые лазейки в тюремных правилах, продолжает коррумпировать исправительную систему. Как только наши оказавшиеся на Западе соотечественники предпринимают попытки привнести этот механизм в западноевропейские тюрьмы, их беспощадно выкорчевывают. Причем – никаких ОМОНов, «дисциплинарных кружков» и прочих доморощенных ноу-хау. Просто в систему законодательно определенных правил поведения в западной Европе четко вписаны не только заключенные, но и персонал исправительного учреждения.

Но любой ад рано или поздно заканчивается, и заключенный доходит до ворот освобождения. К сожалению, в этом плане Европейские правила отошли от норм, закрепляющих – хотя бы как рекомендации – четкие социальные гарантии освобожденному и вернулись к слабо реализуемым абстрактным посылам.

Возьмите хотя бы тот пункт Европейских пенитенциарных правил в прежней редакции, который грел душу возможностью осуществления когда-нибудь в будущем. Процитирую его полностью: «Принимаются меры для того, чтобы при необходимости снабдить освобождаемых заключенных соответствующими документами и удостоверениями личности и помочь им найти подходящее жилье и работу. Они также обеспечиваются средствами существования на период, непосредственно следующий за освобождением, подходящей одеждой, отвечающей условиям климата и времени года, и достаточной суммой денег, чтобы прибыть к месту следования» [Европейские пенитенциарные правила, прежняя редакция, п. 89.2].

Теперь данное положение выглядит следующим образом: «Заблаговременно до их освобождения осужденным заключенным должно оказываться содействие в виде процедур и специальных программ, обеспечивающих переход от жизни в пенитенциарном учреждении к законопослушной жизни в обществе» [Европейские пенитенциарные правила, п. 1 ст. 107].

Но все же новая редакция Европейских правил подтверждает стандарты предыдущих и, следовательно, их можно использовать и в настоящее время.

Принято считать, что освобождение из зоны – это начало дороги к новому приговору. Оставляя вчерашнего зэка в социально пораженном статусе, мы готовим завтрашнего преступника. Вышедшие из колонии бичи говорят: «На зоне есть определенность». Лишая человека минимальных стартовых условий, мы не оставляем ему выбора и фактически принуждаем к совершению нового преступления. Тем более что он умеет создавать видимость расставания с собственным достоинством вольного человека и использовать любые лазейки для противостояния администрации. При таких обстоятельствах провозглашенная Европейскими правилами цель для заключенного – «восстановить свое место в обществе и, в частности, вернуться к семейной жизни и устроиться на работу» – напоминает красивый лозунг из коммунистической сказки.

А может быть, применение этих Правил на практике все-таки позволит нам хоть чуть-чуть приблизиться к такой исправительной сказке?

Тем более что данные Правила являются обязательными для стран – членов Совета Европы, хотя и содержат в своем именовании слово «рекомендация». И к тому же в этих обязательных Правилах точно указано, что «содержание заключенных в условиях, ущемляющих их права человека, не может быть оправдано нехваткой ресурсов» [Европейские пенитенциарные правила, ст. 4].

Прямая речь

Примечания ко второй части

1 «Открытое общество, его друзья и враги» – опубликованная в 1945 г. антитоталитарная книга философа и социолога Карла Поппера (1902–1994).

2 Экономисты Гарвардской школы Милтон Фридман и Фридрих фон Хайек, – идеологи либеральной экономики и свободного рынка.

3 11 июля 2000 г. ФСНП России объявила о возбуждении уголовного дела против президента «ЛУКойл’а» В. Алекперова по факту «укрытия от налогообложения крупных средств». В тот же день, по информации «Коммерсанта», В. Алекперов в Кремле встретился с президентом Путиным. В итоге обвинение ему не предъявили. Дело ЮКОСа началось в 2003 г.

4 Шушкевич Станислав Станиславович, 1934 г.р.; 1990–1994 гг. председатель Верховного Совета Республики Беларусь.

5 «Десять лет достаточно!» – лозунг демонстрации 13 мая 1968 г. в Париже, адресованный президенту Франции Шарлю де Голлю: о своей готовности возглавить республику тот заявил ровно десятью годами ранее, 13 мая 1958 г.

6 Австро-Венгерская империя (1867–1918) распалась в результате поражения в Первой мировой войне.

7 Российский миротворческий контингент под эгидой СНГ введен в Абхазию в июне 1994 г.

8 Резиденция Правительства РФ на Краснопресненской наб. г. Москвы. В 1993 г. – Дом Советов – эпицентр противостояния законодательной и исполнительной ветвей власти.

9 Федеральный закон «Об оперативно-розыскной деятельности» № 58-ФЗ от 5 июля 1995 г.

10 Эти события произошли 14 октября 1999 г.

11 Имеется в виду ст. 212 УК РФ ч. 1(«организация массовых беспорядков»), ч. 2 («участие в массовых беспорядках»), ч. 3(«призывы к несоблюдению законных требований представителей власти») и ст. 318 УК РФ (применение насилия в отношении представителя власти).

12 16 декабря 1966 г. Генеральная Ассамблея ООН приняла Международный пакт об экономических, социальных и культурных правах (резолюция 2200 А (XXI), вступивший в силу 3 января 1976 г.

13 В 1997 г. была проведена серия акций против мест памяти, связанных с русскими монархами: взрыв памятника Николаю II в с. Тайнинское в ночь на 2 апреля, минирование памятника Петру I в центре Москвы в ночь на 6 июля и взрыв мемориальной плиты Романовым на Ваганьковском кладбище в ночь на 20 июля. При взрывах никто не пострадал. 25 июля был задержан 22-летний Соколов Андрей Владимирович. 21 января 1999 г. Соколов был приговорен к 4 годам заключения за «терроризм», но адвокат С. Маркелов добился переквалификации обвинения на «вандализм», 25 марта 1999 г. был вынесен приговор: 2 года условно.

14 13 августа 1998 г. у приемной ФСБ в Москве на ул. Кузнецкий мост сработало маломощное самодельное взрывное устройство. В ночь на 1 ноября 1998 г. в Подольске был взорван гипсовый макет памятника Николаю II. В ночь на 4 апреля 1999 г. у приемной ФСБ взрывом была проломлена стена, были выбиты стекла в окрестных домах. При взрывах никто не пострадал. 23 февраля 2000 г. были задержаны Н. Ракс и О. Невская, 3 марта – Т. Нехорошева, а 6 апреля – Л. Романова. 14 мая 2003 г. Мосгорсуд приговорил по ст. 205 (терроризм) и ст. 222 (незаконное хранение взрывчатых веществ) УК РФ Невскую к 6 годам, Ракс – к 9, Романову – к 6,5 годам заключения, Нехорошеву – к 5 годам условно.

15 28 ноября 1998 г. в г. Краснодар были задержаны трое анархистов, Я. Мусил, Г. Непшикуев и М. Рандина, которых обвинили в подготовке покушения на губернатора края Н. Кондратенко. 2 февраля 1999 г. в Москве была арестована и этапирована в Краснодар Лариса Валерьевна Щипцова (Романова), 1974 г.р. После вступления в дело адвоката Маркелова, 29 мая, Романова была освобождена из-под стражи. 20 июля Романова была осуждена к 4 годам заключения и взята под стражу – суд не применил к находившейся на восьмом месяце беременности амнистию. 26 августа Романова родила в колонии. 3 сентября президиум краевого суда заменил срок на условный, и 9 сентября она была освобождена.

16 Европейские пенитенциарные правила – принятый в январе 2006 г. Комитетом Министров Совета Европы рекомендательный документ. Опубликован в альманахе «Неволя» (прилож. к журналу «Индекс/Досье на цензуру». 2007. № 11. На сайте Совета Европы: http://www.coe.int/t/e/legal_affairs/legal_co-operation/prisons_and_ alternatives/EPR-RU.pdf

17 Секции дисциплины и порядка (СДП) в колониях были упразднены Приказом Минюста от 31 декабря 2009 г., вступившим в силу 1 января 2010 г.

18 Артем Шленов, активист организации «Хранители радуги», арестован шведской полицией в Гетеборгe в ходе «мирного митинга» 16 июня 2001 г. На основании опознания одним свидетелем-полицейским обвинен в насильственных действиях против полицейского 14 июня, несмотря на алиби: Шленова тогда в Гетеборге вообще не было. Более месяца содержался в строгой изоляции. Благодаря вмешательству консула РФ 22 июля без каких-либо устных или письменных объяснений депортирован из Швеции.

Прямая речь

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. В мире

Демократия как свобода выбора, совершаемого за нас

Сейчас мало кто помнит либерально-демократическую волну конца 80-х – начала 90-х годов. Я специально не пишу «революционную», поскольку либералы заняли очень интересную позицию. Последние 15 лет на всем постсоветском пространстве они только и делают, что устраивают революции и, одновременно, всячески отбиваются от любой революционности, чуть ли не вынося на баррикады лозунг: «Все великие потрясения – это бедствия, и от них надо открещиваться, как от ядерной бомбы». Получается своего рода Столыпин в оранжевом шарфике, призывающий обывателей на очередной майдан.

Но майданы заканчиваются, привилегии так и остаются привилегиями, социальное расслоение увеличивается, а демократические завоевания превращаются в свободу ругаться с властью у себя на кухне или на бесконечных митингах, от чего правящим кликам ни холодно ни жарко.

Самое главное, как только демократы приходят к власти, куда-то исчезает основной постулат агитационной машины, что демократия – это свобода выбора. Даже на приземленном уровне видения свободы, увеличения числа информационных каналов, (не важно каких – телевизионных, бумажных или электронных) – это означает только увеличение возможностей компостировать мозги, чтобы люди поверили, что жить им стало хорошо, когда вокруг всем хуже и хуже.

Вспоминать можно многое, но обычно от адептов демократии встречаешь только тот контраргумент, что все проблемы временные и это эксцессы роста. Достаточно немного потерпеть, переждать, пока уйдет наследие прошлого, и наступят новые светлые демократические времена. В Средневековье это уже проходили: в виде обещаний царства божьего на том свете после того, как снимут последнюю рубашку на этом.

Но прислушаемся к голосу оппонентов, и, может быть, действительно никакой катастрофы нет: есть отдельные недостатки, и они – не порождения яда, присущего самой системе. Может быть, когда-то было хорошо, а сейчас всему мешают плохие исполнители, глупый народ, не понимающий своей радости?

В качестве золотого века демократии, того самого «когда-то», включающего в себя все хорошее, что есть в демократической системе управления, практически всегда называют античные Афины с их выборной властью.

Остается только выяснить у историков, насколько всеобъемлюща и непосредственна была система той классической демократии. Итак, афинский полис в период расцвета насчитывал около 250 тысяч жителей, женщины в голосовании не участвовали – их чуть более половины населения. Неграждане в голосовании тоже не участвовали, вычитаем примерно половину из оставшихся; рабы, разумеется, не имеют права голоса; дети и старики не в счет; также наличествует группа, лишенная избирательных прав (должники и т.д.). В результате, по различным данным, влиять на судьбу Афин могли максимум 10–15 тысяч человек.

Но даже эта цифра представляется несоизмеримо демократичной тому, что имеется во всех (подчеркиваю, именно во всех) современных странах демократической ориентации. Такой процент населения в реальности никогда не влияет на действительное положение страны и вектор ее политики. И тут видна еще одна особенность древних Афин, которая радикально отличает их систему от сегодняшней бутафории представительств, именуемых демократическими институтами. В афинском собрании принимали участие те, кто знал друг друга, и выбирали для представления интересов именно своих знакомых и только в своих личных интересах по принципу общего проживания либо, и даже чаще, общей профессии. В этом плане афинскую демократию можно считать предтечей средневековых городов-коммун с их системой самоуправления и цехового представительства, и уж никак это не похоже на все демократические современные «сдержки и противовесы».

В основе сегодняшней демократии лежит совершенно иной принцип, не тот, что применялся при системе управления, возникавшей в средневековых самоуправляющихся городах и в античных полисах. Вместо системы делегирования в основу современной демократии легла система представительств. Слова почти тождественны, предполагаемые процедуры очень близки, а смысл меняется на прямо противоположный.

При системе делегирования какой-либо сложившийся коллектив (обычно по территориальному или производственному принципу) делегирует право выступать от имени всех человеку, находящемуся внутри этого коллектива, для выполнения организационных функций с такими же автономными объединениями. Вспомните самое великое произведение Платонова – «Котлован», там бригада рабочих делегировала одного из своих членов для представления бригадных интересов, потому что он был слабее других, не вписывался в коллектив и не мог полностью выполнять коллективных обязанностей. То есть делегирование рассматривалось как обязанность (причем не очень приятная, поскольку она отрывала человека от коллектива) и уж никак не привилегия или хотя бы его личное достижение.

Принцип представительства основан на совершенно иной схеме. Определенной группе людей, обычно по принадлежности к национально-территориальным объединениям, предлагают на выбор совершенно незнакомых им лиц, неких Иванова, Петрова, Сидорова. Когда же вы выберете из них одного, он будет вами руководить и представлять ваши интересы.

Сразу возникают вопросы, элементарные по своему характеру, но так и не имеющие ответа. Откуда взялась уверенность, что позиции Иванова, Петрова, Сидорова принципиально различны между собой и при выборе одного из них мы не получим ту же самую политику, что и при выборе другого? Когда я беседовал с американскими политологами, они говорили, что основной вопрос современной избирательной кампании в США – это вопрос о выводе войск из Ирака и запрет на аборты. Я наивно спрашивал, а как же вопрос ассигнований на ВПК, ограничение прав олигархических семейств, американское военное присутствие чуть ли не в большинстве стран мира или хотя бы использование генетически измененной продукции (пища Франкенштейна), где Америка прочно занимает первое место? Моя наивность споткнулась об их удивление, оказывается, что эти темы как-то вообще находятся вне сферы избирательной кампании. Так что, если вы любите демократию, занимайтесь проблемой абортов, и дальше вас не пустят.

Хорошо, скажут мне критики, это проблемы Америки, но в Европе реально конкурируют политические партии разной направленности, от крайне левой до крайне правой. Конкурировать они могут, только политика власти практически никак не зависит от цвета партийных знамен. Надо провести правую либерализацию – и лейборист Блэр с удовольствием ее провел. Требуется для спасения экономики установить жесткий протекционизм по рекомендациям левых «спецов» – и этим занимался либерал Рузвельт или консерватор де Голль. Один из членов Французской коммунистической партии еще более десяти лет назад говорил мне, что одна из основных задач его партии на ближайшее время – это увеличить социальное пособие на 5% по одному из пунктов выплат. Боюсь, что реальное влияние различных политических сил, приходящих на выборы в странах западной демократии, ограничивается этими же пятью процентами.

Более того, если вдруг в систему демократического голосования вкрадывается реальная альтернатива, что иногда может происходить в не устоявшихся демократических системах, то последствия выглядят трагически. А самое главное, эти последствия никак не совместимы с принципом демократии. В Алжире попробовали провести демократические выборы1, на них победили исламисты, их вполне демократической победы, разумеется, не признали, что обернулось новым витком кровавых столкновений. В Ливане также вполне демократично победила недемократичная «Хезболла»2. Вообще, если возникают демократические выборные институты, то симпатии населения практически всегда отдаются недемократическим силам. В странах устоявшейся демократической системы подобные силы просто отстранены от рычагов влияния и не могут оказать должной конкуренции. Если к этим рычагам влияния они получают доступ, то классический пример нам дала Националсоциалистическая партия Германии, которая, используя демократический метод блокировки, побеждает на выборах совместно с Имперской партией. Как вы помните, второе место заняла не менее далекая от западных ценностей коммунистическая партия.

Так и хочется сказать: «Ау, либералы, ваши ценности приходят только на сытый желудок и при спокойной жизни!» А ради того, чтобы обеспечить такие комфортные условия для одной пятой населения, приходится ограбить остальные четыре пятых населения. Причем, чтобы не порождать конфликты внутри страны, грабеж приобретает межконтинентальный характер. В результате над всем миром демократию можно установить только путем миротворческих бомбардировок и гуманитарных акций по истреблению местного населения.

Если даже теоретически мы предположим, что представительская система работает в самых идеальных формах, то каким образом лица, не вышедшие из коллектива, могут представлять его интересы, а уж тем более управлять им? Нас можно назначить вождями африканских племен, но в лучшем случае мы ограничимся поеданием бананов и кокосов и восседанием на туземном троне. В худшем – будем искать выгоду от разворовывания местного достояния и порабощения подданных. Принципы и психология власти от африканских племен до цивилизованной Европы не очень меняются.

А как же система отзыва? Якобы она должна спасти избранного от отрыва от народа и сделать его подконтрольным своей пастве. В былые времена, если правители не удовлетворяли народ, их свергали, а в самой глубокой древности – даже периодически ритуально убивали, обеспечивая очень хорошую ротацию кадров. К сожалению, отзыв таким путем в сегодняшнем мире не практикуется.

Используем запрещенный метод дискуссии и ответим вопросом на вопрос. А кого, собственно, отзывать? Наиболее зарвавшихся реакционных трибунов, чтобы на их место пришли тихие бюрократы, лоббисты и взяточники? Как известно, хрен редьки для избирателя от этого не станет слаще. Даже если все время заниматься бесконечным отзывом своих всенародно любимых избранников, никакого влияния на положение избирателя, его соцобеспечение, правовую защиту и прочие столь важные понятия это никак не окажет по очень простой, я даже вынужден сказать, элементарной причине – у избранников власти нет!

Формально они обладают не только всей полнотой власти, но их властные полномочия всегда доминируют над другими властными ветвями, только в действительности власть одна, и кто когда позволит поделить ее на какие-то ветви? Источник реального определения властных полномочий всегда может быть единственным, на то он и источник, все остальное в лучшем случае его корректировка. Задачей демократических институтов скорее представляется максимальное камуфлирование властного центра, который всегда по удивительным стечениям обстоятельств совпадает с политической и экономической олигархией. Эта олигархия почему-то не подвержена институту отзыва, а вот сдать какого-нибудь наиболее одиозного депутата и тем самым выпустить пар недовольства – это ей вполне под силу.

Или, может быть, я ошибаюсь? Кто-нибудь слышал о том, что отозвали олигарха? Тогда зачем нужен институт отзыва, если в реальности он влияет только на судьбы отдельных людей, не оказывая никакого воздействия на политику страны?

Я чувствую нетерпение демократов, которые устали от вечного оправдания заведомо нечестной системы управления и приводят «последний довод королей»: демократия – это система прав и свобод, а недостатки выборной системы, пускай и неисправимые, для человека вторичны. Когда я слышу подобную аргументацию, у меня возникает один и тот же неизменный вопрос. А как вы собираетесь защищать систему прав и свобод, если политическая система управления способна только их декларировать или в лучшем случае обеспечивать часть из них на ограниченном пространстве путем ущемления прав и свобод абсолютного большинства граждан в других местах? Или же благоденствие, пусть и относительное, тех, кто приближен к ворам, – это самое главное, а все остальные, кого они ограбили, находятся вне объективов демократии? Если это так, то такая позиции объяснима и по-своему честна, ведь воры, тем более обличенные властью, видят только своих приближенных и в первую очередь испытывают их преданность или неудовольствие.

Раз демократия создает глобальную иерархию и основывает благоденствие меньшинства на постоянном унижении большинства, как по социальному, так и, что встречается чаще, по региональному принципу, то не проще ли признать, что демократии в классическом варианте народного представительства не бывает. Практически сразу, как только она ложится на социально разделенное общество, демократия превращается в олигархию. Структура народного волеизъявления становится провод-ником влияния олигархических кланов, а любой самый демократический проект не выживает в условиях, когда между его принятием и реализацией стоят посреднические управленческие звенья.

Все остальное укладывается в известную с античности формулу обеспечения стабильности любой системы народного представительства – хлеба и зрелищ. Социальное обеспечение и гарантированный комфорт индустриально ведущих стран мира обеспечивает стабильность работы системы, относительную защищенность прав их обитателей и сравнительную мягкость политической власти. Этот хлеб берется у остальных, которые могут наблюдать за благами цивилизации только по телевизору. Впрочем, 25% населения мира никогда не видели не то что телевизора, в жизни не делали ни одного телефонного звонка.

А зрелища – это та самая демократическая система выборов, при которой мы с удовольствием наблюдаем за дракой кандидатов по вопросам абортов или иной, столь же принципиальной для нас темы. При этом желательно лежать на диване, попивая кока-колу и посмеиваясь над глупостью будущих народных избранников. Зрелище демократии обеспечено.

Всем своим даром предвидения чувствую, что сейчас подымут дух Черчилля, чтобы снова рассказать байку, что демократия – это очень плохая система, но лучшей еще никто не придумал. Складывается впечатление, что у нас общество состоит из профессиональных мазохистов, выбирающих только плохое. Мы едим плохие продукты, ведь есть более ядовитые, смотрим отвратительные фильмы, а есть еще более тупые, и выбираем отвратительных спутников жизни, радуясь, что они оказались не серийными маньяками. Если это действительно ваш вкус, то тогда вам обязательно надо становиться верными поклонниками демократических ценностей и играть в шоу под названием выборы.

Опубликовано 19 апреля 2008 г. на сайте Института «Коллективное действие»: www.ikd.ru

Беларусь в преддверии гражданского конфликта

Сегодняшняя ситуация в республике приводит к перерастанию политического противостояния в стадию прямого силового конфликта. Формальной основой столкновения является наличие двух центров власти, оспаривающих легитимность существования друг друга. Разогнанный парламент стал декларируемым знаменем оппозиции, показателем законности ее требований. С другой стороны, президентская впасть, не чувствуя достаточной легитимности своего существования, все больше прибегает к авторитарным методам.

Общим правилом управления страной стало полное пренебрежение Конституцией и законами Беларуси. Регулирование правового положения определяется в первую очередь декретами Президента. Содержание норм, зафиксированных в этих декретах, подчас полностью игнорирует законодательную базу страны и противоречит общепризнанным правам человека. Так, Декрет № 5 от 05.03.97 помимо крайне жестких условий проведения митингов и демонстраций устанавливает систему штрафов за административные преступления, фактически приводящую к полной конфискации имущества. Декрет от 18.03.97 ограничивает и ставит под государственный цензовый контроль провоз печатной литературы через границу, что ставит под угрозу существование большинства независимых изданий. Статус безработного и пособие по безработице – по Указу Президента – можно получить, только отработав определенное количество времени «на общественных работах», что является, по сути, формой принудительного труда. Это одни из самых ярких примеров общей тенденции правового волюнтаризма.

Оппозиционные силы практически лишены возможности легально влиять на действия власти. Парламентская оппозиция отсутствует. Все звенья законодательной, исполнительной и судебной власти находятся под жестким контролем со стороны Президента. Оппозиционные выступления в печати полностью игнорируются. Попытки защитить свои права через иные институты гражданского общества (профсоюзы, общественные объединения) либо также игнорируются, либо вообще преследуются.

На этом фоне авторитарная концентрация власти становится очевидной. Официальные СМИ крайне ангажированы. Пропагандой насаждается некий «культ» Лукашенко при создании «образа врага» в отношении оппозиции. Ситуация усугубляется проводимой под кампанию «по борьбе с коррупцией» чисткой государственного аппарата, правоохранительных органов и армии и возникновением влиятельного слоя недовольных политикой Лукашенко в силовых структурах.

Ликвидация легальных каналов воздействия на власть приводит к резкой радикализации оппозиции. Сегодня радикальные настроения в оппозиционной среде являются, очевидно, доминирующими. Появились и националистические тенденции. С другой стороны, силы, выступающие за Лукашенко, опираются на отчетливо имперскую идеологию. В столкновении двух крайних идейных течений какие-либо полутона становятся все менее заметны.

Радикализация наблюдается не только в настроениях общества, но и в реальной политической жизни. При отсутствии поля для цивилизованных социальных баталий силовые столкновения становятся главными и практически единственными политическими событиями в республике. Причем это относится не только к столице, но уже и к периферии. Поляризация имеет место и на уровне массового сознания, где происходит разделение и по социальному признаку (интеллигенция и молодая оппозиция) с одной стороны, обыватели и крестьяне (опора режима Лукашенко) – с другой. И по региональному (столица и крупные города против периферии) признаку. Важно отметить, что для обеих групп характерен своего рода солипсизм, т.е. все пребывают в убеждении, что оппозиции как таковой не существует. Безусловно, большинство населения на стороне президента Лукашенко – ведь в Белоруссии, в отличие от России, регулярно платят зарплату, а процесс экономической поляризации не зашел так далеко. По этой причине у белорусского обывателя, крестьянина, чиновника, а также у части рабочих отношение к Лукашенко позитивное, а отношение к противостоящим силам скорее отрицательное, так что в повседневной жизни эти люди не сталкиваются с оппозиционными настроениями. Поэтому с точки зрения этой группы населения антилукашенковская оппозиция представляет собой лишь жалкую кучку отщепенцев. С другой стороны, большинство интеллигенции, молодежь и некоторая часть рабочих настроены враждебно по отношению к режиму. 3десь важно отметить, что против Лукашенко выступила практически вся политическая элита Белоруссии. Политические противники президента выходят на улицы, где им противостоит лишь полиция, и не видят почти никого, кто публично защищал бы Лукашенко.

Центристские и умеренные силы в Белоруссии отсутствуют полностью. Бывшие ранее таковыми сейчас полностью радикализировались. Какое-либо разнообразие политических требований отсутствует. На обоих полюсах происходят концентрация и тенденция к единению с центрами создания мощных блоков при прямом конфликте. О готовности к этому свидетельствует тот факт, что лидеры многих ведущих политических сил на вопрос о возможности перерастания конфликта в непосредственный и вооруженный отвечают утвердительно. Нарастанию напряженности способствуют и массовые случаи нарушения гражданских политических прав.

Под постоянной угрозой находится свободная пресса. Высылка журналиста НТВ А. Ступникова, обстрел неизвестными квартиры главного редактора газеты «Свобода» И. Герменчука, постоянные угрозы со стороны президента в адрес отечественных и зарубежных журналистов, судебные иски и многие другие факты делают положение независимой прессы крайне неустойчивым. Существуют факты прекращения финансирования ряда изданий («Наше слово», русскоязычный «Фокус»). Особое беспокойство вызывает объявленная президентом Лукашенко перерегистрация СМИ и переаккредитация иностранных журналистов, так как возможно закрытие неугодной властям периодики.

Прямым гонениям подвергаются и оппозиционные силы. Помимо постоянных нападок со стороны пропрезидентских СМИ существуют и факты гонения на активистов оппозиции. Учащиеся вузов сталкиваются с угрозами исключения из институтов, причем если раньше это подводилось под академическое основание, то теперь все чаще административные санкции применяются по политическим мотивам. Есть факты непосредственных нападений или заведений уголовных дел на оппозиционных деятелей. Так, 28 сентября 1996 года в Гомеле был до смерти избит сотрудниками милиции 16-летний К. Москвин. Последующее судебное разбирательство имело явно пристрастный и необъективный характер. По сфабрикованному обвинению ведется следствие против предпринимателя В.Н.Семенова (Могилев), в свое время отказавшего еще депутату Лукашенко в поддержке. Чем, вероятно, и объясняется личная заинтересованность президента в обвинительном приговоре по данному делу.

Широкомасштабный характер приняла кампания по преследованию лидеров оппозиционных сил. Судебным преследованиям подверглись: один из лидеров БНФ Юрий Ходыко, вице-спикер разогнанного парламента Геннадий Карпенко, лидер оппозиционных коммунистов Василий Новиков. Судебному преследованию вместе с «осадой» квартиры неизвестными людьми подвергается лидер БДП «Народная Громада» Николай Статкевич. 2 апреля был краткосрочно задержан председатель разогнанного парламента Семен Шарецкий. Постоянная «охота» во время массовых акций ведется за одним из лидеров оппозиционных коммунистов Валерием Щукиным, который как 1, так и 2 апреля, был жестоко избит.

Самые серьезные нарушения прав человека происходят в ходе проведения акций протеста, во время которых избиения и аресты милицией носят массовый характер. Наиболее антиправовой характер имеет недавно возникшая практика «зачистки», когда сотрудниками правоохранительных органов оцепляется целый район и в нем производятся аресты, в том числе и лиц, никак не участвующих в акции. Вообще случаи арестов лиц, не имеющих отношения к акциям протеста, являются обычными.

Нарушения прав человека в ходе проведения акций протеста отличаются помимо массовости и своим характером. Все чаще аресты участников происходят не в ходе самих событий, а в удаленных местах. Это осложняет выяснение численности задержанных и оказание им какойлибо помощи. Распространены случаи арестов людей лицами в гражданской одежде, отказов представиться при задержаниях, избиений в ходе их проведения.

При подавлении акций протеста жертвами действий милиции постоянно оказываются журналисты. Число арестованных и избитых среди них очень велико. Существуют многочисленные случаи воспрепятствования работе журналистов и сознательного оказания на них физического воздействия.

Антиправовые действия милиции сочетаются с насильственными и провокационными действиями самих оппозиционеров. Например во время событий 2 апреля демонстранты первыми стали кидать в сотрудников милиции камни и различные предметы. Участники акций практически каждый раз отклоняются от официально разрешенного места проведения шествий и митингов. Силовое сопротивление сотрудникам правоохранительных органов стало массовым явлением. Среди пострадавших во время столкновений оказываются и сотрудники милиции.

Следует особо отметить и наличие националистических моментов в выступлениях и лозунгах демонстрантов. В частности, одним из основных плакатов митингующих во время событий 2 апреля стал лозунг: «Русские идут!».

Тотальное попрание гражданских и политических прав продолжается и при рассмотрении дел арестованных в суде. И подсудимые, и просто зрители на процессах повсеместно указывают на недобросовестность судей. Сами судьи в частных беседах жалуются на подчиненный характер своего положения. Очень часто единственными свидетелями становятся сотрудники милиции, производившие задержание. При этом распространены случаи, когда свидетель на суде не совпадает с лицом, производившим задержание или оформившим протокол задержания, либо один свидетель дает показания на лиц, арестованных в одно время в разных местах. Постоянным фактом становится признание того, что свидетели обвинения не разбираются в обстоятельствах дела, путая время, место, обстоятельства ареста. Все приговоры определяются еще до начала суда. Значительное усиление ответственности за несанкционированные политические акции в сочетании с недобросовестностью судопроизводства можно рассматривать как практику судебного преследования представителей оппозиции.

Плохими условиями характеризуется и содержание под стражей. Вышедшие из заключения постоянно отмечают плохое питание, недостаточное медицинское обеспечение, несоблюдение санитарных норм. Еда не только некачественная – ее дают раз в сутки.

Подавлению подвергаются и все акты социального протеста. Помимо прямого подавления выступлений трудящихся (забастовка на минском метрополитене в 1995 году, когда были приглашены штрейкбрехеры, разогнанный милицией рабочий марш из Солигорска в октябре 1996 года), существует постоянная практика давления на профсоюзных и трудовых активистов. Угрозы и факты увольнения по статье за профнепригодность, попытки администрации насильственно «слить» ячейки официальных и независимых профсоюзов, запрет на проведение собраний на предприятиях постоянно применяются к отделениям независимых профсоюзов. Особое распространение получили длительные задержки перечисления профсоюзных взносов на счета независимых профсоюзов. На ряде предприятий администрация отказывается заключать коллективные договоры с представителями ячеек этих профсоюзов. Вопиющим фактом произвола выглядит отказ в регистрации Белорусскому Конгрессу Демократических Профсоюзов3, и процесс по этому делу, тянущийся уже длительное время. Вместе с тем следует отметить, что в Белоруссии, в отличие от России, несмотря на общую низкую заработную плату, нет значительных задержек по выплатам населению.

В целом политическая ситуация в Белоруссии характеризуется разрушением институтов гражданского общества, постепенным ограничением гражданских прав и авторитарными методами управления страной. Ликвидация легальных возможностей воздействия на власть приводит к радикализации и концентрации оппозиции. Отсутствие и профанация институтов политического представительства создают почву для силовых конфликтов как единственного действенного способа проявления общественного недовольства. Резкая радикализация и поляризация настроений в обществе в сочетании с наличием двух формальных центров власти и постепенным ухудшением социального положения населения приводят к появлению основы для скорого силового гражданского конфликта в Белоруссии.

Хроника событий в Минске – апрель 1997 г.

1 апреля

Запланированная ранее акция «День смеха – объединения с Россией» и намечаемые «проводы» оппозицией представителей Беларуси на подписание договора с Россией не состоялись, так как большинство членов официальной делегации уехали в Москву еще 31 марта. Однако значительное число журналистов и просто любопытствующих все-таки пришло вечером к скверику на улице Кирова. В течение дня в центральных районах города зафиксировано также значительное скопление милиции и ОМОНа.

Приблизительно без четверти семнадцать сквер на улице Кирова оцепила милиция и перекрыла пешеходное движение. Свои действия сотрудники правоохранительных органов объяснять отказывались или отвечали требованиями разойтись. Кстати, по свидетельству арестованных, часть из них задержаны именно из-за того, что они возмущались действиями милиции и необходимостью делать значительный «крюк» из-за оцепления. Оцепление сопровождалось вещанием громкоговорителей с милицейской машины о «запрете массовых мероприятий», вызывавшим дружный свист у собравшихся. Это была единственная акция присутствующих, поскольку за весь вечер попыток поднятия флага, скандирования, призывов через мегафон зафиксировано не было.

Задержания производились первоначально в отношении людей, отказывавшихся освободить лавочки в сквере, и лиц, настаивающих на проходе через милицейское оцепление. При арестах применялись и меры физического воздействия. Приблизительно через час милиция начала производить «зачистку» улицы Кирова в сторону привокзальной площади. Те, кто не успевал спрятаться в магазине или укрыться в проходящем автобусе, оказались арестованными.

Особенно жестокому обращению при аресте подвергся депутат Верховного Совета 13-го созыва, корреспондент газеты «Товарищ» В.  Щукин. Предварительно он предъявил журналистское удостоверение старшему в оцеплении и был задержан в момент взятия интервью. Он подвергся жестокому избиению – и при задержании, и при доставке его в Октябрьский РОВД. Сотрудники милиции не скрывали того факта, что знали и его лично, и о его журналистской деятельности. Арестованные были подвергнуты принудительному фотографированию. Всего, по данным независимых источников, в этот день было задержано около сорока человек.

2 апреля

На этот день планировались митинг сторонников объединения с Россией (в 17 часов в Парке Горького) и митинг оппозиции на пл. Парижской коммуны в 18 часов. Однако в городе были распространены листовки, призывающие противников союза тоже прийти к Парку Горького.

В назначенное время в парке собрались представители пропрезидентской коммунистической партии, молодежного союза «Прямое действие» и Патриотического Союза Молодежи4 общей численностью около 200 человек. Одновременно начали прибывать представители оппозиции, отвечавшие свистом и выкриками на каждое выступление митингующих. Из-за того, что основные противостоящие силы были разделены оградой парка и оцеплением милиции, «выяснение отношений» не пошло дальше взаимных оскорблений.

Приблизительно через 20 минут оппозиционеры, подняв белокрасно-белые флаги начали несанкционированное шествие в сторону пл. Парижской коммуны. Во время шествия велось скандирование: «Незалежность!» (Независимость) и «Жыве, Беларусь!». На обращение милиции через мегафон о незаконности манифестации и о персональной ответственности участников демонстранты дружно реагировали криками «Ганьба!» (Позор). Во время шествия некоторые его участники кидали в милицию мелкие камешки и другие предметы.

Продвигаясь в сторону пл. Парижской коммуны, демонстранты на некоторое время перекрыли улицу Янки Купалы. Происходили первые попытки задержания участников, но пока обходилось без силовых столкновений. Митинг долгое время не начинался, и складывалось впечатление, что организаторы не ожидали беспрепятственного прохода колонны до места официально разрешенного митинга. Число участников колебалось около одной тысячи человек (с учетом стоящих вокруг зрителей – до 1,5 тысячи). Демонстранты, помимо бело-красно-белых флагов и флагов Объединенной Гражданской Партии поднимали лозунг «Русские идут!». Во время митинга наиболее радикальная часть демонстрантов под флагом молодежной фракции БНФ захотела организовать шествие в сторону российского посольства, но первая попытка им не удалась.

Вторая попытка оказалась успешной, и большинство митингующих двинулось в сторону российского посольства. Организованно не участвовали в данном шествии лишь представители ПТ (Партия Труда). Приблизительно в 19 часов манифестанты перекрыли движение на ул. Богдановича. Почти сразу же вслед за ними начали высаживаться из автобусов и перемещаться отряды ОМОНа, которые напали на задние ряды демонстрантов. Сама колонна, столкнувшись с кордонами милиции у российского посольства, снова пыталась передать им тыкву (древний символ отказа от сватовства). Затем в ряды милиции полетели камни, палки, подручные предметы. Отряды милиции и спецназа начали без предупреждения «гнать» оппозиционеров вдоль ул. Коммунистической.

Часть демонстрантов пыталась укрыться во дворах и переулках. Другая, отбиваясь и сопротивляясь, уходила в сторону ул. Варвашени, на подступах к которой и распалась. Действия сил правопорядка отличались особой жестокостью. Избиению и арестам подвергались не только участники, но и зрители, случайно проходившие мимо люди. Так был задержан наблюдавший за происходящим гражданин Я. Сейто. Жестоким избиениям и задержаниям подвергались также женщины и престарелые. Милиция и спецназовцы ограничивались действиями на улице, вылавливая и избивая демонстрантов во дворах.

Пострадали многие журналисты. Был снова зверски избит Валерий Щукин, за которым велась настоящая охота. Серьезно избиты корреспондент «Итогов» Татьяна Холина и ее муж Владимир (отбиты почки). Имелись случаи уничтожения журналистской аппаратуры. Нападения происходили и на иностранных журналистов. Попытка задержания была предпринята к польскому журналисту Ц. Галиньскому («Выборча», Варшава); отбит демонстрантами. Преследованию подвергались и лица, ведущие киносъемку. Имелись факты, когда милиция не обращала внимания на удостоверения-бэджи. Так, был задержан и избит наблюдатель от Белорусского Хельсинкского комитета Д.В. Носов.

В целом можно говорить о крайне жестоком характере действий сотрудников милиции. Особо следует отметить дело Белоцерковца Николая Николаевича. Инвалид второй группы с детства, состоящий на учете в психоневрологическом диспансере, был арестован милицией, несмотря на имеющееся у него удостоверение об инвалидности. Удостоверение было отобрано в отделении милиции, а дело передано в суд, который присудил его к штрафу свыше 6 млн рублей. По возвращении домой 3 апреля на его теле обнаружены следы избиения.

Особого внимания заслуживает примененная милицией практика «зачистки». Она заключалась в оцеплении целого района и массовых арестах внутри него, в том числе и лиц, никак не связанных с происходящей акцией. Распространены случаи арестов граждан лицами в гражданской форме без предъявления документов.

Непосредственные активные столкновения и аресты продолжались около часа. Последняя группа участников, состоявшая уже в основном из журналистов и свидетелей, оставалась, обмениваясь впечатлениями, на ул. Коммунистической у кафе «Восход». Уже никаких лозунгов и флагов не поднималось, скандирования не было. Несмотря на это около 25 человек с применением физической силы были арестованы. В процессе задержания ОМОН вбегал вслед за пытавшимися укрыться даже в кафе.

Вообще, напряженная обстановка характерна не только для места и времени проведения акции. В течение всего дня в центре города находились мощные силы специальных подразделений милиции. На улице Янки Купалы в первой половине дня, задолго до начала акции зафиксирован арест неизвестного гражданина лицами без формальных знаков отличия. Несколько граждан были тяжело избиты ОМОНом на пр. Машерова – на значительном удалении от места событий…

В целом, по официальным данным, заведено 76 дел, трое из демонстрантов обратились в больницу. По неофициальным данным, число задержанных и пострадавших доходит до 300 человек.

Опубликовано в журнале «Наперекор» в 1997 г., № 6

Выборы властью нужного ей народа

По всем канонам апофеозом демократии является институт выборов, когда народ, проявляющий свою сознательность и мудрость, мирно и законно меняет правителей или доверяет им и дальше управлять за себя, засыпая на последующие 4–5 лет. Мирная и безболезненная возможность передавать власть всегда являлась основным козырем демократической системы. Естественно, когда появились страны так называемой «новой демократии», то именно эта система выборов была основной надеждой демократов всех мастей и званий, нервно передергивающихся при воспоминании о геронтократии вымирающих кремлевских старперов 70-х – 80-х годов.

Выборы не получились. Вернее, они были, и это главное политическое событие для всех стран на постсоветском пространстве. Даже в Туркменистане сначала все были преисполнены самыми фантастическими картинами, когда менялась политическая власть после окончательной деградации из человеческого существования луноликого, а потом все опять долго и упорно учились выговаривать имя нового среднеазиатского бая5. Но каждый раз вместо выборов мы получаем либо столкновения власти с народом, либо прямую патерналистскую передачу скипетра и державы по образцу верноподданнического преемства. Иногда, без всякого стеснения, в точном монархическом духе – от отца к сыну. Причем независимо от того, были столкновения или нет, демонстрация полного игнорирования властями волеизъявления своих граждан является обязательным элементом любой демократической системы на наших широких евразийских просторах.

Где же тогда то самое главное достижение демократии, и почему опять не получилось – чему стала самым ярким доказательством Армения, которая старалась хотя бы внешне соблюдать демократические процедуры?6

Не мы первыми задаемся этим вопросом, все время слышим сетования на не устоявшуюся демократическую систему, отсутствие политических ценностей и пр. Уже 15 лет как у нас демократия, и в большинстве стран бывшего советского пространства власть только и делает, что клянется в своей демократичности, а демократические выборы и не думают укореняться, ценности не приходят, и если в обществе есть реальная оппозиция, то на следующих выборах жди обязательных народных волнений. Гадалки могут отдыхать, мы и без них на 100% предскажем, что в любой из постсоветских стран выборы обернутся либо самодержавной передачей власти представителю того же клана либо обязательными серьезными столкновениями.

Вопрос о мировоззрении исключаем, мы – дети разных культур, религий и традиций, а за 15-летие демократии бывшие советские республики постарались отделиться и отдалиться друг от друга настолько, насколько смогли.

Так почему же на Западе – спокойные выборы со сменой власти, а у нас снова сожженные машины, чрезвычайное положение и силы правопорядка, дерущиеся с собственным народом? На Западе при смене власти в реальности ничего не меняется, а у нас меняется самое главное – меняется клан, который получает непосредственную выгоду от пользования своим народом и его богатствами.

Устойчивость западной системы определяется тем, что на протяжении столетий она росла на богатствах всего остального мира, который нещадно эксплуатировался. И даже сейчас деньги, идущие в развитые страны из бедного Юга каждый год, значительно превышают суммы, направляемые с богатого Севера на Юг путем кредитов, гуманитарной помощи и прочего. За последнее время к подкармливанию западной демократии присоединились и мы, отправляя туда все имеющиеся ресурсы.

Очень легко устраивать демократию на таком материальном фундаменте. Это как плесень на продуктовом складе: паразиты могут меняться, но раз свежие продукты подкидывают, то и плесень не исчезнет, а будет расцветать дальше.

Нашим властям в этом плане «сложнее», им приходится жить не за счет ресурсов всего мира, а только обворовывая свой народ. И если один клан уходит от власти, то он буквально остается ни с чем. «Ни с чем», разумеется, по их олигархическим меркам. Кланы у нас не могут жить по 4–7 лет и более в ожидании доступа к корыту изобилия. В наших странах нет резерва, мы не можем устраивать свое благополучие за счет постоянного притока новых ресурсов из-за рубежа. Западные кредиты ставят в зависимость нас, а не их.

Что остается? Майданы, живые баррикады из демонстрантов, чрезвычайные положения и очередные сцены «установления демократии» на высокопрофессиональных журналистских кадрах CNN и Euronews. Профессионализм работы журналистов, которые вы можете увидеть сами, это единственное, что радует в наших выборах.

Опубликовано в марте 2008 г. на сайте Института верховенства права: www.ruleoflaw.ru

Грузия: конец демократии?

После «революции роз»7 Грузия превратилась в «обетованный край» для всех демократов постсоветского пространства. Страна, которая делала явные социально-экономические успехи в сочетании с жесткой антироссийской ориентацией и сохранением свобод для внутриполитических сил, выглядела реализацией либеральной мечты 90-х годов. Даже раздираемая на две части Украина не могла служить таким образцом победы свободы и демократии, как «саакашвилевская» Грузия.

Мифы с трудом создаются, но рушатся в одночасье. Саакашвили не выдержал нескольких тысяч недовольных и ответил силой на мирный протест8.

Обвиненная в недемократизме украинская власть не решилась применять силу против оранжевого майдана, киргизские правители также не захотели идти на силовой путь подавления «революции тюльпанов», а демократия в Грузии встречает оппозицию резиновыми пулями и слезоточивым газом. Никто не утверждает, что оппозиция, собравшаяся в центре Тбилиси, лучше, чем Саакашвили и его окружение. Возможно, приди к власти пестрое политическое одеяло грузинской оппозиции, все стало бы намного хуже.

Саакашвили наверняка останется у власти. Все правители, кто решился на применение силы против бунтарей, закрепляются надолго у руководства бывшими советскими республиками. Просто Саакашвили стал в круг жестких патерналистских режимов, вошел в общий клуб вождей, где уже были Алиев, Каримов, Лукашенко и другие, а еще раньше – Ельцин с его сентябрем – октябрем 93-го. Саакашвили остался, – умер миф о мягкой демократии, способной «переваривать» любые оппозиционные наступления и при этом делать жизнь людей все лучше и лучше. Власть остается властью, на обломках советского прошлого выживают только те режимы, которые жестко задавливают своих оппонентов, а какие лозунги они поднимают: демократия, суверенитет, социализм, традиции, социальные гарантии и пр. – дело глубоко второстепенное.

В стабильных политических условиях требования грузинской оппозиции могли бы стать предметом очень жестких дискуссий в Парламенте и, в крайнем случае, поводом для пары мирных манифестаций. Даже погромы в Париже, беспорядки в Берлине или Лондоне не привели к чрезвычайному положению по всей стране. А теперь представьте, что подобные события произойдут в любой из постсоветских республик. Вся разница между демократами и недемократами будет заключаться в том, какие пули для разгона они применят – резиновые или настоящие.

Как же идеи, лозунги? В Таджикистане во время гражданской войны «юрчики» и «вовчики»9, как противоборствующие стороны, тоже делили между собой лозунги. «Вовчики» на правах первых взяли демократию и исламизм, «юрчикам» остались коммунизм и советская власть. При этом насилие и жестокость использовали обе силы без ограничения.

Постсоветские республики не так далеко ушли друг от друга, и выбор между красными и белыми, демократами и коммунистами, пророссийской или проамериканской позицией означает просто желание идти под крылом более сильного. Если сильный меняется, то можно резко поменять ориентацию, как президент Молдовы Воронин, накануне выборов срочно перекрасившийся из коммуниста в стопроцентного пронатовского демократа. Намечавшаяся молдавская революция тут же отменилась, хотя кроме смены ориентации вождя, в республике не изменилось ровным счетом ничего.

Вы спросите: «Как же справедливость?» Присмотритесь к фотографиям, она где-то мечется меж полицейских сапог или смывается в небытие струями водометов.

Опубликовано в марте 2008 г. на сайте Института верховенства права: www.ruleoflaw.ru

С «Крыши мира» льется кровь

С «Крыши мира» нам на голову льется кровь10.

Как от всякой неприятной неожиданности, мы пытаемся от нее отстраниться, сказать себе, что Тибет далеко, нас это не касается и, вообще то, что там происходит, – случайность. Слишком явно ломает произошедшее там все сложившиеся в российском обществе стереотипы. Слишком резко контрастирует с нашей мечтой о сытой и довольной стране, с сильной властью, в виде которой нам все больше начинал представляться чуть ли не сказочный Китай.

У нас сложилась психология мелких зажравшихся кулаков-мироедов, которые, чуть вырвавшись из круга бедности, смотрят свысока на своих собратьев, ничего не желая о них больше знать. Все свои надежды и проблемы мы сравниваем только с Европой и Северной Америкой, представляя весь остальной мир в виде большой помойки с варварскими племенами, в чью сторону и глядеть-то стыдно. Этот образ варваровпапуасов очень крепко вбивался нам в мозги, и наше общество его радостно проглатывало, представляя Третий мир в лучшем случае в виде курортных пальм, куда можно съездить в отпуск погреться на пляже и поиздеваться над «бесхвостыми обезьянами».

Воротилы «цивилизованного» мира нашему имперскому патриотизму очень радовались все эти годы, имея нас, как Африку, Азию и Латинскую Америку вместе взятых. Пока россияне надувались имперской спесью, из страны качали за бесценок все возможные ресурсы, грабя ее точно так же, как многие сотни лет разграбляют Африку, Азию и остальной столь нами презираемый мир.

Наконец поняв, что «гордость великороссов» плохо сочетается с позицией добровольной жертвы международного грабежа, взоры националпатриотов и всяческих державников уперлись в Великую китайскую стену, за которой они увидели «Землю обетованную». Правда, расположенная там, «Поднебесная империя» усиленно браконьерит в дальневосточных российских районах, выжимает оттуда русское население и в буквальном смысле размывает российскую территорию, меняя русло Амура. Но кто будет обращать внимание на такие мелочи, когда на кону метафизические понятия «империя» и «держава»?

И тут вдруг такой облом. Якобы спокойный и якобы сытый Китай, творящий экономическое чудо на рабском труде своих граждан и режиме наибольшего экономического приятствия со стороны Соединенных Штатов, вдруг взорвался Тибетом. Этот взрыв столь исторически неизбежен, сколь и совершенно неожидан и несуразен для господствующих у нас общественных мифов.

Итак, у нас считается, что экономическая свобода должна привести к такой же свободе политической, процветанию и всеобщей радости. Один из самых злостных и опасных либеральных мифов. Экономическая свобода в Китае не только не приводит к смягчению режима, но и провоцирует там новые витки политического давления. Международному сообществу в лице корпораций (любое иное сообщество на международной арене реального веса не имеет) на все изыски китайской политики глубоко наплевать, потому что Китай – это крупнейший экономический полигон, где можно производить чуть ли не неограниченное множество продукции по демпинговым ценам.

При всей своей культурной симпатичности Тибет просто мешает тотальной экономической прибыли и должен быть в скором времени китаизирован. Кстати могу напомнить, что процесс насильственной китаизации Тибета и потери им автономии очень знаково назывался демократическими реформами.

Миф второй: любые вспышки сепаратизма, протестов и иных недовольств против столь «прогрессивной» имперской власти всегда провоцируются и моделируются извне. Это любимый миф наших национал-патриотов, не понимающих, что человек может протестовать, потому что его обидели и ему плохо, а не по причине денежных подачек из-за рубежа. В случае Тибета внешние факторы, наоборот, тормозят выступления, стараются сделать все, чтобы они сошли на нет или хотя бы приняли ненасильственный характер. Духовный глава Тибета в изгнании, Далай-лама XIV пытается остановить волну протеста даже угрозой собственной отставки. Не понимаю, правда, как может уйти в отставку лицо с невыборного поста, который занимают исключительно сакральным путем? Но факт остается фактом, на сегодняшний день даже из стран и сил, откровенно не симпатизирующих Китаю, нет тех, кто заинтересован в тибетском восстании. А восстание все равно есть.

Уже не столько мифом, сколько незыблемым постулатом для всего мира является правило, что государство строится по национальному признаку. Каждый раз в истории люди обжигаются об это правило и продолжают в него все так же свято верить. То рассеянные по миру евреи вспоминают о своем государстве трехтысячелетней давности и создают немыслимую по запутанности арабо-израильскую проблему, то никогда не имевшие государства курды начинают доказывать, что они тоже полноценная нация, и создают очаг гражданской войны в нескольких государствах сразу. Я уже не говорю о попытках расширить свою национальность до каких-либо немыслимых исторических, метафизических или суперэтнических границ типа фашистской Германии или кхмерской Кампучии Пол Пота.

Если мы признаем нацию основной силой, образующей государство, то как быть с теми национальностями, которые оказались в составе иных государств? Невозможно себе представить, чтобы была у каждой нации своя страна. Кто себе может наяву вообразить химеру государства цыган или представить на сколько стран должна распасться Россия. А если мы вспомним еще субэтносы, то идея национального государства плавно превращается в новую мировую войну, не затухающую до полного уничтожения большинства народов.

Особенность Тибета в том, что его население в меньшей степени подвержено национализму, чем народы иных непризнанных государств. Далай-лама вообще выступает оплотом пацифизма и пользуется непререкаемым авторитетом среди тибетцев. Несмотря на то, что его портрет висит в доме каждого тибетца, все призывы о мире духовного главы повисают в воздухе, а тибетцы продолжают выступать, подрывая на корню миф о национальном государстве.

В конце концов в том же Китае живет огромное число национальностей, многие из которых еще более отличаются от ханьцев – крупнейшей этнической группы Китая – и подвержены еще большему национализму. Однако восстал именно Тибет. Значит, дело не просто в национальном государстве и столкновении национальных интересов. Эти факторы уходят на второй план, что повергает в душевный трепет всех международных идеологов и политологов.

Мы были уверены, что подобные выступления совершаются, когда центральная власть слаба и империя рушится. Своя рубашка ближе к телу, а опыт развала Советского Союза продолжает нам сниться в страшных снах. Пора проснуться, Китай находится на пике политического, военного и экономического могущества, о внутреннем разладе11 периода Тяньаньмэня 1989 года уже все забыли, а Тибету это не мешает бастовать. Имперское мышление опять сталкивается с реальностью, и остается расставаться с национальными либеральными архетипами либо сходить с ума. Наши эксперты выбрали третий путь, они вообще никак не комментируют события в Тибете.

С неменьшим энтузиазмом нам вдалбливали в голову, что восстание – удел слабых и нищих, а экономически преуспевающий и перспективный регион имеет прививку от бунтов. Им вроде как некогда бастовать, они делают деньги. В последние годы Тибет превращается, вернее, превращался, в один из крупнейших туристических центров мира. План экономического освоения Тибета, предложенный Пекином, предполагал явный рост благосостояния для жителей Тибета вплоть до их процветания, несмотря на чуть ли не принудительный ввоз китайского населения в огромных, несусветных количествах. То, что при реализации этого плана будет нанесен непоправимый удар по экологии, а тибетцы полностью потеряют идентичность, является для капиталистов сущими пустяками по сравнению с задачей сделать регион доходным. Впрочем, мы с вами привыкли к подобной логике. О национальных различиях они вспоминают, когда сталкиваются с социальным протестом, а действуют сами абсолютно идентично и интернационально. Как говорится – прибыль национальности не имеет.

И вот вместо того, чтобы радоваться свалившемуся на них счастью, тибетцы начинают восставать. Это при том, что реально уже сейчас начинает ощущаться рост экономического благополучия, регион отнюдь не выглядел экономически депрессивным, а от возможности роста буквально кружило голову.

Все-таки, видимо, с «Крыши мира» видно лучше. И пусть оттуда льется кровь, но она смывает пелену лжи, которой вот уже столько лет пичкают наши головы. И пусть восстание в Тибете выглядит обреченным, а данные о соотношении сил такие, что оно должно было прекратиться еще на стадии первых мыслей о нем, это несуразное для мировой политической элиты выступление способно сломать господствующие мифы, и своей основной цели оно уже добилось. Остается лишь задуматься, а не брезгливо отмахиваться от льющейся крови.

Опубликовано на сайте Института верховенства права: www.ruleoflaw.ru

Прямая речь

Примечания к третьей части

1 В декабре 1991 г. в первом туре первых демократических выборов в Народное собрание Алжира оппозиционный фундаменталистский Исламский фронт спасения получил 188 мест из 231. В январе 1992 г. в результате военного переворота смещен президент Бенджедид, Исламский фронт спасения запрещен.

2 Первые демократические выборы в парламент Ливана состоялись в июне 2005 г., через месяц после вывода из страны сирийских войск. Убедительную победу одержало оппозиционное «Движение 14 марта» во главе с Саадом Харири, шиитские группировки «Амаль» и «Хезболла» сформировали вторую по численности фракцию.

3 Белорусский конгресс демократических профсоюзов (БКДП) создан в 1993 г., числ. ок. 10 тыс. человек, в 1996 г. по распоряжению президента Министерство юстиции отказало БКДП в перерегистрации, в результате проведенной его защитниками международной кампании перерегистрирован 19 декабря 1997 г.

4 Молодежный союз «Прямое действие» – пролукашенковская организация, созданная в 1996 г. Его радикальная риторика и активность, начавшиеся контакты с организациями типа Русского национального единства испугали власть, и весной 1997 г. на чалось создание более умеренного Белорусского патриотического союза молодежи (6 сентября 2002 г. вошел в Белорусский республиканский союз молодежи).

5 «Пожизненного президента» Туркмении Сапармурата Ниязова, умершего 21 декабря 2006 г., сменил преемник, Гурбангулы Бердымухамедов, на выборах 11 февраля 2007 г. набравший 89 % голосов.

6 На президентских выборах в Армении 19 февраля 2008 г. победу одержал набравший 52.86 % Серж Саркисян. С 20 февраля оппозиция во главе с Левоном Тер-Петросяном, не согласная с результатами выборов, проводила массовые акции, которые 1–2 марта переросли в столкновения с полицией. Погибли 10 человек, 265 получили ранения, 59 обвинили в «участии в массовых беспорядках».

7 Массовое ненасильственное народное движение против фальсификации итогов парламентских выборов 2 ноября 2003 г. Протест достиг апогея 22 ноября, когда митингующие заняли здание парламента. На следующий день президент Э. Шеварднадзе ушел в отставку. На президентских выборах 4 января 2004 г. победил М. Саакашвили.

8 В начале ноября 2007 г. грузинская оппозиция предъявила ультиматум президенту М. Саакашвили и начала бессрочный митинг в Тбилиси на проспекте Руставели. Утром 7 ноября 2007 г. полиция приступила к разгону митинга с использованием водометов и слезоточивого газа, начались массовые столкновения. В итоге более 500 человек обратились за медицинской помощью, 24 были госпитализированы. На 10 дней было введено чрезвычайное положение и закрыты оппозиционные телеканалы

9 Самоназвания сторон вооруженного конфликта 1992–1993 гг. в Таджикистане: «вовчики» – от слова «вахаббиты», «юрчики» – сторонники «юридически законного» правительства.

10 10 марта 2008 г., незадолго до 49-й годовщины восстания 1959 г., в Тибете прошли мирные демонстрации, переросшие через несколько дней в массовые волнения, жестоко подавленные. Власти сообщали не более чем о 20 погибших, оппозиционеры – о десятках убитых и многих сотнях арестованных.

11 Заметные внешнему наблюдателю события (такие, как протесты 1989 г. на пл. Тяньаньмэнь и их подавление) происходили на фоне мощных, длящихся десятки лет сепаратистских конфликтов в Тибете и Синцзяне.

Прямая речь

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Общественно-политические события и социальные движения

Останкино. Голоса

Интервью с санитарами-добровольцами Станиславом Маркеловым, Николаем Широниным и Ольгой Трусевич1.

Николай Широнин: Вечером в субботу 2 октября 1993 года я совершенно случайно попал на Смоленскую площадь вечером и встретил людей, с которыми мы в 91-м году вместе были на шестой баррикаде2. Они решили сделать санитарную дружину, – не участвовать было в лом, а участвовать на чьей-либо стороне было противно.

Станислав Маркелов: Был в медгруппе с субботы. События начались в воскресенье. «Вече» на Октябрьской площади организовывали на два часа, мы приехали чуть пораньше.

Ник: Мы решили обогнать демонстрацию и пошли дворами к Крымскому мосту, вышли, когда началась драка с ОМОНом.

Стас: Народ был сильно возбужден и тем, что было утром, когда их гоняли, и вчерашними столкновениями, и тем, что творилось всю неделю. Началось... Разгром милицейских цепей, очень жестокий разгром. Избивали, кидали в них камни, – неизвестно откуда камни взяли. Милицию скидывали с лестницы. Амуницию, щиты кидали в воду. Мы стали оказывать помощь ОМОНу. Это были не милицейские части, а обычные призывники.

Ник: Милиционеров, которые попали в драку, просто разорвали. С моста летели щиты, бронежилеты, дубинки и каски. Что-то, похожее на милиционера, слетело с моста. Были пострадавшие. Женщина лет шестидесяти сказала, что ее ударили дубинкой – рваная рана. У милиционера была разбита голова.

Стас: Мы шли вслед за демонстрантами, не могли поспеть за первой колонной: приходилось все время оказывать помощь раненым. На Смоленской площади трое пострадавших – один милиционер (мы уже не могли ничем помочь), и двое пожарников – ушибы, в драку попали.

Ольга Трусевич: Лежащего без сознания пожарника с пробитым черепом забрала реанимационная машина.

Ник: Человек, который попал под машину: двойной открытый перелом ноги. Милиционеры в автобусах, попытка самосуда. Демонстранты встали в цепочку, не давали толпе пробиться к ним. ОМОНовцы уходили в подворотни, в проходные дворы.

Стас: На повороте – двое гражданских. У одного сильный удар по голове, сотрясение мозга, у другого удар в живот, тоже очень сильный, он не мог продохнуть.

Ольга: Я спросила: «Кто вас ударил?» Ответили – ОМОНовцы. Уложили одного на спину, нашли «Скорую»...

Ник: Побежали в сторону Белого дома, – говорили, там есть раненые. Мы были ближе к началу толпы, которая прорвала блокаду.

Кто-то выступил с речью, собрались брать Останкино, мэрию и Кремль. Потом от затеи брать Кремль отказались.

Толпа двинулась к гостинице «Мир»3. Мы – от головы колонны метрах в пятидесяти. Поднялись в гостиницу. Там был какой-то санитарный пост, скучала женщина с повязкой Красного Креста. Работы у них не было. Внизу началась перестрелка. Люди ходили вокруг БТРа, лезли на него. Второй БТР подожгли горючкой, он загорелся, задымился и на большой скорости ушел в сторону «Баррикадной».

Перестрелка стихла. Появились два человека в форме (друг друга называли «абхазцами», – видимо, воевали в Абхазии4), провели десяток пленных солдат-«срочников» внутренних войск. Два милиционера стояли на входе с оружием. Пытались их разоружить – они сказали, без приказа оружия не отдадут. Была попытка самосуда – их отбили: прошел командир «абхазцев», потребовал, чтобы ментов не трогали. Абхазцы капитально готовились к драке, заняли круговую оборону. Стали собирать гранатометы, заряжать... Мы сопровождали пленных – толпа была готова их разорвать.

Стас: Когда были выстрелы, пришлось перевести медпункт во дворы. Оказывали помощь раненым. Когда мы поняли, что надо ехать в Останкино (там будут разворачиваться какие-то события), отряд разделился, часть поехала в Останкино.

Ник: Где-то через час мы влились в колонну, которая шла в сторону Останкино по Садовому кольцу. На Маяковской сели в метро, – опять разделились. В метро было спокойно, как будто ничего не происходит.

Ольга: Стас, Андрей, Сергей, Ира, Володя и я выехали в Останкино. Единственная возможность поехать – в военной машине, вместе со «штурмовиками». Колонны таких машин формировались у 8-го подъезда.

Стас: Мы подключились к третьей колонне. Ехали вместе с нами французские журналисты.

Ольга: Люди в камуфляжной форме с автоматами были в меньшинстве. Подавляющее большинство «штурмовиков» гражданские, с палками, резиновыми дубинками и заточками.

Стас: Над колоннами были красные и имперские трехцветные черножелто-белые флаги.

Ольга: Мы укрепили на машине флаг с красным крестом. Нас попросили потесниться: «Сейчас сюда войдет вторая казачья бригада». Бригада залезла в кузов – три-четыре казака, остальные просто сборный народ, лет от тридцати пяти.

Стас: Ехали и ребята лет по десять-двенадцать, которые просто, наверное, в войнушку хотели поиграть. С нами не было никакого оружия, только щиты и штыри типа арматуры. Щитов на весь грузовик было штуки три. Мы организовали в Останкино медпункт, тогда не было никаких раненых.

Ольга: Мы разбили медпункт посреди улицы Королева, под фонарем, – быстро темнело. Напротив левого крыла длинного здания телецентра, в полусотне метров от края здания технического центра, от центра будущих событий. Прошло часа два, повстанцы потеряли много времени.

Стас: Часть из нас пошла ко мне домой (я живу в Останкино) позвонить домой и за едой, водой и еще медикаментами, которые оставались у меня дома.

Ник: Мы решили, что событий уже не будет, их было достаточно, было уже темно… Когда мы двинулись уже к Станиславу домой, то увидели подъезжающую военную колонну. Возвращаясь вместе от Станислава, пропустили начало событий. Вернулись, услышали выстрел из гранатомета, перестрелку.

Ольга: Сразу – выстрелы из окон техцентра. Пришлось быстро убегать. Залегли на краю простреливаемой улицы. Я увидела девушку лет семнадцати-восемнадцати, раненную в бедро. Кровь текла по черным лосинам, охал и причитал парень, который зачем-то привел ее сюда.

Стас: Парень пришел с девушкой. Пришли – видите ли, зрелище. Девушка была серьезно ранена. Врач, который перевязывал, сказал: пуля 5,45 в бедро... Было много зевак, демонстранты из Белого дома, но у них ничего не было – флаги, щиты, которые отняли у ОМОНа, от пуль не защитят. Пошли раненые. Много. В основном в глубине парка, – те, кто думал, что находится в безопасности, и не прижимался к земле.

Ольга: Стрельба на время утихла. Медпункт, расположенный в опасном месте, перенесли на край дороги в скверик. Стрельба возобновлялась каждые 5–10 минут, приходилось отступать от одного фонаря к другому, все дальше, а потом вообще в глубь темного сквера.

Ник: Дорога простреливалась, был слышен свист пуль. Появились раненые среди тех, кто был на обочине, в парке. Люди ушли с обочины, медпункт начали переносить с места на место. В одном месте простреливалось, из другого места нельзя было достать раненого.

Стас: Наверное, они сами с трудом разбирали, куда они стреляют. Прицельного огня не было. Но любой огонь, который шел в сторону парка, находил своих жертв.

Мы нигде не могли остановиться, чтобы организовать медпункт, потому что именно в этом месте начинали стрелять.

Ник: Мы еще были близко от дороги, флаг был виден хорошо. По этому флагу было два или три выстрела из винтовки со стороны телецентра. Одна пуля, сбив ветку у нас над головой, серьезно ранила человека за нами глубоко в парке, стреляли по санитарам. Потом – трассы – в толпу, в парк, в ближних людей.

Стас: В Останкино мы все время искали врачей, отряд постепенно пополнялся.

Ольга: Мы разбились на пары – врач и помощник. Один из наших, Андрей, перевязывал раненых, наверное, человек 20. Другой, Володя, на рафике вывез шесть человек раненых, седьмой оказался мертвым. Больше всего раненых было у здания, время от времени оттуда кого-нибудь приносили.

Стас: Часть медгруппы все время там курсировала, и были несколько человек, которые были у флага, у «Красного Креста» с медикаментами, т.е. мы подходили туда, брали бинты и...

Ник: Появились БТРы. БТРы мотались кругами вокруг телецентра. Сначала стреляли по гражданским над головами, в парке были раненые. Люди загородили улицу Королева от БТР двумя автобусами. Какой-то человек решил поджечь автобус – слил горючее на землю, поджег, появилась горящая дорожка от этой лужи до него. Он загорелся, пылал минуты две. Его несли мимо медпункта, я спросил, что с ним, – сказали, умер.

Стас: Обстрел продолжался. Обстрел все время продолжался, он даже ужесточился. Чаще стреляли по парку. Передавали по мегафону: «Расходитесь. Через сорок пять секунд начинается огонь на поражение». Объявляют, после этого – огонь. После этого снова объявляют.

Мы ушли, не видно было наших белых повязок с красными крестами и не было видно флага нашего. То есть был виден флаг – непонятно что – в темноте не разберешь красный крест. Поэтому мы ушли.

Народ там уже лежал и вообще ничего не делал: лишь бы там лежать, лишь бы не убили.

Уходили задами, через улицу, которая шла через Ботанический сад.

Когда пришли ко мне домой, за квартал, окна выходят на другую сторону от Останкино, – через дом пролетали трассирующие пули. Там один человек поехал за лекарствами, чтобы вернуться, – оставался до трех-четырех часов ночи работать.

Ольга: Около половины десятого подошли к концу бинты, – мы снабжали ими всех, кто был готов бегать и перевязывать. Попросилась в автобус – там сидел раненый в плечо, его везли в 20-ю больницу люди, которые собирались затем ехать за подмогой к Белому дому.

Долго стучались в закрытую аптеку. Наконец открыли. Долго не понимали сбивчивых объяснений. Сказали, бинтов почти нет, за семь тысяч рублей продали шесть штук и два больших свертка марли.

Поймала попутку: «В Останкино». – «Зачем вы туда едете? Там стреляет одна чеченская мафия!» Пыталась объяснить, что за целый день не встретила ни одного чеченца...

Прожектор БТРа осветил скверик. В то место, куда попал луч, последовала пулеметная очередь. Уже потом – объявления в мегафон, чтобы все ушли, иначе огонь на поражение. Как будто раньше стреляли не по людям...

А люди не уходили. Я упала рядом с человеком, лежащим под деревом в луже крови. Пуля прошла через шею в затылок.

Приближались БТРы, трассы пулеметных очередей. Пришлось уползать, убегать...

Рядом и впереди бежали люди. Споткнулась – сразу несколько человек кинулись в мою сторону. За трансформаторной будкой я увидела двух раненых, около них было уже человек 15. Парня лет двадцати, раненного в ноги, перевязали, надо было уносить – для этого взяли мой пояс. Мы побежали вглубь сквера, на параллельную улицу, где не стреляли, там раненого погрузили в какую-то машину.

Частные машины помогали: «Скорых» не хватало, и они не подъезжали близко.

Около трех ночи я обошла сзади здание техцентра и вышла к его правому крылу. Стояли пожарные машины и два троллейбуса. Я поднялась в троллейбус – оттуда открывался вид на площадь перед техцентром. Было видно, что все кончено. Пожар почти потушен. Стрельбы у здания не было, внутри все было тихо. Стояли четыре БТРа. Там, откуда я пришла, БТР продолжал расстреливать скверик, посылая туда белые пулеметные очереди.

Опубликовано 28 января 2009 г. на сайте Полит.Ру

Общественная жизнь 1992–1996 гг. в репортажах Станислава Маркелова

Написано для Бюллетеня Левого Информцентра (БЛИЦ)5 и Агентства социально-политической информации (АСПИ)6, публикуется с сокращениями7.

БЛИЦ. №12 1992 г. НОВОСТИ ИЗ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

8 марта группа левых социал-демократов, представлявших большинство районных организаций СДПР в Москве, провела собрание, на котором была учреждена Левая платформа в СДПР (Московская организация). В платформу вошли левая фракция СДПР (фракция Г.Я. Ракитской), часть представителей фракции социал-демократического центра и ряд не входящих во фракции членов партии.

На собрании было решено провести в конце марта Учредительную конференцию Левой платформы в масштабах всей Российской Федерации и вместе с партийными центристами подготовить и предложить намеченному на 7 мая съезду СДПР свой, альтернативный Исполкомовскому, проект резолюции.

Участники собрания отметили, что в сложившейся ситуации они могут и должны способствовать полевению всей партийной политики, в противном же случае весьма вероятен раскол.

В качестве ближайших союзников левых социал-демократов упоминались партия «Новые левые» и неполитизированное рабочее движение. Контактный телефон – ХХХ-ХХ-ХХ (Маркелов Станислав).

БЛИЦ. № 14. 1992 г. НОВОСТИ ИЗ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

29 марта состоялись переговоры представителя сторонников Левой платформы в СДПР С. Маркелова с лидерами фракции Социалдемократического центра СДПР Ю. Вороновым и Е. Мироновым.

Несмотря на разногласия, существующие по вопросам о частной собственности на землю (которую допускают центристы), о направлении реформы собственности (которую центристы, в отличие от левых, видят преимущественно как акционирование), удалось достичь соглашения о выработке единой предсъездовской платформы социалдемократической оппозиции, базирующейся на достаточно широкой концепции «производственной демократии»…

БЛИЦ. № 19. 1992 г. МИТИНГИ, ДЕМОНСТРАЦИИ

1 мая Московская организация социал-демократической партии Российской Федерации провела праздничную акцию в Сокольниках… Едва ли не впервые СДПР заявила о себе как о социалистической организации. Заметнее всего «левеют» Московская, Калужская и некоторые другие ее организации.

На прошедшей в первой половине апреля конференции Московской организации СДПР был сформирован левоцентристский Исполком. Приток в партию новых молодых кадров осуществляется исключительно за счет сторонников Левой платформы. Обращает на себя внимание и состав вступающих, среди которых немало бывших анархистов, хиппи, членов ФСОКовских интербригад и других левых.

Кроме того, Фракция Социал-демократического центра признала и внесла в свои программные документы отстаиваемый левыми тезис о передаче предприятий в полное хозяйственное ведение трудовым коллективам как об одном из возможных путей децентрализации экономики.

Все эти процессы вызывают нескрываемое раздражение у представителей правого крыла партии, в оценках которых центрист Воронов фигурирует как «троцкист», а автор этих строк – как «левый полпотовец».

Реальный баланс сил правых и левых социал-демократов покажет предстоящий съезд СДПР.

БЛИЦ. № 20. 1992 г. СЪЕЗДЫ, КОНФЕРЕНЦИИ

С 7 по 10 мая в Москве и подмосковных Люберцах проходил IV съезд СДПР. Съезд рассмотрел вопрос об изменении тактики социал-демократии на сегодняшнем этапе проводимых реформ и изменения в Уставе. Левые, готовившиеся дать бой на съезде, оказались на нем в меньшинстве.

Первый острый момент был еще в начале съезда, когда члену Правительства П. Кудюкину предложили покинуть либо Правительство, либо партию. Однако большинство съезда отстояло министерский пост П. Кудюкина.

По первому вопросу принята резолюция, предусматривающая «ответственное взаимодействие» с правительством. Изначально была предложена резолюция об «ответственном сотрудничестве» с Правительством. Левые выступали вообще против этой резолюции и предлагали концепцию Г.Я. Ракитской о передаче предприятий в полное хозяйственное ведение трудовых коллективов. Оказавшись в меньшинстве, они поддержали «ответственное взаимодействие» как меньшее зло.

Было отмечено, что проводимая Правительством политика нуждается в корректировках, не ломающих логику проводимых преобразований. Отмечено, что СДПР может взять на себя ряд направлений политики, по которым у нее имеются специальные разработки: приватизация, труд и социальная защита, антимонопольная политика…

(по сообщениям П. Кудюкина и С. Маркелова)

БЛИЦ. № 52. Декабрь 1992 г. СЪЕЗДЫ, КОНФЕРЕНЦИИ

18–19 декабря в Москве прошла объединенная конференция левых социал-демократов и комиссии СДПР по взаимодействию с рабочим и профсоюзным движением…

Среди гостей на конференции присутствовали представители Партии труда, Социально-экологического союза, партии «Новые левые», Российского СТК, Соцпрофа, Российской конфедерации свободных профсоюзов (один из отколов от Соцпрофа) и ФНПР. Делегация Партии труда во главе с А. Исаевым и А. Шершуковым отметила почти полное единство взглядов с левыми социал-демократами и заявила о том, что в ближайшее время имеет смысл слить Комиссию по взаимодействию с рабочим движением ПТ с аналогичной комиссией СДПР, возглавляемой Ракитской.

Зашел разговор о возможном объединении и самих партий. Несмотря на положительную оценку такой перспективы обеими сторонами, решено было не форсировать этот вопрос и ограничиться пока более тесной кооперацией ПТ и СДПР в рамках Конгресса демократических левых сил. При этом решено было вести в партиях работу, направленную на будущее слияние. Была принята политическая резолюция, в которой содержится призыв к переизбранию Съезда народных депутатов и Президента России. При обсуждении проекта Резолюции указывалось, что в зависимости от соотношения сил вопрос о «переизбрании» Президента левые могут трактовать и как отказ от института президентства вообще.

12–13 декабря в Москве прошел Пленум Правления Социалдемократической партии России... Пленум принял письмо к органам власти, в котором подверг резкой критике как Съезд народных депутатов России, так и Президента с правительством и призвал к созыву Учредительного собрания.

БЛИЦ. № 21 (74). Май 1993 г. НОВОСТИ ИЗ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

28 мая в Москве состоялось расширенное бюро Левой фракции в СДПР (Ракитская, Маркелов и Рыжов).

Обсудив перспективы партии после Нижегородского съезда, члены бюро констатировали неизбежность раскола в СДПР. Тем не менее решение вопроса о дальнейшем пребывании в партии решено было отложить до сентября, а в оставшееся время – более четко определить круг будущих союзников и провести пропагандистскую кампанию в центристских кругах СДПР...

БЛИЦ. № 42 (95). Октябрь 1993 г. АГИТПУНКТ

На прошедшей неделе практически завершился организационный раскол московской организации СДПР.

21 октября прошло собрание крыла МО СДПР – сторонников председателя партии Голова, поддерживающего Ельцина. На собрании решено создать свою организацию. Это крыло объединяет около 50 членов СДПР.

23–24 октября прошла конференция крыла МО СДПР, находящегося в оппозиции к режиму Ельцина (в это крыло входит около 120 членов СДПР). Конференция решила, что МО СДПР примет участие в выборах только по территориальным округам и определила союзников по предвыборной борьбе: АОТОС (Ассоциация органов территориального общественного самоуправления), запрещенная властями, МО СДПР выразила готовность стать для нее легальной «крышей», Партия Труда, движение «Смена – новая политика», МФП и ряд других профсоюзных объединений. От участия в блоках для выдвижения общефедеральных списков как с ГС, к которому примкнул предполагавшийся ранее основной союзник СДПР – РСДЦ, так и – с СПТ, с которой проводились консультации, решено отказаться.

Конференция МО СДПР дала оценку политической ситуации, в которой отмечается, что государственный переворот 21 сентября спровоцировал кровавую бойню 3–4 октября, что правила проведения выборов создают заведомо неравноправные условия различным субъектам политического процесса. «МО СДПР заявляет, что никогда не питала иллюзий о независимости от номенклатурно-мафиозных хозяев страны как депутатского корпуса, так и административной и судебной власти. Мы заявляем, что у России остается единственный демократический путь к воссозданию государственности – созыв Учредительного Собрания.»

Конференция МО СДПР подтвердила нелегитимность V съезда СДПР (май 1993) так как документально подтверждены многочисленные факты фальсификаций при формировании состава делегатов съезда, признала недействительными все последующие решения правления СДПР и выступила с инициативой созыва внеочередного съезда СДПР. На конференции МО СДПР П. Кудюкин заявил о выходе из состава правления СДПР.

БЛИЦ. № 6 (108). Февраль 1994 г. СОЦИАЛЬНЫЕ КОНФЛИКТЫ

4 февраля на конференции трудового коллектива Московского автомобильного завода имени Ленинского комсомола администрация предложила пересмотреть коллективный договор и ввести неполную рабочую неделю. Необходимость таких мер дирекция объяснила сокращением производства. На такое заявление конференция ответила объявлением предзабастовочной готовности. В сложившейся ситуации большую активность проявляет пользующаяся влиянием в коллективе местная организация «Соцпрофа» во главе с Ворошиловым.

БЛИЦ. № 23 (125). Июнь 1994 г. МИТИНГИ, ПИКЕТЫ, АКЦИИ

3 июня в Москве, на Пушкинской пл. прошел пикет, посвященный годовщине событий 2 июня 1962 г. в Новочеркасске8 и 4 июня 1989 г. в Пекине на площади Тяньаньмэнь. В пикете участвовали человек 50, из них с плакатами и флагами – человек 15… Милиция запретила пикетчикам использовать мегафон, и они рассказывали прохожим о событиям на Тяньаньмэнь и стояли с плакатами: «Нет национализму, диктатуре, сталинизму и фашизму!», «Пиночет приезжает учить или учиться?». Отец комсомольского лидера И.О. Малярова проф. О.В. Маляров стоял с плакатом «2 июня 1962 г. – Новочеркасск, 4 июня 1989 г. – Тяньаньмэнь, 3–4 октября 1993 г. – Москва – это не должно повториться!» Пикетчики распространяли листовки о событиях в Новочеркасске и на пл. Тяньаньмэнь и листовки с призывами Союза интернационалистов.

БЛИЦ. № 24 (126). Июнь 1994 г. СОБРАНИЯ, ВСТРЕЧИ, КОНФЕРЕНЦИИ

В Москве, в помещении общества «Мемориал» прошло первое заседание Левого Исторического Клуба9, созданного анархистомнародником Я. Леонтьевым вместо существовавшего ранее клуба «Былое». На заседании, посвященном террористической традиции в русской революции, прозвучали доклады по темам: «Леворадикальное террористическое движение в годы гражданской войны»; «Террористическая традиция белой эмиграции 20-х годов»; «Боевые организации эсеров в начале века»; «Индивидуальный террор в практике ОГПУ– НКВД–КГБ». В конце заседания развернулась дискуссия о роли террористов Савенкова и Сазонова в русской революции. В зале присутствовали потомки последнего.

МИТИНГИ, ПИКЕТЫ, АКЦИИ

В Москве, на ул. Селезневская, 8, напротив представительства ООН, около 2 недель продолжается голодовка нескольких десятков курдских беженцев из Ирака. 15 голодавших по состоянию здоровья переправлены в больницу. Разбит палаточный лагерь. Участники акции требуют «отправить их в страну, в которой не нарушаются права человека».

АСПИ. БЮЛЛ. № 3. Июнь 1994 г.
ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

12 мая Федерация профсоюзов летного состава (ФПЛС) и объединенный СТК летного состава обратились к Правительству с ультиматумом, содержащим следующие требования: 1. принятие Воздушного кодекса; 2. повышение зарплаты, улучшение условий труда, другие требования социально-экономического характера; 3. увеличение платы экипажам за выполнение коммерческих перевозок, доля которых сейчас составляет 3–5 %. В случае невыполнения этих требований ФПЛС обещала начать забастовку с 16 мая. <…>

1–3 июня прошла предупредительная забастовка работников машиностроения. Организатором забастовки выступил Всероссийский профсоюз работников машиностроения (система ФНПР). По словам Председателя профсоюза Г. Трутова в ней приняло участие около 99 % предприятий отрасли. Выдвинутые требования включали: увеличение заработной платы, взаимное погашение задолженностей по платежам между предприятиями и льготы предприятиям их отрасли по налогообложению. Профсоюз добивается переговоров с Правительством и заявляет, что если его требования не будут удовлетворены, он снимет свою подпись под договором «Об общественном согласии».

СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

4 мая в Московской государственной юридической академии прошло заседание ректората, на котором обсуждался вопрос о взимании платы со студентов в пользу академии за пересдачу зачетов и экзаменов, а также отработку лабораторных работ. За пересдачу экзамена решено было установить таксу в 10 тысяч рублей с последующей индексацией. По поводу оплаты пересдач зачетов и отработок решения на ректорате вроде бы не принималось, но впоследствии выяснилось, что такса здесь тоже установлена: 5 тысяч – за пересдачу зачета и 1 тысяча – за отработку.

Уже на следующий день информация о фокусах деканата просочилась в студенческую среду, где была воспринята как шаг к свертыванию бесплатного высшего образования, тем более что с осени 1994 года половина всех мест в Академии будет платной. Для защиты прав студентов сразу же сформировалась инициативная группа, в которую помимо неполитизированных студентов вошли трое членов фракции Левых социал-демократов в СДПР (О. Шустов, К.  Зуев и С. Маркелов) и активист Российского комсомола А. Приходько.

16 мая инициативная группа провела собрание недовольных студентов, на котором решено было создать в Юракадемии отделение только что возникшего независимого профсоюза «Студенческая защита». После оформления всех необходимых документов легализовавшийся профсоюз потребовал проведения переговоров с ректором Академии, тот сказал, что в принципе поговорить со студентами не против, но просил их подождать до конца сессии, надеясь на то, что с началом каникул негодующие студенты испарятся сами собой, а до осени все забудется.

АСПИ. БЮЛЛ. № 4. Июль 1994 г. СИТУАЦИЯ В СТРАНЕ

В середине июня мэр Москвы Ю.М. Лужков принял постановление о повышении платы за «пользование» вытрезвителем с 1750 р. до 1 минимальной зарплаты.

БЛИЦ. № 36 (158). Сентябрь 1994 г.. СОБРАНИЯ. ВСТРЕЧИ. КОНФЕРЕНЦИИ

5 сентября в Москве в помещении общества «Мемориал» прошло в форме научного семинара10 очередное собрание Левого исторического клуба, посвященное годовщине начала «красного террора». Присутствовало 30– 40 человек, в том числе пресса. Основной доклад Я. Леонтьева был посвящен биографии Фанни Каплан. Он привел как чисто любопытные факты, например, что Каплан жила в знаменитом «булгаковском доме» и никогда не была эсеркой, так и весьма сенсационный материал – обсуждалась версия, что стреляла не Каплан, поскольку женщина не в состоянии произвести из браунинга несколько выстрелов подряд в одну точку. Есть подозрение, что она действовала как прикрытие у террористов. На семинаре впервые были зачитаны архивные материалы о казни Каплан – ее расстреле в Кремле. Была приведена и настоящая фамилия Каплан – Ройблат, что в переводе с идиш означает «красный лист». Версия инсценировки покушения, основанная на заявлении Свердлова о том, что это событие предугадывали, докладчиком была отвергнута, так как было большое число свидетелей покушения. Очевидно, что «красный террор» готовился еще до покушения на Ленина и Урицкого – об этом свидетельствуют архивные данные. Также была отвергнута версия, что по просьбе Ленина Ф. Каплан сохранили жизнь.

БЛИЦ. № 37 (159). Сентябрь 1994 г. НОВОСТИ ИЗ ПАРТИЙ И ОРГАНИЗАЦИЙ

7 сентября в Москве состоялось расширенное заседание исполкома профсоюза «Студенческая защита». По информации исполкома, за лето численность профсоюза возросла в несколько раз, появились новые региональные организации, а в Москве организации в тех вузах, где раньше не было, например, Университете Дружбы Народов им. П. Лумумбы, Педуниверситете им. Н. Крупской, Ветакадемии и др.

Решено 14 октября провести всероссийскую акцию в поддержку нового закона о правах учащихся, проект которого дорабатывается юридической группой профсоюза. В конце сентября планируется провести пресс-конференцию, посвященную законопроекту, а также начать листовочную кампанию в поддержку законопроекта.

АСПИ. БЮЛЛЕТЕНЬ № 5. Октябрь–ноябрь 1994 г.
ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

8 октября на Московском монетном дворе объявлено о сокращении половины работников. Все попытки протеста остались на уровне единичных требований. Увольнение вызвано тем, что потребители отказываются от большинства продукции Монетного двора.

НЕПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

8 сентября в Бутырской тюрьме прошла акция протеста заключенных.По сообщению представителя администрации тюрьмы В. Холопина в акции принимало участие 32 камеры из 202.

По сообщениям администрации, акция протеста была инициирована рецидивистами, но сами ее участники это отрицают.

Суть акции состояла в том, что в ходе нее заключенные отказались есть, курить, принимать лекарства. В последующие дни к ним присоединились заключенные, которые лежали в тюремной больнице. Поступала противоречивая информация о том, что к акции протеста готовы присоединиться заключенные других камер и даже других тюрем. К 11 сентября голодовка постепенно прекратилась, однако осталась инициативная группа, которая голодовку продолжала. Участники голодовки выдвигали требования улучшения порядка в камерах, уменьшения количества людей в камерах предварительного заключения, так как оно не соответствует никаким санитарным нормам, улучшения качества питания, увеличения продолжительности прогулок и своевременной выдачи посылок, которые передаются с воли. Частично требования были удовлетворены, но в основном они остались не выполнены.

АСПИ. БЮЛЛ. № 6. Ноябрь 1994 г.
ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

7 октября Алтайский краевой совет ФНПР принял Обращение к Всероссийскому совету ФНПР, в котором выдвинул требования выплаты задолженности сельскохозяйственному и машиностроительному комплексам и взаимозечета долгов предприятий. Краевой совет обратился к центральному совету ФНПР с предложением отозвать свою подпись под Договором об общественном согласии. Это мотивировалось тем, что сейчас нужно не сотрудничество, а конфронтация и жесткая борьба с официальными властями.

Всероссийский совет ФНПР это обращение проигнорировал.

АСПИ. БЮЛЛ. № 7. Декабрь 1994 г.
СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

5 декабря на заседании исполкома профсоюза «Студенческая защита» был учрежден Молодежный антимилитаристский комитет и принята его Декларация.

В ходе подготовки к намеченной на 10 декабря (Международный день прав человека) акции вновь образованный Комитет, как и сама «Студенческая защита», наладили контакты и достигли принципиальной договоренности о сотрудничестве с Движением за демократию и права человека, Союзом интернационалистов, Партией труда, Социалистической партией трудящихся, Российским социал-демократическим союзом, обществом «Мемориал» и Союзом солдатских матерей.

10 декабря против Генерального штаба Российской армии активисты «Студенческой защиты» совместно с Союзом солдатских матерей провели небольшой митинг протеста против всеобщей воинской повинности. Представители всех остальных организаций, с которыми в ходе подготовки к акции велись переговоры, несмотря на обещания, к месту сбора не явились. В общей сложности в митинге приняло участие всего около 40 человек, из них 8 – от Движения солдатских матерей и 2 – от Революционной коммунистической молодежи (г. Киев).

На митинге раздавались листовки с Декларацией Молодежного антимилитаристского комитета (МАК). Выступающие лидеры «Студенческой защиты» говорили о перспективах реформирования Российской армии, о судьбе российских пленных в Чечне и задачах пацифистского движения во всем мире. При этом выступление лидера РКСМ И. Малярова было настолько резким, что выступавшая вслед за ним представительница Союза солдатских матерей В. Мельникова сочла необходимым предостеречь молодежь от «крайнего пацифизма».

Акция продолжалась около 45 минут, никто из служащих Генштаба интереса к ней не проявил. Разрешение от префектуры Центрального административного округа было получено, поэтому милиция не вмешивалась.

АСПИ. БЮЛЛ. № 8. Январь 1995 г.
СТУДЕНЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

27 декабря 1994 г. в Музее Маяковского, что на Лубянке состоялась новогодняя презентация московского отделения «Студзащиты» (МО СЗ), официально именовавшаяся зимним пикником. Если это мероприятие чему-то и соответствовало, то только официальному названию.

Вместо ожидаемых 10–15 чел. пришло более 60…

Лидер МО СЗ Д. Петров выступил с речью, которая не понравилась части присутствующих (осуждения вызвали такие слова, как «карьера» «бизнес» и т.п.). Члены СЗ, относящие себя к анархистам, закричали «Fucking капитализм!», а поскольку все присутствующие были сильно пьяны, скандал закончился всеобщей потасовкой с метанием пустых бутылок и битьем оконных стекол. Зачинщики были изгнаны товарищами по профсоюзу, недовольными тем, что им помешали пьянствовать.

АСПИ. БЮЛЛ. № 9. Февраль 1995 г.
ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

Продолжавшийся много месяцев конфликт в Санкт-Петербургском производственном объединении «Союзпроектверфь» пока что закончился поражением трудового коллектива. <…> В результате собравшийся 10 января на свое очередное заседание стачком констатировал невозможность дальнейшей борьбы. 15 голосами из 19 присутствующих членов комитета было принято решение согласиться на спускаемый сверху проект приватизации. 11 января это решение было подтверждено конференцией трудовых коллективов «Союзпроектверфи».

БЛИЦ. № 9(163). Февраль 1995 г.
ЛЕВОРАДИКАЛЬНЫЕ И МОЛОДЕЖНЫЕ ЛЕВЫЕ ГРУППЫ И ДВИЖЕНИЯ

23 февраля в Москве прошла несанкционированная антивоенная демонстрация. Около 100 хиппи с плакатами «Нет войне!», «Нет весеннему призыву!» прошли от Смоленской пл. по Арбату. От отделения милиции № 5 демонстрацию сопровождали милицейские машины, объявлявшие, что демонстрация незаконна и призывавшие разойтись. Милиция предприняла несколько попыток задержать отдельных демонстрантов, но товарищи их отбили. Демонстрантам не дали возможности подойти к зданию Минобороны, и они прошли на Манежную пл. Несколько раз они пытались вновь повернуть обратно на Арбатскую пл. к Минобороны, но все попытки заканчивались стычками с милицией. В конце концов демонстранты договорились с милицией, что пойдут на Пушкинскую пл., а милиция не будет им мешать.

На Пушкинской пл. хиппи встретились с начавшими собираться коммунистами – участниками демонстрации, посвященной Дню Советской Армии. Коммунисты обзывали хиппи сионистами, а те, в свою очередь, посылали их «на историческую родину», на вопрос, знают ли молодые люди, что такое Родина, те просили не ругаться матом. В разборку хиппи с красными вмешалась милиция, попросив молодежь разойтись, на этот раз они послушались.

Во время шествия между участниками молодежной демонстрации обсуждался вопрос о создании Молодежного Антивоенного Комитета (МАК). Часть решила присоединиться к его созданию.

(по сообщениям Б. Эскина и С. Маркелова)

БЛИЦ. №13 (167). Март 1995 г.
НАУЧНЫЕ ДИСКУССИИ

24–25 марта в Москве прошла научная конференция «Индивидуальный террор в России в конце XIX – начале ХХ века», организованная Левым историческим клубом. Участвовало около 100 человек, из них не менее 20 докторов наук и профессоров.

В первый день прошли в основном научные доклады, касающиеся террора как левого, так и черносотенного. Приводились примеры, как ряд лидеров черносотенцев в С.-Петербурге переходили в большевистскую организацию.

Дискуссия разгорелась о версии про убийство П.А.Столыпина – были представлены новые факты, говорящие о причастности к этому убийству и царского двора. Некоторые участники конференции эти факты и документы, на которых они были основаны, оспаривали.

Во второй день прошел круглый стол, где завязалась жаркая дискуссия по вопросу о приемлемости террора и возможности его оправдания. В дискуссии участвовал широкий спектр политических активистов от правых националистов и либералов до анархистов. Понемногу дискуссия перешла от обсуждения террора в заявленной организаторами конференции исторической эпохе к проблеме террора вообще, в том числе и в наше время. Известный диссидент – саратовский профессор В. Пугачев высказал точку зрения, что любое убийство является терактом против личности. Автор книги о Нечаеве Ф. Лурье пытался критиковать террор с правовой точки зрения. Профессор из Израиля Л. Прайсман отстаивал точку зрения, что индивидуальный террор недопустим, а допустим только государственный террор. С ними резко полемизировали Г. Кан, анархист из Днепропетровска А. Дубовик и др. Один из членов ЛИК сказал, что лучше бомбы и кинжал, чем танки и самолеты. В последнем слове ведущий – Я. Леонтьев, попытался обосновать индивидуальный террор с точки зрения этического социализма, когда в условиях диктатуры невозможны другие методы борьбы и личность берет на себя персональную ответственность за теракт.

(по сообщениям С. Маркелова и Я. Леонтьева11)

БЛИЦ. № 21(175). Май 1995 г.
ЛЕВОРАДИКАЛЬНЫЕ И МОЛОДЕЖНЫЕ ЛЕВЫЕ ГРУППЫ И ДВИЖЕНИЯ

20–21 мая в Москве, в Парламентском Центре прошел Съезд Студенческих Союзов России (СССР). Присутствовало более 100 человек, представлявших 26 вузов Москвы, 38 регионов РФ, в том числе Ленинград, Новосибирск, Оренбург, Барнаул, Воронеж, Орел, Дагестан и другие, представлявшие организации «Студенческой защиты» и низовых ячеек Российской Ассоциации Профсоюзных Организаций Студентов (РАПОС), Ассоциации студентов сельскохозяйственных вузов – члены РКСМ, КПРФ, АПР, Молодежной партии России, анархисты и др.

Д. Митина (РКСМ, член Исполкома «Студзащиты», г. Москва), выступившая первой, говорила о проблемах общежитий, низкой стипендии, отсрочек от призыва в армию, коммерциализации студентов, необеспеченности учебного процесса инвентарем, трудоустройства после окончания вузов и т.п. Представители с мест приводили массу конкретных фактов в развитие ее выступления. Студент из г. Тулы рассказывал о голодных обмороках у студентов, студент из Дагестана – о массовом взяточничестве… Также приводились примеры сумасшествия студентов в результате пьянки, были рассказы о крысах в учебных заведениях и др.

Перед перерывом выступил Зюганов. Он говорил около 30 минут и касался, в основном, проблем геополитики, нравственности и т.п., рассказал о приватизации Магнитогорского металлургического комбината, то есть исполнил свой обычный репертуар, чем весьма утомил молодежь… Делегаты с мест подвергали критике официальный студенческий профсоюз РАПОС в первую очередь за то, что занимается только распределением путевок и прочих благ и больше ничем.

Представители «Студзащиты» говорили не столько о проблемах, сколько о проведенных акциях. Ю. Нерсесов представлявший «Студзащиту» С-Петербурга, рассказывал, что еще в 80-х годах студенты начинали акции протеста с теми же требованиями еще при прежней власти. Д. Петров («Студзащита», г. Москва) заявил, что студентам бороться не надо – мы все проблемы за вас решим…

Выступавшего во второй день председателя Исполкома «Студзащиты» Д. Костенко спросили, не боитесь ли вы, что будет как в Китае, и на студентов поедут танки, он не колеблясь ответил – меня первого и раздавят. Крутизна «Студзащиты» вызывала всеобщий интерес, многие делегаты, прибывшие из регионов, где «Студзащиты» нет, выражали намерение создать у себя ее отделения. Выступали также представители ячеек РАПОС и вице-президент Ассоциации сельскохозяйственных вузов С. Редько…

По сообщениям «Студзащиты», самые крупные ее организации в городах Москве – около 1000 человек, Новосибирске – 1500 и Ростове-наДону – 1000 (представители Ростова на СССР не присутствовали).

Депутаты фракции КПРФ рассказывали о предлагаемом ими законопроекте в защиту бесплатного образования, однако этот законопроект во многих выступлениях был подвергнут критике, например, за то, что там написано, что интересы студентов может представлять только профсоюз, в котором состоят не менее 50% обучающихся в данном вузе студентов – выступавшие отмечали, что данное положение будет на руку только официозным профсоюзам.

Съезд Студенческих Союзов России избрал Совет студентов России, в который вошли в основном представители регионов, представлявшие все общественные организации, участвовавшие в съезде. Как объяснил лидер РКСМ И.О.Маляров, новая организация должна включать студенческие организации и отдельных студентов, которые по тем или иным причинам не входят в комсомол или «Студзащиту». Председателем Совета избрана Д. Митина.

(по сообщениям С. Маркелова и Ю. Нерсесова)

АСПИ. Бюллетень №9 (16). Июль–август 1995 г.
ДЕЛА ШАХТЕРСКИЕ

5 августа на одну из шахт Донбасса прибыла комиссия министерства. Рабочие заперли членов комиссии в одном из наземных помещений и отказались их выпускать, пока не будут начаты переговоры о выплате задолженности и улучшении материального положения. Переговоры были начаты, заложники отпущены.

ПРОЛЕТАРИИ УМСТВЕННОГО ТРУДА

Санкт-Петербургский городской Совет Профсоюза работников образования, науки и культуры (ФНПР) принял решение о проведении 28 сентября однодневной забастовки школьных учителей и работников детских садов города. Профсоюз требует ликвидации задолженности по зарплате, которую не выдают с июня, и увеличения размеров оклада.

БЛИЦ. № 47(201). Ноябрь 1995 г.
НАУЧНЫЕ ДИСКУССИИ

18 ноября в Москве прошло очередное заседание Левого исторического клуба, посвященное 120-летию известного идеолога анархизма начала века А.А. Борового. Присутствовало 25–30 человек. Вел заседание анархист М.  Цовма. С воспоминаниями о Боровом выступила Е. Таратута, родители которой (бывшие анархистами), хорошо знали Борового. Затем М.  Цовма выступил с докладом о биографии Борового; П. Рябов – о его идейных взглядах и вкладе в теорию анархизма (при этом хвалил Борового за возврат к Бакунину и за неортодоксальность, упрекал Кропоткина за чрезмерно жестко спланированный идеал); Я. Леонтьев – об общественной деятельности Борового в поздний период его жизни (20–30-е годы), когда он уже отошел от активной политической деятельности.

По итогам выступлений прошла дискуссия между анархистами В. Дамье и П. Рябовым в связи с дискуссией начала века между Боровым и Кропоткиным о коллективистском (сторонником которого был Кропоткин) и индивидуалистском (к которому ближе был Боровой) анархизме. Дамье доказывал, что предлагавшееся Боровым направление оказалось тупиковым и не получило развития, а также отметил, что из доклада Рябова можно было понять, что будто у Кропоткина отсутствует интерес к личности, и его интересует только масса – Дамье доказывал, что Кропоткин не отрицал значение личности, но успел описать лишь сообщества, в которых предоставлена возможность развития личности, а касаясь упреков в адрес Кропоткина в жесткой идеологичности, заявил, что если мы хотим звать людей на борьбу с нынешним обществом, то должны знать, за что мы боремся, чтобы наше общество было не хуже нынешнего, и обратил внимание на современный феномен – в последнее время под «неортодоксальностью» понимается уход только вправо, а не влево. Рябов возражал, что проблема личности у Кропоткина проработана слабо и была понята лишь в 60-е годы, но в конце концов несколько смягчил свою формулировку, признав что работы Кропоткина просто не касались вопросов личности, но нельзя сказать, что он ее недооценивал.

На заседании был продемонстрирован документальный фильм из материалов музея П.А. Кропоткина (г. Дмитров) о похоронах Кропоткина. Представитель музея рассказал о посещении музея американским фермером, приезжавшим специально, чтобы поклониться Кропоткину как своему духовному наставнику12.

(по сообщениям С. Маркелова и В. Платоненко)

АСПИ. Бюллетень. № 11 (18). Декабрь 1995 г.
ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

В 20-х числах декабря прошла всероссийская предупредительная забастовка авиадиспетчеров, организованная Федерацией Профсоюзов Авиационных диспетчеров (ФПАД). Требования – повышение зарплаты, выплата задерживаемой зарплаты, большее внимание состоянию материально-технической базы отрасли. В стачке отказались принимать участие авиадиспетчеры Москвы и Санкт-Петербурга. Итогом забастовки стало создание совместной комиссии ФПАД и МГА.

УЧИТЕЛЬСКИЕ ЗАБАСТОВКИ

К концу января общий долг правительства России работникам среднего образования составил 1,2 триллиона рублей. Из них 222 миллиарда рублей приходилось на задолженность по выплате «отпускных» за лето прошлого года. Практически все учителя России не получали зарплату в течение всей второй четверти.

В трехдневной забастовке, с 30 января по 1 февраля, приняли участие около 300 тысяч учителей, свыше 4000 педагогических коллективов из 51 региона РФ. Не бастующие регионы сообщили Центральному Совету профсоюза работников образования о своей солидарности…

В городе Шуя (Ивановская область) 30–31 января ряд учителей также проводил голодовку с требованием погашения задолженности по зарплате. С 1 февраля зарплату в школах города начали выдавать в связи, с чем, голодовка прекратилась.

ПРОИЗВОДСТВЕННЫЕ КОНФЛИКТЫ

В 20-х числах января токарь одного из машиностроительных заводов белорусского города Гродно, которому, как и работающей на том же заводе его жене, в течение четырех месяцев родное предприятие не выплачивало зарплату, предпринял попытку самосожжения в помещении заводского профкома. Доведенный до отчаяния рабочий пошел на такой шаг в знак протеста против пассивности официального профсоюза в условиях вопиющего нарушения прав трудящихся. Присутствовавшим в профкоме людям удалость быстро погасить на нем пламя и вызвать «Скорую помощь». В настоящий момент жизнь токаря вне опасности, он лишь получил ожоги первой и второй степени.

На Полярнинском судоремонтном заводе (Мурманская область), где ремонтируются атомные подводные лодки, 4 месяца не платят зарплату. Завод вынужден перейти на работу в половину рабочей недели. Неизбежны значительные увольнения.

Рабочие Северной верфи Санкт-Петербурга также не получают зарплату и в скором времени будут уволены. Министерство обороны полностью и окончательно прекратило финансирование этого предприятия.

АСПИ. БЮЛЛ. № 2 (20). Апрель–май 1996 г.
ПРОЛЕТАРИИ УМСТВЕННОГО ТРУДА

С 4 по 7 марта продолжалась забастовка учителей Сахалина, в которой приняло участие большинство школьных коллективов области. Причиной послужила 2–4-месячная задолженность по зарплате, которая, вопреки обещаниям, не была ликвидирована после общероссийской забастовки работников народного образования, проходившей с 30 января по 1 февраля этого года.

Студенты сушат порох и ждут «Искру»

Должен сказать, что особенность студенческого движения сегодняшнего дня состоит в том, что на него реагируют только депутаты-коммунисты и коммунистические фракции. Именно они помогли организовать форум, представительность которого оказалась в итоге более чем масштабной – приехали делегации студентов из 38 регионов и 24 московских и питерских вузов. Встречали депутатов-коммунистов на форуме чрезвычайно тепло: господину Зюганову были устроены несмолкающие овации, хотя про студенческие проблемы он не сказал ни слова. Единственная шероховатость во взаимоотношениях студенчества и коммунистической фракции связана с вопросом о военной службе. Коммунисты со своих ортодоксальных позиций дают себе право не понимать, почему студенты относятся к этой почетной обязанности как к рекрутству и повинности. На социальные же проблемы студентов – а это нынче самая больная тема – коммунисты реагируют заинтересованно и готовы выступить в роли легальных защитников студенческих требований и полномочными представителями студенчества «во власти».

А ситуация действительно предельная. Ребята из провинции рассказывали жуткие случаи: крысы в аудиториях, голодные обмороки. Беззастенчивое мздоимство преподавателей. Что не странно: им не на что жить, и потому они откровенно продают зачеты и оценки.

Как особый «подарок» приняли студенты и новое постановление, подписанное Черномырдиным, согласно которому вузы обязаны выплачивать стипендии только отличникам и учащимся, имеющим социально ущербное положение. Остальным же – лишь при наличии средств. Конечно, на эти стипендии невозможно жить, но они были хоть каким-то подспорьем.

Форум продемонстрировал – мне самому это показалось крайне интересным, – что студенты преодолевают политическую аморфность, отказываются от мечты стать поколением кока-колы, бизнеса и карьеры. Включая даже те профессии, которые считаются элитными: экономика, юриспруденция, менеджмент. Особенный накал социальных страстей возник на младших курсах, старшие еще сохраняют аполитичность. Младшие же даже не политизированы – они социализированы. Они социальные требования спокойно переводят в политические, легко воспринимают социалистические лозунги и идеи. Транспарант, с которым вышли на демонстрацию 12 апреля некоторые активисты студдвижения «Капитализм – дерьмо», оказался близок большинству участников форума. Социалистические идеи студенты уже не связывают с тем, что происходило в стране в течение семидесяти лет.

Сейчас многие сравнивают ситуацию в студенческой среде с преддверием 1968 года – года студенческих революций на Западе. Но у нас положение принципиально другое. В 1968 году выступления студентов во Франции происходили на волне экономического подъема, на фоне роста благосостояния и были спровоцированы тем, что масса студентовпрофессионалов не видели возможности самореализоваться и достойно вписаться в общество победившего благополучия. У нас же студенческое движение рождается во времена стабильного экономического спада. И студенты прекрасно осознают свою ненужность и сегодня, и завтра, и послезавтра. Что касается студентов элитных вузов, обучающихся «актуальным» профессиям – экономист, юрист, менеджер, то тут возникает и другой вопрос: а подходит ли нам это общество? Я прекрасно понимаю, что как юрист смогу найти работу. Но также понимаю, что мне придется работать на те структуры или обслуживать тот государственный аппарат, который меня совершенно не устраивает. Меня заранее ставят в патовое положение: или принимай наши правила игры, или тебя лишат социального положения и материального благосостояния. Конечно, есть студенты, которые уже сейчас работают на нынешнюю систему. Но много и таких, кто не согласится с правительством, устами одного из своих представителей признавшимся: меньше студентов – меньше проблем. Так что форум проходил под лозунгом: создадим больше проблем правительству.

Аккумулятором студенческой активности стал независимый профсоюз «Студенческая защита». Власть откровенно зажимает права студентов, нарушая не только свои законы, но и международные нормы. Конвенцией 66-го года закреплено, что все государства должны стремиться к переходу от платного высшего образования к бесплатному. У нас идет обратный процесс. Поэтому нам необходима самозащита, продуманная и организованная. Этим занимаются разные течения, уже сформировавшиеся среди студенчества. Прокоммунистическое крыло работает над разного рода структурными связями. Анархисты и радикалы, по своей душевной склонности, занимаются организацией конкретных акций. Социалисты обеспечивают идейную и аналитическую базу. Провинция с надеждой смотрит на Москву, ожидая от нее только искры – пороху у них больше нашего. Точно говорю: скоро заварится очень серьезная каша. Сегодня студенты – это реальная антисистемная сила.

Опубликовано в «Общей газете» в мае 1996 г., № 21

Профсоюзное движение России в 1990-е –2000-е годы

Интервью Станислава Маркелова социологу и журналисту Александру Бикбову, 6 октября 2008 г.

А.Б.: Можете ли Вы немного рассказать о том, как возникало независимое рабочее движение в России?

С.М.: В советское время независимое рабочее движение было намного мощнее, чем диссидентское. Диссидентское, правозащитное движение было сосредоточено в основном в крупных городах, оно имело связи с Западом, и, когда проводило демонстрации (в три человека численностью), о них там быстро узнавали и сообщали журналистам, через которых информация шла в газеты Европы и Америки.

С рабочим движением не так. Рабочие выступления, в которых иногда участвовало до тысячи и даже по несколько тысяч человек, в советские времена происходили постоянно; так, один канадский исследователь специально занимался этой темой, и он насчитал более сотни выступлений рабочих. Рабочие выступления были жесткие, причем крайние по жесткости выступления происходили в шахтерских городах. Такая близкая к самоубийству форма выступления, когда люди отказывались подниматься из шахт, происходит именно из советских времен.

Но эти выступления были очень рассредоточены, отсутствовала какаялибо организация, и о них никто в большинстве случаев не узнавал. Была единственная попытка создать что-то вроде польской «Солидарности». Это – СМОТ. На знаменитой манифестации в Новочеркасске рабочие подняли красный флаг, тот же, что висел у них на предприятии, и это одно уже считалось преступлением. Но требовали они хлеба, масла и повышения зарплаты, т.е. их требования были чисто экономическими. Единственным более-менее политическим требованием было: «Долой привилегии!». Других политических лозунгов они еще не поднимали.

В конце 80-х годов, на подъеме демократической волны, рабочее движение было очень доброжелательно встречено либеральной верхушкой. Тогда каждое рабочее выступление фиксировалось либералами, потому что оно было направлено против советской власти и, соответственно, было им выгодно. Многие рабочие лидеры 80-х годов, с которыми я потом беседовал, говорили: «Да, мы это очень хорошо помним, и понимаем, что нас использовали». Поняли они это к концу 1991 года.

Девяносто первый год – это новый подъем рабочего движения в Кузбассе, в Белоруссии (которая до того была полностью лояльна советской власти) и в других местах, в это время появляются независимые профсоюзы.

Естественно, требования рабочих были обоснованными, ведь существовали привилегированная элита и профсоюз, который ничего не делал и фактически включал в себя администрацию предприятия. Самое интересное, что после 1991 года ничего не изменилось: преимущества получила та же самая элита, что и до 1991 года, те же самые люди, только они получили статус коммерсантов, а не директоров. При этом официальные профсоюзы стали играть роль объединения рабочих для их подневольного труда в качестве фактически рабов этих коммерсантов.

На тему преображения верхушки бывшего партактива в коммерсантов могу привести такой интересный факт. В свое время мне довелось познакомиться с каталогом внутрипартийной библиотеки КПСС, с отметками о запрашиваемости тех или иных изданий. Как выяснилось, наибольшей читательской популярностью пользовались книги по менеджменту и бизнесу, изданные на Западе, их брали многократно. Запрашиваемость книг по рабочему движению, по вопросам научного коммунизма и т.д. была в сотни раз ниже.

Вернемсмя в конец 80-х годов. В это время произошел резкий переход профсоюзного движения на совершенно другие рельсы. Часть профсоюзов была перекуплена, причем настолько откровенно, что это напомнило ситуацию в США 20-х годов.

А.Б.: А кто, собственно, перекупил?

С.М.: Это делали местная власть и бизнес. В условиях России было особенно заметно их сращивание, бизнес руководил властью. Такая участь постигла КСПР – союз независимых профсоюзов, и это только самый яркий пример, были и другие.

С другой стороны, вскоре изменился характер рабочих выступлений, что было связано с социально-экономической ситуацией 90-х годов, когда предприятия останавливались, а хозяева распродавали основные фонды. В 90-е годы рабочие выступали не непосредственно в защиту своих прав, а за то, чтобы предприятия продолжали работать. Такие выступления у нас законодательно не регламентированы, но, несмотря на то, что теоретически у нас разрешено все, что не запрещено законом, на практике такие выступления запрещали.

Против традиционных форм протеста – забастовок – власть и бизнес не возражали, поскольку забастовки, означающие остановку предприятий, вполне соответствовали тому, что происходило, и были выгодны и власти, и бизнесу. Их позицию можно было бы сформулировать следующим образом: «Бастуйте, вперед! За это время мы успеем все распродать, своровать, получить быстрые деньги и переехать с ними на Запад. А вы – умирайте!»

В 90-е годы по стране прокатилась волна голодных бунтов, вызванных остановкой предприятий, причем власти, уже либеральные власти, скрывали факты этих бунтов. Рабочие прибегли к тем методам сопротивления, которые на Западе считаются наиболее радикальными, – к перекрытию транспортных путей.

Пример одного из наиболее ярких антиприватизационных выступлений – это история с Выборгским целлюлозно-бумажным комбинатом. Это было наиболее известное дело, и в этом деле я принимал участие. Выборгский ЦБК – уникальное предприятие, таких всего два в Европе. Его приватизировали, как всегда с множеством нарушений (как потом выяснилось, ЦБК был продан в общей сложности за 16 тыс. рублей). И вот рабочие ЦБК ждут нового хозяина, чтобы начать работать, а хозяин не появляется. И рабочие начинают его искать. А тем временем хозяин, находящийся в розыске по линии Интерпола, уже предприятие акционировал, акции продал и получил фантастические дивиденды. Не найдя хозяина, рабочие захватывают предприятие, выпускают единственную акцию, которую передают ими же созданному профсоюзу Выборгского ЦБК, и начинают работать, а предприятие начинает приносить доход и выплачивать налоги государству. А ведь до этого оно несколько лет не приносило ничего, а люди жили буквально на подножном корму!

И чем дело кончилось? Дело кончилось ОМОНом, причем не просто ОМОНом, а «Тайфуном», спецподразделением по подавлению волнений в местах заключения. ОМОН ворвался на предприятие, при этом были жестоко избиты несколько десятков человек, в том числе женщины.

После того как ОМОН взял штурмом предприятие, рабочие смогли заблокировать ОМОН. В ответ развернулась кампания в либеральной прессе, причем зачастую с требованиями привлечь к ответственности не ОМОН, а рабочих. Кампания была направлена не против хозяев и властей, а против рабочих, которые смогли поставить это уникальное предприятие на ноги.

А.Б.: В чем была причина такой реакции либеральной прессы? Это была боязнь реставрации коммунистического режима или что-то еще?

С.М.: Я думаю, что боязнь реставрации коммунистического режима – это прикрытие, даже компартия в последнюю очередь хотела приходить к власти, ее верхушке и так неплохо жилось. Кампания против рабочих Выборгского ЦБК выражала боязнь пересмотра итогов приватизации.

А.Б.: И что, либеральные журналисты так были в этом заинтересованы?

С.М.: А, собственно, кто им платит? [Смеется.] Выборгское дело показало крайнюю слабость профсоюзного движения, которое до самого последнего момента сохраняло веру центральной власти, считая, что «наверху» порядочные люди, а бандиты – только на местах, и стоит только показать продажность местной власти, как Москва разберется. «Раз мы правы, нам не нужно доказывать свою правоту», – говорили участники выборгского выступления. И так они проиграли все суды, ведь у них не было даже юристов. В итоге именно против рабочих возбудили уголовное дело по статье «массовые беспорядки», а это – до 15 лет лишения свободы. Кроме того, им инкриминировали воспрепятствование судебным исполнителям и сотрудникам правоохранительных органов. Но и после этого профсоюзные активисты говорили мне: «Мы же правы! Нам не нужна никакая защита, суд разберется». Слава богу, этой опасности удалось избежать, но Выборгский ЦБК оказался распродан. Рабочие, показавшие, что, когда они берут власть на предприятии, оно начинает работать намного эффективнее, оказались разгромлены.

Следующим очень ярким показателем активности рабочих были забастовки, организованные профсоюзами авиадиспетчеров, докеров и моряков. И их действия всегда приводили к желаемому результату, в отличие от выступлений всех остальных.

А.Б.: А шахтеры в конце 90-х?

С.М.: Ситуация с шахтерами была принципиально иной. Шахты закрывались, основные фонды распродавались, и шахтеры оказывались просто ненужными, в отличие от авиадиспетчеров, моряков и докеров.

В 2000 году произошел поворот, когда уже новый бизнес, окончательно сросшийся с властью, стал работать не на спекулятивных сделках, а рассчитывать на долгосрочную прибыль. Соответственно он был вынужден создавать постоянные рабочие места и сохранять постоянные условия работы. Руководством корпораций стали создаваться свои профсоюзы, например – профсоюзы работников ЮКОСа, Газпрома... Занимались они тем же, чем и советские профсоюзы 70-х годов: распределением путевок, мелким улучшением в социальной сфере, т. е. тем, чем в западных компаниях занимается менеджер по работе с персоналом. Соответственно у многих в уставах и договорах был прописан запрет на забастовку.

С другой стороны, продолжает действовать этот монстр – ФПК – ФНПР – Федерация независимых профсоюзов России, которая объединяет внутри себя как работников, так и работодателей, что совершенно неправомерно юридически. Когда я на официальном уровне общался с Андреем Исаевым , – а это человек, прошедший путь от анархиста до одного из лидеров «Единой России», побывавший функционером ФНПР, а сейчас возглавляющий Комитет Госдумы по труду и социальной политике, – он утверждал, что ФНПР – это нормальный профсоюз, потому что состоящие в нем менеджеры высшего звена и директора тоже наемные работники, наряду с рабочими. Но в новом Трудовом кодексе, который был разработан с участием того же Андрея Исаева, прописано, что менеджеры, управляющий персонал являются представителями администрации. Следовательно, существование такого профсоюза, как ФНПР, незаконно. У этого «профсоюза», владеющего домами отдыха и банком, даже нет забастовочного фонда, ведь он не организует забастовок.

А.Б.: А банк как называется? «Солидарность»?

С.М.: «Солидарность».

В новом трудовом законодательстве деятельность профсоюзов очень сильно ограничена. Во-первых, официально запрещены забастовки солидарности. Во-вторых, создана очень хитрая система: на предприятии есть несколько профсоюзов – независимый профсоюз и ФНПРовский, и они выступают от имени какого-то количества рабочих (например, для заключения коллективного договора), а мнения их разошлись, то принимается позиция того профсоюза, в котором состоит больше людей. Поскольку в официальный профсоюз входят автоматически (очень часто это является условием приема на предприятие), то ФНПР заведомо оказывается в выигрыше. На многих предприятиях были зафиксированы случаи, когда директор предприятия одновременно был и главой профсоюза. Одно лицо. Вот так и получается, что независимые профсоюзы в случае конфликта лишаются права голоса.

Так составлялось трудовое законодательство. А конфликты явно начинают назревать, и в результате каждый трудовой конфликт приводит к очень неприятным последствиям и поощряет не очень честные действия со стороны предпринимателя.

Весьма показательно и интересно последнее очень крупное трудовое дело. В отделении ОАО «РЖД» «Российские железные дороги Подмосковья» контролерам-ревизорам – тем, кто проверяет билеты и взимает штрафы за безбилетный проезд, был «спущен» план на штрафы. Контролеры возмутились и создали независимый профсоюз, отделение профсоюза «Защита». Конфликт стал развиваться, и я вошел в это дело. Поскольку «РЖД» – акционерное общество, суммы собранных за безбилетный проезд штрафов должны перечисляться компании. Мы вместе с депутатом Олегом Шеиным подняли графы бюджета ОАО «РЖД» и выяснили, что соответствующей графы просто нет. Огромные суммы уходят в никуда. Подняли этот вопрос на уровне Подмосковья, и в этот момент деньги появились в областном бюджете. И сумма оказалась, в переводе на доллары, три с половиной миллиона. И это только в одном регионе – в Московской области – меньше, чем за год, и это прямой, не облагаемый налогом, доход. Чей?

А.Б.: Неизвестно чей?

С.М.: Руководства ОАО «РЖД». Максимум, чего нам удалось добиться, это предписания от прокуратуры прекратить данную практику. Но прокуратура отказалась возбуждать уголовные дела, иначе ей пришлось бы возбуждать уголовное дело против одной из крупнейших олигархических компаний России. А руководитель независимого профсоюза был уволен с работы, и до сих пор его отказываются восстановить. Административный рычаг находится в руках у власти.

Могу привести еще один интересный пример, когда ко мне обратились работники бывшего телеканала, где прошли массовые незаконные увольнения. Я им сказал: «Мне неудобно работать с каждым из вас в отдельности. Ваши требования абсолютно законны, а увольнения незаконны. Вот вы организуйте вместе профсоюз». Они мне ответили: «Как это мы должны организовать профсоюз?! Куда-то еще входить?!» В результате их всех уволили.

А.Б.: А Вы можете привести какие-нибудь примеры успешных действий профсоюзов?

С.М.: Есть такие примеры. Это – те же авиадиспетчеры, о которых мы говорили. Путем голодовки они смогли победить, смогли отстоять свои права13. Но это очень четко видно, это – представители тех очень необходимых профессий, которые создают государству и дают человеку реальные доходы. А как организовать профсоюзное движение работников в университете, школе, академической среде? Сейчас пытаются организоваться работники образования как средней школы, так и вузов, поскольку условия их работы просто бедственные и продолжающие ухудшаться во многих регионах, несмотря на все национальные программы.

Также к сфере образования относятся студенческие профсоюзы, об опыте одного из них – независимого профсоюза «Студенческая защита» – хотелось бы рассказать подробнее.

В левом движении в середине 90-х появилась идея о необходимости смены политических лозунгов, поскольку они играют на руку традиционной компартии. С другой стороны, была мысль, что людям ближе социальные интересы и с них надо начинать. Ведь и среди студентов наиболее популярными были лозунги повышения стипендий, отсрочки от армии, возможности выбирать предметы и т.п. При этом, когда удавалось добиться чего-нибудь на минимальном уровне, почему-то считалось, что это уже радикализм. У парижских студентов 1968 года был лозунг: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» После того как мы стали требовать самые минимальные вещи, нас обозвали «ультрарадикалами» и пособниками «красных бригад». Кем только не называли!

Появление же профсоюза с широкой идеологией – «Студенческая защита» – у многих идейных левых вызвало ярко выраженную антипатию. Но на мой взгляд, это был один из самых удачных проектов не только профсоюзного, но и левого движения. Мы смогли резко поднять численность участников. За счет чего? За счет того, что это было весело, это было «круто». Все реальные, непосредственно нас касающиеся требования выдвигались «снизу» и сразу находили поддержку «наверху».

А.Б.: Это не только в Москве было?

С.М.: Нет-нет. Во многих городах: Тула, Новосибирск, Ростов. Всего в профсоюзе состояло 10–15 тысяч человек. Значительная часть, если не большинство, – абсолютно пассивные, просто написавшие заявления, но тем не менее крупнейшие акции, которые могли провести левые, – это акции «Студзащиты».

А.Б.: Как это происходило?

С.М.: 12 апреля 1994 года проходил митинг РАПОС с требованием «Повысьте зарплату!». Туда приходит «Студзащита», уводит весь народ от РАПОСовцев и начинает несанкционированное массовое шествие к Белому дому. На следующий год с призывом «Ребята, повторим то, что было веселого в прошлом году» пошли опять же в центр. Но на этот раз все оказалось намного жестче, потому что милиции было больше, появился ОМОН. Но и демонстрация оказалась многочисленнее. По дороге несколько раз милиция призывала остановиться и «обрезала хвосты». Выхватывали и «винтили» идущих сзади. Арбат был перекрыт, но переулками, меняя тактику, нам удалось несколько раз обойти кордоны милиции. На Арбате разгромили офис «Олби» (это одна из правых корпораций), подошли к Министерству обороны, стены которого облили краской, протестуя против уже шедшей войны на Кавказе, и проследовали до Манежа. На Манежной ОМОН разрезал демонстрацию на три части, две из которых рассеяли и частично задержали. Но голова колонны – человек 150 – попыталась выйти на Красную площадь, прошла у Александровского сада и вышла к Театральной. Там стояли фашисты, которые устроили драку.

А.Б.: Что еще было?

С.М.: 23 февраля 1995 года устроили вместе с неформалами пацифистское шествие от Арбата. Причем оно не было рассеяно, хотя было несанкционированное. На площадке МГУ в октябре 94-го тоже устроили демонстрацию. Милиция пыталась натравить тогда местных студентов на нас (мол, это – «коммуняки»).

А.Б.: Удалось договориться?

С.М.: Нет, договориться не удалось, удалось предотвратить столкновения, но кое-кого задержали, человек десять.

Проводили собственные пресс-конференции, после которых устраивали собрания или просто тусовки. Налаживали связи с организациями Украины, Молдовы и особенно Беларуси, где как раз начался подъем антилукашенковского молодежного движения. Поднимали вопросы продвижения требований студентов, но удавалось только самое простое. Например, свободное перемещение внутри студенческого общежития, выплата стипендий без задержек, предоставление помещения внутри вуза – у каждого вуза были свои требования. Политическая же работа была на очень низком уровне. Сильно распространялось мнение: будешь «активничать» – будет только хуже. Мы начали разрабатывать собственный законопроект от лица учащейся молодежи, который пытались провести через Госдуму. Этот проект должен лежать у меня дома. Сейчас об этом уже стали забывать.

А.Б.: Удалось ли его довести до голосования в Думе?

С.М.: Насколько я помню, коммунисты побоялись его выдвинуть на официальное голосование, а других своих фракций тогда не было вообще.

После 95-го активность «Студзащиты» пошла вниз, и причин тому много. Мы получали по тем временам огромное количество писем, около десяти тысяч. Буквально, человек приезжает из Новосибирска и привозит пачки заявлений. В то же время, к сожалению, в том же Новосибирске целые группы вступали в «Студзащиту» потому, что в официальный профсоюз надо платить взносы, а в «Студзащиту» не надо. Мы не знали, что делать, как аккумулировать эти массы народа. КПРФ занялась предвыборной гонкой. Член исполкома «Студзащиты» Даша Митина стала депутатом Госдумы от этой партии и тащила всех комсомольцев из «Студзащиты» туда. Плюс еще проблема финансирования акций и всей деятельности тоже была. Сыграли свою роль и идейные противоречия, и хотя споров особенно не было, но на одной из конференций группа анархистов стала опорожнять бутылки и швырять их в выступающих. Правда, на следующий день все уже вместе сидели и дружно пили.

А.Б.: Опорожняли бутылки для следующего раза? Да, я помню, было и такое. В Музее Ленина была конференция. Что-то кому-то не понравилось, и они так поступили.

С.М.: А комсомольцы попытались провести на нее членов КПРФ, и это было пресечено.

Такие явления, как «Студзащита», к сожалению, не перерастали в систему. Мы попытались разработать механизмы передачи активности студентам младших курсов. Политические активисты разных групп договорились между собой, что не будут трогать идеологию, поэтому в профсоюзе мог оказаться кто угодно. На левой груди, как поется, профиль Сталина, на правой – батька Махно. Радикалы с трудом терпели меня, так как я из социал-демократов, но при этом говорили, мол, ты не выходи, у нас есть и умеренные. Я у них фигурировал как член социалдемократической партии (что само по себе было довольно уморительно), только для того, чтобы представительствовать, показывать, что в «Студзащите» есть не только леворадикальные «уроды». Хотя я, конечно, мог выпендриться и тоже понести что-то радикальное. Но основная студенческая масса реагировала примерно так: «О, у вас весело, круто, вы нас ведите, а мы вас будем поддерживать!» Я их спрашивал: «Ребята, а вы сами можете что-нибудь организовать?» – «Ну, нет». То есть воссоздать эту систему, чтобы в ней произошла ротация, было чрезвычайно трудно. Тем более что начался кадровый голод – часть анархистов отошла, часть левых тоже, комсомольцы переключились.

Я знаю, что сейчас есть попытки воссоздать этот опыт, люди пытаются воспроизвести наши действия буквально на общественных началах, но начинают с тех же ошибок, потому что нет опыта, нет передачи опыта. Я переключился начиная с 96-го года на «Хранителей радуги» и другие экологические движения. Некоторые из «Студзащиты» – на чтото другое.

А.Б.: А почему? Вам показалось, что это нечто более мобильное?

С.М.: Мобильное или нет, но там была реальная работа. «Студзащита» так и осталась, с одной стороны, показателем возможностей – того, что можно, а с другой стороны – показателем кратковременности серьезной работы. С 95-го года уже чувствовался раскол. Хотя нас еще боялись, и представителя московского комитета «Студзащиты» Дмитрия Петрова приглашал к себе Михаил Шмаков, председатель ФНПР, и уговаривал, что, мол, ребята, не надо так.

А.Б.: А где, какие отделения были еще? На каких факультетах преимущественно?

С.М.: На гуманитарных больше. Отделение было даже у меня в Юридической академии. Более того, я даже не знал некоторое время, что у меня в вузе существует это отделение. Сначала я просто удивился, что все стены туалета обклеены листовками «Студзащиты». В вузе стены не принадлежат студентам, а вот в туалете наклеенные листовки не обрывают [смеется].

А.Б.: А были ли связи с другими профсоюзными организациями? Совместные действия?

С.М.: Связи некоторые существовали. Например с профсоюзом «Защита» Леонова. Но в какой-то момент я понял, что его лидер как будто бы боялся выступать вместе со «Студзащитой». Мы пытались общаться с рабочими профсоюзами, лозунги писали общие. Но идейные рабочие были очень сильно идеологизированы, а студенты чаще выступали за деидеологизацию, поэтому устойчивого взаимодействия не получилось. И еще работала пропаганда, которая «Студзащиту» представляла как молодую, независимую. Я помню такой сюжет по телевидению: показывали совещание непримиримой оппозиции, а потом показали сбор активной молодежи как конкурентов.

А.Б.: Какие вузы были представлены в «Студенческой защите»?

С.М.: Из Москвы практически все крупнейшие – МГУ, Технологический университет, Юридическая академия, МАИ, Бауманский (МВТУ, очень активные были в Бауманке), Педагогический, не помню, какой именно, тоже активный, и даже Институт управления. МГИМО точно не было. Всех не помню, потому что лично не спрашивал, кто откуда. Очень часто сменялись люди, участвующие в одной или другой акции. Просто целый калейдоскоп людей. Не было четкой структуры, и это было нашим недостатком, мы не могли точно сказать, сколько у нас людей в каком-либо вузе. То вдруг приходит из одного вуза двадцать человек, то после этого мы не можем никого найти. Плавающий контингент. Постоянно видели некоторых старых членов, кого-то новых еще, отдельные группы.

Это – одна из характеристик студенческой среды, она «плавающая». У этой массы может быть большая энергетика, но нет постоянного интереса. Люди исчезают, переходя из вуза на работу, остаются разве что аспиранты.

Передо мной как преподавателем вставал такой вопрос: как я могу выразить свое неудовольствие, довести его до администрации. Существуют только два рычага. Либо ты приходишь к декану, если имеешь к нему доступ, и лично разговариваешь, стараясь решить вопрос коротким путем, или жалуешься вышестоящему начальству, пишешь, обращаешься. Либо ты разговариваешь с другими преподавателями, но непонятно, какие рычаги воздействия на администрацию при этом можно использовать. В «Студзащите» мы использовали депутатские запросы, жалобы в прокуратуру, просили провести прокурорскую проверку. Прокурорских проверок боялись, ведь даже для того, чтобы в ней отказать, прокуратура должна была разгласить информацию, неудобную администрации.

А.Б.: Вопрос на самом деле остается открытым. Вы правы: степень мобилизации в интеллектуальной среде крайне невелика и объективно не может быть очень большой. Именно потому, что там все спонтанно, не работает идеология.

С.М.: Все-таки мне кажется, что если ее поднять на какие-то либеральные идеи, то активность будет относительно велика. Но только на либеральные. На социальные задачи, к сожалению, у либералов энергии нет, особенно в России.

А.Б.: Я, правда, помню, что в какой-то момент в 96-м году к шахтерам присоединились работники научных учреждений, которые шли маршем к Белому дому. Я помню, с какими лозунгами они выступали. Я тогда пришел на Горбатый мостик. И это было довольно удручающе. Первый лозунг был – снять Ельцина, второй – повысить зарплату, третий – «сохранить научно-технический потенциал России». Маленькую делегацию из них пригласили в Белый дом. И они восторженно передавали по рации: «Нас сейчас примут! Нас принимает замминистра. Мы уже входим. По красной ковровой дорожке...» И так далее. Это та самая вера в хорошую власть, о чем Вы говорили. Им что-то пообещали, они разъехались, и все.

С.М.: На днях я обсуждал эту ситуацию с одним госчиновником. Он сказал, что до тех пор, пока не будет людей, которые сами владеют, распоряжаются, имеют противостоящие власти интересы, рабочая масса всегда будет слабоинициативна. Она нужна кому-то, только чтобы показать силу, а не сама по себе. Даже в ситуациях противостояния на Горбатом мостике и стучания касками люди все равно были похожи на просителей, которые стучат шапками. Это был определенный радикализм, но никакого осознания себя равноправной стороной в противостоянии не было и в помине. И это очень внятно чувствовалось властями и использовалось. Всех, кто не поддался на обещания, называли профессиональными революционерами, что висело как клеймо и вело к потере работы. Действия власти были абсолютно понятны.

А.Б.: С Вашей точки зрения, сейчас никаких постоянно действующих профсоюзов, которые влияли бы на ситуацию в масштабе всей страны, а не отдельного предприятия, нет? И в интеллектуальной и студенческой среде их нет?

С.М.: Я думаю, что в студенческой среде надо создавать не профсоюзное движение – это дело представителей именно профессиональных групп. Но в задачи профсоюзного движения должна входить защита студентов отраслевых вузов. Движение нужно для того, чтобы студенты почувствовали себя в профсоюзной среде. Такое профсоюзное движение также нужно потому, что студенты сейчас настроены в большей степени на трудоустройство и связь с отраслями может оказаться полезной. И мне как человеку, работающему в правовой области, это поможет завязать контакты.

А.Б.: Но сейчас есть проблема во всех вузах – начиная с мелких и кончая МГУ, – когда выпускников больше, чем рабочих мест и в университетах, и на производстве. Когда возникают такие виртуальные очереди на занятие поста в университетах. И если ты встаешь в позу и не подчиняешься требованиям, то на твое место на худших условиях придет следующий из очереди.

С.М.: Это всегда знали. Для того и нужен профсоюз, который должен говорить, что под нашим контролем находятся такие-то и такие-то предприятия и у них своя очередь на подбор выпускников ваших вузов. То есть получается, что надо начинать сначала и снова обучать профсоюзы методам коллективной работы и взаимодействия между собой. Нужно добиться, чтобы предприятие в той или иной мере находилось под контролем профсоюза работников, участвующего в управлении, владеющего и голосующего пакетом акций и оказывающего существенное влияние в том числе на кадровую политику. И каждый член профсоюза сможет понять, что профсоюз не позволит его увольнять просто так. Но сейчас этого нет, и в законодательстве специально сделано так, чтобы этого не было. И все решается не федеральным трудовым законодательством, а спущено на низовой уровень. Ведь помимо запрещения забастовок солидарности был введен порядок, при котором все решается на уровне индивидуальных и коллективных трудовых договоров.

Вообще на многих предприятиях нет людей, которые способны составить грамотный коллективный договор. Есть один юрист – работодателя, и понятно, в чью пользу он договор составляет. Понятно, в чью пользу делается этот низовой уровень контроля – в пользу работодателя. Когда возникает какой-то конфликт, возникает, с одной стороны, профсоюз с его юристами, а с другой – юристы работодателя, предпринимателя. И получается, что два объекта спора отнюдь не рабочие, а две крупные организации.

А.Б.: Профессиональные борцы

С.М.: Да, верно. И предпринимателя как бы нет, есть некий кадровый список, состав. Поэтому получается, что надо работать с профессиональным юристом, который обслуживает предпринимателя. С администрацией, которая может в любой момент на него надавить. Сейчас по трудовым делам наиболее серьезные социальные конфликты происходят только в очень специальных сферах – там, где есть артисты, профессиональные спортсмены и пр., которые могут пригласить профессионального юриста. И второй вариант – топ-менеджер против работодателя. И еще когда весь коллектив завода против работодателя. Но такие случаи чрезвычайно редки, поэтому наиболее представлены первые два варианта.

А.Б.: Были ли такие случаи, когда люди, получившие опыт организованного сопротивления на одном предприятии, после увольнения каким-то образом передавали его на другое? Это как-то транслируется, аккумулируется?

С.М.: На каком-то уровне – да, но системы нет. Каждый понимает необходимость таких связей, но при таком низком материальном уровне рисковать своим достатком решается не каждый.

По трудовым конфликтам есть организация, ассоциация юристов- «трудовиков», которые пытаются создать наработку общего опыта по всей стране. Есть данные, контакты. Есть еще ассоциация юристов- «трудовиков» в Питере. Говорят, действует. И есть объединения «трудовиков», но это на уровне теоретиков, вокруг вузов: юрфак МГУ, МГЮА. Я участвовал в проведении конференции в МГУ среди профессионалов по поводу принятия нового Трудового кодекса. Там были не только юристы, в том числе адвокаты, но и представители профсоюзов и представители правительства и администрации. […]

Публикуется впервые

Иркутск, 2008: Социальный форум в России

Станислав Маркелов был одним из модераторов Пятого социального форума, проходившего 8–10 августа 2008 г. в Иркутске. Его выступление является откликом на статью Карин Клеман «Социальный форум показал растущую политизацию социальных активистов» на сайте ИКД.

Социальный форум в России – вещь очень странная и метафизическая. Как и очень многое в нашей стране, она не поддается разумному осмыслению, возникает спорадически в разных регионах, и иностранцы, пытающиеся разобраться в перипетиях нашего социального движения, сразу же хватаются за голову. Причем со временем это впечатление и не думает ослабевать, подтверждая тезис, что мы страна с непредсказуемыми возможностями и со столь же непредсказуемыми людьми, транжирящими эти возможности.

Если 1-й Социальный форум прошел на ура14, то 2-й помогали сорвать все правоохранительные органы вместе взятые, оставляя после него воспоминания в виде сводок о «беспределе» силовиков напополам с их же идиотизмом, как во фразе протокола милицейского задержания: «Ругался матом на швейцарском языке»15.

После такой «радости» от общения с правоохранительными органами на общероссийский форум уже никто не замахивался, и разнообразный социальный актив проявлялся на сборищах непонятного статуса, типа «совещания социальных движений стран СНГ» 3 ноября прошлого года в Москве или украинского соцфорума в первых числах мая этого года. Правда, отсутствие статусности и ограниченный состав не мешал веселости и значимости происходящего, но подобная социальная партизанщина стала надоедать даже самим участникам соцдвижения.

Как всегда, на помощь европейской России приходит Сибирь, недаром на протяжении нескольких веков туда под конвоем привозили лучших людей, готовя базу для помощи центральным регионам и задыхающейся от собственной значимости столице.

В результате единого соцфорума у нас уже много лет как нет, а социальным активистам приходится адаптироваться к сибирским условиям, каждый год приезжая в новый город, принимающий у себя кучу гостей.

В этом году адаптация была наиболее трудной, поскольку проживание в поставленных прямо на болоте промерзших домиках без окон, создало впечатление подготовки к еще более тяжким условиям в местах не столь отдаленных. Впрочем, это была единственная сложность для форума, который прошел на удивление гладко, бесконфликтно и терпимо к трудностям в лучших сибирских традициях.

Активисты соцдвижения уже привыкли друг к другу и наконец-то стали забывать бесконечное медитативное заклинание к организационному объединению, тем более что чем больше и чаще их повторяют, тем дальше от объединения социальные движения. Вы можете представить в одной организации активистов из СПС и РКРП, которые были на Сибирском форуме, правозащитников и радикальных коммунистов, антифа и НБП?

Такие объединения возможны только в больном сознании организаторов всеобщих коалиций типа Национальной Ассамблеи16.

С другой стороны, когда дело касается противостояния точечной застройке, незаконному выселению из общежитий, захвату земли, борьбы за экологические права и многих других конкретных акций, вопрос идеологии и партийной принадлежности исчезает как малозначительный. Объединяют дела, а не идеи, и участники соцдвижения наконец поняли, что инициирование общих дел намного важнее, чем создание бесконечных новых объединений и структур.

Основным итогом Соцфорума стало объявление 25 октября Всероссийским протестным днем с попыткой продления и расширения практики Дня единых действий, который состоялся 26 января этого года. Очень важно, что Сибирский соцфорум, формально выступающий как региональный, выдвинул итогом своей работы общероссийскую инициативу, дав тем самым импульс к необходимости перехода от региональных акций к общероссийским.

Безусловным прогрессом выглядит то, что социальные активисты перестали бесконечно жаловаться только на собственные проблемы, а приехали с методиками их разрешения, с тем, чтобы поделиться своими наработками с такими же неугомонными борцами из других регионов. Пожалуй, правовая секция в этом плане была самым ярким примером, поскольку она собрала больше всего людей, обошлась без «проходных выступлений» и без стенаний о том, как в каждом регионе плохо живется.

Напротив, представители Сургута, Иркутска, Москвы, Перми и многих других городов, имеющие за плечами не один год работы с судами и правоохранительными органами, делились рекомендациями о том, как можно пробивать стену правового неприятия социальных требований со стороны власти и как отстаивать свои права в заведомо невыгодных условиях общения с судами, прокуратурой, милицией и пр.

Любопытно, что этот Соцфорум был, пожалуй, первым, где участники антифа-движения, обычно действующие автономно, активно работали, причем не только у себя на секции, но и на многих других кружках и заседаниях форума.

Можно порадоваться, что наконец хоть как-то налаживается работа с информационным обеспечением форума. Деятельность столь масштабных объединений перестает быть новостью только для самих себя.

Сможет ли единая акция 25 октября стать новостью по всей стране, уже будет зависеть от всех нас, в том числе и не присутствовавших в Иркутске в дни проведения соцфорума.

Опубликовано 15 августа 2008 г. на сайте Институт Коллективного действвия: www.ikd.ru

Мальме, 2008: Социальный форум – место, где представители Южной Осетии, Абхазии и Грузии пожали друг другу руки

В Швеции в г. Мальме 17–21 сентября 2008 г. проходил Европейский социальный форум, на котором Станислав Маркелов организовал семинар по Северному Кавказу

Когда приходишь в себя после сумасшествия крупных мероприятий, сразу возникает вопрос: «Что в итоге? Какой осадок остается после мути бесконечных споров, бытовых неурядиц, столкновений и попытки выбраться из муравейника под названием Социальный форум?» Муть и впечатления еще не осели, но пройдет неделя, месяц и выводы будут уже неинтересны, поэтому накопившийся осадок лучше выплеснуть сейчас, чтобы не оставлять его в себе и не сталкиваться с теми же самыми впечатлениями и раздумьями на следующем форуме. Итак.

КРИЗИС ФОРМЫ

Социальный форум изначально имел очень удобный вид, позволяющий вытаскивать на обсуждение каждую тему, нарабатывать международные связи и включать в референтную группу столько людей, сколько заинтересует твоя тема. Но идеальных форм не бывает, и первоначальные плюсы постепенно превратились в существенные минусы.

Выбор семинаров определяется неким «советом старейшин», т.е. людьми, которые, по сути, и выстраивают общую линию и политику форума. Возникают внутрифорумская элита и бюрократия даже в столь гибком и динамичном объединении. От российской делегации на этом форуме были заблокированы ряд тем, которые для нас явились бы существенными. С другой стороны, некоторые семинары просто дублировали друг друга, и их разница определялась только составом организаторов.

За проведение конференции или семинара на форуме нужно платить определенные деньги. Для большинства западных организаций эта сумма выглядит минимальной, для организаций из Восточной Европы очень часто неподъемной. Оргкомитет справедливо решил, что представители Восточной Европы не должны платить за свои семинары. Однако подобная ситуация приводит к тому, что восточноевропейские представители изначально оказываются в роли младших партнеров и лишены права голоса.

Самое главное – семинар как метод обсуждения темы явно исчерпывает себя. Вместо выяснения проблем и мозгового штурма по их решению каждая из организаций или ее представитель спешат разрекламировать свою позицию и продемонстрировать собственную значимость. Получается, что семинары проводятся ради семинаров.

В результате возникает ситуация, когда даже альтернативные полуанархистские мероприятия подчас выглядят более живыми и динамичными, чем пережевывание одних и тех же речей на официальных конференциях соцфорума.

Собственно Социальный форум так бы и превратился в общественнополитический плебисцит, если бы не массовые акции, которые поставили еще один животрепещущий вопрос, мучающий участников Соцфорума со дня его появления. А именно:

ДОПУСТИМОСТЬ НАСИЛИЯ

Как легко было бы ответить, что насилие недопустимо, и поставить на этом точку. Но когда вы откроете крупнейшие таблоиды, вы не найдете ни слова о значительных заседаниях, умных речах и достигнутых соглашениях. Зато тема бунта, пары сожженных автомобилей и пусть даже небольших стычек с полицией становится темой дня у крупнейших мировых информационных агентств.

Насилие демонстрационное, ограниченное, театральное становится пиар-акцией и более того – единственной возможной пиар-акцией социального движения. Социальный форум, будучи левым мероприятием, действуя во внешних капиталистических условиях, вынужден в них вписываться. Правила масс-медиа этого капиталистического окружения гласят, что прессу интересует картинка, «экшн» события, а внутреннее содержание исчезает за ненадобностью. Заголовок «Хаос в Мальме» висел на первых страницах всех шведских изданий, хотя беспорядки затронули только один квартал, поскольку основные силы радикальных антифа и «Черного блока» были обращены на Германию, где предотвращалась массовая нацистская демонстрация. Но даже малое число левых радикалов создало больший информационный эффект, чем все организационные усилия активистов Соцфорума.

Так какой тогда существует способ заявить о себе левому движению, кроме демонстрации насилия?

Все понимают, что беспорядки не приведут к радикальному изменению ситуации, они подконтрольны и изначально подготовлены всеми сторонами, включая администрацию города, и рассматриваются как изюм в антиглобалистской булке. Среди владельцев бутиков, наверное, даже идет тендер, на чьей улице пройдут беспорядки, чтобы содрать полагающийся куш со страховых компаний. Полиция получает нормальный опыт боевой подготовки, который пригодится для ликвидации действительных волнений, а журналисты наконец увидят настоящий и красочный информационный повод.

Но не надо обвинять участников леворадикальных выступлений в их неискренности и позерстве. Если благополучие западных стран построено на постоянном ограблении регионов третьего мира, то как еще им напомнить, что они блаженствуют на наворованном? Все 90-е годы из России за бесценок вывозили сырье, оборудование, все, что накапливалось адским трудом многих поколений, и вывозили, в том числе в сытую довольную Швецию. Нас грабили десять лет. Страны Азии, Африки, Латинской Америки грабят столетиями. Каким еще способом, кроме сожженной полицейской машины, можно напомнить о том, что благополучие на отнятом у других очень зыбкое и так же завтра может быть отнято у нынешних хозяев? Если житель Западной Европы понимает, что существовать на наворованном не совсем хорошо, то как еще ему выразить свой личный протест, чтобы быть реально услышанным? Любые речи вянут и тонут в тине бесконечных диспутов, едва успев начаться. Вот и приходится вместе выворачивать камни из мостовых и ловить на свою грудь удары полицейских дубинок.

Эта игра опасна ввиду того, что адреналин может перейти за грань меры и никто не отвечает за последствия. Один убитый во время Соцфорума в Генуе уже обозначил переход за некую черту. Но кто мне подскажет способ, при котором недовольство несправедливой системой можно донести до каждого обывателя? Чтобы он почувствовал неудобство хотя бы через «ужасные» снимки местных развлекательных изданий.

Я не буду говорить о персоналиях, но даже на официальной демонстрации число участников радикальных колонн (синдикалисты, радикальные зеленые, «Черный блок» и т.д.) ПРЕВЫСИЛО число тех, кто хотел бы принять участие в собственно так называемой «российской колонне». И тут мы приходим к следующей больной для нас теме –

РОССИЙСКИЙ ФАКТОР

По итогам форума у нас возникла идея провести собственный флэшмоб – на демонстрацию вывести колонну под транспарантом «Russian Revolution Tourists» (русские революционные туристы). В качестве речевок использовать: «Duty Free» и «All inclusive». В качестве растяжек сойдут лозунги: «Абсолют» – круглые сутки и бесплатно», «Приурочьте Соцфорум к распродажам». Вместо флагов сойдут китайские рисовые баулы. Такая колонна наверняка привлечет внимание остальных участников и прессы и наконец наша делегация будет полностью замечена.

На самом деле, если бы не приступы комплекса неполноценности, то подобный сатирический флэш-моб вполне можно было бы провести. В реальности же российская делегация традиционно оказывается на обочине и смотрится лишней шестеренкой в большом европейском социальном движении.

Наши темы непонятны на Западе, социальная проблематика, с которой мы приходим на форум, может вызвать интерес только у историков социальных отношений Запада в начале XIX века. Внутренняя грызня российских организаций давно выглядит основной формой деятельности социальных активистов. Разрыв между теми, кто постоянно представительствует на Западе, и теми, кто реально что-то делает внутри страны, уже стал притчей во языцех.

Удалось ли на сей раз хоть как-то прорвать такое представление, как в известной формуле о русских туристах: «Туристы из России были, но, слава богу, все обошлось»? Скорее нет, чем да.

Дело даже не в туристах, какой-то процент их всегда будет. Проверить человека до конца невозможно, а необходимость «привоза» новых кадров активистов на международный форум всегда создает риск появления любителей революционного шопинга. Это зло неизбежно. Другое дело, что социального движения в европейском понимании в России до сих пор нет. Есть отдельные течения, не сформировавшиеся в единую социальную волну. Протестники, которых обычно интересуют проблемы собственного двора, и дальше они не смотрят; антифашисты, застрявшие на стадии уличных разборок с наци-скинами; теоретики, на протяжении всей своей жизни думающие, как бы реанимировать Маркса, и т. д. Сделать представительство из прото-элементов еще не появившегося социального движения невозможно.

Социальное положение в России и странах СНГ резко отличается от социальных нужд Европы. Наши темы непонятны им, их темы не интересны нам. Много ли российских активистов пойдет на семинары по вопросам феминизма, защиты геев или помощи активистам из Африки, Азии и других развивающихся регионов? Единицы, и то случайно. Когда же мы начинаем говорить о наших проблемах и бедах, то приходится рассказывать не только о нас, но и обо всей специфике российских условий. Обмена мнениями не получается, в лучшем случае – только вводная лекция с надеждой на последующий интерес.

В этом плане характерны семинары по антифа-тематике. Если активисты в Швеции говорили о борьбе за двух сомалийских рабочих, которых несправедливо депортируют, то российским антифашистам пришлось предъявить список убитых. На вопрос западных товарищей: «Это убитые эмигранты?» – россияне вынуждены были ответить: «Нет – это только убитые активисты-антифашисты, а эмигрантов у нас убивают регулярно, каждую неделю, и их перечисление заняло бы время всей конференции».

На другом семинаре по той же теме встал вопрос: «Почему ничего не слышно о российских антифа?» Тогда у немногочисленных антифа из России пришлось спросить: «Информацию о ком из них с угрозами вывешивали на нацистских праворадикальных сайтах?» Подняли руки почти все.

Условия нашей деятельности слишком различны, чтобы говорить об общих целях и задачах. Это данность, формат Социального форума позволяет сблизиться, но не более. Частью европейского социального движения насильственно стать мы не можем.

Может ли тогда отдельная российская колонна на демонстрации сыграть роль представительства российской делегации? Это старый фетиш, который рушится каждый раз, когда он возникает в реальности. На общих демонстрациях национальных колонн нет. Более того, это даже противоречит духу Социального форума, где все делятся по принципу взглядов, а не национального происхождения. Внутри так называемой «российской делегации» взгляды бывают столь же несовместимы. Можете ли вы представить, что я пойду под маразматический речитатив: «Кто шагает дружно в ряд – комсомольцев наш отряд»? Я не могу! Так что же вы меня насильственно запихиваете в какую-то единую колонну?

Достаточно и того, что мы можем делать свои точки прорыва, используя для этого платформу Социального форума. Во всяком случае, на форуме нам удалось:

СДЕЛАТЬ ТО, ЧТО НЕ ПОЛУЧАЛОСЬ В РОДНЫХ СТЕНАХ

На очень нервном, напряженном и одном из самых многочисленных семинаров по вопросам Кавказа представители Южной Осетии, Абхазии и Грузии пожали друг другу руки и договорились о сотрудничестве. Причем не просто о формальном дипломатическом уважении друг к другу, а о вполне конкретных вещах, с которых и начинаются мирные отношения между народами, будь это захоронение погибших, доступ к могилам, единые дороги, возможность проезда через территории и т.д.

Об этом не напишут газеты, и об этом будут молчать крупнейшие таблоиды. Не потому, что это не событие, а из-за того, что это невыгодно. В эту же секунду, как участники семинара договаривались об общих мерах по достижению мира, шведское телевидение показывало кадры с пострадавшими из Цхинвала, а подпись под кадрами была «Гори», и голос комментатора говорил о зверствах российских войск в Грузии17.

Неважно, кто прав или виноват в конфликте, важно, что властям конфликт выгоден и они всегда будут его раздувать усилиями дипломатии и своих СМИ. Пропуск на информационное пространство – это государственное насилие. О чем уже хорошо успели узнать участники Соцфорума. Теперь это наглядно увидели и представители делегации с Кавказа.

Их договоренности имеют значение для них самих и для нас, потому что они показывают наши реальные достижения и то, ради чего затевается все это масштабное безумство под названием Социальный форум.

Наши достижения, будь то договоренность о мире, социальной защите, экологической помощи или многом другом, никогда не станут основой выпусков новостей.

Ну что же, эти условия предложены не нами, и, вписываясь в них, мы предлагаем свою картину в виде закрытых лиц, смотрящих в глаза полиции.

Уж в этом мы действительно смогли войти в европейское социальное движение.

Опубликовано 26 сентября 2009 г. на сайте Институт Коллективного действвия: www.ikd.ru

Прифронтовая полоса

Можем радоваться: мы полностью выполнили желание наших властей и привыкаем к сводкам с фронта, как к соревнованиям, идущим в новостях перед Олимпийскими играми. Пока они задевают за живое, но пройдет несколько лет, и, подобно войне в Чечне, мы будем с раздражением взирать на очередное пропагандистское варево из информационного ящика с одной мыслью: «Когда наконец это кончится! Дайте нам спокойно посмотреть, как одни накачанные допингом спортсмены повышают престиж своих государств, обыгрывая таких же накачанных фармакологией быков из других стран».

Война на Кавказе стала похожа на политическую Олимпиаду18. Все хотят ее продолжения, и только исчерпанность ресурсов войны не позволяет вести ее постоянно. Правители оставляют только тлеющие угли от мирной жизни, заставляя народы танцевать на них и подсчитывать горы жертв от очередных миротворческих кампаний.

Августовский политический кризис в России стал уже предметом народной мифологии. Настолько обыденным, что на сей раз даже не стали устраивать парламентский фарс и дали кукольным депутатам отдохнуть на своих курортах. Власть явно сделала выводы из предыдущих кризисов, и, в отличие от всяческих дефолтов, нынешний только укрепляет позиции российского руководства, создавая патриотическую волну и долгожданно удовлетворяя ущемляемую последние пятнадцать лет национальную гордость. Только справимся ли мы с этой патриотической волной впоследствии?

Война – слишком выгодная вещь, чтобы длительное время ее не было. В Чечне ресурс войны уже исчерпан, и продолжать активные боевые действия сейчас незачем и политически опасно. Не проще ли расширить сферу конфликта на весь Северный Кавказ, ведь чеченские батальоны «Восток» и «Запад»19 уже успели повоевать в Южной Осетии, а сейчас и Грузии? Североосетинские добровольцы воюют там, это само собой разумеется. А какая радость для «солдат удачи», которые, приезжая на место конфликта, выбирают, за кого воевать в результате торга – кто больше заплатит.

Не надо быть пророком, чтобы предсказать, что случится, тем более что последствия войн на Кавказе уже «проходили». Сначала для восстановления Цхинвали вбухиваается столько российских денег, на них можно покрыть золотом горы Северного Кавказа уже с южной стороны (для северной стороны уже кидали деньги при многократном и многогодичном восстановлении Грозного). Потом криминальные авторитеты станут авторитетами вполне легальными и продолжат свой бизнес на более чем официальных основаниях, правда, теми же методами. А затаенная злость у проигравшей стороны будет проявляться через 10–20– 30 лет и более, потому что это Кавказ и там проигравших не бывает: либо погибшие, либо мстящие.

Как ни странно, и российская, и грузинская стороны удивительно похожи по своим социально-психологическим мотивам для начала войны. И у тех, и у других ущемленная национальная гордость в результате проигранных войн 90-х, потоков беженцев, собственных криминальных режимов и полного падения авторитета на международной арене. И те, и другие хотят восстановления авторитета, прежде всего в собственных глазах.

Грузинские военные так мечтали о войне, что за последние годы повысили свой военный бюджет в 30 раз, специально готовя военные подразделения к боевым действиям в лесистой местности. На этом фоне все мирные предложения Саакашвили выглядят не более чем политической ширмой. Достаточно было старшему американскому брату потрепать Мишу по загривку, как Грузия подумала, что за ее интересы тут же будет вступаться чуть ли не вся американская армия. По молодости и наивности грузинское руководство забыло, что американцы ратуют за свои интересы, а отнюдь не за грузинские.

В ответ на пацифистские трели Саакашвили под грохот грузинских снарядов, очищающих Цхинвали от мирных жителей, российское руководство придумало замечательный военный неологизм – «принуждение к миру». Этот перл достоин войти в анналы современной дипломатии в одном ряду с достопамятной «гуманитарной бомбардировкой», когда американцы исключительно из гуманитарных целей кидали бомбы на Белград20. Принуждение к миру путем военных действий, артобстрелов и бомбардировок – это что-то из разряда лечения путем запускания в чумной барак или отрубания головы. Более саркастическое название, чем миротворцы, в отношении армии, являющейся одной из сторон конфликта, трудно себе представить.

В этих условиях, казалось бы, абсолютными жертвами выглядят осетины, пострадавшие больше всех. Это действительно так в отношении мирного населения. Но зачем Эдуарду Кокойты так упорно надо было провоцировать конфликт с Грузией, если осетинские формирования были смяты буквально за несколько часов и без помощи российской армии выглядели подростками с палками, противостоящими танкам. Я понимаю, что осетинскому руководству хотелось как можно быстрее разрубить гордиев узел собственной независимости и доказать всему миру, что с Грузией жить нельзя. Но неужели тысяча ни в чем не повинных собственных граждан – это нормальная цена для такой демонстрации?

Пока у Запада хватило ума только на одно – не вмешиваться в новую кавказскую войну. Если вмешаются в любых видах, то, по сути, это станет приговором западному сообществу. Надо быть абсолютно зомбированным пропагандой либеральных западных СМИ, чтобы не видеть, что вся эта прогрессивная мировая общественность уже и так сыграла роль козла-провокатора в конфликте, дав формальный сигнал к его началу. Они столько говорили нам, что косовский прецедент21 – это особый случай, не имеющий отношения к Южной Осетии и Абхазии, что стало казаться: европейские политики заранее отмываются от грехов в провоцировании конфликта. Как только им выгодно, они – глобалисты, любые свои требования распространяют на весь мир, а если выгода пропадает, то Косово в центре Европы становится особым случаем и применять методику создания независимых государств уже нельзя. Кстати, почему это особый случай и чем Косово так отличается от любых непризнанных государств, ни один западный эксперт и не подумал объяснить. Видно, это просто мантра международной политики, которую надо не обсуждать, а ей слепо верить, повторяя за западными СМИ по двести раз на дню.

Впрочем, у нас своих информационных мантр хватает, и националпатриоты, для которых все кавказцы – недобитые чурки, вдруг яростно полюбили осетин и бросились избивать по городам России ничего не понимающих представителей грузинской диаспоры. Главное в порыве национального ража, по ходу дела, не избить какого-нибудь осетина, ну и нескольких русских заодно для компании. Патриотизм – это ведь дело такое, без крови и погромов выглядит слишком несерьезным и поклоунски смешным. А у нас теперь жизнь прифронтовая, и все должно быть серьезно, правда, без отрыва от просмотра Олимпиады и не нарушая священного права депутатов на отдых.

Прифронтовая полоса в отличие от патриотизма – вещь действительно очень серьезная. Кавказ становится новыми Балканами, где грань между политическим, социальным и военным конфликтами стирается за считанные часы. Точно так же, как стерлась эта грань у грузинского руководства за несколько часов между объявлением мира22 и штурмом Цхинвали. Кавказ становится вечным очагом бандитизма, имеющим оправдание в виде многочисленных войн, полувойн и столь же предсказуемых будущих «принуждений к миру». Этот бандитизм не один раз проявится у нас на прифронтовой полосе.

Прифронтовая полоса всегда больше, чем линия фронта, и сейчас в нее попала вся Россия и все закавказские республики с другой стороны. На этой территории грань между войной и не войной призрачна и может аукнуться завтра очередным «Норд-Остом», взорванным домом или погромом силовиков, как в Благовещенске. Кормить эту войну мы будем все вместе, потому что на прифронтовой полосе волей-неволей вводятся особый порядок и чрезвычайное положение, даже если никто ничего формально не объявлял. И даже мир выглядит очередной передышкой перед новой военной кампанией.

Ведь, как говорил Оруэлл, – «ВОЙНА – ЭТО МИР».

А нас ждут новые «принуждения к миру», пока всех окончательно не перемирят, разумеется, без отрыва от просмотра олимпийского шоу и не прерывая отпусков наших драгоценных депутатов.

Опубликовано в августе 2008 г. на сайте Института верховенства права

Прямая речь

Примечания к четвертой части

1 Записано в 1993 г. сотрудником ПЦ «Мемориал» А. Соколовым в рамках проекта «Люди Октября», инициатором которого стал Михаил Яковлевич Гефтер.

2 В ходе обороны Белого дома во время августовского путча 1991 г. эта баррикада находилась около здания Совета экономической взаимопомощи (СЭВ), позже оно станет зданием мэрии.

3 Штаб группировки милиции и внутренних войск, блокировавших Белый дом.

4 Вооруженный конфликт между Грузией и Абхазией 1992–1993 гг., закончившийся победой Абхазии.

5 БЛИЦ (Бюллетень Левого Информцентра) – издание информационного агентства, созданного в декабре 1991 г. при поддержке Московского бюро информационного обмена. Выпускался до 2003 г.

6 АСПИ (Агентство социально-политической информации) – Информационное агентство, отколовшееся в 1994 г. от Левого Информцентра.

7 Прежде всего за счет сообщений о протестах и выступлениях рабочих и «пролетариев умственного труда», – сообщения о забастовках шахтеров и учителей есть практически в каждом выпуске.

8 Спровоцированные снижением расценок и резким повышением цен на мясо забастовка и массовые выступления рабочих Новочеркасского электровозостроительного завода 1–2 июня 1962 г. В ходе подавления волнений были убиты по крайней мере 24 человека и 87 ранены. После суда 7 человек расстреляны, 105 осуждены к различным срокам.

9 ЛИК – общественное объединение научного, информационного и просветительского характера, продолжающее традиции российских научных школ левой ориентации. Клуб собирается работать в русле направления, представленного в прошлом такими историческими журналами, как «Былое», «Минувшие годы», «Голос минувшего», а впоследствии – историческими сборниками «Память», «Минувшее», «Звенья». ЛИК приглашает к сотрудничеству всех, кто считает себя наследниками следующих течений общественной мысли: социал-либеральной, народнической, марксистской, анархистской, христианско-социалистической…» Бюллетень ЛИКа.ЛИК приступил к работе, 10 июня 1994 г. организовав совместно с НИПЦ «Мемориал» круглый стол «Терроризм в России: век XX (pro et contra)».

10 В круглом столе и семинаре участвовали Д.И. Зубарев, К.Н. Морозов, Г.С. Кан, Р.А. Городницкий, доктор исторических наук профессор В.Ф. Антонов, кандидат исторических наук О.В. Будницкий (Ростов-на-Дону), А.И. Колпакиди (С.-Петербург), Б.Ю. Иванов, Д.М. Фельдман, А.Б. Рогинский, А.Ю. Даниэль, Н.В. Петров. / Информационный листок ЛИКа.

11 Не все листы записи присутствующих сохранились и нельзя точно установить участие Стаса в дальнейших заседаниях. Он точно присутствовал на заседании «Неизвестные страницы анархо-движения» с участием сына матроса Железняка, о котором опубликован очерк в «Общей газете».

12 Дважды – в 1995 г. в Москве и в 2007 г. в Прямухино Стас смотрел документальную хронику о похоронах П.А. Кропоткина. Февральским днем 1921 г. по тогдашней Пречистенке (в советское время Кропоткинская ул.) тысячи москвичей провожали в последний путь творца идей абсолютной свободы. Это прощание стало последним легальным шествием социалистической оппозиции под красными и черными знаменами в Советской России. Около дома Льва Толстого катафалк с телом Кропоткина остановился и хор пропел «Вечную память»… Комментарий Я. Леонтьева.

13 Наиболее известная голодовка авиадиспетчеров проходила в декабре 2002 г., тогда в переговоры с ними вступил министр труда А. Починок; требования повышения зарплаты были удовлетворены.

14 Первый Российский социальный форум прошел 16–17 апреля 2005 г. в Москве в Государственном социальном университете.

15 События июля 2006 г.: протесты в ходе саммита «Большой восьмерки» в СанктПетербурге и их подавление. Второй Российский социальный форум прошел 13– 15 июля 2006 г. на стадионе им. Кирова в Санкт-Петербурге.

16 Национальная ассамблея Российской Федерации – одна из инициатив коалиции «Другая Россия», попытка организационно объединить активистов широкого спектра оппозиционных движений, избранных в регионах, на основе хартии (www. ej.ru/?a=note&id=8047). Собралась 17 мая 2008 г.

17 Обстрелы и бомбардировки: 7–10 августа грузинскими войсками г. Цхинвали, где погибли или были ранены сотни человек, и российскими войсками г. Гори 8, 9, 11 и 12 августа, где тоже погибли десятки человек. «Пятидневная война» закончилась изгнанием с территории Южной Осетии и части Абхазии грузинских войск и грузинского населения и признанием Россией независимости этих республик.

18 XXIX летние Олимпийские игры в Пекине проходили 8–24 августа 2008 г., их открытие совпало с атакой грузинских сил Цхинвали.

19 Батальон спецназа ГРУ «Запад» сформирован в 2003 г. из этнических чеченцев под командованием С.-М. Какиева, воевавшего на стороне федерального центра с 1993 г. Расформирован в 2008 г. О батальоне «Восток» см. стр. 56.

20 Военная операция НАТО против Югославии 24 марта – 10 июня 1999 г.

21 Одностороннее провозглашение 17 февраля 2008 г. парламентом Косово государственной независимости этого бывшего автономного края Сербии и признание независимости Косово США и европейскими странами.

22 В 19.00 7 августа 2008 г. президент Грузии М. Саакашвили заявил об одностороннем прекращении огня в зоне грузино-осетинского конфликта. В это время грузинская армия и силы МВД уже выходили на исходные рубежи для атаки Южной Осетии. В 23.35 начался массированный обстрел Цхинвали. В те же дни российское телевидение, говоря о «стертом с лица земли» Цхинвали, показывало кадры разбомбленного Гори.

Прямая речь

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. Проблемы неонацизма в России

Дело об убийстве Александра Рюхина

Московский антифашист Александр Рюхин был убит 16 апреля 2006 г. В ходе следствия с троих арестованных по этому делу – Реутского, Анциферова и Шитова1 обвинение в убийстве было снято. При этом оно осталось у троих человек, находившихся в розыске2. Мать погибшего Татьяна Рюхина и ее адвокат Станислав Маркелов обратились в Генеральную прокуратуру с требованием о возобновлении следствия, о чем заявили на пресс-конференции 14 декабря 2006 г.

19-летний антифашист Александр Рюхин был убит точным ударом ножа в людном месте перед началом концерта популярной среди антифа музыкальной группы. Это не было случайное убийство в массовой драке; убийцы пропустили толпу, ожидая появления именно Рюхина, и напали на него совершенно целенаправленно, подчеркнул Станислав Маркелов.

Как пояснила мать погибшего, ранее ее сын попал на заметку к членам фашистских группировок как активный участник антифашистских акций.

По словам адвоката, обстоятельства убийства позволяют говорить о том, что его совершил хладнокровный, хорошо подготовленный человек… убийца был в перчатках и оставил нож в ране, чтобы не забрызгать кровью свою одежду.

Как подчеркнул Маркелов, учитывая нетяжкий характер обвинений и то, что для всех троих эта судимость является первой, можно ожидать, что обвиняемые будут осуждены к условному наказанию.

Переквалификация обвинений в отношении задержанных произошла практически вслед за тем, как Генеральный прокурор России Юрий Чайка заявил о необходимости активизации борьбы с экстремизмом и усиления защиты потерпевших, отметил адвокат.

Разделение единого уголовного дела, возбужденного по факту умышленного убийства, на два самостоятельных дела вместо обычного выделения в отдельное производство дела тех обвиняемых, которых на данный момент удалось задержать, по словам Станислава Маркелова, является беспрецедентным решением. Попытки обвиняемых свалить всю вину на тех подельников, кто еще не задержан, «это обычная бандитская “отмазка”, на которую правоохранительные органы никогда не ведутся, – отметил он. – Но здесь я увидел эту “отмазку” со стороны прокуратуры».

В связи с этим мать убитого юноши и ее адвокат заявили о своей глубокой неудовлетворенности следствием и прокуратурой, которые, по их мнению, не только не предприняли всех необходимых действий для изобличения виновных, но и способствовали уходу некоторых из них от ответственности.

Напомнив о произошедшем ранее в Санкт-Петербурге убийстве другого активиста антифашистского движения – Тимура Качаравы3, Станислав Маркелов отметил тревожную тенденцию к возникновению в молодежной среде насилия на политической почве. «Убивают уже не на национальной почве. Убивают по политическим соображениям, из-за того, что эти ребята были антифа и принимали участие в антифашистских акциях», – констатировал он. По его мнению, правоохранительные органы оказались не готовы к такому развитию событий. Более того, заметил Маркелов, действующее законодательство не предусматривает возможность того, что политические мотивы при совершении преступлений могут рассматриваться как отягчающее обстоятельство – так, как это происходит с мотивами национальной или религиозной вражды.

В данном случае, отметил адвокат, несмотря на то, что у всех задержанных было изъято огромное количество неонацистской литературы и символики и факт их принадлежности к неонацистским группировкам также несложно доказать, следствие предпочло принять версию защиты. Согласно этой версии, Реутский, Анциферов и Шитов интересовались неонацизмом с точки зрения его изучения, а не в качестве активных участников этого движения.

«Я знаю, что моего сына убили за его убеждения», – подчеркнула мать Александра Рюхина. По ее словам, сын глубоко переживал фильмы о Великой Отечественной войне и помнил о том, что дед вернулся с войны инвалидом, а два его брата погибли. «Тогда они стали жертвами фашизма на войне, а сейчас мы из страны, победившей фашизм, превратились в страну победившего фашизма. Безнаказанность будет рождать новые преступления», – с горечью резюмировала Татьяна Рюхина.

«Пока на уровне власти идут разговоры о цивилизованном национализме и об угрозе фашизма, на улицах начинается реальная война», – предупредил в связи с этим Станислав Маркелов.

Суд вернул дело об убийстве московского антифашиста в прокуратуру

15 января Нагатинский районный суд Москвы принял решение о возвращении на предварительное следствие дела о нападении на Александра Рюхина, в результате которого он был убит, сообщил Станислав Маркелов – адвокат потерпевшего Егора Томского4 – друга убитого, также пострадавшего от рук нападавших.

Несмотря на протесты со стороны защитников обвиняемых и представителя прокуратуры, суд удовлетворил ходатайство адвоката Маркелова о возвращении дела на предварительное следствие для исправления ошибок в обвинительном заключении. В частности суд счел ошибкой разделение дела и частичное прекращение его по ст. 105 УК в отношении Реутского, Анциферова и Шитова, а также в связи с рядом других нарушений, допущенных следствием. Как отметил Маркелов, суд обратил внимание на отсутствие в деле результатов прокурорской проверки жалобы адвокатов обвиняемых на то, что при задержании к ним была применена физическая сила. В то же время суд отказал в ходатайстве защиты об исключении из дела протоколов первых допросов, в ходе которых обвиняемые частично признали свою вину.

Нагатинский суд отказал в изменении меры пресечения Реутскому, Анциферову и Шитову, несмотря на то, что защита ходатайствовала об их освобождении под поручительство депутата Государственной думы РФ Николая Курьяновича, известного своими радикальнонационалистическими взглядами.

«Решение суда просто идеальное, – отметил Станислав Маркелов. – И оно доказывает по меньшей мере некачественность работы прокуратуры. Теперь целостность дела об убийстве Александра Рюхина скорее всего будет восстановлена»5.

Как сообщил Маркелов, в суд поддержать обвиняемых явилась группа агрессивно настроенных молодых людей – по-видимому, также активистов ультраправых организаций. Недовольные решением судьи, они попытались угрожать Егору Томскому. «Они сказали: “Пойдем, поговорим”, а когда он отказался идти с ними, продолжали: “Что, умирать не хочешь?” – рассказал адвокат. – Это были прямые угрозы прямо в здании суда. Ему пришлось вызвать подмогу, чтобы друзья вывели его из здания».

По сообщениям информационного агентства Regnum6

Закончено следствие по делу «банды Рыно»

Комментарий Станислава Маркелова в связи с передачей дела в суд

30 июня 2007 г. следственный комитет при прокуратуре завершил расследование уголовного дела в отношении группы скинхедов, обвиняемых более чем в 20 убийствах и 12 покушениях по национальным мотивам.Следствие установило, что действовала группа из девяти человек в течение восьми месяцев. Ее лидерами были Артур Рыно и Павел Скачевский. В первые дни после задержания Артур Рыно сообщил следствию, что на его счету 37 убийств, но не все изложенные им сведения подтвердились в ходе следствия.

Станислав Маркелов: Наше правосудие устроено так, что разницы убил человек двоих или 20 человек практически нет. У правоохранительных органов нет опыта расследования такого рода преступлений. Обычно массовые убийства имеют место в «горячих точках», а следователь из «мирного региона» морально и профессионально не готов. Не раскрывается в предъявленных статьях по делу Рыно и политическая подоплека убийств – если слишком много говорить об идеологической составляющей, властям придется признать наличие националистического подполья. Кроме того, есть опасность превращения осужденных в «героев». Не случайно поначалу Рыно не только не отказывался от показаний, а охотно рассказывал о своих многочисленных «подвигах». Большие сроки для участников банды, несомненно, будут, но они – так же, как и ореол «мучеников» для наиболее одиозных националистов – могут спровоцировать дальнейшую эскалацию конфликта: с одной стороны, националисты окончательно уйдут в подполье и уголовщину, с другой – кавказцами будут создаваться отряды самообороны, с третьей стороны, будут радикализироваться антифа.

Пока тенденция такова: число и жестокость нападений на иностранцев растут, сроки для преступников – тоже, но преступлений от этого меньше не становится. Над поисками ответа на вопрос «Что делать?» бьются многие, но пока ничего внятного так сформулировано и не было.

Полная версия опубликована в июле 2007 г. на сайте Института верховенства права: www.ruleoflaw.ru

Наказания для российских расистов и нацистов становятся жестче

dvizh.org: Является ли «Русский марш» легальным мероприятием? Какие законодательные нормы он нарушает? За что можно привлекать его организаторов, а за что рядовых участников?

Станислав Маркелов: Формально у нас уведомительный порядок проведения общественных мероприятий, реально разрешительный. Сам по себе «Русский марш» как акция не противоречит нашим правовым нормам, если заявленные лозунги не противоречат закону. Но лозунги и скандирования, которые регулярно и массово там появляются, очень часто не только не совпадают с заявленными, но и нарушают требования даже уголовного законодательства, в первую очередь ст. 282 УК РФ (возбуждение ненависти или вражды) или ст. 280 УК РФ (публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности).

d.: До прошлого года суды в России осуждали за преступления на почве национальной ненависти по статье «хулиганство». Сейчас ситуация иная. Суды начали выносить приговоры ультранационалистам за их собственные преступления. Какими тенденциями в российском правосудии объясняется это юридическое признание ультранационализма и фашизма преступлением?

С.М.: Националистические преступления перешли за критическую отметку, когда их можно было не замечать или считать исключениями. Сейчас это отдельный вид преступлений. Более того, имеющий тенденцию к росту (кроме летнего периода, когда большинство лиц, склонных к подобным деяниям, разъезжаются) и ориентацию на совершение именно тяжких и особо тяжких преступлений против личности.

К сожалению, помимо чисто правовых причин у нас над правом доминируют причины общественно-политические. Ультраправое движение радикализировалось, вышло из-под контроля, стало менее управляемым как властью, так и правоохранительными органами ввиду своей атомизации. Это мелкие группы, зачастую несовершеннолетние, склонные к совершению преступлений с особой жестокостью. Наличие политических сил, тем более склонных к насильственной деятельности и при этом неподконтрольных власти, для власти сейчас недопустимо. Поэтому меры стали применяться начиная с этого года очень жесткие. Однако применение лишь карательных мер со стороны правоохранительных органов, без ликвидации причин преступления, и условия формирования преступных группировок загоняют проблему внутрь, заставляют лиц, склонных к насилию, радикализироваться и тратить свои усилия не на легальную деятельность, а на силовые акции прямого действия.

d.: Вы могли бы назвать недавние дела, в которых ультранационалисты и фашисты были осуждены за преступления на национальной почве или публичные проявления ненависти? Были ли приговоры более жесткими, чем по статьям «хулиганство»?

С.М.: В последнее время таких примеров много7. Сейчас в Мосгорсуде рассматривается уголовное дело банды Рыно и компании8. Число осужденных за совершение тяжких и особо тяжких преступлений на националистической почве в этом году выросло в геометрической прогрессии. Вроде бы удалось избавиться от постыдного явления, когда особо тяжкие преступления пытались прикрыть обычным хулиганством.

Однако остались две серьезные проблемы, не разрешенные российской правоприменительной практикой, значение которых намного более важно, чем просто вопрос об усилении санкций.

Во-первых, в качестве отягчающего обстоятельства наше законодательство рассматривает совершение тяжких преступлений против личности (убийство, тяжкие телесные повреждения) по мотивам национальной и религиозной розни. Но в последнее время резко увеличилось число преступлений, совершенных по идеологическим причинам, когда жертва нападения не имеет национальных или религиозных отличий от преступников. Недавнее убийство антифашиста Федора Филатова в Москве является еще одним подтверждением этой тенденции.

Во-вторых, применение исключительно судебных и правоохранительных мер создает ситуацию, когда нацистские преступники чувствуют себя жертвами, героями, противостоящими всей системе. Сегодня значительная часть населения оказалась крайне ущемлена в своих правах, и не предпринимается никаких мер для улучшения положения. В этой ситуации будет появляться все большее число недовольных, в том числе и готовых к радикальным действиям. Официальная пропаганда державности, ура-патриотизма подталкивает таких радикалов к переводу этих лозунгов на рельсы насилия, на непосредственные действия для немедленного удовлетворения недовольства.

В таких условиях возникает положение, когда власть одной рукой подталкивает общество к национализму, а другой карает тех, кто воспринимает эти националистические порывы слишком серьезно и пытается их немедленно реализовать.

d.: По Вашей оценке, будет ли российское правосудие все чаще и серьезнее карать за проявления нацизма и расизма?

С.М.: Российское правосудие в своих действиях четко следует за линией, выражаемой российскими властями. Сейчас кампания борьбы с фашизмом, очевидно, связана со стремлением искоренить неподконтрольные и радикально настроенные группы и силы. Можно предположить, что в дальнейшем пресс правоохранительной системы обрушится на все политизированные сообщества, не заявляющие о своей лояльности и законопослушности. Нацисты оказались «крайними» (наряду с национал-большевиками) как люди, открыто игнорирующие закон и прямо пропагандирующие исключительно радикальные и насильственные действия.

d.: Кто может подать в суд и требовать преследования за открытое выражение национальной и расовой ненависти, за призывы расправы над другими людьми? Как привлечь к ответу человека, который открыто призывает «гасить чурок» или «бить педиков»?

С.М.: Хотелось бы на этот вопрос ответить: любой человек. Но, к сожалению, для лиц, желающих проявлять такую гражданскую инициативу, есть два существенных ограничения.

Первое, человек должен доказать, что экстремистское высказывание нарушило именно его права, а не права его соседа, друга, брата и др.

Второе ограничение уже не является правовым, но де-факто оно намного более серьезно. Лицо, открыто заявляющее в государственных структурах о своем противостоянии фашистскому сообществу, не имеет гарантий собственной безопасности и неприкосновенности. Поэтому, если кто-либо захочет проявить такую инициативу, его необходимо предупредить, что он сознательно подвергает себя риску.

Опубликовано 4 ноября 2008 г. на сайте dvizh.org

О проблеме роста нацизма в РФ и убийствах антифашистов

Выступление Станислава Маркелова на состоявшейся 20 марта 2008 г пресс-конференции в связи с убийством 21-летнего Алексея Крылова.

Мне не очень хотелось приходить. После каждого убийства идет ответ в виде пресс-конференций, на которых обсуждается одно и то же – жалобы на действия правохранительных структур, в первую очередь милиции, сентенции «не пора ли прекратить безобразие». В данном случае я отойду от этих канонов. Ситуация качественно изменилась с этого года. Оба этих тезиса изначально неверны. За последнее время прямых жалоб на не работу правоохранительных органов (а я постоянно работаю внутри), в первую очередь милиции, у меня нет. Они действительно пытаются работать по теме наци-движения. Они были готовы и раньше, но кто-то не давал отмашку. Кто – это вопрос к вам, журналистам.

Другое дело, что да, резко отличается ситуация в Москве, Питере от ситуации на местах. Там говорят: «Это ваша беда, у нас ее нет». Хотя все наоборот – именно в регионах бесчинствуют нацисты беспрепятственно. Там происходит то же самое, что в Москве и Питере хотя бы год назад, – нацистов пытаются представить как хулиганов. Но сотрудники милиции не умеют работать в этой теме. Проведенная операция «Скинхед» вызвала бурю анекдотов, потому что сотрудники милиции ловили людей по классическому скиновскому виду (бритый, шнурованные ботинки). В таком виде нацисты не ходят в Москве и Питере уже лет пять-шесть. Они стараются как только можно маскироваться под обычных граждан.

Как только отрабатывает милиция, дело уходит в тину. Прокуратура и суды откровенно их «сливают». Дело Рюхина – самый яркий тому пример. Это прямое убийство, которое вдруг, при наличии трупа, при наличии пойманных за руку прямо на месте лиц, при наличии опознания этих лиц, за день до окончания следствие переквалифицировало в «хулиганку». Я обычно как адвокат сталкиваюсь с обратной ситуацией, когда людей натягивают на более тяжелое преступление. Такая ситуация есть. Но сейчас вопрос не к правоохранительным органам. Они что-то делают, как могут, да, коряво, да, не разбираясь в тематике. И вопрос не только к тому, как работают оперативники, ППСники, прокуратурщики и судьи. Потому что проблема зашла внутрь и говорить «прекратим безобразие» поздно.

Сейчас распалась умеренная часть националистического движения (или ее искусственно разгромили), и они сами все сознательно ушли в подполье, расширили влияние своего подполья и стали провоцировать именно появление войны. С начала года мы наблюдаем резкую активизацию нацистских нападений, – как на представителей другой национальности, так и по антифашистской линии. Это делается с целью прямой провокации вооруженных действий, как тут сказали, гражданской войны, я не уверен, что она будет малой гражданской войной.

Во-первых, по общей симптоматике возраст участников нацистского движения (обычно это карланы9 по 14–18 лет) заметно вырос. Руководят ими люди по 30–40 лет. Во-вторых резко увеличилась массовость. Если раньше это был некий клубный уровень, – собрались, попили пива на улице, кто-то нерусский не понравился и напали, то теперь появились группы, которые не занимаются вообще никакой идеологией, занимаются только боевыми нападениями.

Совершенно верно сказано, что стараются в войне фашистов с антифа нападать не на основных антифа, потому что те могут дать сдачи, а именно спровоцировать людей, внешних к этой среде. Случай с Алексеем Крыловым10 – очень показательный момент. Вчера только благодаря тому, что антифашистская акция была вовремя переведена в другое место, удалось предотвратить массовые столкновения. Но задержанных на Пушкинской площади с нож-штыками, с «Осами», со всей экипировкой фашистов, СМИ по ошибке приняли за антифа.

Мы находимся в ситуации, в которой война уже развязана. На острие оказались именно эти две группы, потому что с другой стороны-то никого нет. Кто провел за это время мемориальную акцию по поводу убитого? В политическом мотиве убийства никто не сомневается, о хулиганстве может говорить только тот, кто хочет сознательно этот мотив прикрыть. Никакие это не хулиганы. Такие же разговоры были в августе прошлого года, когда убили Илью Бородаенко11 нападавшие с холодным оружием и криками «убей антифа!». Но никакие политические силы никаких даже заявлений не сделали по этому поводу. Только антифа провели собственную акцию. Дело в том, что эта война находится вне сферы привычной нам политики.

И вообще, все политические силы, которые занимаются выборами, маршами, не знаю, согласных, несогласных, они к этому не имеют никакого отношения. У них там свои казенные антифашисты, своя оппозиция, которая не хочет влезать в это, потому что здесь можно не пиар приобрести, а реальные жертвы получить. Извините, нынешний состав оппозиции стал во многом совпадать с нацистским активом. Я говорю это на полном основании и подчеркиваю это. Последнее задержание – Яков Горбунов12, фашист, который нанес 14 февраля множество ножевых ранений представителю антифа. Он один из гауляйтеров, активистов НБФ – это осколок лимоновской НБП.

Теперь посмотрите на оппозиционные акции – это те же самые люди. То есть на фашистские акции они выходят с ножами, а потом идут к демократам размахивать флагами, естественно, имперскими, которые стали чуть ли не официальными знаменами «Другой России»13.

Противостояние фашистов и антифашистов – это реальные политические столкновения, которые постепенно переходят в разряд войны, где правоохранительные силы просто упустили время, дав образоваться огромному нацистскому подполью. Ему реально противостоят только антифа, которые появились скорее не из политического, а личностного выкрика: «Достали уже, потому что они начинают командовать в городах и на улицах, устраивать рейды!» Постепенно это перешло в состояние молодежной войны, где юридические дела – просто некая вершина айсберга. СМИ плохо освещают проблему, потому что им надо либо сообщать о проправительственных акциях, либо о положении очередного опального олигарха.

Улица постепенно начинает определять нашу жизнь, потому что реальные столкновения происходят там, и это намного важнее, чем та внешняя политика, о которой мы говорим. Нужно отметить очень болезненный симптом – фашистам удается спровоцировать эту войну. В результате последних нападений они вызвали реакцию диаспор, которые всегда были очень тихими. А последняя их встреча с мэром Лужковым закончилась не просто претензией, а ультиматумом. Потому что находиться гражданам Средней Азии или Дальнего Востока в Москве не то что опасно – они как на минном поле.

В этой войне уже снят вопрос о fair play (честная игра – термин употребляемый в основном футбольными фанатами, означающий неиспользование подручных средств в драках – ножей, костетов и т.д.). Это уже не просто драчки футбольных фанатов, а реальные боевые действия в рамках определенных городов. География значительно расширяется, события приобретают общероссийский, даже общеСНГшный масштаб.

Вопрос сейчас не в том, как остановить это, главный вопрос – как реагировать.

КРАСНАЯ КНИГА АНТИФА

Авторство этой брошюры, выпущенной в 2007–2008 гг., по общему мнению принадлежит Станиславу Маркелову. Сам же Стас публично признавал авторство только в отношении текста «Патриотизм как диагноз».

Открывая эту страницу, ты делаешь первый шаг...

Какая разница, кто ты? Какая разница, сколько тебе лет, на кого ты учишься и где работаешь? Неважно, интересуешься ли ты политикой или считаешь ее уделом карьеристов.

Неважно, есть ли у тебя деньги. К счастью, мы еще можем сделать что-то бесплатно, не ради карьеры, благополучия или развлечения.

МЫ МОЖЕМ ЗАЩИТИТЬ СВОЮ СВОБОДУ И ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ

Для этого не нужно больших усилий. Всего лишь думать головой и не поддаваться патриотической истерии, которую навязывают нам в газетах, по телевизору и в Интернете. Не молчать, когда рядом нацисты совершают очередное убийство или когда нам пытаются внушить, что во всем виноваты приезжие, маскируя под искусственным образом врага реальные проблемы и преступления власти перед людьми.

Не нужно бросать свои дела или радикально менять свою жизнь. Достаточно иметь гордость и быть честным перед самим собой. Всего лишь оставаться свободным человеком. Избегать главной опасности, подстерегающей наше обманутое, уставшее от борьбы за кусок хлеба общество, – равнодушия. Молчаливого разрешения лгать и нападать из-за угла, которым стремятся воспользоваться такие же обманутые глупые наци, не понимая, что разрушают собственный дом.

Это так просто – видеть, слышать, чувствовать и делать. Об этом говорит «Красная книга». Ее страницы написаны антифашистами, но рассчитаны на всех.

Начни претворять ее в жизнь.

Это станет следующим шагом к настоящей свободе и началом твоего сопротивления СИСТЕМЕ.

Удачи!

P.S. Сегодня в России за такие слова могут убить.

«Достали!» – антифа-движение возникло именно с этого крика, который прежде чем разнестись по улицам, раздается в голове каждого.

Достали тем, что заставляют жить по своим звериным правилам и не признают автономии и свободы кого бы то ни было.

Достали тем, что не знают другого языка, кроме силы и жестокости, и в отличие от прежних «гопников» пытаются оправдать свое насилие примитивными идеями.

Достали попытками выявить чистоту крови, расы, будто люди превратились в собак и к какой-то выставке очищают породы от дворняжек.

Достали любовью к историческим кровожадным монстрам, уже один раз погружавшим мир в кровавое месиво. Главное, достали тем, что они никому не дают нормально жить.

Они называют себя по-разному: фа­ шистами, расистами, нацистами, националпатриотами, но при этом все отказываются от человеческого статуса, надевая на себя животное клеймо принадлежности к нацистской стае.

Ладно бы они жили сами по бесчеловечным законам, строили друг другу концлагеря, устраивали между собой этнические чистки, вели бы бесконечные расовые войны. Но основная опасность в том, что они пытаются господствовать везде, всех насильственно загоняя пинками в свой концлагерь. Люди для них – живой материал, человеческий мусор для чокнутых фюреров и вурдалакской идеи чистоты крови. Если им самим не хватает мозгов и они отдали свою свободу и свою волю каким-то идиотам, называющим себя фюрерами, то при чем здесь мы? Неужели мы также безоглядно отдадим свою жизнь и превратимся в быдло, пушечное мясо?

Неужели в качестве рабов мы готовы войти в их иерархию?

Если организм сопротивляется – значит, он живет! Если общество борется с фашизмом, то это живое общество и это борьба не на жизнь, а на смерть. Это живой фронт, в котором решается, будем ли мы жить дальше.

Нам есть за что воевать, хотя бы за право оставаться людьми, а не фашистами. Мы прекрасно понимаем, что любые попытки пойти на компромисс, переговоры, ублажить их – значит, заживо похоронить себя и свое будущее.

Чуму выжигали сразу в чумных бараках вместе с ее мертвыми носителями. Так было нужно, чтобы выжило все общество. Носители «коричневой чумы» перестают быть нормальными живыми людьми, они уже заражены смертельным вирусом. Нам будут говорить о гуманизме, но гуманизм – это защита людей, а не попытка скрыть болезнь, чтобы затем не хватило сил бороться против эпидемий. Смертельную заразу останавливают сразу, иначе потом некуда будет бежать от ее носителей и вместо фронта борьбы с ней останется только подполье. Лучше сейчас выслушать обвинения в негуманизме, чем спорить о верной тактике перед дверями газовых камер.

ПОЧЕМУ AHTИФА?

Движение антифа обвиняют в отсутствии идеологии, в том, что борьба «против» непродуктивна, надо бороться «за», что антифа – это только форма протеста без какого-либо позитивного содержания. Это обман тех, кто привык рассуждать лежа на диване или разглагольствовать на бесконечных интеллигентских круглых столах.

Все великие идеи возникали именно как «анти». Либеральные свободы появились как антиклерикальные и антисословные. Социальные права возникли из антикапиталистического движения. В конце концов вспомните заповеди Священного Писания, они тоже все построены на принципе «анти» («Не убей», «Не укради»).

Если фашистская идеология – это идеология зверья, то антифа строится на прямо противоположных принципах. Фашисты говорят об абсолютной иерархии. На самом деле должно быть абсолютное равенство, причем не формальное на бумаге, как у либералов, а реальное равенство свободных людей. У фашистов все общество напоминает казарму, а должно быть именно РАВЕНСТВО РАЗНЫХ.

Когда пытаются ввести равенство среди одинаковых, то это все тут же превращается в скотный двор или очередь на бойню, и вылезают вожди, пытающиеся быть равнее всех. Оставим фюрерам место быть в сумасшедшем доме, потому что желание господствовать над другими людьми – это психическая болезнь. Фашисты пытаются выявить чистоту крови и истинные расы, хотя в мире чистокровные народы остались только в джунглях Амазонки. На самом деле все народы равны, и каждый имеет право выбирать свою национальность по близости культуры, языка и всего, что ему понравится.

ПРОБЛЕМЫ НАЦИИ ВНЕ ПОЛИТИКИ!

Вопросы национальности касаются только быта, культуры и обычаев, все остальное – это обман и профанация национальной принадлежности. Национализму может противостоять только интернационализм, но, как всегда, отказываясь от советского прошлого, мы вместе с водой выплеснули ребенка. А в национальном вопросе мы еще втоптали этого ребенка каблуками в грязь. В России сейчас нет силы, откровенно отказывающейся от национал-патриотической демагогии и принимающей идеи интернационализма, кроме движения антифа.

Любая фашистская структура, даже самая мало-мальская организация не может обойтись без фюрер-принципа, без маленьких гитлеров, командующих остальными. Мы же говорим: «Нет никаких вождей!» Есть только неформальные лидеры, но их лидерство не предопределено никакими теориями и сверхидеями и признается добровольно, а не по принуждению кованого сапога. Фашисты твердят о бесконечной расовой войне – мы же не желаем войны. Есть только оборона собственных прав и собственных свобод.

Виновны не нации! В первую очередь виновны те, кто стравливает нас с нашими соседями, с таким же, как мы, пусть даже они говорят на других языках и исповедуют другую веру.

ПОЧЕМУ ДВИЖЕНИЕ?

Мы столько раз обжигались на партиях, официальных структурах, заорганизованных обществах, что от любой формальности надо убегать, как от стихийного бедствия. Антифа сильно именно как движение. Его невозможно уничтожить, потому что движение не имеет структуры. Насильственное прекращение одного приводит к замене его многими. В движении нечего разрушать, поэтому его невозможно остановить. Оно может только иссякнуть само, когда исчезнет в нем надобность. Любая организация предполагает борьбу за власть и систему членства, подчинение, четкие идеологические границы. Каждый из этих признаков организации означает смерть движения.

Антифа не аполитично, оно антиполитично.

Политика – это борьба за власть, это толкание друг друга в стремлении подойти к властному корыту. У политиков нет идей – у них есть желание. У политиков нет принципов, кроме самолюбия, жажды власти, обогащения. Идейная борьба происходит «на улице», и тот, кто «возьмет» улицы, определит, что будет дальше со всем обществом. Самые принципиальные вопросы решаются в этой войне. Ее фронт очень четкий, он проходит по линии «подчинение или свобода», «власть или равенство», «насилие или автономия», и ничьей в этой войне быть не может.

Война давно перестала быть молодежной, молодежь, ввиду своей мобильности, первая, кто выходит на бой, но вопросы, которые решаются в этих боях, влияют на всех. Только нацистские фюреры пускают своих молодежных карланов, как пушечное мясо, желая закалить их кровью и насилием. Они не считают трупы, для них человек – это расходный материал в реализации вождистских амбиций или шизофренических идей.

Когда все равны, попытка спрятаться за спинами других выглядит преступлением. Равенство предполагает братство, без него нахождение в движении для каждого теряет смысл. Ради братства, собственно, каждый и пошел на этот фронт.

ПОЧЕМУ СТОЛЬКО ФАШИСТОВ?

Не надо вспоминать Великую Отечественную, наши деды и отцы уже сделали свое дело. То, что происходит сегодня, – это плевок на их могилы, то, что делаем мы, – это защита чести своих предков. Они смотрели на нацистов через прицел и не пытались вести с ними предательских переговоров или представить нелюдей «умеренными патриотами». Великая Отечественная была по праву мировой, и с обеих сторон были люди всех национальностей. Как вместе с нами против общего врага воевали союзники, так и у нас были свои предатели.

Ничего не изменилось. Только сегодняшние пособники фашистов страшнее тех, кто был тогда. В войну многие шли на предательство из-за угрозы плена или смерти.

Нынешним предателям своего народа никто не угрожал. Они пошли в услужение фашистам сами. Сами захотели надеть на себя свастику, как клеймо на скот.

Фашизм не появляется просто так. В XX веке это была общественная обида Германии и Италии на последствия ужасов войны и всеобщее унижение. Либералы открывали двери фашистам, а потом стали первыми коллаборационистами. Сталинисты раскалывали левый антифашистский фронт и демонстрировали всему миру, как плохо быть красными. Ничего не изменилось, сейчас они играют ту же отвратительную роль.

Основная масса фашистов – это дети либерально-экономического ужаса 90-х годов, который почему-то назвали реформами. У их родителей отнимали работу, за бесценок продавали предприятия, на которых те честно работали многие десятилетия. Их семьи кидали в нищету, а самих лишали всяческих перспектив, говоря, что хорошее образование, работа и карьера доступны только детям «новых русских», воров и прочей олигархической сволочи. Им чуть ли не насильственно вдалбливали в головы, что любой социальный протест, включая требования собственной зарплаты, – это поддержка красно-коричневых и выступления против демократии.

Они выучили пропаганду либералов назубок и стали фашистами. А теперь либеральная интеллигенция кричит: «Откуда у нас такая опасность?» Может, лучше вовремя бы обратили внимание на опасность, исходящую от тех, кто ездит в «мерседесах» и катается на яхтах, проигрывая в казино и спуская на футбольные клубы наворованные у нас деньги?

Конечно, намного выгоднее направлять недовольство детей рабочих кварталов на беженцев или гастарбайтеров, сбежавших к нам со своей родины от войн и нищеты. Нападение на них безопасно для богатых, оно позволяет грабить нас дальше, а интеллигенция пусть бесконечно кричит о фашистской угрозе. Либеральный ужас 90-х перенагрел общество, и этот пар вырывается либо горящими «мерседесами», либо погромами на рынках. Власть упорно хочет, чтобы мы передрались между собой, а они продолжат жить за наш счет.

Посмотрите, затронули ли нацистыбонхеды во время своих многочисленных погромов и «прыжков» хоть одного мафиози или хоть одного бандита? Их уровень – это продавцы семечек на улице и дворники-гастарбайтеры. Нет чтобы самим пойти в дворники и таким образом решить проблемы нелегальной иммиграции. Фашисты и бандиты – первые друзья, последние используют бритых тупых мальчиков в качестве примитивной наемной силы. То одна мафия, предположим армянская, заказывает «очистить» рынок от азербайджанцев, и скинхеды устраивают акт расовой войны, нападая на торговцев, то азербайджанская мафия, наоборот, «заказывает» армянскую. Нацистские фюреры делят деньги и смеются над рядовыми тупоголовыми фашиками, которые представляют себя героями арийских войн.

Фашистское движение хорошо вписалось в систему мафиозных кланов России, оно выгодно власти как преграда любым социальным протестам. А либералы, спровоцировав фашизм, продолжают кричать: «Как остановить безобразие?» – и сами тихо сползают к национал-патриотам.

Хотите проверить? Спросите у них, считают ли они себя патриотами. Все подряд взовьются в патриотическом раже. Их коробит одно слово «интернационализм». Так пусть остаются со своим патриотизмом. Чем дальше от них, тем лучше, а то снова устроят экономический ужас и спровоцируют появление новых фашистских орд.

ПОЧЕМУ МЫ НЕ ПАТРИОТЫ?

Великий русский классик Лев Толстой в своей статье «Патриотизм или мир?» прямо сказал: «Чтобы уничтожить войну, надо уничтожить патриотизм». Ему хватило храбрости это сказать. У нас же державный патриотизм стал официальной идеологией, и все только и делают, что клянутся в своей любви к Родине. Конечно, они ее любят. Они ее любят как дойную корову. Столько лет обворовывали нашу страну, что было бы странно не любить такой источник халявного богатства.

Любовь к Родине – вещь личная, и некультурно выставлять ее напоказ. Как никто не вывешивает на политических знаменах любовь к родителям, девушке или родному дому. Вещать об этом на каждом углу – это значит спекулировать на лучших чувствах людей. Под маркой патриотизма можно совершить любое злодеяние, прикрываясь самыми светлыми идеалами. И не важно, какой национальности этот патриотизм, рано или поздно он приведет к взаимным счетам с соседями, а затем и к провоцированию межнациональной вражды. Нет народов, живших рядом друг с другом и ни разу не воевавших между собой. Счет можно предъявлять друг другу до бесконечности. Нет ни хороших, ни плохих национальностей, принадлежность к ним вообще не должна влиять на жизнь людей.

Националисты возрождают первобытные инстинкты близости своего племени и вражды с соседями. Они забыли, что мы уже вышли из состояния дикости.

С развалом Союза волна национальной истерии овладела почти всеми республиками. Это значит, что работа у нас есть везде, что не один из национализмов не должен остаться без отпора. Они все опасны – что русский великодержавный, распугавший весь мир так, что у нас не осталось друзей; что кавказские сепаратисты и ваххабиты – «люди со стеклянными глазами», религиозные фанатики, верящие даже не в Коран, а только приказам полевых командиров; что украинские бендеровцы, которые недовольны всеми национальными соседями; что белорусские нацдемы, пытающиеся внедрить национальные принципы, где их отродясь не было. Они могут быть более или менее радикальными, агрессивными или неагрессивными, парламентскиимпозантными или улично-быдловатыми, но опасны они всегда.

Противостояние им должно быть адекватно их угрозе, но противостоять необходимо, потому что зараза национализма выходит за пределы политики, она внедряется в сознание людей, как болезнь. Эта болезнь прикрывается красивыми лозунгами национального возрождения, и тут же они превращаются в обвинение других. Все начинается с хороводов, а заканчивается этническими чистками.

Национальные хороводы должны плясаться дома или в чистом поле, а не на политических подмостках. Нет хороших националистов, есть более или менее опасные враги. Нет честных патриотов, есть те, кто обманывает себя, и те, кто обманывает других. Нет национальности в политике, есть желание власти обеспечить свою безнаказанность.

ПОЧЕМУ ФРОНТ?

Самая серьезная дискуссия – это дискуссия о методах. Пацифизм – это очень хорошо, когда он не переходит в умиротворение. С нацистской Германией на этом уже один раз обожглись.

Пацифизм нужен, он дает моральное превосходство, он останавливает от слепой мести и снимает ненужную ярость. Те, кто выбирает пацифизм, обычно лучше всего обеспечивают информационную и идейную помощь движению. Пацифистская составляющая была (и наверняка будет) одной из самых серьезных в идеологии антифа. Когда конкретные ближайшие цели выполнятся, пацифизм наверняка окажется доминирующим, если не единственным принципом всех действий. Но пока антифа принимают на себя удар, своей спиной прикрывая всех. Если бы они не сдерживали фашистскую волну, то первыми жертвами оказались бы молодежь, мигранты, социальные активисты, а потом абсолютно все.

Уже сейчас видно, что активистов не хватает, хотя с каждым днем их становится все больше. Но нацистская волна спровоцирована, и, как всякую вырвавшуюся на свободу стихию, ее тяжело остановить.

Антифа использует все методы, но нацисты понимают только силу. К сожалению, зверям бесполезно читать мораль, а с каннибалами невозможно договориться. Вирус фашизма сродни болезни, при лечении доктора не всегда используют приятные пилюли. Никто не собирается становиться такими же, как они, вопрос не в насилии и тем более убийствах, вопрос в сдерживании.

Фронт – это только видимая часть деятельности. Борьба видна обществу, она на слуху, даже если никто ничего не знает о ее участниках. Фронт предполагает мобилизацию, но на фронте происходит исключительно борьба. Позитивная деятельность ведется в тылу. Она предполагает создание возможностей на время или навсегда уйти от монстров насилия, иерархии и принуждения. Создание сквотов. коммун, альтернативных медиа-пространств, либертарных проектов самого разного вида – это и есть наш тыл.

Тыл важнее фронта. Он обеспечивает нас будущим. Самое главное, он дает абсолютную уверенность в своей правоте. Собственно, все противостояние и ведется для того, чтобы можно было спокойно и безопасно существовать на этих освобожденных территориях и освобождать себя от вдалбливаемых в общество ценностей насилия. В отличие от фронта деятельность в тылу никогда не афишируется и не рекламируется, хотя бы из чувства безопасности и необходимости сохранения позитивных ростков свободы. Но к сожалению, если не будет этого фронта, то вместо автономных очагов сможет возникнуть только подполье. Просто линия фронта ворвется в твой дом.

ПОЧЕМУ МЫ?

Больше некому. Либералы, породившие фашизм, способны только на пустопорожние разговоры и ностальгию по проклятым девяностым. Видно, всеобщее обнищание, власть мафии, чеченские войны, танки на улицах, стрельба по собственному Парламенту и искусственное разделение людей границами вызывают у них ностальгические чувства. Надеюсь, их время ушло навсегда. Либерализм – религия воров. Объявив о свободе, они тут же пожелали себе свободы грабить и начали мечтать о Пиночете. Наши свободы были формальными, а бесправие и нищета более чем реальными.

Меньшая часть либералов, перейдя на позиции умеренных социал-демократов, постепенно приблизится к нам, за что им честь и хвала. Но это абсолютное меньшинство. Большинство демократов опустятся в патриотическое болото, куда многие из них готовы ринуться уже сейчас. Мешает необходимость сохранять лицо перед Западом и чувство брезгливости. Но уже сейчас они спокойно смотрят на имперскую тряпку и готовы с национал-патриотами стоять в одном ряду. Долго ли им до полной любви?

Сталинисты либо умирают в маразме, либо сознательно отходят от любой борьбы, как это сделало руководство АКМ, СКМ и прочих молодежных коммунистических массовок. Они сами объявили себя красными дезертирами, и отношение к ним может быть только как к дезертирам. Если человек в молодости хочет становиться сталинистским маразматиком, то пусть сразу бальзамирует свои мозги и ложится отдыхать в мавзолей вместе со своим вождем.

Вошедшие в радикальный раж нацболы готовы присоединиться к кому угодно, лишь бы было больше эпатажа и экстремизма. Они успели побывать националистами, большевиками, сегодня ходят в одном ряду с демократами. Осталось, наверное, стать столь же бескомпромиссными путинцами. Их фюрер похож на козла-провокатора, треском речей заманивающего молодежь в тюрьмы, зоны и под ОМОНовские дубинки. Даже в своем экстремизме они герои вчерашних дней, сегодня превратившиеся в экзотическую собачку на поводке «Другой России». Нацболы просто неинтересны, как неинтересна малолетняя кисейная барышня, требующая чего-нибудь порадикальнее.

Абсолютно все играют в патриотизм, устраивая соревнование, кто из них скорее залюбит Родину насмерть. От криков «Великая Россия!» и «Держава» жить лучше не становится, зато горлопаны набирают себе очки за счет патриотической трескотни. И чем больше они кричат о величии, тем слабее становится страна. Так уже было в Сербии, где Милошевич объявил государственной целью великую Сербию и от государства стала отваливаться земля за землей.

Теперь великая держава – это чуть ли не официальный лозунг нашей страны. И что нас ждет? Повтор развала под крики о величии? Власть не только не учится на чужом опыте – она с удовольствием повторяет их ошибки, ставя патриотические эксперименты, а в качестве жертв использует свой народ.

У нас нет союзников, кроме тех, кто сам захочет к нам присоединиться. Мы открыты всем, если они не будут пытаться навязать нам свои доктрины или стравить с остальными. Когда национальные диаспоры мечтают перегрызться друг с другом, то это их грязное дело, и на их грызню мы можем смотреть только с презрением и негодованием. Если они готовы быть равными среди равных, то пусть становятся плечом к плечу, нам нечего делить, но есть от чего совместно защищаться. Если политики, правозащитники, журналисты готовы предложить помощь, то мы принимаем ее с удовольствием, лишь бы только нас не использовали в политических целях. Политики отдельно, реальная жизнь отдельно. Мы живем в реальности и должны защищать в ней свою свободу.

ПОЧЕМУ ОПАСНЫ ИМЕННО ФАШИСТЫ?

«Доброжелатели», рассуждающие в своих кабинетах или спрятавшиеся за компьютерным монитором, любят кидать красивые фразы, что «главный враг – не фашисты, он в Кремле», «если мы будем бороться с ними их методами, мы станем похожими на них», «надо образовывать общество, а не устраивать борьбу», и прочий бред, от глупости которого увял бы даже гоголевский Манилов.

Легче всего оправдывать свою трусость высокими глобальными целями и ровно ничего не делать для их достижения. Можно до бесконечности спорить о правильности трактовки цитат классиков или метать дротики в портрет президента, но с людьми, которые этим занимаются, скучно даже разговаривать. Это сектанты или профессиональные демагоги, чувствующие себя безопасно в кружке таких же больных людей.

К сожалению, поздно все сваливать на Кремль. Националистическое движение вырвалось из-под опеки власти, как мутанты из лабораторий в фильмах ужасов. Власть уже не справляется с ними. Ей хватило того, что она разгромила верхушечные официальные организации. Хотя именно они-то и представляли наименьшую опасность. Сегодня зверь вырвался из клеток на волю, еще и заразился бешенством.

Властьимущие сдерживаются накопленным богатством, необходимостью сохранять общество как постоянную базу для собственного процветания. Нацисты не сдерживаются ничем, даже обычными человеческими ценностями. Они давно превратились в зверей, и отношение к ним должно быть такое же.

Да, власть постоянно провоцирует появление новых фашистских банд. Но эти дети социального бесправия и тупой державной пропаганды уже давно стали страшнее власти и несут основную опасность.

ПОЧЕМУ СЕЙЧАС НАЧИНАЕТСЯ СОПРОТИВЛЕНИЕ?

Мы никогда не опустимся до их уровня и не будем действовать методом погромов, охоты за слабыми и массовыми запугиваниями Мы должны быть умнее их, чтобы полностью их уничтожить. Обманутым – разъяснять, отморозкам – бить по рукам, и не только, фюреров – нейтрализовывать, как только можно.

Нацистская система вербовки, провокаций и подготовки своих кланов должна развалиться, и для этого недостаточно одного образования, просвещения и другой мирной длительной работы.

Война идет везде, на всех фронтах, и про посылы «доброжелателей» можно забыть. Они лишние на этой войне. Информационный фронт – один из самых важных, но любой иной (социальный, экологический и т.д.) не менее значим в сопротивлении. Сейчас уже поздно спрашивать: «Почему я должен противостоять им?» Сейчас уже необходимо отстаивать свое право оставаться человеком, иначе завтра отстаивать будет нечего.

Слабые говорят, что фашизм невозможно до конца победить, он возродится, как произошло после победы наших дедов в 45-м.

Мы же говорим, что его надо побеждать постоянно – иначе он уже не даст никому никогда возродиться.

ПАТРИОТИЗМ КАК ДИАГНОЗ

Страна подсела на патриотизм, как на наркотическую иглу. Любой политик, перед тем как соврать, клянется в своем патриотизме. Любой лизоблюд, перед тем как выбить деньги у власти, рассказывает о своей любви к державе. Любой вор, облизываясь от краденого, объясняет, как он любит Родину и сколько готов еще украсть ради этой любви.

Сегодня в России невозможно занимать начальствующую должность, если ты, расшаркиваясь, не объяснился в своем патриотизме. Невозможно стать политиком, неважно, провластным или оппозиционным, пока не вылизал зад двуглавому орлу и не поклялся в любви к прочим имперским символам.

Патриотизм стал критерием приемлемости граждан для государства. Если ты не патриот, то ты пария и карательный аппарат власти тебя скоро задушит. Уже никто не задумывается: выставлять свои собственные чувства напоказ – это некрасиво, как и объясняться во всенародной любви, чуть ли не тряся на людях своим нижним бельем со следами экстаза. Никто не задумывается, что на самом деле

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО ГЛУПОСТЬ!

Личные чувства хороши, когда они остаются личными чувствами. Если мы любим родную землю наших предков, наши традиции, то это замечательно, но какой же дурак будет выставлять личные чувства напоказ? На самом деле эта любовь может быть истинной именно когда она остается личной и не переходит в разряд общественно-патриотического онанизма.

Представьте себе, что любовь к своим родителям вы вдруг объявите общенациональной идеей. Вас примут за полного идиота. Почему мы иначе должны воспринимать навязываемый нам патриотизм? Не надо лезть к нам в мозги, проверять, насколько мы любим свою Родину. Люди сами разберутся, кого и как им любить. Наоборот, общественное поклонение не бывает искренним. Елейная любовь к матрешечным пенатам скоро вызовет обратное рвотное чувство, и мы породим поколение, ненавидящее насильственно запихиваемую в нас любовь к отечеству. Точно так же, как советская власть порождала ненависть ко всему советскому, каждый час пичкая нас дебильными лозунгами. Только теперь нам даже не обещают коммунизм, нам просто говорят, что надо слепо любить Родину, не обращая больше ни на что внимания, и властям, олигархам и мафии будет от этого очень хорошо. Потому что

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО ТРУСОСТЬ!

Вместо того чтобы выяснять, кто нажился на обшей нищете и бесправии, кто захапал всю собственность во время бандитских 90-х, кто должен отвечать за приватизированное у нас будущее, за разворованное в одночасье добро, которое накапливалось адским трудом многих поколений, нам предлагают беззаветно любить власть. Общественный патриотизм – это не любовь к Родине, это именно любовь к власти. Правящим кругам выгодно, чтобы, открыв рот и выпучив от радости безумные глаза, мы смотрели на очередную государственную тряпку, пусть даже под ней воевали власовские предатели своего народа или черносотенцы устраивали погромы. По мнению патриотов, мы должны радоваться успехам власти, а свое будущее класть на заклание олигархам и прочим сытым котам, жирующим на отнятом у нас и наших родителей.

И это вы называете любовью к Родине? Любая Родина скоро сдохнет от такой любви, и чем больше мы погружаемся в пучину патриотизма, тем больше растет неравенство внутри общества, тем более наглой выглядит власть богатых.

Кто этого не видит, тот сознательно стал слеп.

Кто видит, но продолжает кричать о своем патриотизме – тот трус, прикрывшийся навязанным государством клише. Нам каждый день вбивают через все СМИ, что мы должны быть патриотами. Правильно, государству больше ничего не остается, как требовать от нас патриотизма, иначе мы спросим с власти за все ее деяния. Потому что народ и власть никогда не были вместе, вторые всегда жировали за счет бесправия и нищеты первых. Так и сегодня:

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО ПРЕДАТЕЛЬСТВО!

Чем больше мы кричим о патриотизме и великой империи, тем меньше друзей остается у нашей страны. С последней республикой, которая к нам хорошо относилась, Беларусью, мы поссорились из-за газовой войны. Потому что олигархам наплевать на любые идеи, они имеют прибыль и смеются над тем, как им удалось одурачить общество, впаяв ему патриотическую пилюлю.

Как конченые дураки, мы наступаем на те же грабли, что уже испробовали на себе другие страны. Как только сербы перестали говорить о Югославии и подняли лозунг Великой Сербии, от них отвернулись все. Даже всегда дружественная Черногория поспешила убежать от сербских националистов. Как только в России возник патриотизм, мы стали распадаться на кучу национальных анклавов и глупо удивляться, почему другие национальности отвечают нам тем же и выгоняют русских с мест своего проживания.

Патриотизм выпустил демона национализма из заточения и провоцирует все новые и новые национальные конфликты. Россия от этого становится все слабее, зато как радуются буржуи, наживающиеся на войнах и межнациональных конфликтах. Наша страна всегда была многонациональной, а сейчас нас вынуждают разбегаться по национальным углам и ненавидеть соседей. Чем больше патриотизма, тем слабее народ. Не надо делать разницу между патриотизмом и национализмом. Великодержавные призывы с высоких трибун оборачиваются национальными погромами на улицах, а стояние вчерашних коммунистических атеистов со свечками на паперти провоцирует мракобесие и Средневековье.

Не надо думать, что это глупость власти. Люди, у которых отняли будущее, озлоблены на всех и готовы немедленно выплеснуть свою злость. Властям выгодно, чтобы ненависть вылилась на нищих гастарбайтеров, а не на воровские «мерседесы» с мясной начинкой из новых русских. Наша власть боится горящих «мерседесов», потому что сама на них ездит, ей намного проще сокрушаться по поводу очередных национальных погромов, одновременно пинками подталкивая недовольных к ним.

Они временщики, их задача нажиться и не упустить власть.

А народом они жертвуют, как разменной монетой, кидая в обмен на собственное благополучие и безопасность наркотик патриотизма. Сейчас для нас

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО СМЕРТЬ!

Это не преувеличение. Вместо достижений нашего народа, самых лучших традиций и нашей реальной истории нас заставляют любить власть. Даже исторических кумиров власть выбирает таких, чтобы они оправдывали ее безответственность и жестокость.

Александр Невский, лично подавлявший в крови антитатарские восстания, многократно ездивший на поклон в Орду, сжигавший русские города, ПереславльЗалесский и свой родной Владимир, и даже похороненный из-за своих преступлений вне Владимирского собора, вдруг оказался самым почитаемым святым. Это только из-за того, что он отбил одно разбойное нападение на Неве, которое происходило чуть ли не каждый год, и выиграл всего лишь одну битву на Ладожском озере, а в остальное время в полной дружбе с крестоносцами подавлял восстания местных народов?

Это Петр Первый, построивший город на болоте, на костях крестьян, насильственно разрушавший те самые русские традиции и старую веру, о которой сейчас так ратуют патриоты.

Это Николай Кровавый, начавший царствование чудовищной давкой на Ходынке, расстрелявший верноподданную демонстрацию 9-го января, проигравший две войны и доведший страну до двух революций. Хорошими же героями нас потчуют, как будто в русской истории не было действительных борцов за правду и свободу.

Патриотизм – это легенда, сладкая конфетка, даваемая народу в утешение. Ради патриотического бреда можно изменить все, поменять историю, приукрасить реальность, назвать белое черным, а черное белым. Только наркоманы не живут долго, и общество, зараженное патриотической болезнью, обречено на страшные ломки и вымирание из-за патриотического угара.

У новых русских есть только один предмет национальной гордости – сверхприбыли от сырья, оставшегося в наших недрах, и рабского труда рабочих на предприятиях. Это единственная национальная ценность, которая имеет значение.

Все остальное подсовывается народу в качестве красивого фантика. Почему мы должны глотать патриотические пустышки, когда одновременно из страны выкачивается все ее добро и на этом наживается кучка нуворишей? За красивой патриотической пленкой просто скрывается наша боязнь посмотреть правде в глаза и потребовать к ответу тех, кто со времен либерального экономического ужаса 90-х кинул свой народ в бесправие и нищету. Потому что

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО СТРАХ!

Намного легче скрывать свое бессилие за громкой трескотней о любви к Родине, чем попытаться отвоевать свои права. Признаться хотя бы самому себе, что в 90-е годы вместо демократии нас унизили и ограбили и сейчас продолжают делать то же самое, не собираясь делиться даже крошками со своего стола.

Патриотизм – это личина нашего бесправия. Это маска, под которой мы скрываем свою трусость. Патриотизм выгоден властьимущим, он разделяет народы, так как каждому народу подсовывают свой патриотизм в виде почитания своих воров и правителей. Патриотизм заставляет людей думать, что они лучше всех, и не замечать даже своих оборванных задниц и дыр обворованных бюджетов. По мнению патриотов, мы обязаны гордиться страной, которая довела до нищеты своих стариков, вытерла ноги о тех, кто жил собственным трудом, оставила без будущего молодежь. Мы должны гордиться обществом, жестко разделенным на золотую элиту и всех остальных, которые, как рабы, должны обеспечивать процветание этой элиты.

Новые русские будут проедать национальное богатство в Куршевелях, а нам предлагают с патриотическими радостными воплями приветствовать их власть. В России власть и общество всегда были двумя разными и несовместимыми понятиями. Власть никогда не была за народ, она оказывалась либо совсем неприемлемой, либо еще терпимой. С помощью патриотизма нас заставляют любить не Родину, а власть. А Родину в этот момент проедают на роскошных курортах и пропивают в фешенебельных ресторанах.

Многие спросят: почему тогда сейчас власть стала преследовать националистов? Все очень просто:

ПАТРИОТИЗМ – ЭТО БОЛЕЗНЬ!

Те, кто вздумал заболеть ею серьезно, превращаются в махровых нацистов и погромщиков. Между патриотом и нацистом фактически нет разницы. Первый только обманывает себя и других, а второй пытается безумные идеи провести в жизнь. Власти не нужны добровольные помощники, которые пытаются реализовать на самом деле всю ту пропагандистскую муть, которую она льет нам на головы с высоких трибун и из сливного бачка СМИ. Кто бежит впереди властного паровоза, тот под него и попадает.

Власть сама породила нацистов, пытаясь направить социальный протест в нужное ей русло национальной розни, а более верно – национальной резни. Когда националистические молодчики отбились от рук, они оказались не нужны, а то и просто опасны. Вдруг, еще расскажут, как им реально помогали, провоцировали на прямые действия и держали как борзых щенков у своих ног. Оставшись не у дел, нацисты взбесились, и властям ничего не оставалось, как начать на них охоту. Бешеных собак хозяин отстреливает.

Националисты орут абсолютно те же самые лозунги, что и власть, только по своей природной тупости они в них реально поверили и пытаются привести в жизнь. Кто-то делает вид, что болен официальным патриотизмом, ради выгоды, корысти и карьеры. Кто-то заболевает им всерьез. Эта болезнь смертельна: если националисты не лишаются окончательно мозга сами, то им в тюрьмах помогают это делать власти. Можно представить, как на своих попойках олигархи смеются над ущербными националистами, которых они же вызвали к жизни. Ведь…

ПАТРИОТИЗМ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ СЕРЬЕЗНЫМ!

Патриотические настроения становятся реальными, когда страна подвержена внешней оккупации, а сейчас мы празднуем день независимости от самих себя, как праздник. Нас никто не оккупировал, в 90-е годы власть захватили наша мафия и наши олигархи. Бандитам абсолютно все равно, какой они национальности, для них главное – преступный бизнес. Они спокойно между собой делят страну, оставляя нам патриотизм в виде утешения.

Транснациональным корпорациям абсолютно все равно, кто какой национальности, они делят нашу страну, опятьтаки кидая патриотизм в качестве утешительной кости. А мы почему-то должны этим гордиться и радоваться, что мы полные патриоты и обожаем страну, где нас сделали бесправными и нищими. Бороться с олигархами, нуворишами и мафией, разбежавшись по национальным квартирам, невозможно. Те, кто получает с нас прибыль, объединены, а нас заставляют разобщаться и драться друг с другом.

Патриотизм оборачивается «горячими точками», межнациональными столкновениями и взаимной ненавистью. Как будто нам хорошо жить в обществе беженцев, пострадавших от национальной розни и унижений. Если из-за такого полного фантома, как патриотизм, должно страдать столько людей, то зачем он нужен вообще?

Почему страны, которые имеют наибольшее уважение в мире, как те же государства Западной Европы, не провоцируют среди своих граждан чувство национальной исключительности и насильственного патриотизма? Почему во всем мире ненавидят Америку? Не из-за того ли, что там каждому гражданину тоже делают насильственную прививку патриотизма? Но Америка в роли мирового жандарма и всемирного вора может позволить себе быть наглой и патриотичной. А нам зачем культивировать в себе идиотский патриотизм? Чтобы быть объектом всеобщей ненависти и насмешек?

ПАТРИОТИЗМ НЕ ИМЕЕТ СМЫСЛА!

Если кто-то очень хочет показать свою безумную любовь к чему-нибудь, пусть запирается в ванной и демонстрирует. Заниматься любовью на виду – это эксгибиционизм, это безнравственно и аморально. Публичная любовь к вождям, к власти в стране не менее аморальна.

Понятие Родины не определяется государственными границами, территориями или даже расселением кровных родственников. Это личное понятие, и его невозможно навязать другим. Личные вещи не делаются предметом парадов и пламенных выступлений. Это как вывесить в качестве знамени свое нижнее белье.

Кто действительно любит Родину, не будет орать об этом на каждом углу и клясться в своем патриотизме. Тем более он не будет принуждать к этому других или делать патриотизм государственной доктриной. Если нам в качестве национальной идеи подсовывают патриотическую фальшивку, значит, это кому-нибудь очень нужно, значит, кто-то пытается скрыть свою выгоду и выгоду, мягко говоря, не совсем честную и законную.

Вопрос только в том, согласны ли мы проглотить эту наживку, не совсем ли у нас размякли мозги от патриотической трескотни, хотим ли мы сами наесться национальной ложью и быть готовыми поедать любое дерьмо, лишь бы только оно подавалось под патриотическим соусом? Осталось только выбрать: здоровы ли Вы или эпидемия патриотического безумия успела въесться в Ваши мозги и они не воспринимают ничего, кроме сладостного елея, льющегося из телеящика, и криков воров о том, как они любят свою Родину?

Честный человек не может быть патриотом, потому что честь несовместима с патриотической показухой. Умный человек никогда не станет патриотом, так как реально воспринимать патриотические лозунги – это удел глупцов, готовых обманывать самих себя. Уважающие себя люди не купятся на патриотический обман, у них есть свое мнение, и им не нужно подменять его официозной пропагандой*.

ВЫБОР ЗА ВАМИ! БУДЬ ЧЕЛОВЕКОМ, А НЕ НАЦИОНАЛИСТОМ

Чем больше власти говорят о борьбе с нацизмом, тем больше становится нацистов. Их призывы к патриотизму оборачиваются на улицах лозунгами о национальных чистках. Их разглагольствования о державности перерастают в штурмовые отряды под имперскими флагами. Власти никогда не смогут предложить иного способа борьбы с фашизмом, кроме примитивной державно-патриотической пропаганды. Поскольку в ином случае народ сразу поймет, кто отнял у него честно заработанное, сделал бесправным и нищим.

Либеральная оппозиция, брезгливо зажав нос, готова обниматься с нацистами, поскольку у нее уже нет ничего, кроме денег и западной поддержки. Если XX век породил такое чудовище, как националсоциализм, то XXI порождает монстра национал-либерализма, и неизвестно, какой из политических мутантов окажется хуже. Националисты легко принимают лозунги господства частной собственности и свободного капитала, а либералы ничего не имеют против патриотизма, империи и державности. Их кумир Пиночет может показаться скромным экспериментатором по сравнению с теми ужасами, что могут произойти при реализации мечтаний национал-либеральной оппозиции.

В таких условиях любой честный человек, не желающий быть подопытным кроликом имперских проектов, вынужден стать радикальным антифашистом. Национал-патриотическая власть и имперская оппозиция не оставляют нам выбора. Те, кто сегодня останавливает русские марши на улицах, препятствуют националистическим взрывам в национальных республиках и странах бывшего Советского Союза, защищают наши права и наши свободы. Иначе завтра эти марши пройдут по нашим квартирам, и никто не будет спрашивать, хотим ли мы в них участвовать или нет.

С фашистскими силами невозможно договориться, они не понимают человеческого языка, потому что их идеология основана на нашем рабстве. Любые заигрывания национал-патриотов – это средство использовать людей как пушечное мясо для имперских целей. Больные «коричневой чумой» прикрываются любовью к Родине, но чем больше высокопарных лозунгов, тем слабее становится Родина. Они пытаются определить чистоту крови в стране, всегда бывшей многонациональной, стравливать между собой людей разных культур, чтобы истинные виновники нашего бесправия оказались безнаказанными.

Никогда жертвами националистических погромов не станут мафиози, властьимущие или финансовые воротилы. Нас натравливают на несчастных гастарбайтеров и торговцев с рынков, от которых ничего не зависит, чтобы прикрыть господство олигархов и воров, где имеют силу только деньги и власть, а не национальность. Так зачем нам становиться пушечным мясом для этих денег и этой власти?

Антифа – это единственный выход для неучастия в тотальной войне, которая провоцируется внутри общества. Антифа – это единственный способ защитить себя от наступления штурмовиков, которым уже промыли мозги. Антифа – это способ остаться чистым, когда из всех информационных щелей льется националистическая дурь. В конце концов, антифа – это способ остаться людьми в стаде, где главенствуют понятия нация, власть, деньги, доход, империя и иерархия.

Антифа – это способ защиты нашего равенства и нашей свободы.

БУДЬ ЧЕЛОВЕКОМ – СТАНЬ АНТИФАШИСТОМ!

Не надо бояться.

Нас пытаются запугать, потому что сами нацисты – трусы, избравшие путь тупого насилия, и мозги им больше не нужны. Но когда страха нет, нас невозможно победить или принудить отказаться от наших убеждений.

Не надо бояться репрессий власти. Шестерки режима способны только выполнять приказ, но заставить людей отказаться от сознательного выбора они не в силах.

Не надо бояться нас, когда мы закрываем лица.

Это нормальная мера безопасности. Из-под разрезов на черных масках на вас смотрят глаза ваших родных и близких. Мы такие же люди, как вы, просто немного раньше стали защищать свое право на человечность.

Не надо бояться обвинений в радикализме и экстремизме! Стоит человеку сделать шаг в сторону, проявить сколько-нибудь творческой инициативы и смелости, на него тут же вешают ярлык радикала. Мы смеемся над подобными ярлыками. Мы просто остаемся собой и защищаем общество от безумцев, желающих целиком его подавить.

Не надо думать, что от нас ничего не зависит!

От нас зависит слишком много. Больше, чем мы можем себе представить. Борьба идет на улицах, в кабинетах, самое главное – в головах людей. Эта тоненькая книжка – всего лишь маленькая часть нашей борьбы, шаг на пути к всеобщей свободе.

Не надо думать, что все против нас. Кто-то еще не переступил через свой страх, другим промыли мозги, третьи пытаются спрятаться в собственной раковине – дом-семья-работа, не замечая, что хоть завтра бредовые амбиции новых фюреров, жаждущих все большей и большей власти, могут вытряхнуть их из маленького уютного мирка.

Кто не боится – тот выходит из конвейера смерти и остается живым.

НИЧЕГО НЕ БОЙСЯ!

ЗА НАМИ ПРАВДА.

МЫ ПОБЕДИМ.

Прямая речь

Примечания к пятой части

1 Летом 2006 г. были задержаны члены «Славянского союза» (СС) Василий Реутский и Андрей Анциферов (Цифер), а также член группировки «Формат 18» Александр Шитов (Шульц), которым предъявили обвинения по ст. 213 ч. 2 УК РФ (хулиганство, совершенное группой лиц по предварительному сговору или организованной группой), ст. 115 УК РФ (умышленное причинение легкого вреда здоровью) и ст. 116 УК РФ (побои).

2 В розыск были объявлены члены группировки «Объединенная бригада-88» Александр Паринов (Румын) и Никита Тихонов, а также «неустановленное лицо».

3 Качарава Тимур Владимирович (21 августа 1985 –13 ноября 2005 г.) – музыкант, активист антифа, студент философского факультета Санкт-Петербургского государственного университета, убит в результате нападения членами националистической группировки.

4 «Стас очень сильно помог по делу Саши тем, что оказал информационную поддержку. Он сразу включился в дело, но толком ничего исправить уже не мог, было поздно. Решили, что важно обратить внимание прессы, сделали несколько прессконференций, появились статьи в газетах. Это, наверное, помогло посадить тех, кого поймали». – Комментарий Е. Томского.

5 По приговору 19 июня 2007 г. Реутский получил 6,5 лет лишения свободы, Анциферов –5 лет, Шитов – 4 года. Статья «убийство» в приговоре не фигурировала.

6 Выдержки из двух новостных сообщения агентства Regnum: первое – по итогам прессконференции 14 декабря 2006 г., второе – 15 января 2007 г., после решения Нагатинского районного суда.

7 Станислав имеет в виду, например, приговор Свердловского областного суда от 30 июня 2007 г. – от 6 до 10 лет общего режима шестерым участникам сообщества «ЗИГ-88», которые убили человека «из-за неславянской внешности». Еще один несовершеннолетний обвиняемый получил 6 лет воспитательной колонии.

8 15 декабря 2008 г. Московский городской суд вынес приговор по делу. Рыно и Скачевский (несовершеннолетние на момент совершения преступлений) получили по 10 лет лишения свободы, еще пятеро подсудимых – от 6 до 20 лет. 16 декабря СКП сообщил об аресте еще четверых предполагаемых членов банды.

9 Неонацисты среди футбольных болельщиков.

10 Крылов Алексей (15 января 1987 – 16 марта 2008) – житель Ногинска (Московская обл.), убит в центре Москвы группой неофашистов.

11 Бородаенко Илья (Ugler) (1981–2007) – наборщик, активист антифа и экологического движения, анархист, основатель клуба «Бригантина» в Находке. Убит 21 июня 2007 г. при нападении неофашистской группировки на экологический лагерь под Ангарском.

12 Яков Горбунов, член НБП в 2002–2006 гг., исключен за несогласие с Э. Лимоновым в вопросе участия в коалиции «Другая Россия». После раскола создал неофашистский «Национал-большевистский фронт».

13 Коалиция «Другая Россия» – широкое оппозиционное общественное объединение, основано 11–12 июля 2006 г. Среди участников – Объединенный гражданский фронт, нацболы, движение «За права человека». Коалиция организовывала «Марши несогласных», «Национальную ассамблею».

Прямая речь

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ. Современность в контексте истории

Новое Средневековье: восстанут ли умершие монстры?

Выступление Марелова на конференции «Стратегии России: “общество знний” или “новое Средневековье”?», прошедшей в Москве 3–4 апреля 2008 г.

Маятник качнулся. Закат капитализма не представляется дикой ересью на фоне экономического процветания и зрелища либеральной свободы. Свобода и процветание, правда, хорошо видны только на ширмах капиталистического общества в виде самых развитых стран, а в остальных – нельзя даже говорить о постиндустриальном обществе, так как они еще не успели войти в индустриальное. Зато камеры телевидения снимают именно красивые ширмы и довольствуются потемкинскими деревнями потребительского рая крупных мегаполисов. Но ширмы стóят меньше домов, и потемкинскую деревню, как известно, разобрали сразу после проезда Екатерины, а страшный картонный вокзал, который с показушным изуверством сделали фашисты в Треблинке, рухнул от первого намека на приближение войск-освободителей.

Держаться за картинку общества потребления больше невозможно. Картинка не выдерживает навешенной на нее идеологической тяжести и обещаний «конца истории» и потребительского рая. Ни один из глобальных вызовов не разрешается, максимальная степень социального вмешательства правящих олигархий – это затягивание решений проблем и перекладывание болезней на плечи потомков. Радость от того, что худшие прогнозы «Римского клуба» не оправдались, тут же нивелируется новым букетом тотальных вызовов, о котором мирные участники «Римского клуба» еще даже не подозревали.

Переход от динамичного капиталистического общества к статичным общественным отношениям настолько очевиден, что уже не отрицается никем, кроме, может быть, самых неолиберальных ортодоксов. Название для регресса уже придумано – это «постиндустриальное общество». Идиотизм этого клише очевиден даже визуально: не называем же мы феодализм «пострабским обществом», а капитализм – «постфеодальным». Социальной критике правящей леволиберальной идеологии предпочитают более емкое и точное определение – «Новое Средневековье». Критерии, по которым заметно приближение к «темным векам», очень емко в виде 13 тезисов высказал профессор А.В. Бузгалин.

Однако все не так просто. Повкалывав несколько сот лет на заводах и фабриках, нам и нашим семьям вновь придется уйти в крепостную зависимость к феодалам и баринам. Или, с другой стороны, мы вновь осядем на землю и возродим крестьянскую культуру, полностью отгородившись от ужасов мегаполисов с их тотальным доминированием и безграничной экологической экспансией. Средневековье ли нас ждет? В конце концов, при возникновении капиталистических отношений все говорило именно о приходе Новой античности. Под знаком Новой античности прошли и Возрождение, и Великая французская революция. Однако можно как угодно оценивать сегодняшнее общество, но никто никогда не думает называть его античным.

***

«Новое Средневековье» – это было бы слишком просто и ясно. Но, чтобы не быть голословным, представлю свои аргументы, опровергающие 13 тезисов в пользу идеи прихода Нового феодализма.

Итак, первый блок – общественно-политический:

1. Глобализация

Средневековье принимало глобализацию только в духовной сфере, и то у каждой средневековой цивилизации была своя глобальная духовная идея. В общественном же плане все Средневековье прошло под строго противоположной тенденцией локализации. Появление абсолютистских режимов означало закат Средневековья, и абсолютные императоры своим земным всевластием ставили крест на средневековых ценностях. Кратковременные империи раннего Средневековья, будь то королевство Франков при Карле Великом или Арабский халифат, эту систему не нарушают, поскольку их роль в основном сводилась к прививанию общих культурных и духовных ценностей в пределах большого пространства, а политически они распадались практически сразу после смерти своих создателей-лидеров.

Тенденция нового общества прямо противоположна. Глобализация духовности интересует его в последнюю очередь, просто ввиду вымывания таких ценностей, а политическая глобализация поставлена во главу угла и стремится к всеобщему и всемирному охвату, независимо от государственных границ и культурных особенностей. В Средневековье проникновение общественных институтов и ценностей могло происходить только путем уничтожения последних (зороастрийцы в Иране, иудеи в Испании и т.д.). Это была крайне жестокая практика, однако она вынужденно консолидировала малые общества, полностью консервируя их. Сейчас подчинение осуществляется, не обращая внимания на ценностные ориентиры, даже с целью ликвидации последних. Культурные различия теряются сами собой и быстрее, чем в Средневековье. Деградация оказывается более действенной, чем уничтожение. Глобализация сильнее локализации, а мягкая власть лучше обеспечивает всемирное единство, чем жесткий вассалитет с опорой на глобальные духовные ценности.

2. Централизация

Классическая ситуация Средневековья: житель деревни понимает язык соседней области, но через область уже понимает с трудом, а через две – речь становится абсолютно непонятной. Литературный язык – латынь в Европе или классический арабский на Ближнем Востоке – знал только узкий слой элиты. Национальный язык отсутствует как факт, языковая ситуация напоминает сегодняшнее положение в Папуа – Новой Гвинее, где такая же система языковой шахматной доски, когда невозможно выделить основной язык и диалекты. Соответственно, сведения друг о друге распределяются именно по такому же принципу – исключительно горизонтально, на уровне контакта с соседями, без какой-либо централизации. Средневековые центры и города представляют собой закрытые сообщества, сознательно не пускающие в себя никого лишнего. Странники-пилигримы – это носители религиозного сознания, которые способствуют распространению скорее религиозных идей и мифов, а не реальных знаний о других землях. Другая категория странников – торговцы, они не подвержены религиозной экзальтации, но из соображений конкуренции сознательно скрывают сведения о других странах.

В наступающем обществе централизм оказывается общественным стержнем, диктующим правила жизни даже в самых отдаленных населенных пунктах. Новости СМИ буквально забиты сообщениями из мегаполисов, включая чисто бытовые и откровенно развлекательные. В результате житель небольшого города лучше знает, что происходит в Москве, Нью-Йорке и т.д., чем в соседней области. Более того, горизонтальные связи специально обрываются ради абсолютной монополии в отношениях мегаполиса с обслуживающей его остальной территорией. Сейчас из Москвы в США звонить дешевле, чем в соседнюю республику СНГ. Билет на самолет в Европу, оказывается, покупать более выгодно, чем билет на российский Дальний Восток или в Сибирь. Количество туристов, отправляющихся в зарубежные туристические центры, несравнимо превышает количество людей, приезжающих в российскую глубинку, и т.д. Причем это не только российская ситуация, – сознательный разрыв горизонтальных связей ради установления монополии отношений «центр– периферия» становится одним их показателей нового общества.

3. Основные материальные ценности

Экономика средневекового общества исключительно монетарна. Но это не монетаризм торговли, это монетаризм накопления. Повсеместно в Средние века богатство подсчитывается в золоте, серебре, драгоценных камнях, производных от этого ювелирных изделиях и владении участками земли. Все остальные критерии богатства временны и ненадежны, даже фетиш Средневековья – еда и вино – в случае их переизбытка превращается в бедствие, поскольку нет технологий хранения, а цены на рынках падают до неприемлемых. Средневековое богатство – богатство накопительства, рассматриваемое буквально. Какие-либо виртуальные критерии роскоши не принимаются. Нематериальные ценности в Средние века – это синоним духовных ценностей, что не относимо к экономике.

О таком ортодоксальном монетаризме сейчас только говорят последователи Хайека и Фридмана, и то очень тихо, поскольку их взгляды никак не совпадают с реальностью. Экономическое богатство давно ушло из-под реальных оценок и в большей степени вертится на основе спекулятивных величин. Полубандитская пословица в России 90-х годов – «Понты дороже денег» очень четко характеризует критерий богатства в возникающих социальных отношениях. Степень влияния более значима, чем обладание конкретными материальными ценностями, в том числе деньгами, причем значимость имеется в виду именно экономическая, являющаяся синонимом богатства. Сейчас богатство – это не эквивалент роскоши, что осталось вторичным признаком, а признак влияния. Соответственно меры этого богатства становятся виртуальными, спекулятивными величинами.

4. Принадлежность орудий труда

Феодальная экономика уникальна в своей организации тем, что предоставляла работникам орудия труда в их полную собственность. Она могла отнять предмет труда (землю, зерно), сделать бесправным самого работника, обложить его немыслимыми трудовыми обязанностями, но на соху и плуг никто из феодалов особо не покушался. Более того, во многом основная производственная единица в Средневековье – крестьяне – рассматривались просто как продолжение своего орудия труда, некий элемент приложения физической силы. Поэтому мужчина ценился несравнимо больше, а женщина не рассматривалась вообще как лицо, обладающее производственным потенциалом.

Многие заметят, что сейчас орудия труда в виде компьютеров и предметы труда в виде информации могут также принадлежать работнику, но это относительная принадлежность машины работнику в мануфактуре. Да, работнику может принадлежать компьютер, но без единой сети Интернет его труд не имеет выхода, а единые информационнотехнологические сети как раз работникам не принадлежат и никогда принадлежать не будут. Получается, что без объектов собственности информационных олигархий частный компьютер человека становится не более чем пишущей машинкой. С другой стороны, рынок информации, степень ее востребованности и критерии распространения являются исключительной принадлежностью олигархий. И эта собственность сейчас выглядит абсолютной настолько, что даже слабые попытки ее демонополизировать встречают жесткую и однозначную реакцию. Так называемое альтернативное медиапространство по степени значимости напоминает альтернативные религиозные коммуны в Средние века и скорее выглядят интересными социальными проектами, не оказывающими серьезного влияния на господство правящих олигархий.

***

Следующий блок – культурно-идеологический:

5. Идейные ценности

В отношении Средневековья обычно говорят не об идейных, а о духовных ценностях, которые лежали в основе всего мировоззрения того времени. Жители в Средние века не разменивались по пустякам, предпочитая крайности. Очевидно, что постоянное маргинальное состояние общества, готового впасть то в голод, то в эпидемию, то в нескончаемые войны, провоцирующие и первое, и второе, подталкивали людей к радикальному поиску удовлетворения в ином мире. Мир средневекового человека настолько часто оказывался на грани уничтожения, что апокалипсис представлялся желанной и близкой целью. Все мирское априори подлежало уничтожению как производное дьявола. Причем такой подход был характерен не только для народных низов, но и для самой просвещенной части общества. Великий Боттичелли сжег свои произведения, наслушавшись проповеди Савонаролы1. Под лозунгом «сжигания сует» дамы уничтожали свои украшения и выкидывали дорогостоящие наряды. Если мирской жизнью правит дьявол, то отдушина – в духе, а дух только на небесах. Идейный спор Средневековья: застрял ли дух в храмах как островах благочестия или духовность священничества продалась вместе с индульгенцией?

А теперь представьте себе, что какая-нибудь «новая русская» Матрена сжигает свои украшения?! Да даже в пьяном угаре новоявленный босс не позволит себе купеческой удали сжигать деньги, и придворный художник типа Шилова никогда не наслушается ничьих проповедей, кроме «проповеди» биржевого агента и представителя власти. А  Церетели скорее разрушит все чужие скульптуры, чем смахнет пылинку со своих скромных ваяний. Их творения – живые деньги, деньги – мерило удовольствий, удовольствие дает наслаждение. Именно наслаждение становится главным фетишем современного общества, радикально отличая его от Средневековья. Даже если ты не обладаешь сколько-нибудь значительным богатством, тебе доступны наслаждения от целого, значит, ты причастен к основной ценности имеющейся цивилизации. Все Средневековье боролось с наслаждением, теперь наслаждение борется с нами.

6. Характер проникновения идей

Такое ощущение, что в Средние века церковная кафедра выплеснулась на улицу. Проповедь сменяется проповедью, и странствующие адепты создают основное медийное пространство Средневековья. Для предотвращения крупнейшей ереси катаров Ватикан посылает помимо войска своего лучшего проповедника2, и значимость его речей была чуть ли не больше, чем военный поход против ереси. В самих знаменитых крестовых походах момент проповеднический абсолютно довлеет над политическим. Пик средневековой духовности – «Поход детей». Как известно, общество бранило тех родителей, которые отказывались отдавать своих чад в поход на верную гибель. Даже неминуемая смерть этих детей приобретает характер проповеди, но уже проповеди народной в виде знаменитой средневековой легенды о крысолове, уводящем детей под воду из-за неуплаченного вознаграждения за работу. Идеи доминируют над военно-политической значимостью. Когда сарацины предлагают предмет чаяния всех крестоносцев – Иерусалим с гробом Господним, то последние отказываются, потому что их дух не позволяет идти на сделку с сарацинами.

А теперь попробуйте представить, что американцы в Ирак посылают не столько войска, сколько проповедников и духовных пастырей? Или отказываются от контроля над нефтью из-за того, что нельзя о таком договариваться с покровителями террористов? Само предположение об этом выглядит смешным. Проповеди исчезли даже из церкви, их заменили сектантские растяжки: «Что за Бога мы имеем?». Проводник идей новой цивилизации – это развлечения, а все идущие войны рассматриваются как новомодные милитаристские шоу. Теперь ценности в голову вбиваются не проповедниками, а рекламой, и от людей требуется не экстатический порыв для их принятия, а наоборот, полное расслабление для засасывания в болото развлекательного потребления.

7. Оппозиционные ценности

В средневековой морали всегда была очень жесткая и непримиримая оппозиция инородной культуре. Война между ними велась не на жизнь, а на смерть многие века. Если церкви, власти и господствующим ценностям удавалось срубить верхушку язычества, то корни и побеги никуда не девались. Запретное, личностное, телесное, материальное постоянно пробивалось через народные обряды. Слабые уступки в виде «натягивания» религиозных праздников на дни языческих гульбищ выглядели не более чем приемлемым компромиссом. Стоило отойти на пять километров от храма, как церковные песнопения становились неслышны, колокола умолкали и в свои права вступал природно-календарный цикл, требующий соблюдения отнюдь не спекулятивных, а материальных правил. Народная культура начала хиреть, замирать и бальзамироваться с началом умирания высокой рыцарской будуарной культуры. Так тень усыхает вместе со своим престарелым хозяином.

А теперь вспомните, что вы знаете из народной культуры, кроме пары похабных частушек и выступления, так сказать, фольклорного ансамбля, стучащего опереточными каблуками по эстрадным подмосткам? Раньше такого вопроса не возникало, и прелаты веры были вынуждены уходить из мира, чтобы очистить себя от знаний народного фольклора и народных ценностей. Именно последнее и называлось «мирским». Ну неужели новое общество не имеет своей антитезы? Безусловно имеет, но песочные часы перевернулись, и теперь идейной альтернативой возникающей цивилизации становится фундаментализм. Причем фундаментализм не только религиозный. Он на виду, как самый радикальный и заметный. Фундаментальная наука, фундаментальная классическая культура, фундаментальные ценности – это прямые бастионы противостояния господствующим взглядам. И чем больше будет проявляться новое отношение, тем четче станут видны бастионы фундаментализма. Также и в Средневековье попытки примирения фундаментальных ценностей и потребительской культуры выглядят надуманными и только на время спасают от прямого конфликта. Эти два полюса будут бороться друг с другом вечно, пока не погибнут вместе с обществом, которое они раздирают на части.

***

Третий блок – национально-исторический:

8. Экспансия и закрытость

Общество в Средние века – это общество «одного двора», которое может быть расширено до города или области, но никак не больше. Выход за пределы этого круга не то что порицается, а считается отягчающим преступлением. Это отход от системы традиционных ценностей, отход от того мира, который дает фундамент бытия и защиту каждому. Такой подход повсеместен, вспомните знаменитый фильм Куросавы «Тень воина», где красной нитью проходит мысль, что «гора непобедима, пока стоит на месте». Как только правитель выводит войска за пределы своих земель, он терпит сокрушительное поражение. Единственное, что давало силы оторваться от привычного круга бытия, – это религиозный упадок. Этот стимул действовал как на индивидуальном уровне пилигримов, так и для целых общественных движений (основание Халифата, крестоносцы). Соответственно, каждое путешествие превращалось в подвиг и окрашивалось сквозь призму мистического религиозного опыта, пусть даже оно и сопровождалось вполне реальными захватническими порывами. Все остальные, кто связал свою судьбу со значительными перемещениями, рассматривались как маргиналы – будь то маргиналы социальные (разбойники, странствующие студенты), или маргиналы национальные (скандинавы, монголы, венгры в раннее Средневековье), пусть последние и покоряли огромные, более цивилизованные территории. Даже странствующие торговцы, к которым многие испытывали естественную материальную зависть, в социальном статусе были ущемлены и ощущали на себе полупрезрительное отношение общества.

Экспансия – бог нового общества. В отличие от классического капитализма она реже проявляется в прямой форме. Только когда это очень нужно и диктуется необходимостью контролировать ресурсы, в первую очередь нефть (Ирак, Сомали). Прямая экспансия, как и поддержание колониальных режимов, очень затратна, вызывает прямое недовольство местных жителей и опасность своевольничанья местных начальников. Современное общество держится на основе «soft power» («мягкой власти»), правда, держит эта «мягкая власть» намного жестче любой диктатуры. Мягкой экспансии сложнее сопротивляться, потому что она проводится чужими руками на расстоянии. Удобство отдаленной экспансии выявилось еще во времена колонизаторов, когда народы-метрополии вообще не страдали от колониальных войн, оставляя минимальный риск своим подготовленным армиям. Теперь не рискует даже армия, потому что экспансия проводится через деньги, массовую информацию, вдалбливание единых ценностей, местную власть и полную экономическую зависимость от остального мира. Экспансия – процесс постоянный, не связанный с каким-либо порывом и тем более религиозным экстазом. В отличие от средневекового общества современное рушится не от направленности вовне, а наоборот, от замыкания в самом себе. Чтобы постиндустриальный мир существовал, он должен проводить перманентную экспансию, выкачивая ресурсы у других и реализуя собственные политические и социальные потенции.

9. Критерий идентификации

Основная ценность феодализма – земля, и люди привязаны к земле не менее, чем деревья. Соответственно каждый ценен своими корнями, т.е. происхождением, родом в самом тесном кровном понятии. Нации не играют существенной роли, сосед совершенно других кровей оказывается ближе, чем человек одной национальности, проживающий в других землях. Средневековье переполнено примерами межнациональных государств. Крупнейшие державы феодальных времен (Византия, Великое княжество Литовское, Священная Римская Империя, Монгольская Орда) абсолютно не имеют национального стержня. Когда российские ученые устраивают совершенно идиотский спор, каких кровей были приглашенные князья, они не обращают внимания, что звать этих князей приходили представители восточнославянских и финских племен, совершенно различных и по языку, и по происхождению. Средневековая идентификация исходит из земли, а не из нации. «Мы – лотарингцы», «мы – эльзасцы», «мы – провансальцы», а не «мы – французы». «Мы – суздальцы, владимирцы, новгородцы», а не «мы – русские». Самое четкое определение понятия «средневековый житель» – здешний, понимающий язык, обычай, имеющий здесь родственников и, соответственно, защиту своего рода. Религиозная идентификация существенна, но только в момент острых религиозных конфликтов. Средневековое общество экстатично, но в вопросе веры настолько плотно переплетается с бытовой языческой обрядностью, что официальная религиозность тонет в необходимости соблюдения норм календарно-природного цикла.

В буржуазном обществе все решала нация. Француз или англичанин, пусть даже родившийся в колонии, оставался представителем колониальной державы, а не туземцем. Буры, потомки голландцев в Южной Африке, считали себя уже коренными жителями страны, но ни при каких обстоятельствах не смешивались с черными африканцами. Религия отходила на второй план, религиозные предпочтения могли разделять американцев, немцев, украинцев, корейцев и японцев на сколько угодно частей, что не мешало чувствовать им национальное единение. В современном обществе вопрос нации часто является вопросом выбора, но от этого он не перестал быть более жестким. Причем выбор национальности есть не результат прогресса наиболее развитых стран, а часто – продукт суровой необходимости. Во время грузино-осетинской войны один брат мог идентифицировать себя как осетин, второй как грузин, и фанатично воевать друг с другом. В наиболее острых конфликтах национальность есть момент вызова и выбора противостоящей стороны. Вспомните хотя бы конфликты в Югославии или бесконечную войну в Курдистане. Происхождение уже не важно, религия идет как дополнение к национальности там, где это играет существенную роль. Постиндустриальное общество разрешило свободу выбора национальности, но эта свобода означает жесткое самоопределение в конфликте или хотя бы в своем месте под солнцем.

10. Концентрация власти

Вопрос власти в Средние века – каноничен и освящен, аристократия – символ благородства, рыцарство из военных наемников превращается в синоним слияния лучших человеческих черт. Переход из одного класса в другой невозможен или только по высочайшему повелению правителя, держащему в своих руках высшую обожествленную власть. Она сакрализована, и покушение на нее носит характер святотатства. Сосредоточение власти происходит необязательно в одних руках, но оно монопольно именно в плане принятой концепции правления. Даже если у правителя не осталось никаких полномочий, кроме ритуальных функций, эти ритуальные функции всячески демонстрируются и афишируются. Власть – самый заметный политический институт в Средние века. Сравниться с ней может только Церковь, но Церковь выходит за пределы политики, теряя свои купола в бескрайних границах духовных занебесных полей. Светский правитель не залезает так далеко, чтобы в любой момент своей рукой достать подданных и напомнить о собственном всесилии. Основное идейное стремление Средневековья – соединить духовные и светские купола власти. Создать господствующую аристократию духа – монашеские ордена и суфийские братства, самурайские кланы и рыцарские знамена. Каждая из этих привилегированных групп обязательно создает свой кодекс чести, действующий сильнее общегосударственных законов. Понятие «честь» наполняется неслыханным содержанием и доминирует над всем образом жизни. То, что все эти благородные классы всегда являются социальными паразитами, в расчет, естественно, не принимается, так как паразитизм дает возможность им быть благородными.

Современная аристократия духа в лице интеллектуалов напоминает старых загнанных зубров, выставивших рога, чтобы спасти себя от неминуемого вымирания. Так же как у беловежских зубров, у них возникают проблемы взаимного перекрещивания, только вместо кровосмешения происходит смешение идей, все более и более удаляющихся от нужд общества и от всяческого понимания. Реальная власть не отягощает себя словами «честь», «доблесть», «благородство» и прочими радужными клише. Она откровеннее и собственный паразитизм не скрывает от общества, давая последнему возможность даже посмеяться над собой, но власть в постиндустриальной среде не спешит выдавать себя. Если в Средневековье за слабым правителем были видны кукловоды-аристократы, то сейчас кукловоды-олигархи спрятаны в тени настолько, что их случайная демонстрация равносильна проигрышу и потере степени влияния. Источник власти не сакрализуется, но при этом возводятся в абсолют властные рычаги – владение ресурсами, информацией, рынками сбыта. Нынешняя власть не менее оторвана от общества: вместо занебесных тронов она предпочитает отчаливать от нас на роскошных яхтах. Это показательно – мы не видим ее каждый день, не находимся в блеске ее величия, но при этом все сильнее зависим от ее рычагов.

11. Оправдание власти

В Средние века идея власти была сильнее самой власти, особенно в раннем Средневековье. Постепенно это положение сходило на нет. В самых ранних страницах «темных веков» фигура правителя была настолько сакральна, что могла подвергаться ритуальному убийству или ритуальной замене, что для властной идеи одно и то же. Реальными правителями становились полководцы, которые в очень скором времени подпадали под свет лучей божественности. Даже восстания не посягали на сакральную функцию власти. Одно из самых значительных восстаний «Краснобровых» в Китае I в.н.э. закончилось полной победой, и это привело только к появлению новой династии. Идея фикс любого феодального восстания: власть нарушила принцип преемственности, трон захватили самозванцы, и, следовательно, надо восстановить божественный порядок. Необходимость легитимации власти истинных самозванцев приводила к экстраординарным поступкам. В том же Китае крупнейшие морские походы и географические открытия под руководством Женг Хе в XV в.3 делались ради того, чтобы захватившего трон императора признало как можно больше земель и местных князьков, пусть даже и не имеющих представления, где находится этот Китай. Благодарность подданных властитель завоевывал тоже своеобразными поступками, свойственными если уже не богам, то божественным героям. Это могла быть многократно подчеркнутая в дифирамбах храбрость на поле боя, царская милость или, наоборот, беспощадность. Даже когда аристократия реально забирала власть, правитель только по формуле был «первый среди равных», в реальности подразумевалось, что это «первый среди лучших», ибо тогда сакральная власть распределялась среди многих лучших, которые всячески отделяли себя от народа.

Идеологи буржуазии открыли идею, перевернувшую концепцию власти. Божественность потеряла всякий смысл. Дух ушел в сферу морали, а власть возникла благодаря естественному порядку. Игры с естественностью и приближение к природе постепенно из прогрессивной борьбы с прошлым перешли к крайности и превратились в социал-дарвинизм, когда власть перестала скрывать звериную сущность. Потребовалась реализация естественности власти и насилия в фашистской практике, чтобы современное общество отказалось от схемы опускания человеческих отношений до уровня природы. Но поворота обратно, к сакральному, как не было, так и нет. Теперь власть – это, действительно, первый среди равных, при этом первый – не обязательно лучший, он может быть и худшим. Роль правителя определяется не божественностью наследства или его личными качествами, а умением подстраиваться под интересы общества здесь и сейчас и отвечать требованиям тех, кому реально интересна власть. Естественный порядок заменен естественной борьбой монополий и олигархов. Современная концепция власти – это вершина айсберга этой борьбы. Как всякая вершина, она красива и величественна, но сама по себе никуда не плывет, действительно же бóльшая часть айсберга управляет всеми властными пиками.

***

Теперь различия определены, и возникает вопрос: «Зачем нам все это?» С такой же легкостью мы могли найти отличия современного общества от древнего или даже первобытного уклада. Но определение необходимо, хотя бы для поиска путей сопротивления и ухода от неизбежности подчинения. И это диктует необходимость обозначения различий. При феодализме трудами многих в разные времена и в разных странах были найдены пути поиска свободы. Феодальное общество было жесткое, очень часто ставило людей на грань жизни и смерти, но оно не было всеконтролирующим. Уход из него лишал стабильности, но давал свободу. Уходить сейчас особо некуда, это могут быть индивидуальные порывы, но никаких коллективных, автономно существующих общин. Само их наличие подрывает основы монополии системы, даже если они никого не трогают, как, например, община духоборов в Канаде.

Феодализм давал возможность для локализации, достаточно было закрыться в городе-коммуне, чтобы получить свободу для его граждан, а то и замахнуться на соблюдение принципов справедливости и равенства (как, например, в Мюнстерской коммуне 1534–1535 годов)4. Локализация сейчас невозможна. В современном обществе все те, кто не в мейнстриме, смываются волной. В отличие от феодализма оно не застойно и, следовательно, не дает возможности для существования отдельных островков справедливости.

В Средние века был шанс добиться равноправия благодаря автономным проектам. И автономные ремесленные образования жили самостоятельной жизнью, защищая всех своих членов по правилам, принятым только ими. Во внутреннюю жизнь крестьянских общин особо никто не вмешивался, главное, чтобы те выполняли наложенные обязательства да платили подати. Сегодняшний так называемый «третий сектор», мир некоммерческих организаций, отнюдь не автономен. Он жестко вписан в систему как инструмент влияния и используется теми же властными кругами для контроля над обществом и смягчения противостояния в нем.

Особенность сложившейся ситуации в том, что заведомая обреченность локальных очагов сопротивления вынуждает к расширению как его тематики, так и географии. При этом позитивные проекты, т.е. направленные на появление действительных отношений, не совпадающих с ценностями сегодняшнего мира, происходят как можно более незаметно, сознательно не афишируя себя. Получается уникальная ситуация, когда максимально громкое, разрекламированное сопротивление сочетается со столь же максимально закрытыми, нигде не высветляемыми позитивными действиями. Эта ситуация вынужденная, диктуемая именно новым обществом, столь неудачно названным «постиндустриальным».

Локальные протестные настроения никому не интересны и подавляются на корню, если они не имеют глобальной поддержки. С другой стороны, всяческие попытки создания автономных структур бывают сразу жестко подавлены, как только они заявляют о своей серьезности, альтернативности, организованности. Постиндустриальное общество рождает внутри себя сеть автономных ячеек, не спешащих заявлять о себе, для которых любые столкновения с системой – это только внешний видимый край их деятельности. И новые ценности рождаются именно внутри таких сетей, а отнюдь не в культурных протестах против монстра «Нового Средневековья».

Опубликовно в «Новой газете» 22 января 2009 г., № 6

Прямой потомок старых традиций

Выступление Станислава Маркелова на круглом столе 3 июня 2008 г. «Феномен и парадоксы русского демократического социализма: 56-я годовщина манифеста “На пути к единой социалистической партии”. Социалисты и анархисты – участники сопротивления большевистскому режиму»5.

[Станислав Маркелов]: Очень симптоматично, что я несколько выпадаю из общего ряда людей, собравшихся за этим полукруглым столом. Не только потому, что я крайне левый и даже табличку с моей фамилией поставили на левом конце стола, но и по профессии: я оказался в кругу историков и политиков, а я, наверное, человек, к которому упоминавшаяся выше формула меньшевика Церетели о том, что эсдеки решали вопросы здесь и сейчас, относится ближе всего.

Я адвокат и защита прав человека «здесь и сейчас» – это и есть то, что я делаю каждый день на своей основной работе. Я вдруг почувствовал после воспоминаний об этих словах Церетели, что уж если я не революционный оборонец, то по меньшей мере прямой потомок тех старых традиций хотя бы в своей профессиональной деятельности. И кроме того, этот манифест, подписанный в 1952 году в эмиграции группой меньшевиков и эсеров, которому посвящен наш сегодняшний «круглый стол», мне очень близок, как и эта синтетическая традиция объединения двух течений, двух направлений социалистической мысли в России, потому что я всегда, будучи левым, был западником по своим мировоззренческим позициям, но никогда не был марксистом. Это очень редкое сочетание, потому что меньшевики почти поголовно все были марксистами, а эсеры – это все-таки народническое течение, и оно было ближе к левой группе славянофильской почвеннической ориентации.

[Реплика К. Морозова]:.: Но Маркса они не отрицали.

Они не отрицали, но брали его в реформированном виде. Но все-таки нужно учитывать, что это начало ХХ века. А тот документ, который мы сейчас рассматриваем, оказал на всех нас влияние. Причем это не просто так было: собрались эмигранты за чашкой чая и решили, что их стало мало и надо объединяться. К 1952 году эмигрантов социалистического направления осталось уже крайне мало, и вот они решили: поскольку мы все в красной книге (в данном случае «красная книга» в двух смыслах – редкие виды и последние красные), давайте объединимся, чего нам делить-то? Тогда ведь такие объединения произошли и у анархистов (там синдикалисты с коммунистами между собой договорились), и у либералов. Но, как ни странно, эта попытка объединения ознаменовала собой переходный этап. Прежде всего это действительно такая, как правильно говорили, in memoria, буквально надгробный камень над всеми отрицательными чертами народничества и меньшевизма. Я напомню эти отрицательные черты, я думаю, их никто не будет оспаривать, потому что это уже приговор истории. У меньшевизма это безумный ортодоксизм, которым они гордились. Помните, один из лидеров меньшевиков, Аксельрод такой себе псевдоним и взял – «Ортодокс». Это догматизм.

[Реплика П. Кудюкина]: Это не один из лидеров. Это не Павел Борисович. Это Любовь Исааковна.

Да-да-да. Во всяком случае, своим ортодоксизмом гордились все. Это марксистский догматизм. Безусловно. Что в принципе привело к ситуации, когда меньшевиков называли – вечно опаздывающая партия. Это пролетартизм. Все-таки социальная база меньшевиков была крайне узкая. Это именно был пролетариат, ну и, так скажем, определенные национально-территориальные области: Грузия, еврейские общины в виде Бунда, который в 1918 году объединился с РСДРП. КВЖД, кстати. Интересно, мало кто вспоминает, что это просто был меньшевистский оазис – КВЖД.

Что касается эсеров, это, безусловно, акцент и патетика индивидуальных действий, а потом уже отталкивающая практика индивидуального террора. Это, как ни странно, одна из особых эсеровских черт – революционность. Как ни странно, потому что революционность позволила эсерам стать самой популярной, самой массовой партией именно во время революционных взрывов. Во время революций эсеры набирали немыслимую популярность. 500 тысяч человек эсеров это не 500 тысяч бабушек КПРФ в 90-е годы. Это наиболее социально мобильная группа, это в первую очередь молодежь, которая буквально двигала историю. Но что становилось с этими сотнями тысяч, как только революционная волна спадала? По данным царской охранки, в 1912 году внутри страны эсеровских групп фактически не было. Все переместилось за рубеж. Меньшевики держались на уровне профсоюзов, рабочих комитетов, как-то держались, эсеровское влияние упало почти до нуля. Я здесь не могу сравнивать, но присутствующие здесь историки ПСР могут уточнить. А вспомните еще знаменитый спор (по данным из Амстердамского архива), который был между эмигрантскими группами в 20-е годы. Основной аргумент социал-демократов (меньшевиков) был такой: нас намного больше оказалось в Советской России. И это при том, что буквально год-два назад соотношение их было несравнимо больше в пользу эсеров, в пользу народников.

Вот от этих крайностей к 1952 году уже избавились. Другое дело, что, объединяясь между собой, они стали рождать новые мифы и новые заблуждения. И вот мы сейчас во многом испытываем на себе негативные последствия тех мифов и заблуждений.

Первый миф, основной, который взяли и народники и эсдекименьшевики от западных социал-демократов, который мы ощутили на себе в 90-е годы, это что после развала жуткой тоталитарной советской системы простое население, привыкшее к системе социальных гарантий, к стабильному социальному обществу, воспримет именно идеи демократического социализма. Это была глубочайшая ошибка. Это было заблуждение, ударившее по нам, по всем тем, кто в 90-е годы пытался возродить идеи демократического социализма. В первую очередь выкидывают символы во время любых революций. Символ советской системы не отвечал содержанию, это было красное знамя, серп и молот, это была советская демагогия. Что в первую очередь выкинули? Именно символы со всей содержательной частью. Стали говорить, что богатым быть не стыдно. А быстрое богатство какое? Это спекуляция. Стали говорить, что защита прав трудящихся – это несерьезно, над этим надо смеяться. И трудящийся класс...

Да. И ликвидировали министерство труда... Стали втолковывать, что говорить о каких-то народных интересах, коллективных интересах недопустимо, у нас есть индивидуальные интересы, которые выше них. Ну ладно, на народные интересы плевали в советские времена, но у нас хотя бы была система советского патернализма. И таким образом идеи демократического социализма просто рухнули, они не были востребованы во все 90-е годы. Сейчас появилась возможность как-то их возродить, и теперь, возвращаясь к прозвучавшему здесь слову политика, я хочу сделать одно очень серьезное замечание. Я бы не сказал, что ветер дует в наши паруса. Скорее наоборот: если и будет что-то появляться, то это скорее в духе социалистического патернализма. В Аргентине похожая ситуация. Когда советские гарантии совмещаются, ну, скажем, с не очень демократическими тенденциями. Здесь же ближе к авторитаризму, а ля Лукашенко в Белоруссии…

Вот здесь все мрачно, мрачно, мрачно... Я подхожу к тому, что вечный вопрос русской интеллигенции: «А что же делать-то нам осталось?».

Дело в том, что мы сейчас пережевываем все-таки еще один миф, от которого не избавились со времен эсеров и меньшевиков, от которого не избавились те, кто согласился преодолеть ситуацию друго-врагов и пойти на призыв к единым социалистическим действиям, о которых идет речь в манифесте 52-го года. Я заметил: у всех, кто здесь говорил, будь то историки или политики, слово «партия» звучало через фразу. А нужна ли она там, где сейчас партийность не влияет на политическую ситуацию? Реально, сейчас?

Постменьшевистские тенденции можно проявлять в независимом рабочем движении, в протестном движении, которое сейчас возникает и оказывает уже более или менее серьезное влияние на ситуацию. Постнароднические тенденции (безусловно, классическое народничество уже давно в прошлом), но постнароднические тенденции проявляются в новых движениях, в движениях новых левых. Кстати, здесь прямая аналогия, обратите внимание, что даже один из авторитетов новых левых, Питирим Сорокин, тот самый член эсеровской партии, который стал одним из великих социологов ХХ века, был не белым, а красным эмигрантом в Америке. Такое левое народничество проявилось не только в России. Оно очень себя проявило в тенденциях новых левых в Европе и Америке. И естественно, оно сейчас может появляться в экологическом движении, в протестных молодежных инициативах. В антифа-движении, которое сейчас является крупнейшим молодежным движением, безусловно, заметны эти надклассовые народнические нотки, неонароднические нотки.

Да, классическое народничество рухнуло, как и классический меньшевизм. Но свое наследие они оставили. Вот Павел Михайлович Кудюкин говорил о наследии в диссидентском движения, я к этому могу добавить. В 1982 году была попытка воссоздания партии меньшевиков. Это было известное диссидентское дело, и их, естественно, всех пересажали6. Молодежь начиталась трудов Мартова и других лидеров меньшевиков, которые сумела где-то откопать, начиталась и попыталась воссоздать нечто именно с таким названием: партия меньшевиков. Но и народнические тенденции оказали влияние не только на Россию. Вспомните советскую историографию. Даже она отмечала, что национально-освободительные движения развивающихся стран 60-х годов можно называть неонародническими. Я очень не люблю советскую историографию, но я не думаю, что в этом она ошиблась. Это действительно был всплеск надклассовых революционных движений.

Ну и, понимая, что у меня уже времени осталось очень мало, я хочу сказать, что спор, какой у нас будет социализм, наверное, можно оставить на следующий круглый или полукруглый стол, который у нас сейчас получился. А вот вопрос о том, как нам это наследие реорганизовать, какие мысли принять, а какие –- отбросить, это вопрос действительно для обсуждения здесь и сейчас. И вот если мы это сможем сделать, то защищать права человека здесь и сейчас мы сможем намного лучше, кем бы мы ни были по профессии.

Опубликовано 19 января 2009 г. на сайте «Мемориала»: http://socialist.memo.ru

Бесконечный застой, или Почти ностальгия по советским магазинам

Ну, конечно же, вы помните плавленый сырок «Дружба» за 20 копеек. Вернее, помните, если вам за тридцать.

Интересный психологический эксперимент, который я много раз проводил на своих знакомых. С людьми, которые намного старше меня, у меня одни и те же воспоминания, с тем же набором радостей, дефицитов, общих интересов и даже мест тусовок. Но если кто-то младше меня на 2–3 года, то образуется временной провал, дети перестройки помнят все совершенно иначе, как будто бы они уже жили в совершенно другом государстве.

Сегодня, разбирая розовые грезы о телевизоре «Рубин», финском сервелате и сырке «Виола», вдруг обнаруживаешь, что ностальгия не соответствует тому, что было тогда. Воспоминания юности не только у обывателей, но и у ученых с политиками далеко ушли от реальности. Словно это был не застой, а сладкий петушок на палочке, продаваемый цыганами на рынке в виде подкрашенного акварельными красками жженого сахара.

Ностальгия по застою – это извечная мечта России о спокойствии и единстве, когда послезавтра будет то же, что и вчера, а единственным достижением оказывается смена времен года: «прошла весна, настало лето – спасибо партии за это!».

На самом деле общество застоя не было единообразным. Оно, как советский магазин тех времен, состояло из трех разных несовместимых друг с другом частей, где люди жили в совершенно обособленных мирах, почти никогда не сталкиваясь друг с другом. Итак, начнем экскурсию воспоминаний по нашим достопамятным магазинам.

Прежде всего, нас встречала витрина. В отличие от современного магазина, витрина застойного общества всегда имела больше товаров, чем было в самом магазине. Внешняя картинка должна была рекламировать не товары, а образ жизни и поэтому быть ярче, чем сама жизнь.

У нас в стране лозунги заменяли рекламу, как в капстранах, и с той же целью промывки мозгов. Представления для интуристов были похожи на обертки западных товаров, когда под красивой яркой этикеткой содержится безвкусная синтетика.

Это в Венгрии был «гуляш-социализм», у нас в стране венгерский гуляш, наряду с курами и лечо, относились к разряду дефицита. Советскому блоку нужна была витрина перед Западом, и роль витрины хорошей жизни выполняли та же Венгрия, ГДР и частично Чехословакия. Москва – витрина Советского Союза, и каждый, кому посчастливилось приехать в столицу из других регионов, обязан был привезти мешок подарков для всех родственников, так же как советские командировочные – из-за рубежа. Такие витрины были в каждой Советской республике в лице их столиц. Но даже выставка на витрине отличалась от такой же в нормальном магазине. Если, по определению, образцы должны быть открытыми, то советский блок породил закрытые магазины с закрытыми от постороннего глаза витринами, где за непроницаемым для постороннего глаза стеклом могла отовариваться элита. Жизнь этой элиты так же была абсолютно закрыта от всего общества. Спецпайки, спецдачи, спецмашины и спецотдых на спецкурортах – это обязательные элементы жизни тех, кто обитал за затемненным стеклом советских элит. Их было мало, и в отличие от сегодняшних олигархов они не выставляли свои привилегии на показ. Номенклатура времен застоя – это резервация для богатых и властьимущих, отдельная каста, в которую нельзя было попасть, даже наворовав много денег.

Вслед за витриной нас ждет общий зал магазина с тем самым сырком «Дружба» для всех, бутылкой свежеразбавленного кефира и докторской колбасой, если повезет. У большинства людей были радости, но эти радости всегда маленькие, бытовые и едины для всей страны. Победила хоккейная сборная, удалось поймать что-нибудь из дефицита или, наконец, после пяти лет ожидания, переехать из коммунального муравейника в выделенную ячейку в панельном муравейнике.

С затаенной радостью вспоминая те годы, люди говорят: была же уверенность, что такая-то семья получит квартиру через три года. И забывают, что у другой семьи была абсолютная уверенность, что в ближайшие десять лет им ничего не светит. Конечно, память фильтрует плохое, и бесконечные очереди, погони за дефицитом в виде всего самого необходимого и склоки на коммунальной кухне забываются, потому что они недостойны воспоминания. Остается смотреть старые фотографии, где все одеты одинаково серо, будто они из инкубатора, носят одни и те же прически и слабо отличаются от солдат в казарме, встающих по общему приказу и ложащихся по общему указанию телевизора об окончании эфира.

Самое интересное, конечно, было не в общем зале. Все, кто хоть чемто отличался и не входил в официальную номенклатуру, проникали в подсобки. Интересно, что нынешнее поколение даже слабо понимает смысл этого слова, так же как, глядя в упор, не представляет, что такое «положить под прилавок». Именно в подсобках формировались те самые клубы по интересам, где кипела реальная жизнь. Туда проникали любыми путями – через связи, деньги, благодаря излишкам ума, любопытства, переходящего в настойчивость. Поскольку помещений много, но они маленькие, то и группы разделялись на маленькие атомизированные сообщества, подчас не знавшие о существовании друг друга. Когда кто-то из них совсем наглел или они становились слишком громкими, – это вызывало репрессии и дружное недовольство общей массы народа, не имевшей туда доступа.

Кружковщина в подсобных помещениях советского общества – это уж точно не подполье. За одно пребывание там еще не наказывали. Но сама возможность доступа говорила, что ты иной, как минимум не до конца советский и можешь гордиться хоть какой-то толикой собственной независимости. Именно там властвовал дефицит в виде западных товаров или не менее запретных идеологических кушаний – самиздата, тамиздата, специздата и перепечаток на машинке со слепым шестым экземпляром. Жизнь этих подсобных помещений давала ту самую романтику, которая начисто отсутствовала в советском официозе. Даже сейчас можно ностальгировать, смотря на шепелявость Леонида Ильича, но я еще не встречал сумасшедшего, который назвал бы съезды маразматиков под названием КПСС романтичными.

Самое интересное, что помимо чисто возрастных воспоминаний о молодости больше всего ностальгируют те, кто относился к общей массе, довольствуясь сырком «Дружба» и заказами под праздник с добавлением чая грузинского плиточного несъедобного сорта третьего в качестве нагрузки к, так и быть, выдаваемой банке красной икры. Видно, дело не просто в стабильности и отсутствии перемен. Архетип застоя намного глубже. Это мечта Ивана Ильича Обломова о борще ночью как главной радости, это Пошехонская старина, ставшая старой еще до своего появления, это старосветские помещики, радующиеся скрипу двери, которым даже в голову не приходит, что эти двери можно смазать. Если Илья Муромец 30 лет от рождения до появления чудесных «калик перехожих» лежал на печи, то 30 лет лежания входит в образ русского богатыря. Если Емеля дождался чуда, лежа на той же печи, то зачем с нее вставать вообще? В конце концов, чудо придет как-нибудь само, а не придет, то будет какая-нибудь катастрофа в виде ядерной войны, и вот тогда мы все встанем, не важно для смерти или новой победы.

Застой бесконечен, и в блеске сегодняшних супермаркетов я опять вижу ту же самую трехчленную формулу, разбивающую наше общество на не соприкасающиеся друг с другом части.

Одни, как на витрине, живут в основном на Западе, отмывают там деньги, посылают детей учиться в лучшие западные вузы, чтобы они здесь не умерли от скуки, и возвращаются на грешную родину, только чтобы поучаствовать в дальнейшей грызне за место у властного корыта. Делается это тихо, подковерно, чтобы не мешать стабильности, ставшей главным критерием всей деятельности нынешней власти. Последние восемь лет все, что она делает, направлено на ее самоусиление, стабильность и то, что красиво названо «укреплением властной вертикали», забывая, что сверхукрепление лишает любую структуру гибкости. Но олигархически-властная витрина уже создана, и для нас она так же недоступна, как кортеж из «Чаек» и черных «Волг» для советского обывателя.

Не надо говорить, что власть не думает о народе. Думает, оставляя те же самые бытовые радости, что и тридцать лет назад. Канал «Спорт» с обязательными нашими победами, пускай даже и купленными на деньги корпораций, «Евровидение» и как превеликая радость, поездка на пляж в Турцию или Египет, если хватит денег. Да, конечно же, я забыл о сырке «Дружба», но поскольку у нас общество модернизировалось и термин «застой» никто не вспоминает, то сырок «Дружба» заменяем на «Сникерс», хотя, по-моему, тот плавленый сырок был вкуснее и полезнее, чем засовываемая в нас из рекламы липучая гадость.

Все, кто почему-то не хочет удовлетвориться «Ксюшей – юбочка из плюша», лезущей к нам из телеящика, разбегаются по тем же самым маленьким коморкам. Это опять-таки не подполье. Их никто не выгоняет из душных клоповников, потому что там они мелки и безопасны. Сами условия не позволяют собираться большими группами и объединяться с другими подобными тусовками. Те, кто слишком вылезает наверх, громко кричит или пытается всех объединить, получают по голове, подчас буквально. Единственное достижение пока, что понятие дефицита потеряло продуктово-вещественный характер и превратилось в информационный интерес маргинальных кругов. Теперь вместо джинсов и перепечатки Булгакова друг другу дарят реальную информацию как самое ценное, что поддерживает уголек общения между такими же, как ты. Воистину, времена меняются – застой остается.

Вопрос только: надолго ли эта самая устойчивая в России система? Можно поразмышлять, тем более времени для обсуждений у нас будет очень и очень много. Главное – не кричать о своих выводах слишком громко, чтобы не вылезать из своих подсобных клоповников, где так удобно пережидать новый бесконечный застой.

Опубликовано 18 ноября 2008 г. на сайте Института верховенства права: www.ruleoflaw.ru

Игорь Подшивалов и Прямухинская Вольная артель

Выступление Станислава Маркелова на Прямухинских чтениях в июле 2007 г.

У меня с вольной артелью интересные ассоциации. Здесь на конференции присутствуют в основном историки и журналисты... И самое главное – философы. И почти у всех основные ассоциации связаны с именем Бакунина. А у меня это – топор, бревна, лопаты... Вольная артель – это конкретная работа на конкретных участках. Столбики до сих пор еще стоят, и они были поставлены не только мной, но и Игорем Подшиваловым. Мы тогда были в параллельных бригадах. Я организовал бригаду из «панков», а «Атаман» (И. Подшивалов) как-то не очень с ними сдружился и сам организовал бригаду из более идейных анархистов. Кстати, именно в Прямухинской Вольной Артели и произошло мое знакомство с Игорем, и я помню свое удивление этим человеком.

Дело в том, что я никогда не был анархистом по своим взглядам.

Я на все это смотрю как бы извне, и это очень удобно, так как можно видеть объективно и плюсы, и минусы анархистского движения. Волею судеб, с начала 90-х годов, даже с конца 80-х, развитие различных анархистских групп происходило на моих глазах. В положении вольного наблюдателя я видел появление, зарождение, распад различных по названию анархистских групп, состоящих из одних и тех же людей. Количество организаций всегда превышало количество людей! И попробуйте тут мне возразить... Однако личность Игоря Подшивалова решительно выходила за рамки сложившегося у меня тогда образа анархиста современной России, а сейчас можно сказать – и современной истории.

В конце 80-х самой крупной анархической организацией был КАС – Конфедерация анархо-синдикалистов. Я, как вольный наблюдатель, прекрасно понимал, что они ни в коем случае никакие не синдикалисты – в классическом понимании этого слова. Это скорее аналог студенческого анархизма, нравится это или не нравится старейшим членам КАС.

Потом, в 90-е годы, оно вообще перестало быть движением и превратилось в круг – достаточно замкнутый. Это был круг людей, варящихся в собственном соку, сконцентрированных на внутренних проблемах движения – кто, как и что делает, каких взглядов придерживается и т. д., оторванных от действительности и не отвечающих на общественные вызовы 90-х. Так возникла «своя среда», которая, с одной стороны, почти не обновлялась за счет прихода новых людей, а с другой – не выходила вовне с какими-либо действиями.

И из этой среды Игорь Подшивалов резко выпадал. В России связь между диссидентством и современным протестным движением практически отсутствовала. Если и были лево-радикальные или анархистские проявления среди диссидентского движения, то они потом никак не вливались в анархистское движение, за редкими, единичными исключениями. Что же касается Подшивалова – тут была прямая связь. Он начал свой путь от протестного литературного движения (альманах «Свеча»)7, а потом, по мере роста его идейной и общественно-политической активности, выработал анархистские взгляды. И поэтому довольно органично перешел от протестных выступлений конца 1980-х годов, в которых он принимал самое активное участие, прямо в 90-е годы.

В принципе, людей со сходной биографией было очень много, но на другом идеологическом полюсе. Это либеральные диссиденты, пришедшие из правозащитной либеральной оппозиции 70-х –80-х годов, ставшие в 90-е ярыми либералами и работающие в правозащитных организациях вплоть до сегодняшнего дня.

Но в левом движении, даже в его умеренных крыльях, такого не было. В этом отношении личность Игоря Подшивалова была уникальной.

Второй аспект. В 90-е годы левая кружковщина уже не соответствовала массовым социальным протестным движениям конца 80-х. Я думаю, все помнят массовые выступления по экологической и социальной тематике, собиравшие сотни тысяч активных участников – шахтерские забастовки, выступления на волне Чернобыля и др. Многие ли из участников той протестной волны остались в кружках 90-х? Я таких не знаю. Но те, кто остался, «не поступились идеологическими принципами». Я имею в виду постулаты – не важно, какие: анархические, cоциалистические, социал-демократические, синдикалистские... Эти «принципиальные» сохранились в «заспиртованном» cостоянии в 90-е годы. Иногда это действительно происходило в заспиртованном состоянии – из внутреннего протеста кто-то сбивался в глобальную пьянку.

А Игорь вышел из протестного движения и был одним из инициаторов этого движения у себя в Иркутске. При этом он умудрился сохранить прежний подход и в 90-е годы.

Посмотрите на биографию Игоря Подшивалова и сравните ее с деятельностью других лиц, групп, действующих активно, – неважно, анархисты они или не анархисты – в 90-е годы. В основном это были попытки научной деятельности или же образовательные проекты. А Игорь Подшивалов всегда появлялся там, где была хоть какая-то возможность повлиять на ситуацию в стране. Если возникала социальная протестная деятельность – он появлялся там. Когда возникали какие-то организации, как Прямухинская Вольная артель, он появился в Прямухино. До этого, насколько я знаю, он и близко не приближался к среде, в которой здесь оказался.

Представьте себе, что человек абсолютно консервативных взглядов – жутко традиционалистских взглядов – оказывается в среде: 15 панков, 10 хиппи, 5 идейных анархистов, несколько левых разгильдяев – но при этом все упорно работают. Да, да – не удивляйтесь. Это относится к периоду не упадка, а взлета Прямухинской вольной артели. Столбики, ими вкопанные, стоят более десяти лет, – не знаю, кому они нужны, но – стоят. И пруд до сих пор стоит очищенный (вот тут меня поправляют – зарос наполовину…).

Что для меня было удивительным в личности Подшивалова, так это его уникальная способность адаптироваться к любой ситуации. Закончилось все это тем, что последний прием в КАС происходил здесь, в Прямухине – панков туда принимал Подшивалов. А ведь с самого начала он объявил, что ненавидит всяких панков. А потом они ему понравились! И он им понравился.

После Прямухино наиболее активная сфера деятельности Подшивалова была связана с протестными лагерями «Хранителей радуги». Но до 1996 года (а это ростовский лагерь)8, т.е. до «Хранителей радуги» Подшивалов долгое время вообще не занимался экологией, и подобная форма лагерей ему вообще не была знакома. И вот это стало для него новым делом, где он мог проявить себя. Но он и тут пошел против волны, поскольку во многие структуры в этих лагерях, в их организацию он не вписывался. Но при этом он не пытался подстроиться под систему, а сам перестраивал систему путем ее реорганизации, что для совершенно дезорганизованной экологической и анархистской среды было непонятно. Он пытался ее построить на идейных принципах, что порождало достаточно серьезные конфликты.

Однако, если мы возьмем все крупнейшие акции, которые проводило либертарное движение в 90-х годах, то практически во всех ведущая роль принадлежала Подшивалову. Мне вспоминается Сартр и его замечательная формулировка, что настоящее человеческое счастье – это когда человек умудряется навести порядок в хаосе. Подшивалов, возможно, не читал Сартра, но он был именно таким человеком. Ему очень часто приходилось попадать в хаос, и ему при этом удавалось, и не раз, навести в нем порядок.

Здесь, в музее9, я прочитал на одном стенде, что Прямухино – это некая утопия. В 96-м году это для нас не было утопией. Перефразирую: для нас это была реализованная утопия. В конце концов, именно здесь заработала система вольной организации труда. Люди трудились даже не за еду: мы сами добывали еду, собирая грибы и ягоды, чинили кровли у соседей и пр. А система работала, потому что такая организация труда людям нравилась, они с готовностью шли на тяжелый физический труд. И это во многом было заслугой атамана Подшивалова.

Кстати, интересно, что ввиду молодежного, а во многом и маргинального характера анархистского движения, оно никогда не признавало традиционных ценностей. А вот Атаман совмещал в себе вещи несовместимые: жесткие анархистские убеждения и принадлежность к традиционным структурам.

Он действительно был атаман казачьего войска! Как это стало возможно, что он поддерживал традиционные ценности и пытался объединить их с необузданным вольным анархистским духом? Оказалось, что возможно.

Есть понятие «неожиданная смерть», когда жалко потерять человека. И безусловно, так было с Игорем Подшиваловым. Но с позиции истории, даже по прошествии года становится понятна та грань, за которой дальнейшее совмещение столь разных течений уже невозможно. В последние годы и сам Игорь это понимал – я сужу по нашей переписке. Он уже не мог находиться на развилке, поддерживая и дорогие ему традиционные ценности, и анархистские идеи. И эта внутренняя конфликтность, противоречивость фигуры Игоря была всегда заметна. С другой стороны, это был человек, которому все отдавали должное. Он был единственным, кто мог сохранить идейность там, где другие ее теряли, и мог выстоять там, где общая волна двигалась в другую сторону.

Пусть это мое субъективное мнение, но мне кажется, что Прямухинская Вольная артель в жизни Игоря Подшивалова была одним из ярчайших явлений. Потому что здесь сочетание традиционных подходов и стремление к реализации анархистских идей нашли довольно полное выражение. Он смог это реализовать, и это не вызвало никаких конфликтов. Наоборот – только приятие.

Идеология левого движения в 90-е годы – это постоянные протестные акции. Антивоенное движение против войны в Чечне, экологическое, социальное... Что говорит на это обыватель: «Вы только протестуете и не даете никаких позитивных примеров, у вас их нет. Вы не можете создать ни мощный профсоюз, ни мощную политическую организацию и пр., и пр.». Прямухинская Вольная артель была той самой позитивной альтернативой, которую можно было предъявить. Она была создана без денег и без указки сверху. Заслуга Игоря Подшивалова состояла в том, что он смог реализовать эту утопию.

Если считать, что левые идеи реализуемы через 150 лет, то в таком случае все движение превращается в движение мечтателей, далеких от жизни и видящих какую-то перспективу только в рамках научной дискуссии. Но – попытаюсь закончить.

Взгляды Игоря Подшивалова и мои могли сильно отличаться. И мы это прекрасно понимали – при самых дружеских отношениях. Но я глубоко уважаю людей, которые могли делом доказать, что либертарное движение – это не научная фантастика и не взгляд какого-нибудь провидца, наподобие Белинского, который говорил в 1842 году, что через сто лет у нас будет замечательная жизнь. Ничего хорошего через сто лет не было.

А вот то, что анархисты сделали свою баррикаду на второй день трехдневного противостояния на ступеньках мэрии в 1991-м, было всегда предметом гордости Игоря.

По материалам сборника: Прямухинские чтения. М., 2008 г.

Два мира, две смерти

У нас и в Европе не только живут по-разному, но и по-разному умирают. Во всяком случае, общественную значимость вызывают абсолютно разные смерти, и последствия этих трагедий тоже чуть ли не противоположные. Чтобы не говорить загадками, предлагаю просто включить телевизор и сравнить первые темы новостей у нас и на любых европейских каналах.

огда просматриваешь телепрограмму, создается впечатление, что Россия никак не может вырваться из глубокого и беспредельного траура. Так и ждешь, в память о советских временах, «Лебединого озера», неизменно отплясываемого на экранах в честь очередного почившего генсека. Ловя себя на подобном сравнении, не можешь отделаться от вопроса: патриарх же ведь не генсек, не глава государства? Церковь – общественная организация. Почему вся страна должна впадать в траур из-за смерти главы общественной организации? По официальной статистике, воцерковленными у нас являются 4% граждан, для остальных верующих церковь – это скорее дань традиции. Но если включаешь телевизор, такое ощущение, что мы живем при теократической деспотии и никаких событий, кроме доставки икон и чьих-то мощей из одного пункта поклонения в другой в нашей стране не происходит. А уж смерть Алексия10 обязана быть личным горем каждого. Хорошо еще, что не устроили давку на похоронах, как было, когда умер Сталин.

Безусловно, смерть главы главенствующей конфессии – важное общественное событие, и очень бы хотелось, чтобы оно стало поводом для обсуждения серьезных вопросов. Например, мог ли Алексий, возглавляя церковь в самом проблемном советском регионе – Эстонии, добиться таких церковных высот без крепкого сотрудничества с компетентными органами? Особо циничные граждане уже тихонько напевают себе под нос песенку Пугачевой: «Ах, какой был мужчина, настоящий полковник». Или как с христианскими ценностями связан безакцизный провоз спиртного и табака, на чем богатела церковь в 90-е годы? Вроде алкоголь и курево пока у нас не заменили ладан и не стали предметом церковного культа. Можно было бы еще порассуждать на тему, точно ли все деньги, собираемые чуть ли не путем государственного рэкета со всей страны, пошли на храм Христа Спасителя, в котором столь торжественно отпевают усопшего? Или же на эти деньги можно было построить целый городок из храмов Христа Спасителя? Но вместо ответов на эти и еще многие другие вопросы нам показывают реалити-шоу, делая из интимного вопроса смерти человека и личного горя его близких и родных чуть ли не сериал «Похороны за стеклом».

На фоне желания немедленно причислить Алексия к святым замечательно выглядят российские комментарии на события в Греции по поводу трагической гибели подростка от пули полицейского11. Вся аналитика официозной журналистики примерно сводится к двум посылам: «они там с жиру бесятся» и «они с ума посходили, устраивают столько шума из-за гибели какого-то молокососа».

Только эти комментарии не ложатся даже как текст под картину греческой революции. Можно ли «беситься с жиру», подставляя себя под водометы и пускаемый полицией газ? Если бесится с жиру греческая молодежь, то почему вся страна поддержала их требования, объявив всеобщую забастовку? Или что, страна сама сошла с ума и решила коллективно взбеситься с жиру?

Даже вошедшее в нашу официальную догму противопоставление российской духовности и западной распущенности в данном случае никак не выполняется. В Греции тоже православие, и страна настолько пропитана принципами именно православного христианства, что может послужить примером даже для российских радетелей церкви.

Не имея официальной версии, попробуем сами объяснить, почему у нас и в Европе такое разное отношение не только к жизни, но и к смерти.

В России важен официальный статус человека. Чем выше он забрался по иерархической лестнице, тем больше ему уважения и, как сейчас выяснилось, тем активнее ему приписывают святость. Святым у нас становятся по должности, и ожидание нового патриарха похоже на чаяние нового святого. Газеты прямо пестрят заголовками: «В ожидании нового духовного отца». Причем это газеты не церковные и не религиозные, а самые что ни на есть светские и даже развлекательные. Когда насильственно становятся родителями – это плохой признак. Я почему-то думаю, что уж кого-кого, а отцов, в том числе и духовных, каждый человек может определить себе сам.

По государственной доктрине власть безгрешна и окружена ореолом абсолютной самоценности. Те, кто добился в ней высшей ступеньки, сразу становятся отцами нации и святыми по статусу. Мы точно следуем византийским правилам, где каждый новый император автоматически становился святым. В эту доктрину никак не вписывается, что смерть простого подростка может стать общенациональным событием, а на его похороны без всякой рекламы и круглосуточных репортажей по телевидению соберутся 5 тысяч человек. У нас личная инициатива должна быть санкционированной, иметь государственную поддержку и всестороннее освещение в СМИ. Вот тогда получится «хорошо организованное стихийное личное горе каждого россиянина».

Во время похорон Алексия центр Москвы был перекрыт, даже киоски не работали. Проходя по пустынным улицам и не имея возможности купить бутылку воды, я думал, почему обязан мучиться из-за смерти человека, к которому не имел никакого отношения. В Греции люди испытывают неудобства ради того, чтобы отменили реформы, ущемляющие интересы большинства жителей. Для такой цели можно перетерпеть и беспорядки на улицах. Но терпеть из-за телешоу под названием «Смерть патриарха»? Нет, уж лучше вовремя переключить кнопки телевизора на любой нероссийский канал, если, конечно, к нему есть доступ, или выкинуть телеящик вообще.

Опубликовано в декабре 2008 г. на сайте Институте верховенства права: www. ruleoflow.ru

Прямая речь

Примечания к шестой части

1 Согласно преданию, 7 февраля 1497 г. во Флоренции Сандро Боттичелли сам бросил несколько лучших своих полотен на мифологические темы в «костер тщеславия», устроенный по наущению Савонаролы из предметов роскоши.

2 В 1206–1207 гг. среди катаров проповедовал Святой Доминик – Доминик де Гусман (1170–1221), основатель ордена доминиканцев.

3 Женг Хе (1371–1435) – китайский флотоводец и дипломат, в 1405–1433 гг. совершил семь военно-торговых экспедиций в Индокитай, Индостан, Аравию и Восточную Африку.

4 Мюнстерская коммуна – теократический режим анабаптистов в Мюнстере (Вестфалия). В осажденном городе было конфисковано церковное и монастырское имущество, отменены долги и деньги, введено уравнительное распределение предметов потребления и общность жен. Просуществовала 14 месяцев.

5 Круглый стол организован НИПЦ «Мемориал» и Фондом Плеханова. Публикуется в сокращении.

6 «Дело социалистов» – Бориса Кагарлицкого, Павла Кудюкина, Андрея Фадина, Юрия Хавкина, Владимира Чернецкого, Михаила Ривкина, входивших с конца 1970-х годов в левый неофициальный кружок. Издавали самиздатский журнал «Левый поворот». Арестованы в апреле 1982 г., вскоре освобождены все, кроме Ривкина, осужденного на 7 лет лагерей.

7 Издававшийся в 1983–1984 гг. группой студентов Иркутского государственного университета самиздатский альманах. См.: Подшивалов И. Альманах «Свеча»: правда и вымысел.: http://avier38.livejournal.com/71531.html.

8 26 апреля 1996 г., через 10 лет после катастрофы в Чернобыле, было принято постановление о возобновлении строительства Ростовской (Волгодонской) АЭС. В 1996–1998 гг. «Хранители радуги» организовывали летние лагеря протеста рядом со стройплощадкой. Милиция и администрация препятствовали проведению лагерей: неоднократно громили лагерь, избивали и задерживали пикетчиков. В марте 2001 г. был введен в эксплуатацию первый энергоблок РАЭС, в 2010 г. – второй блок.

9 Музей Бакуниных в селе Прямухино.

10 Патриарх Алексий II скончался 5 декабря 2008 г.

11 7 декабря 2008 г. в афинском районе Эксархия был убит полицейскими 15-летний подросток-анархист Александрос Григоропулос. В тот же день в Афинах начались массовые беспорядки и столкновения с полицией. 10 декабря в Греции началась общенациональная забастовка. В годовщину событий, 6 декабря 2009 г., в Афинах вновь начались массовые беспорядки.

Прямая речь

Эпилог

Я устал встречать своих знакомых в криминальных хрониках. Я устал от того, что я открываю уголовные дела и первым же пунктом обвинения идет то, что человек является представителем движения антифа. И за это не только предъявляют обвинения. За это арестовывают и сажают.

Я устал читать криминальные хроники и ловить списки убитых. Это уже не работа. Это уже вопрос выживания. Нам нужна защита от нацистов. Нам нужна защита от мафиозных властей. Даже от тех же правоохранительных органов, которые просто часто прислуживают им. Нам всем нужна защита.

И мы прекрасно понимаем, что кроме нас самих, нам больше никто, никогда эту защиту не даст. Ни Бог, ни царь, ни закон. Уже никто. Только мы сами. И вот тогда, когда мы поставим друг другу плечо, когда мы сможем друг друга защитить – только тогда мы прорвемся. Надеюсь что это будет.

Станислав Маркелов,
из речи на митинге. 30.11.08

Каким он был

Каким он был

Вступление

Вследующем разделе сборника собраны воспоминания о Станиславе Маркелове. Их писали очень разные люди. Разные по своим взглядам и по своим занятиям: правозащитники и экологи, социал-демократы и анархисты, либералы и коммунисты. Разные по степени своего знакомства со Станиславом, по степени своей близости к нему. Одни знали Стаса в течение долгих лет, другие всего лишь несколько раз встречались с ним. Одни были его соратниками по правозащитной деятельности, другие – его идейными единомышленниками, третьи больше знали его в «частной жизни».

Оттого и воспоминания о Станиславе получились такими мозаичными, разными по своей стилистике, акцентам, размерам. У кого-то это краткая зарисовка, у кого-то – подробная статья. Мы, составители сборника, старались как можно меньше редактировать собранные нами тексты. Ведь они, в своем многообразии и многоголосице, представляют Станислава с различных сторон: такого разного и такого цельного человека. (Хотя, конечно, и здесь сказано о нем далеко не все и не всеми, от кого бы нам хотелось получить воспоминания). Но не меньше, чем о Станиславе, эти воспоминания говорят о нас с вами, об общественном движении, о России, о жизни, в которой Станислав оставил такой заметный след.

Каким он был

Рябов Петр. Он был...

Ты никогда не будешь старым
Угрюмым мрачным ворчуном,
Понявшим: жизнь пропала даром
И сожалеющим о том.

Но вечно юным зубоскалом,
Жизнь превратившим в карнавал,
Успевшим совершить немало,
Убитым в спину наповал.

28 января 2009 г.

Не каждого

– Ну и ну! – громко возмущался рядом со мной пожилой полный мужчина в сером пальто. – Дожили! Выходит, каждого из нас могут вот так вот запросто в центре Москвы среди белого дня застрелить из пистолета!

– Не каждого. Каждого не нужно, – тихо отвечаю я. – Это еще надо заслужить.

Он замолчал и угрюмо задумался.

Дело было на Пречистенке, около дома № 1, двадцатого января 2009 года около тринадцати часов.

Две смерти: 2009–1989

Декабрь 1989 года.

Москва хоронит академика Андрея Сахарова. Действительно – вся Москва. (Где-то сейчас эти сотни тысяч людей, куда они подевались? Или в них что-то куда-то подевалось?) Это не преувеличение. Тысячи, тысячи, тысячи людей в жуткий мороз, зябко кутаясь, поеживаясь, тянутся длинным-длинным шествием по молчащим улицам. Ощущение дикого, смертельного холода и холодной тоски. Но и какой-то светлой грусти. Умер тот, кого многие называли «совестью России». Умер в пожилом возрасте, в своей постели, на пике славы и признания, в разгар борьбы. Неугомонный Евгений Евтушенко разразился стихотворением, которое в виде листовки покрыло стены города. Из него помню две строчки:

Мы потеряли Первозванного,
Который Правдой Русь крестил.

Пусть, как обычно у Евтушенко, – напыщенно, высокопарно и безвкусно, но так, и правда, чувствовали многие: «Совесть наша умерла».

Стаса Маркелова мы все считали «нашим защитником». Как же это удобно: один человек – твоя совесть, другой – твой защитник. Но когда они уходят – что остается? Самому быть себе совестью, самому быть себе защитой? Но как это?

Итак, декабрь 1989-го. Тоска и надежда. Нас много, мы победим. С нами вся Москва, весь народ. Сахаров умер, пожив достойно и долго, его дело будет продолжено. Его «Карфаген должен быть разрушен!», возглашаемое с трибуны Съезда народных депутатов, скоро сбудется. Карфаген будет разрушен.

А вот – январь 2009-го. Москве нет дела до Стаса и Насти – убитых такими юными. Москва не знает, не желает знать о них. Мало ли убивают адвокатов и журналистов. Москва реагирует, как Швейк на убийство в Сараево: «Кого надо, того и убили».

На Пречистенке – негустая толпа потерянно жмется у обочины под недовольными взорами милиционеров. Свечи на снегу, на каплях крови. Милиционеры охраняют – то ли нас, то ли – от нас.

Я пытаюсь представить себе, что было бы, если бы сюда пришли вдруг все друзья и знакомые Стаса; все те, кого он согревал своим буйным хохотом; кому помог, как умел – по-адвокатски или по-человечески: все социал-демократы, анархисты, правозащитники, антифашисты, отказники от воинской службы, участники экологических лагерей «Хранителей Радуги», Прямухинской Вольной Артели, «Мемориала». Если бы пришли и встали вокруг все те, кого Стас защищал: зверски избитые ОМОНом сотни жителей башкирского Благовещенска, химкинцы, борющиеся за спасение своего леса, рабочие целлюлозно-бумажного комбината в Советске под Выборгом, захватившие свой завод (власти применили против них оружие), родственники мирных чеченцев, замученных российскими военными... Если бы они все собрались и вышли на эту улицу – неужели ничего бы не изменилось в мире?

«Две смерти» – так называлась одна из последних статей Стаса. В ней он сравнивал подобострастную и лицемерную реакцию российского общества на смерть высшего церковного иерарха и реакцию греков на убийство полицией мальчика-анархиста. Сравнение выходило явно не в пользу России. «Две смерти» – название пророческое. И я невольно сравниваю нашу реакцию – реакцию общества и свою – на другие две смерти: тогда, в декабре 1989 года, и сейчас, в январе 2009-го.

Миф

Долговязая фигура, зычный хрипловатый и теплый голос, раскатистый, буйный смех. Шутки-прибаутки. Бесшабашная бравада. Колоритные фразочки, вроде: «Да что нам, кабанам лесным?» Ему и в самом деле море по колено или так только кажется? Галантность в отношении к барышням. Дружелюбие. Хипповские словечки: («герла», «пиплы», «ксивники» и пр.) обильно и подчеркнуто стильно украшают речь. Речь – вкусная, игривая, переливающаяся. Безуспешные попытки острыми разухабистыми словами слегка смягчить свой, рвущийся наружу, пафос романтика, прикрыть чересчур явную доброту и сентиментальность.

Стас, между прочим (это мне кажется важным!), очень увлекался мифологией. В Прямухино читал нам лекции о мифологических героях русских сказок – Бабе Яге, Кащее Бессмертном, вскрывая их архетипическую природу, очень любил читать сказки народов мира – не адаптированные для детей, а неприглаженные, аутентичные, часто жутковатые. Он всегда интуитивно тянулся к Мифу. Миф оформляет мир, структурирует и оживотворяет его, задает миру смыслы. Назвать вещь, наречь ее – значит: создать.

Стасу, как мифотворцу, не было равных в наречении людей, в придумывании прозвищ. Этот балагур, острый на язык, давал своим друзьям и знакомым клички («погонялова» – говорил Стас), прилипавшие намертво – точные, сочные, выразительные. Как-то я сказал ему то же, что княжна Мэри сказала Печорину: «Я предпочел бы попасться в лесу на нож разбойника, нежели тебе на язык». Я всегда радовался, что не получил от Стаса никакой клички (а сейчас даже жалею – вот и еще что-то осталось бы во мне от него). Но среди нас сейчас ходят, пожизненно нареченные Стасом: Наташа-«Ватрушка», Рита-«Лобстер», Оля-«Гангрена». А вот «Атамана» уже нет... – так Стас нарек Игоря Подшивалова1, с которым подружился в Прямухино в 1996 году.

Вообще, он очень любил языковые игры – не только из любви к Мифу, но и от избытка, игровой полноты творческих сил. Помнится, в Прямухинской Вольной Артели 1996 года Стас, только что закончивший вуз, стал заводилой и вожаком целой тусовки анархо-панков и постоянным лектором на наших вечерних собраниях. Он знал исключительно много и мог рассказывать то про историю социализма, то про мифологию, то про хипповскую Систему, то про эстетическую утопию Рихарда Вагнера, – хотя любил прикидываться невеждой. Так вот, в Прямухино 1996 года мы развлекались со Стасом весьма оригинальной забавой, а именно: русско-русскими переводами. Я говорил какую-нибудь «заумную» философскую фразу. Стас делал вид, что не понимает ее смысла (он любил пользоваться личинами – то невежды, то принципиально «беспринципного» и «безыдейного» человека, то брутального апологета хаоса, – это было частью игры), я делал вид, что верю ему и терпеливо растолковывал, после чего он... переводил ее на хипповский слэнг. Как и следовало ожидать, выяснялось, что слэнг хиппи не оченьто пригоден для высокой философии.

Но было весело. Судите сами. Например: «Категорический императив Канта,– говорил я, – гласит: поступай так, чтобы максима твоей воли могла стать принципом всеобщего законодательства». Стас переводил: «Двигай так, чтобы твои заморочки в натуре пришлись по кайфу пипловой тусовке». Или: «Все действительное – разумно, все разумное – действительно» (Гегель). Стас: «Все, что в натуре – по кайфу, все, что по кайфу – в натуре!» Или: «Я агностик, но не солипсист» (последнее изречение принадлежало мне). Стас: «В астрал врубаться беспонтово, но по жизни меня не глючит».

Последним его переводческим шедевром был Вольтер, чье изречение было партийным девизом Демократического Союза: «Ваша точка зрения мне глубоко ненавистна, но я готов отдать жизнь за ваше право ее высказать». В Стасовой редакции эта максима звучала так: «Твои заморочки мне в облом, но я кинусь, чтобы ты мог толкать свои телеги»...

И этот-то хиппарь, весельчак, задушевный балагур, неформал до мозга костей, любивший и ночные разговоры тет-а-тет, и авантюры – сорваться и бежать куда глаза глядят сломя голову, – мог быть совсем другим. Своим – в неприятном, холодном и грязном казенном мире оперов, прокуроров, следователей. Застегнутый на все пуговицы, отлично ориентирующийся в любой ситуации, уверенный в себе, надежный, подтянутый, бесстрашный, раздающий интервью и проводящий прессконференции на чистейшем и литературнейшем русском языке.

Как ему это удавалось? Чего ему это стоило? Он мог совмещать человеческое тепло, чистоту и сентиментальность с жесткой и страшной работой «законника», не допускающей сантиментов и оперирующей только статьями и сроками? Как удавалось столько всего успевать, со столькими общаться, столько знать (история, мифология, религия, литература, право)? Как удавалось, будучи таким деловым, эффективным, в нечеловеческих условиях оставаться живым и человечным? Стас доказал: можно быть глубоко идейным человеком, не будучи партийным фанатиком, можно быть адвокатом и оставаться порядочным человеком. Но что он «доказал» своей гибелью? В любом случае, можно сказать одно: он и жил не напрасно, и погиб не случайно. Он состоялся как человек, прожив короткую, но по-своему совершенную – завершенную жизнь. Теперь он ушел в Миф.

«Криминальный медик»

С самого начала знакомства со Стасом у меня связывались какие-то веселые, дурашливые, карнавальные ассоциации. Хотя обстоятельства нашего знакомства не располагали к веселью. Начало октября 1993 года. Разборка двух ветвей власти в РФ, переворот Ельцина и контрпереворот Хасбулатова – Руцкого, привели к нешуточному кровопролитию в Москве.

Горстка социалистов и анархистов, которым были глубоко противны обе высокие стороны конфликта, но не безразличны его жертвы, по инициативе энергичного социалиста-народника и историка Ярослава Леонтьева организовала санитарную дружину имени Максимилиана Волошина. Наша дружина, оформилась 2 октября на баррикадах Смоленской площади, 3-го октября помогала раненым на Крымском мосту и у мэрии (где зазвучали выстрелы). Потом часть наших товарищей поехала в Останкино и попала в кровавую мясорубку. Здесь, в сандружине, мы и познакомились со Стасом, – студентом-юристом, типичным хиппи (со смешным хвостиком волос и банданой на голове). По его собственному выражению левым социал-демократом (ЛСД – забавная абрревиатура).

Он сразу же, без разбега, начал меня мило вышучивать. Получалось у него это весьма элегантно – тонко, интеллектуально и не обидно. Для начала он назвал наш журнал (журнал Конфедерации анархо-синдикалистов, в которой я еще состоял) «Община» ́ – «Община», с явным ударением на первый ́ слог. Казалось бы, какая разница, – на какой слог ударять? Но дело в том – и мы оба это отлично понимали, – что на первый слог «ударялся» заграничный журнал Сергея Нечаева, что было для меня прямо-таки оскорблением. Мы – нечаевцы? Ну уж нет! Я сперва не знал, чем ответить Стасу.

Скоро нам стало не до шуток. Стас жил в Останкино, и та часть нашей сандружины, которая поехала к телецентру, сделала его квартиру своим временным «штабом». Стас, по рассказам товарищей (сам я в Останкино не попал), мужественно помогал раненым. Потом помогал носить и грузить убитых. Ничего себе испытание – для девятнадцатилетнего мальчишки!

Вообще, он был очень смелым человеком. Не скажу: бесстрашным. Говорят, смелый – не тот, кто не боится, а тот, кто умеет преодолевать страх. Стас постоянно оказывался в опасных ситуациях – и тогда, в Останкино, и позднее, когда он вновь и вновь брался за смертельно опасные дела, но как-то умел всякий раз преодолевать страх. При этом он не терял голову. Однажды – он был защитником по делу Новой Революционной Альтернативы – отчаявшись сладить с ним, ФСБшники поставили его перед дилеммой: или он выходит из дела, или сам садится по нему. Стас сделал разумный выбор. Пять лет назад, весной 2004 года, на него напали в вагоне метро... Попал в больницу... Для многих этого «первого звонка» было бы более чем довольно. Но не для Стаса.

Вернусь к 1993 году. Вскоре после октябрьских событий я смог отплатить Стасу полновесной монетой за его кощунственные шуточки в отношении нашего прекрасного журнала. В воспоминаниях о санитарной дружине имени Максимилиана Волошина (напечатанных в сибирской газете «Версия» при помощи Игоря Подшивалова) Ярослав Леонтьев, инициатор и избранный командир сандружины, допустил замечательный «ляп». Он написал, что в нашей сандружине почти не было квалифицированных медиков, вот разве только студент-юрист Стас Маркелов, изучавший и занимавшийся «криминальной медициной». Великолепная оговорка! Разумеется, Стас изучал в вузе «медицинскую криминалистику». Ярослав же назвал его «криминальным медиком», что в Уголовным кодексе соответствовало ровно одной статье – незаконное совершение абортов! С тех пор, когда Стас чересчур уж доставал меня своими шуточками, я находил-таки на него управу и начинал дразниться в ответ: «Криминальный медик, криминальный медик!»

«Что у пьяного на языке...»

Вспоминаю. В январе 1998 года мы готовили антиатомный марш в Беларуси (против строительства АЭС). Стас был в числе организаторов. Более того: сама идея марша принадлежала ему (подразумевалось, что в ходе марша мы создадим белорусский клон «Хранителей Радуги», укрепим революционные связи между Беларусью и Россией и... дадим Стасу отличный дополнительный повод ездить в Минск к девушке Галинке, через пару лет ставшей его женой: вот вам и «личное есть политическое»). В начале нового года Стас несколько дней бурно отмечал праздники в кампании «Хранителей Радуги» на одной квартире в Москве. Выпито было немало. Между тем было назначено собрание по антиатомному маршу дома у нашей хорошей знакомой, сочувствующей анархистам, Иры Ф. Мы с ней сидим, беседуем о перспективах революции – Стаса нет. Час, два, три. Вдруг резкий звонок в дверь. Дверь открывается. Пьяный-пьяный Стас Маркелов врывается в квартиру с истошным криком: «Суки – они Макса арестовали!»

И вот что выясняется, хоть и не сразу. После долгих возлияний Стас и один из вожаков «Хранителей Радуги» Макс К. пошли в метро. Стас честно собирался ехать к нам на встречу, хотя был сильно под мухой. Но злая судьба сулила иное. При входе в метро Макс узрел наряд милиции и почему-то анархическим инстинктом решил бежать от него. Однако выпитое вино и несколько сотрясений мозга, полученных в предыдущих экологических лагерях протеста, сыграли с ним свою злую шутку: Макс как-то сбился с курса и побежал прямо на торжествующих ментов. Его схватили и поволокли в отделение. Стас героически врывался в отделение, показывая свое адвокатское удостоверение. Милиционеры выставляли его за дверь, не отдавая свою добычу. После этого Стасом овладели два страстных и упорных желания: помочь задержанному товарищу и все же доехать во что бы то ни стало до нашего экологического собрания. И то и другое в его нетрезвом состоянии совершить было почти невозможно. Он плохо помнит, где успел побывать, добираясь с «Курской» до «Проспекта Вернадского». Несколько часов он ездил по московскому метро и наконец добрался до нас – без паспорта, денег и адвокатского удостоверения. Их он утратил по дороге, но дошел!

Когда Ира загнала бушующего Стаса в ванную и он, встав под душ, горячо отфыркивался и матерился так, что Ира сочла необходимым отправить свою юную дочь в самую отдаленную от ванны часть квартиры, я подумал (возможно, это неверное рассуждение, но мне, как неисправимому трезвеннику, приходится здесь опираться только на логику и данные литературы): какой все-таки замечательный и надежный человек Стас Маркелов! Ведь, говорят, в пьяном состоянии душа человека обнажается. И в его сознании, омраченном алкоголем, жили два стремления, всецело завладевшие им: выполнить свой долг (во что бы то ни стало доехав до нас) и помочь попавшему в беду товарищу.

Быть, а не иметь

Жизненная энергия переполняла, распирала Стаса, бурлила в нем, выплескивалась наружу. Он был очень талантливым, неугомонным. Вынужденный, став адвокатом, надеть маску «цивила» и «серьезного делового человека», обрезать заветный хвостик волос, он с нами, друзьями – разряжался по полной, бесился, как ребенок на анархоелках. Однажды он доигрался: наш товарищ В.П., возясь со Стасом, невзначай повредил ему колено, и Стас неделю лежал в больнице; в другой раз на анархоелке Стас поднял меня на руки, естественно, уронил и... сломал мной валик дивана у многострадального Димы Алейника, хозяина квартиры, отданной на разрушение празднующим елку анархистам. Выезжая с нашей кампанией на ежегодные празднования Ивана Купалы, Стас непрестанно носился, как сумасшедший лось, по лесу, заготавливая – чуть ли не тоннами – дрова для костра, а его гогот был слышен на всю Владимирскую область. Возможно, лишь появление двух детей слегка «остепенило» его, да и то вряд ли.

Вообще, его особой манией было непрестанно заботиться об окружающих, помогать им. (Возможно, и адвокатская работа отчасти стала удовлетворением этого его инстинкта.) Когда была такая возможность и необходимость, он селил людей у себя дома, если им некуда было пойти. Летом 1997 года в Москве высадился многочисленный десант немецких автономов, и они надолго засквотировали и обобществили его квартиру. Коммуникабельность, общительность, открытость, взаимовыручка были органически присущи Стасу. Он очень любил готовить и чуть ли не принудительно закармливал гостей на убой. Это была одна из его любимых игр, при том, что сам он ел немного, был тощим вегетарианцем, крайне непритязательным в быту, и даже по-спартански спал на полу.

Особенно меня поражало его «сверхсоциалистическое» безразличие к собственности. Я тоже, в общем-то, не занимаюсь накопительством вещей. Но есть пунктик, по которому Эрих Фромм точно не одобрил бы меня, констатировав стремление «иметь, а не быть». Это – книги. Их я собираю давно, превратив свой дом в огромную библиотеку. Так вот, когда Стас со своей подругой-супругой Галинкой лет десять назад переезжали на другую квартиру (они долго кочевали по Москве, снимая жилье), они решили раздать Стасовы книги (в количестве около тысячи) в хорошие руки. В основном, раздали их мне. Мои руки были сочтены хорошими. (Также мне был отдан интереснейший архив Стаса, и потом, при встречах Стас всегда вручал мне еще по папочке – вдогонку.)

Пацифист-«полпотовец

Надо заметить, библиотека у Стаса была отменная и, как всякая долго собираемая библиотека, очень много говорила об интересах и склонностях своего хозяина. Сотни книг по истории и философии. Книги очень редкие, специальные, подобранные со вкусом. В том числе особая, великолепная коллекция книг вековой давности по истории социал-демократии: Каутский, Лассаль, Бернштейн, Плеханов. Я даже на миг пожалел, что не являюсь социал-демократом и не могу вполне насладиться этим богатством. Видно было, как Стас глубоко, серьезно и основательно собирал эти книги по букинистам. И вот – в один миг взять и отдать все в чужие руки! Что это: благородная щедрость и доброта души, полное безразличие к обладанию чем-либо, мудрое и легкое отношение к жизни? Думаю, всего понемногу. «Умеющий ходить, не оставляет следов» (Лао Цзы).

И еще. Очень редкая и ценная подборка книг по пацифистским движениям, антимилитаризму, миротворчеству. Пацифизм был одним из главных убеждений Стаса (наряду и вместе с социализмом, экологизмом, антифашизмом, коммунитаризмом, вегетарианством). На словах Стас любил открещиваться от любых «измов», но тем глубже и серьезнее относился к этим ценностям на деле. Все это было не «его» убеждениями, которые можно было при случае поменять или продать. Это было – им самим, его природой, его сутью. Неслучайно Стас так часто и так охотно защищал в судах, как адвокат, отказников от воинской службы или жертв российской военщины на Кавказе.

Но Стас не был бы Стасом, если бы и к этому «изму» он не отнесся бы антидогматически и иронично. В Прямухинской Вольной Артели 1996 года (и предыдущего и последующих годов) мы издавали ради забавы рукописную газету «Прямухинская Гармония». Любой член артели мог писать в нее статьи, стихи, фельетоны, рисовать картинки – в меру своей фантазии и талантов. Лишь один раз за несколько лет один человек был «официально» отстранен мной от возможности писать в газету. Этим человеком, этим еретиком и скоморохом, разумеется, был Стас, совершивший акт веселого хулиганства. Этот пацифист, ненасильник и демократический социалист взял да и исписал целый лист «Прямухинской Гармонии» всякими кровожадными призывами, самыми мягкими и «пацифистскими» из которых были: «Нового мира оплот дал нам товарищ Пол Пот!» или «Пусть светочи разума из интеллигентов светят нам с фонарей!» (цитирую по памяти). Такова была его неуемная, озорная натура, совершенно не укладывающаяся в мое стандартное представление о социал-демократах: скучных, серьезных и бескрылых оппортунистах. Ну что мне оставалось делать? Пришлось запретить этому «провокатору» писать в нашу милую газету! (Кстати, о товарище Пол Поте Стас знал немало и даже как-то сделал на «Муравинских четвергах»1 вполне серьезный и глубокий доклад о жуткой истории Кампучии).«Муравинские четверги» – домашний семинар московских анархистов, проходивший с 1991 г. по начало 2000-х.

Но, если не считать подобных шуточных эксцессов (а как их не считать?), Стас был пацифистом. Да, он защищал революционных террористов (большевиков и анархистов) из Новой Революционной Альтернативы и Реввоенсовета (которые, впрочем, никого не убили и не ранили, а производили лишь символические акты против наиболее одиозных учреждений и символов режима: памятников, военкоматов, приемной ФСБ), защищал радикальных антифашистов, довольно далеких от пацифизма (Шкобаря – Олесинова). Но сам он, конечно, был бесконечно далек от насилия. И все же именно этот пацифист оказался на передовой в страшной войне между властью и обществом. Его не могли победить в честном и открытом бою и – подло застрелили со спины.

«Мой дом +. Иван»

Стас был органическим, интуитивным антифашистом и антинационалистом. Полуполяк-полурусский по происхождению, космополит по духу, он очень любил Беларусь: часто ездил туда, выучил белорусский язык (хотя вообще к языкам был не очень склонен), восхищался и увлекал других поэзий Янки Купалы, прекрасно знал белорусскую историю, делал на наших кружковых собраниях – «Муравинских четвергах» доклад о белорусском менталитете, отлично разбирался в общественной жизни в Минске.

Но вот что показательно: если он на дух не переносил русского национализма, фашизма, и всегда загорался возмущением, когда с ним сталкивался, то точно так же он относился и к национализму белорусскому (вообще, к любому национализму). Помню, меня впечатлил и позабавил его рассказ о том, как он однажды попал на демонстрацию белорусской национал-демократической оппозиции. Члены Белорусского народного фронта несли плакаты «Чемодан–Вокзал–Россия» и дружно скандировали что-то вроде: «Иван, пошел домой!» И вот Стас, этот космополит, из гущи враждебной колонны в одиночку начал громко и упрямо кричать с риском для здоровья: «Мой дом здесь! Иван». Один против всех.

Незаменимость

Воспоминания переполняют душу, теснят грудь, разрывают сердце. Вспоминаются его сердечность, буйная веселость, неугомонность, доброта, ум, быстрота импровизации, артистизм, стремительность реакции, смелость... Человек состоялся – если он незаменим в этом мире, если он делает то, что некому кроме него сделать.

«Незаменимых людей у нас нет» – это сталинское изречение уж точно не про Стаса. Кто еще внесет свет и веселье в десятки компаний – таких разных? Кто еще заразит буйным задушевных хохотом и серьезно объяснит, что к чему? К кому еще активисту-общественнику обратиться в тяжелый час с твердой уверенностью – этот до конца свой, этот точно квалифицирован, самоотвержен, надежен, бескорыстен, едва ли не все силен против всесильной репрессивной системы, этот поможет? Кто еще свяжет между собой столько сред и тусовок?

Можно попытаться обмануть себя и других, в жалкой браваде говоря о «маркеловском призыве» в адвокатуру, о том, что «Стас Маркелов – имя России» (а Россия об этом знает? а Россия этого имени заслуживает?), о том, что мы «продолжим его дело» и т.д. Все это можно говорить – но... ведь это неправда.

В человеческом братстве-сестринстве, в общественном движении – дыра, рана, зияющая брешь. Он был собой, был единственным, был незаменимым.

Кто и за что?

Всегда он защищал нас, а мы его не сумели защитить. Могли ли?

За что его убили и кто?

Мы никогда не узнаем (по крайней мере, до Революции), кто конкретно и за что конкретно его убил. И все-таки все мы уже сейчас знаем это. Его убили за то, что он высовывался, не боялся, не прятался, не реагировал на угрозы в парализованной страхом стране. Он был везде, где появлялись точки роста и зародыши общества, где возникали очаги сопротивления государству и капитализму. Кто его убил? Его убил тот, с кем он всю жизнь благородно и самозабвенно боролся, от кого защищал людей, кому оппонировал. Его убило Российское Государство – как бы в этом частном и конкретном случае оно ни называлось: бандой фашистов, чекистами или офицерами, обиженными за Державу, или мафией, нанявшей киллера. Для Государства человек всегда был ничем, а Держава и деньги всем, для Стаса – ровно наоборот.

И вот его убили – не ночью в подворотне, но демонстративно, не таясь, нагло, при свете дня, в центре Москвы. Человеческая жизнь ничего не стоит у нас. Это знак, это вызов. Кому? До востребования. Всем, кто еще не спрятался, не испугался, не забился в угол, не перестал быть человеком.

И конечно же, нелепо – просить государство: в лице милиции, прокуратуры и следствия расследовать это убийство. Государство ничем не обязано Стасу. И он ничем не обязан ему. Кроме этой пули в затылок.

Ангел-«хранитель»

Очень показательно, что защитники Химкинского леса думают, что Стаса убили за его участие в этом деле. Другие убеждены в том, что его убили за защиту интересов родителей Эльзы Кунгаевой против ее палача полковника Буданова или за сходное дело «Кадета» (офицера Лапина, убийцу мирных чеченцев). Третьи так же убеждены в том, что причина убийства – защита Стасом антифашистов. Четвертые, – что он убит за свое участие в весенней 2008 года кампании анархистов против милицейского произвола... А были еще дела НРА и Реввоенсовета против следователей ФСБ, было участие в деле защиты рабочих ЦБК в Советске под Выборгом, был «перепоротый» ОМОНом Благовещенск. И еще – десятки дел больших и малых (антифашистских, антимилитаристских, антимилицейских, экологических). А еще: выступления на митингах, острые и резкие статьи, основанный Стасом Институт верховенства права, боевой студенческий профсоюз середины 1990-х «Студенческая защита» (Стас был одним из его вожаков), организация анархических экологических лагерей протеста (Волгодонск-1996, Нижний Новгород-2008, антиатомный марш «Вяселка» в Беларуси в 1998 году), участие в Прямухинской Вольной Артели (1996 и 2001 год) и в Прямухинских чтениях 2007 года, поездка на Социальный Форум в Мальме осенью 2008 года.

Стас был поистине Ангелом-«Хранителем» (если учесть его участие в движении «Хранители Радуги») для общественного движения, не политиком (ибо никогда не стремился к власти, не участвовал в играх в «выборы»), но идейно мотивированным человеком, общественным деятелем, адвокатом с более чем определенными убеждениями (и оттого – белой вороной в адвокатской среде), связующим звеном для множества инициатив и тусовок. Его убеждения были неотделимы от его человеческих качеств; его бытовая повседневность, общественная активность и адвокатская работа были единым целым. Он был очень цельной личностью, при всей своей многогранности. Работа адвоката была для него не службой, а служением – органичной частью деятельной, неравнодушной, яркой, артистичной и отзывчивой личности, воплощением его убеждений, частью общественной деятельности – частью важнейшей, но далеко не единственной.

Не жертва!

На вечере памяти Стаса и Насти на девять дней в Сахаровском центре одна из украинских анархисток – «хранительниц радуги» славно и просто сказала: «Стас не был жертвой!». Нет, хотя его и Настю убили подло и внезапно, они не были жертвами и уж тем более не были жертвами случайными. Это очень важно понять.

Пацифист и органический противник всякого насилия Стас Маркелов погиб в бою, на войне. С одной стороны: бесчеловечная машина Государства, власть имущие, богатые, чиновники, ФСБ, олигархи, милиция, политики всех мастей, журналисты и адвокаты, обслуживающие Власть. С другой – обычные люди: разрозненные, запуганные, униженные, ограбленные, оболваненные, но пытающиеся кое-где и кое-как сопротивляться и объединяться, отстаивая свое человеческое достоинство. Ломаная и рваная Горизонталь Общества против обнаглевшей и монолитной Вертикали Власти. И роль Стаса в этой борьбе была выдающейся, важной, незаменимой. Он был редчайшим примером вымирающей породы адвокатов, служащих обществу и людям, а не олигархам (как все эти прикормленные и придворные Астаховы, Барщевские, Кучерены, да супермодные, гламурные Резники и Падвы... имя им легион), точно так же, как Настя пыталась быть журналисткой, служащей людям, а не обслуживающей интересы сильных мира сего.

Стас был по своей сути «неформалом» перестроечного разлива – свободным, ироничным, живым, великодушным, веселым, самоотверженным,– который долго и успешно маскировался под адвоката, пытавшегося соблюдать все правила нечестной и неравной игры. Его последняя речь, ставшая своего рода Завещанием (потом с нее начинались митинги в его память), открывается словами: «Я устал...» Устал бороться за правду? Нет, конечно! Устал играть по правилам игры, которые нарушаются всеми другими игроками, устал играть в «законность» и в «правосудие» в стране тотального и циничного насилия. Мне кажется, этот пацифист и левый социал-демократ был близок к тому, чтобы перейти к отнюдь не эсдековским, и отнюдь не пацифистским правилам игры. Сама жуть жизни толкала его к признанию прямого действия и нелегальных форм борьбы. Последние его статьи и выступления прямо говорят об этом. Смерть остановила его на самой грани.

Гибель Стаса и Насти заставляет меня задать себе и всем, но прежде всего, все-таки себе, вопрос: да, у нас есть идеалы, да мы готовы бороться и жить ради них. Но готовы ли мы, готов ли я умереть ради них? Не знаю.

Братство

Публичное отречение от всего того, что делал Стас, что было ему дорого, чем он жил и «ради чего» погиб (если так можно сказать), со стороны его брата – политика Михаила Маркелова («не надо политических заявлений», «не надо пиара на крови», «не надо речей на похоронах» – схоронить, поскорее закопать тело и все!) – заставляет вспомнить христианскую истину о том, что есть «братство по крови» и есть «братство по духу». Разве попытка объяснить, кем был Стас и почему его убили – это «пиар на крови»? Хорошо было сказано на одном из митингов: «Настоящая семья Стаса – это мы».

Мы живем в такое «чудесное» время, когда только о мертвых можно говорить все до конца, не боясь навредить им. Как-то в конце 1990-х мы напечатали в анархическом теоретическом журнале «Наперекор»1 статью Стаса Маркелова о политической ситуации в Беларуси, дав его подпись. Он расстроился, поняв, что это могло помешать его адвокатской работе. Только смерть открывает значение человека. Обычно – нет времени и повода задуматься о близких. Как редко мы пишем о живых людях.

В это жалкое время девальвации всех слов, Смерть и Жизнь – последняя, еще надежная валюта. Если убили – значит, всерьез мешал. Если погиб – значит, искренне, без дураков, до конца боролся.

Эта смерть всколыхнула – по-разному и ненадолго – многих. Сотни вышли на улицы в слепой ярости и отчаянии («Стас Маркелов должен был жить!!!» – запоздало рвалось из глоток, из душ). Трусливые на миг ожили и заговорили в полный голос. Радостными криками огласились нацистские сайты. Большинство промолчало: «Ну, еще одного какого-то адвоката убили, не первого и не последнего, не жалко, с нас не убудет». Сервильные газеты и телеканалы, умело обходя острые углы, заявили о своей обеспокоенности и дежурно заголосили о нацистской угрозе.

Многие журналисты (не знавшие ранее Стаса), утирали искренние слезы, слушая рассказы о нем, говорили растерянно: «Мы не знали, что такие люди еще есть... бывают... были среди нас... Мы расскажем о нем». И кто-то попытался, как мог. Эта смерть показала, обнажила многое – и мир, и общество, в котором мы должны жить. И масштаб настоящего действия, и цену, которую за него приходится платить.

Митинги, пикеты, речи, цветы и свечи на Пречистенке, публичные вечера памяти, необходимость что-то говорить и невозможность чтото сказать. Шествия, несколько разбитых витрин на улицах Москвы, гневные интервью перед телекамерами, тихие поминальные разговоры на поминках по квартирам, горячее желание «что-то сделать» и тайное, обессиливающее понимание, что сделать уже ничего нельзя. Стыд, отчаяние, страх за себя и за близких друзей (кто следующий?), ярость и ненависть, боль, нежность...

Каким он был

Дамье Вадим. Человек глубоко левой культуры

Я не помню, где и когда я познакомился со Стасом. Могу только предполагать, что было это безумно давно. «Всю жизнь назад», что называется. До осени 1993 г. мы уже были знакомы, и, вероятно, наше знакомство состоялось в кругу несталинистских левых, которые в начале 90-х годов пытались как-то поддерживать между собой контакты. Например, они образовывали совместную колонну 7 ноября. Сталинисты шли с флагами и своими лозунгами. А несталинисты шли своей отдельной колонной со своими антисталинистскими лозунгами. Это был прямой вызов, который бросался сталинистам. Вполне возможно, знакомство наше шло оттуда.

В 1993 году имел место эпизод, о котором я хочу сейчас рассказать. Это было в первые дни ельцинского переворота, в сентябре. Радикальные левые расценили это событие по ассоциации с Чили 73-го года, т.е. мы тогда считали это переворотом с пиночетистскими замашками. Диктаторскими методами хотели навязать стране неолиберальный экономический курс. И естественно, первой мыслью было оказать перевороту какое-то сопротивление. Понятно, что мы, как анархисты, имели свой взгляд на сложившуюся ситуацию. Так что, скорее всего, инициатором истории, о которой я расскажу, был Станислав.

История такова. В самые первые дни переворота мы с ним встретились в Доме социал-демократической партии на Преображенке. Обсуждали ситуацию, что делать, как противодействовать перевороту и т.д. Я рассказал о позиции нашей группы.

Стас тогда был одним из деятелей левого крыла Социалдемократической партии (СДПР). Он был в своей партии в меньшинстве. У власти там тогда находились правые. Между прочим, в ту же левую группу входили и супруги Ракитские.

В «партийном» доме мы пришли к мнению, что, конечно, неприятны с политической точки зрения не только Ельцин, но и те силы, которые блокируются вокруг Парламента. Там начинали скапливаться не только сталинисты, но и крайние откровенные националисты. Причем Парламент не делал ничего, чтобы отгородиться от националистических сил.

Родилась идея, что неплохо бы добиться от Парламента, чтобы он порвал с этими националистическими тенденциями и выступил в защиту действительных гражданских прав, свободы и демократии. Для меня, как для анархиста, все это было достаточно далеко, а Стас воспринимал это как свое жизненное, что соответствовало его взглядам, позиции, убеждениям. Для него это было важно.

Речь шла, во-первых, об этом, а во-вторых, о позиции регионов. К этому моменту некоторые регионы уже успели высказаться в том духе, что они с Ельциным не согласны. Сибирский, Уральский, еще несколько регионов заявили о том, что они готовы пойти на открытое игнорирование Москвы. Если бы другие регионы высказались в достаточной степени открыто, то сложилась бы ситуация явно не в пользу Ельцина.

И тогда возникла идея (точно не помню, у кого, может быть, и у Стаса) выступить в качестве экспертов-политологов в Верховном Совете и попытаться посоветовать депутатам: во-первых, разорвать порочный союз с националистами и, во-вторых, осмелиться покинуть Москву. Выехать в региональный центр. В тот же Новосибирск или поближе, на Волгу, например. (Надо отметить, что тогда в Москве было много всяческих политических совещаний такого рода, в частности, и Александр Бузгалин1 проводил такие встречи. И еще было несколько инициатив на этот счет. Стас после этой своей инициативы ходил еще в Бузгалинскую группу).

Идея состояла в том, чтобы таким способом, опираясь на региональные силы и авторитет присутствующих членов Парламента, влиять на решения в Москве. После чего ситуация могла бы в течение нескольких дней измениться. Я напомню, что армия в тот момент молчала. Ситуация была колеблющаяся. Поэтому позиция регионов в тот момент могла сыграть свою роль. Стас имел контакты через СДПР в Верховном Совете, и через них он мог передать эту идею (в отличие от меня, который держался от всей этой партийной публики подальше). На самом деле я до сих пор убежден, что если бы план Стаса тогда удался, то история с осенним кризисом власти в России развивалась бы по-другому. Если бы Верховный Совет стал действовать именно так, то Стас стал бы человеком, сильно повлиявшим на ход событий 1993 года. И возможно, мы бы сейчас жили в совершенно другой стране.

Через несколько дней я ему позвонил и спросил, как продвигаются дела, на что он мне сказал: «Я все это забросил, так как там (в Верховном Совете) совершенно другие люди – не те, которые предполагались».

После этого были встречи уже у Бузгалина. Одновременно происходили встречи в одном из Московских райсоветов у Саши Абрамовича1. Вот там, кстати, возникла идея сандружины. Затем наступило 3–4 октября. Наша дружина... Погибшие люди на улицах Москвы... Я помню два момента...

Помню, как мы, члены дружины, шли по Садовому кольцу сзади, подбирая раненых. Помню, как мне тогда попала на глаза националистическая листовка. Что-то типа: «Папа убей еврея, он продал нашу землю».

Помню, как мы стояли во дворе, под прикрытием большого сталинского дома (Новый Арбат, д. 31), где устроили медпункт и стаскивали туда людей. Стас там был. Я помню, как свистели, как щелкали пули...

После этого мы со Стасом стали общаться плотно и достаточно близко. 90-е годы – это один огромный калейдоскоп. Была совершенно другая жизнь, которую сейчас представить себе очень трудно.

Два буквально вырванных эпизода.

Эпизод первый. Стас еще студент. Рассказывает, каким он хочет стать адвокатом. «Я хочу стать левым адвокатом. Настоящим левым адвокатом». Я ему говорю: «Ты знаешь эту историю про немецких левых адвокатов, которые защищали РАФовцев2?» Он: «Да, да. Я об этом слышал». Мы очень долго с ним об этом разговаривали. И он сказал мне: «Я хочу так же, хочу быть таким же. Я знаю, что у нас будут дуть такие ветры, я знаю, что это нужно». То есть Стас подходил к адвокатской деятельности как человек глубоко левых взглядов (при том что мы, конечно, с ним были совершенно разных политических взглядов). Мне всегда казалось, что левизна – это не только взгляды. Может быть, даже не столько взгляды. Это – система ценностей. Это – система координат человека, которая его формирует.

1 Абрамович Александр Борисович, участник неформальных левых организаций периода перестройки, в 1990–1993 гг. депутат Дзержинского райсовета Москвы, с 1999 г. председатель правления движения «Новые левые».

2 Фракция Красной Армии (РАФ, RAF, Rote Armee Fraktion, группа Баадера–Майнхоф) – леворадикальная организация «городских партизан» в ФРГ и Зап. Берлине, основана в 1968 г. После того как в июне 1972 г. ключевые фигуры организации были арестованы, их защитниками выступили известные немецкие юристы: Клаус Крусан, Отто Шили, Ханс-Кристиан Штребеле.

История России, история Политического Красного Креста1, которую Стас знал, на него, конечно же, повлияли. Вспоминали они с Ярославом Леонтьевым и историю политической адвокатуры в России, и народнические процессы, и суды над народовольцами, социал-демократами, эсерами. Конечно, все это его интересовало. Он прекрасно понимал эту традицию политической защиты. И воспринимал себя как продолжателя этой традиции.

Стас был действительно человеком глубоко левой культуры. Можно сказать: человеком левой системы ценностей. Адвокат у нас ассоциируется скорее с истеблишментом, особенно сейчас, в 2000-х годах. Стас абсолютно не ассоциируется со всем тем, что мы сейчас связываем с понятием адвокат. Он был совершенно не «адвокатский» адвокат. Нетипичный абсолютно. Но в эту стезю, в это занятие он вошел абсолютно органично. Органично, но исходя из своих собственных убеждений и своей собственной системы левых ценностей. Вот есть левое движение, которое борется на улицах, занимается стрит-файтом, занимается прямым действием, – и есть адвокаты, которые ему помогают. Он, учившийся тогда на юриста, хотел быть именно таким.

Левый адвокат – «зверь» очень редкий. Он всегда был очень редким. Тем не менее левые адвокаты, как ни странно, сыграли большую роль в истории левого движения, часто замалчиваемую. Я недавно перечитывал книгу о легендарном испанском анархисте Буэнавентуре Дуррути2. В середине 1920-х годов его с друзьями арестовали во Франции, им грозила выдача в руки испанской диктатуры, и вытащил их адвокат-анархист Лекуан3. Используя связи, и делая то же самое, что делал Стас.

Сколько раз потом уже не только в 90-е, но и в 2000-е, когда задерживали людей на демонстрациях, мы звонили Стасу: «Стас, так и так. Помогай!». Если он был в Москве – он помогал сам. Если он не был в Москве – советовал. Последний раз это было весной 2008 г. во время демонстрации против полицейского произвола4. «Свинтили» там достаточно большое количество людей. Те, кто сумел уйти – ушли. Я помню, мы ушли с друзьями на Чистые пруды и оттуда вызванивали Стаса: «Стас, что делать?». Стаса, по-моему, в этот момент не было в Москве, он был в отъезде, чуть ли не на Северном Кавказе. Тем не менее он рассказал, к кому надо обратиться, кому надо позвонить, что надо сказать. Вот так он помогал все время.

1 Образован сразу после 1917 г., существовал с перерывами до 1938 г. В 1918–1922 гг. его председателями были: с 1918 по 1922 г. – Н.К Муравьев, с 1923 г. – Е.П. Пешкова.

2 Буэнавентура Дуррути-и-Доминго (Buenaventura Durruti Dumange) (1896–1936), с 1920-х и до Гражданской войны один из лидеров испанских анархистов.

3 Лекуан Луи (Lecoin Louis) (1888–1971) французский общественный деятель, анархист, пацифист, адвокат, защищал Сакко и Ванцетти в 1927 г. и троих испанских анархистов во Франции в 1930-х, сумел предотвратить их экстрадицию.

4 11 апреля 2008 г. в Москве на Славянской площади был жестоко разогнан пикет против милицейского произвола. Милиционерам не понравилась растяжка «Долой ментовской беспредел!». Больше двух десятков человек было обвинено в хулиганстве и «различных правонарушениях – их затем защищал Маркелов.

Кодекс по административным правонарушениям, все его статьи он это знал «назубок» и разъяснял много раз. Я хочу сказать, что он помог огромному количеству людей, которые должны быть ему благодарны. Будут благодарны. В их памяти он будет жить, как живет в моей.

Хотя в последние годы не по делу, чисто по-человечески мы мало, к сожалению, общались. Виделись в основном на каких-то мероприятиях. Когда времени мало, и все общаются по делам. И максимум, что можно успеть – переброситься парой слов: «Ты как?» – «Я нормально. Все хорошо». И побежали дальше. В ходе этих последних конференций Стас выступал за обновление левого движения, за поиск новых подходов.

Хочу вернуться к 90-м годам и вспомнить еще один эпизод. Характерный для Стаса, как для человека глубокой культуры, и в то же время человека по-хорошему, по-юношески увлекающегося. Он интересовался огромным количеством вещей, сохранял живость, непосредственность восприятия.

Август 1997 года. У него дома жили немецкие «автономы» – гости из немецкого «автономного левого» движения. По этому случаю была большая пирушка, в котором участвовал и я. Дело затянулось до глубокой ночи, я остался ночевать... А утром вдруг мы почему-то заговорили о Белоруссии. Стас спрашивает: «А ты знаешь белорусский?» Я белорусского языка не знаю. Я вообще даже мало слышал белорусский язык. И Стас говорит: «Это невероятно красивый язык». И начал наизусть читать Янку Купалу. И действительно, это потрясающе, невероятно красиво звучало. Дивно. Я впервые услышал именно культурный белорусский язык. Настоящий звучный, красивый, а не частую смесь с русским. В устах Стаса это звучало великолепно. Английский он не очень хорошо знал, но еще один язык его, правда, интересовал. Я не знаю, правда, как долго. Стас считал, что он происходит из мордвы. И его очень интересовал язык эрзя, он пытался его выучить. Еще любил поляков и Польшу. Вместе с Петей Рябовым ходил на вечера в Польский культурный центр.

Хочу добавить, что Стас был, конечно, очень странным социалдемократом. Социал-демократом, который абсолютно не чурался радикальных действий. Прекрасно понимал, что они нужны, что они важны. Он отнюдь не был сторонником узкого парламентаризма. И нередко говорил вещи, довольно близкие анархистам. Я видел в Живом журнале его выступление («Я устал», 30 ноября) совершенно потрясающее по силе, и абсолютно анархистское по духу. На этом митинге он сказал, что никакие законы, никакие правила нам не помогут, если мы, люди, обычные простые люди, не будем помогать друг другу сами. Не будем друг друга поддерживать, действовать вместе.

Сказанное им тогда лишний раз свидетельствует о глубине той самой левой культуры, не сводимой к каким-то идеологиям или к принадлежности к партиям. Что-то очень хорошее, близкое и глубокое в нем было.

Каким он был

Трусевич Ольга. Встречи в «Мемориале»

Никак не вспомню, где и когда впервые увидела Стаса. То ли на общем собрании нашей медбригады, где-то накануне основных событий октября 1993 г. в Москве. То ли уже 2 октября на Смоленской площади, там он сам подошел к нашей группе. В тот момент я не обратила на него внимания. Промелькнул мимо просто веселый парень, прическа – длинные волосы хвостиком. На десять лет меня моложе.

Когда же Стас пришел с «малой гражданской» записывать интервью к нам в Правозащитный центр «Мемориал», общее дело сдружило нас. Мы встречались не часто, помню свои радостные впечатления от разговоров и ощущение его надежной дружеской руки все эти пятнадцать лет. Пересматривая сейчас эти годы, я вижу яркие «вспышки», встречикартины, в них нет хронологического порядка. Их значимость для меня определяется по-другому. Буду рассказывать, как помню.

...Вот, например, после какого-то заседания Совета Правозащитного центра (кажется, оно касалось ситуации в Пригородном районе Северной Осетии, куда Стас ездил в командировку) мы вышли из здания на Малом Каретном. Оба были в веселом настроении, взяли по чашке эспрессо в летнем кафе, шутили, используя взаимные подколки. Я ему: «Ну ты, такойсякой, высокий, хайрастый, всех распугаешь... На Кавказе, да и в любом официальном учреждении, тебя с твоим внешним видом не поймут».

1 Вооруженный осетино-ингушский конфликт в Пригородном районе Северной Осетии н - чался 30 октября 1992 г. В результате него ингушское население района – по разным оценкам, до семидесяти тысяч человек – стали вынужденными переселенцами. Правительство РФ вело противоречивую политику по возвращению изгнанных людей. Результаты работы экспедиции 1994 г. с участием Маркелова были использованы в докладе ПЦ «Мемориал» «Через два года после войны» (М., 1994).

У нас идет шутливый, но вполне «народнический» разговор, вроде «Народ освобожден, но счастлив ли народ?». На этом мы «завязались языками», поругались, в горячке друг на друга начали орать. Стас вообще громко разговаривал. На нас начали оглядываться посетители кафе. Причем тема спора – отвлеченно-философская: очередной народнический треп о том, как сохранить в единстве протестную форму и позитивное содержание деятельности – реальную помощь людям.

Потом мы оба об этом забыли. Но тогда дискуссия закончилась чемто типа пари. Я: «Ты свой хаер скоро уберешь. Как хочешь, а ты свой хаер уберешь». Он: «Нет! Никогда». Он держал свою протестную прическу еще два-три года.

...Помню встречи Нового года в «Мемориале». Это был 1994 год, да и еще другой, 1995-й, кажется, тоже встречали вместе. Я хоть и давно закончила вуз и успела поработать в библиотеке и в школе, но просто не могла не участвовать в новогодних посиделках нашей студенческой компании. Было невозможно удержаться. Начиналось веселье с того, что приходил Стас с огромной бутылью напитка собственного изготовления – то ли по белорусскому, то ли еще по какому-то рецепту. За столом были Саша Паповян, Леша Тавризов, Лена Паповян, я и еще два-три человека. Почти все остались сидеть со Стасом до утра. Все это сопровождалось, конечно, интереснейшими разговорами. Самое хорошее были, конечно, разговоры, и это тоже забыть невозможно.

...Самое яркое воспоминание – Стас Маркелов в Останкино, 3 октября, поздний вечер. Накануне на Смоленской ничего не было: баррикады разобрали и мирно разошлись. Мы готовились лечить царапины, порезы, удары дубинками. Да, с обеих сторон было оружие, но мы не думали, что люди начнут друг в друга стрелять. Когда у мэрии мы впервые услышали выстрелы, когда во все стороны и в нас полетели пули, когда стало ясно, что не холостые, все растерялись. Я вот очень сильно растерялась. Стас при этом постоянно находился в движении: отбегал и смотрел всюду, что происходит на площади у Белого дома, что у мэрии, что вокруг. Мы скрылись во дворе большого желтого дома с башенкой, где устроили медпункт: разложили медикаменты на лавочке и сделали надпись на стене, чтобы люди видели, куда можно обратиться. Там, во дворе, мы кому-то помогали, шину накладывали. Но раненых с огнестрелами у нас еще не было.

Дальше решили ехать со всеми в Останкино. Надо было сесть в машину. Мы хотели быть с возбужденным народом, с толпой. Понятно было, что именно там можно ожидать всего, в том числе раненых. У внутренних войск были захвачены грузовики – «Уралы». Потом по телевизору много раз показывали, как эти «Уралы» едут в Останкино наперегонки с правительственными БТРами.

Как мы попали в эту машину? Подошли к формирующейся колонне – Григорьев, Стас, девочка Ира Федорова, Андрей Ершов и я залезли практически первые. Cказали: «Мы медики». Нахально. За нами погрузились казачки´ со щитами, касками, дубинками, отобранными у ОМОНа.

Не бригада Макашова, а толпа с митинга. Между кабиной и тентом грузовика угнездился тележурналист Иван Скопан. Он погибнет в Останкино.

Казачки́эти белодомовские несли по дороге всякую националистическую чушь, всякую гадость. Я видела, как Стас закипает. Мы были подавлены неминуемостью происходящего. А я вижу, что Стас им сейчас что-то скажет, нас выпрут на ходу из этой машины, и мы никуда не доедем. Вот сейчас он скажет, что люди не делятся на «черножопых» и каких-то еще... Помню, взяла его за руку, как-то пытаясь удержать...

Когда мы добрались в Останкино, уже темнело. Не буду пересказывать все.

Как стояла толпа, как таранили машинами стеклянные двери Телецентра. И вдруг сверху, со второго этажа, «Витязи» начали палить из автоматов. Спаслись те, кто стоял чуть подальше и успел отбежать, как Стас, как мы с Ершовым. Десяток человек из тех, кто был ближе к дверям, упали на землю ранеными или убитыми. «Витязи» просто поливали по толпе из автоматов. Вспышки памяти, как вспышки блицев и вспышки очередей: Стас вместе с другими добровольцами кого-то тащит... кого-то перевязывает... кого-то спасает. Периодически возобновлялась пальба. Но страшно было потому, что если ты подойдешь к раненому, перевернешь, потащишь, то неизвестно, не убьешь ли ты его этими действиями. Решиться вообще что-то делать было тяжело. И Стас решался. Я видела, как он это делал, подавала ему бинты. Бинтов не хватало. Я стояла практически на месте. А как там было бегать? А вот он перебегал с одной стороны улицы Королева на другую.

Потом я уехала ненадолго. Когда вернулась, Стаса уже не застала. В это время там было глупо оставаться. Правильно сделали ребята, которые со Стасом пошли к нему домой. Началась стрельба в 7 часов вечера, а уже был, по-моему, одиннадцатый или двенадцатый час ночи.

Потом подъехали БТРы, которые мятежники безосновательно приняли за «свои», но это был последний подарок от Ельцина. Поверить в дальнейшее сложно... Невозможно рассказать подробно. Просто расстрел. Мясорубка началась.

Макашовцы все почти убежали. Пожарные разворачивали свои машины, чтобы тушить огонь на первом этаже. Но стояла толпа зевак, и все равно по этой толпе в роще около Телецентра из пулеметов палили БТРы. Причем КПВТ свой крупнокалиберный они опускали достаточно низко. Несмотря на то, что там оставались еще убитые и раненые, умирающие... очереди шли почти у самой земли и поражали лежащих.

Слава Богу, что ребята ушли. Они до утра пробыли у Стаса дома, отмывали грязь и чужую кровь.

А рано утром 4 октября пошли через «Мемориал» к Белому дому. И Стас был уже там. Я пыталась подойти с Димой Лозованом и Лешей Тавризовым поближе. А Стас попал в отряд спасателей и медиков, в «семерку». Они где-то нашли автобус с «демороссами», и с ними делали рейс за рейсом к стенам Белого дома, вывозили раненых к Смоленской площади. Издали нам было видно, как они туда пробирались. Случались и минуты затишья, но бывало, они таскали и возили людей под выстрелами. Мне в этот отряд не удалось пристроиться, хотя Стас и пытался похлопотать за меня. «Девчонок не надо».

Потом было много дружеских встреч, застолий и разговоров, но к этой теме мы ни разу не возвращались...

В конце 2002 г., после «Норд-Оста», я обратилась к адвокату Маркелову по делу матери погибшей заложницы Маши Пановой. Я, как правозащитник, была ее доверенным лицом, а он – защитником потерпевшей. Мама не верила, что похоронила именно свою дочь.

Следствие нагло завралось. Более 70 заложников погибли в самом начале «блестящей» спецоперации по их освобождению. Потом от газа умерли еще – всего 125 заложников. У тех, кто выжил, стоит в историях болезни диагноз: отравление газом в 2002 г. У тех, кто мертв, – совершенно другие причины смерти1 ( Подробности дела изложены в сборниках публикаций: «Норд-Ост»: 3 года спустя. М., 2005; «Норд-Ост». Неоконченное расследование. М., 2006.). Заключения, лежащие в их историях болезни, написаны под копирку. Как и акты вызова «Скорой». Общее экспертное заключение: люди погибли от чего угодно, но не от газа.

С обычаем силовиков подделывать документы Стас сталкивался и раньше, например в деле «Кадета», но в нашем случае потерпевшей была прежде всего нужна повторная экспертиза тела дочери. Ведь, наслушавшись вранья от следователей, мать заподозрила: «Это не моя дочь. Моя дочь жива и где-то находится». Я пыталась ей как-то помочь, добиться от следствия установления точных обстоятельств гибели ее ребенка: момент смерти? кто и когда доставил в больницу? есть ли какая-то девушка, которая выжила, похожая на Машу? и кто она? и, наконец, почему генералы так долго говорили, что все заложники живы? Я пыталась получить от следствия официальные документы как доверенное лицо потерпевших. Поняв, что моих сил не хватит, я попросила о помощи Стаса.

Он согласился сразу, хотя мне отказывали другие известные адвокаты, даже те, у которых собственные дети были в числе заложников. Тогда Стас работал в адвокатской коллегии. Я пришла в его консультацию, и оказалось, что только за первый разговор там берут 200 долларов. Я прикинула общую сумму гонорара – для нас, для «Мемориала», это были большие деньги. Я сказала: «Нет, Стас, мы с тобой официальным образом недолго будем сотрудничать». С самих потерпевших в таких делах он денег никогда не брал. За многомесячную адвокатскую работу по этой девушке, – организацию пресс-конференции, участие в двух судебных заседаниях, – я лишь 4 000 рублей заплатила ему, и только после того, как он «добил» следователя по «Норд-Осту».

Следователь Кальчук стукнул кулаком по столу и сказал: «Все, вы меня достали, вы действуете через Госдуму, через журналистов!» Давая разрешение на эксгумацию, следователь понимал, что уставшая от многомесячных хождений мать на это уже не согласится. А ранее собранные вещественные доказательства и объекты экспертиз тела погибшей к тому моменту были уже уничтожены.

После этого мы с Маркеловым задумали общий правозащитный проект. Собирались исследовать репрессивные практики и злоупотребления правом в «серых» зонах нашего законодательства, которые как бы находятся между строками закона. Времени и целеустремленности у обоих не хватило.

Что же удалось? Не в последнюю очередь благодаря усилиям Стаса сейчас общество может узнать, насколько фальшиво было «расследование» дела о захвате «Норд-Оста». Как были сфальсифицированы нужные доказательства и уничтожены доказательства неудобные. Неизвестно рассмотрит ли наконец это дело суд. Если когда-то будут писать об истории борьбы с преступлениями власти, совершенными под предлогом «контртеррора», обязательно вспомнят работу Стаса Маркелова по «Норд-Осту».

Каким он был

Вайнманн Утэ. Он верил в способности людей что-то менять

Познакомились мы со Стасом в августе 1997 года. Приехали в Москву с делегацией берлинских автономов. Все мы жили здесь на каких-то маленьких квартирах, так как никто не был готов принять делегацию из двенадцати человек. Стас предоставил свою квартиру для части группы, а так как она была довольно больших размеров, берлинские участники и наши московские товарищи в любое время дня могли там собираться все вместе и обсуждать интересующие нас вопросы.

Принимающая сторона состояла из московских анархистов, таких как Влад Тупикин, Михаил Боярский и Максим Кучинский. Нам представили Стаса как практически единственного адвоката, в открытую придерживающегося левых политических взглядов. Он тогда занимался первым в постсоветской России делом по обвинению в терроризме. Значимость задачи, казалось бы, никак не соответствовала его молодости и внешнему облику. Одним словом – я была ошарашена, потому что я увидела человека очень веселого и совершенно «бесшабашного». Он мне сразу понравился, однако никак не укладывалось в голове, как это сочетается с его профессией.

Потом я действительно поняла, что он не просто адвокат, а настоящий профессионал, который хорошо владеет словом. И с тех пор мы с ним, собственно, общаемся, т.е. общались. Так как наше знакомство началось именно с той поездки, то у меня всегда было желание организовать встречный визит, пригласить его в Берлин.

Осенью 2005 года поездка наконец состоялась. Это была его первая поездка на Запад. Я предлагала сделать ему приглашение хотя бы на месяц или дольше. Но он сказал, что ему некогда. График поездки был очень плотный, и все было расписано по минутам. Я ему говорила: «Стас, ну давай задержись еще хотя бы на денек! Можно погулять, познакомиться с интересными людьми...» Он: «У меня столько дел, и я просто не могу». Но что удалось там, так это познакомить его с левыми адвокатами, входящими в информационную сеть, и по образцу этого объединения, с которым мы его тогда успели познакомить, он создал свой институт Верховенства права в России.

Также он познакомился там же с женщиной-адвокатом, которая на тот момент вплотную занималась делами чеченских беженцев. Ее дом он долго искал в Берлине, мой приятель сообщил ему не тот номер дома, а улица длиннющая, да и нумерация не привычная русская, а берлинская. Стас ходил, два часа гулял поневоле. Итак, в итоге прогулка все-таки состоялась. Не знаю, сохранились ли записи его интересных выступлений в Берлине, я кое-что записывала ручкой. Диктофона у меня тогда, к сожалению, не было.

И еще он познакомился с женщиной – режиссером документального кино, которая снимает сюжеты на разные темы, в первую очередь связанные с Россией. Она с ним ездила в Башкирию и сняла фильм о «благовещенском деле»1. В Башкирии не все получалось, и Стас рассказывал, что часто его там «шмонали», проникали в его отсутствие в номер гостиницы. Кажется у него крали или «заимствовали на время» мобильный телефон, когда он его там оставлял. И эти люди даже особенно не скрывались, показывая, что обыскивают его номер. В фильме он фигурирует в качестве одного из героев, четко излагает главную суть дела – какие незаконные распоряжения издает власть.

Обсуждали с ним и совместные планы и проекты на темы антифашизма. Правда, из этого ничего не получилось. Он намеривался развивать Институт верховенства права, заниматься там разными делами в рамках своей адвокатской сети. Он хотел немного расширить кругозор своих коллег, для чего планировал их совместные поездки на разные политические мероприятия, а также у него была идея организовать ряд встреч между адвокатами, в том числе из Грозного. Ему нужно было, чтобы они видели, что такое «низовая политика», своими глазами. Потому что Стас сам в свое время многое видел, во многих акциях принимал участие. Был заметным общественным деятелем. Собственно, он через политику и пришел к профессии. Поэтому он и занимался своей профессией так, как он занимался.

А ведь большинство адвокатов приходит к делам общественной значимости через профессию, а не через политику. Заслуга Стаса заключается как раз в том, что он совершенно сознательно нарушил профессиональный принцип, согласно которому нельзя связывать общественную деятельность с профессиональной. Профессионалу свойственно не открывать свои карты, оставаться в тени, не объяснять, почему он совершает одно или другое действие, он исключает свою публичную, общественную позицию, как мешающую делу. В России с ее суженным общественным пространством такой подход, на мой взгляд, вдвойне порочный. Общественность по определению квалифицируется как менее значимая и невлиятельная. У Стаса сложился совершенно иной подход. Он стремился к публичности, ибо он понимал, что нельзя ограничиться одной профессиональной деятельностью, так как она не приведет к изменениям застывшего общественного строя. Также нельзя позиционировать себя исключительно в качестве рядового общественного активиста, оставаясь на одном и том же уровне. Вопреки всем внешним обстоятельствам он искренне хотел добиться того, чтобы люди взяли свою судьбу в собственные руки. Стас своим примером показывал, что демократизация общества даже при тяжелейших обстоятельствах возможна. Правда, мы знаем, какую цену ему за это пришлось заплатить.

Стас был активным антифашистом. На эту тему мы с ним, конечно, много говорили. Он и писал и, собственно, работал над тем, чтобы антифа-движение в России развивалось. В России это движение очень разношерстное и своеобразное. Он считал, что необходимо иметь разные структуры. Ведь понятно, что многие ребята приходят в антифашизм через уличные драки. Ему было важно, чтобы все создавали свои собственные организации, чтобы все занимались мониторингом деятельности нацистов и помощью жертвам нацистского насилия. У него были всякие идеи на этот счет. Его вклад в становление и развитие антифадвижения в России нельзя недооценивать. По возрастным категориям он, разумеется, не вписывался в это движение, оно ведь очень молодое, а деятельность Стаса к тому же происходила в иной плоскости. Тем не менее в силу его умения и желания общаться с представителями различных политических групп, с людьми разного возраста ему удавалось распространять свой опыт и свое видение даже на тех, кто действовал в довольно закрытых структурах и по многим вопросам придерживался совсем иных взглядов. Мне кажется, что Стас сделал немало для того, чтобы подтолкнуть антифа-движение к более открытым действиям.

А последняя поездка с ним, где мы еще и веселились – это было в Прямухино в 2007 году. В 2008 году он с нами не ездил. Вел он себя, как всегда там, свободно, немного хулиганил. Помню, что когда ехали туда – он очень громко разговаривал, много кричал, но не агрессивно, его переполняли впечатления – от себя, от обстановки, от жизни.

Последнюю весточку я от него получила из Белоруссии. Он с удовольствием СМС-ками обменивался. Любимая шутка – «я партизаню в Белоруссии». Это его фирменный стиль...

Последний раз мы с ним, как и многие другие, виделись в начале декабря 2008 года на «Антикапе». И я там, кстати, спрашивала его, что он думает по поводу нацистских угроз. У нас с этим тоже возникли проблемы, и я хотела узнать, что он думает и как с этим быть. Он мне ответил, что, пожалуй, с этим ничего не поделаешь. И он говорил это не то что грустным голосом, но более серьезным голосом, чем обычно. Сообщил мне, что недавно опять узнал, что его домашний адрес появился на каком-то нацистском сайте. К сожалению, не успела это все уточнить, ведь когда мы с ним разговаривали – все время люди подходили, что-то спрашивали. Много народу было и шум.

Для справки: «Антикап» – от слова антикапитализм – раньше проходил как уличное шествие. Мы в нем не принимали участия, потому что там кроме леваков всегда присутствовали НБПшники и сталинисты. Стас тоже раньше не имел отношения к организации мероприятия. Просто в этот раз формат несколько изменился. Вместо уличного шествия проходили семинары и дискуссии в закрытом помещении. В одном и том же Доме культуры провести семинары, показать кино и провести концерт не удалось. Позвонили организаторам, как всегда непосредственно накануне, и те отказали в предоставлении помещения несмотря на наличие договора. На концерте, который прошел в другом месте, я не присутствовала и Стас, скорее всего, тоже, но на ту часть, где были семинары, я пошла. Там Влад Тупикин с Настей Бабуровой вели секцию по медиа.

Стас, как и все, не мог нам указать верный путь с гарантированным успехом. Он предлагал комплекс мер и сам проводил их в жизнь как мог. Он в себе совмещал многие таланты – как адвокат, публицист, аналитик, организатор. Он доверял способностям людей что-то менять. Но без солидарной среды даже самый талантливый человек не в состоянии менять мир.

Мы с ним обсуждали вопрос о том, что делать, но в последнее время обсуждали, скорее, действия на международном уровне. Хотелось постоянно сообщать миру о вопиющих инцидентах преследования активистов в последнее время. Я хотела весной 2009 года опять пригласить его в Берлин. Темой его будущих лекций было информационное пространство. Раз в России происходят такие ужасные вещи, нападают на активистов и избивают их не просто, а насмерть, то нужно об этом говорить публично, где только можно. В России публичное пространство очень узкое. Мало кто готов привлекать к себе лишнее внимание, да и СМИ неохотно об этом пишут. Я не знаю, что он имел в виду на митинге 30 ноября 2008 года, но догадываюсь, что скорее всего – юридическую поддержку с одной стороны и информационную – с другой. Об этом обязательно нужно говорить. Обязательно подавать заявления в милицию и настаивать на выполнении ею возложенных на нее функций. При этом нужно иметь в виду, что хоть мы и подаем заявления, скорее всего, там нас не защитят. Никакими иллюзиями мы питаться не должны. Стас сам всегда откликался, когда была нужна помощь или просто совет, не опасался об этом вслух говорить. Он своим примером обнадеживал окружающих и поощрял других воспользоваться имеющимися у них возможностями для совершения адекватных действий.

Я думаю, что нас загнали в угол отчасти потому, что мы сами это допустили. Самые страшные новости уже никого особенно не удивляют. Люди привыкают к насилию и к увеличению его степени. Несколько лет назад тоже нападали на активистов, но не так часто и не с такой откровенной наглостью и брутальностью, как это сейчас происходит. И люди, стало быть, привыкают к этому. Но к этому нельзя привыкать, каждый случай уникален и должен вызывать возмущение. Стас всегда об этом готов был говорить публично. Да, если есть идея создать комитет или собрать материалы, поднять некую волну, там или здесь, то он всегда готов был приложить усилия по максимуму.

Мне кажется, это важно потому, что это, собственно, мало кто делал. Без ощущения того, что активисты могут добиться хоть крошечных достижений по отдельным вопросам, живется очень тяжело. Иногда эта уверенность пропадает, и именно молчание и бездействие этому содействуют. Но главное – не привыкать и не принимать происходящее как норму, как неизбежное.

Каким он был

Федотова Ирина. Когда мы познакомились...

Когда мы познакомились, Стас был начинающим адвокатом, с виду совсем мальчишкой, и практиковался на бесплатной «уголовке», которую ему в изобилии поставляла его адвокатская контора. А мечтал при этом быть защитником левых активистов. «Никто, кроме меня, их не сможет защищать – ведь только я знаю специфику этой “тусовки”, – говорил он. – Знаю – изнутри». Я и не подозревала тогда, насколько это было для него серьезно.

Как-то мы сидели со Стасом на кухне и обсуждали, что у каждого человека есть какой-то свой определенный, характерный возраст, который сопровождает его всю жизнь. «И сколько же мне лет?», – попыталась пошутить я. «Двадцать, тебе всегда – 20», – уверенно сказал Стас. «Ну, а тебе?» – переспросила я. «А мне – 60, по ощущению» – очень серьезно ответил он, и глаза его были печальны. А мне стало не по себе, и я не нашлась, что ответить.

Дома он всегда носил бандану – пригладить волосы, которые вились волной и торчали в разные стороны. Я тогда, в 1997-м, работала в Останкино, репортером на НТВ, и часто заходила к нему в гости на Аргуновскую. Он так любил гостей, особенно когда родители на все лето уезжали в деревню на дачу, кажется, под Серпухов. Тогда его квартира становилась таким «тусовочным» местом. А я была заметно старше Стаса и очень его интересовала – и как журналистка, и просто как женщина.

Одиночка, в сущности... Он, отчасти осознавая это и действуя вопреки, выстраивал себе шумный имидж весельчака и балагура, любящего выпить и т.д. А в политике... Таких политических взглядов не было больше ни у кого. Верховенство права и притягательность анархической вольницы. Он пытался работать в законодательном поле с людьми, которые не признавали законов концептуально. С приверженцами акций прямого действия.

С его общительностью и интересом к людям – самого разного социального положения и рода занятий – ему была прямая дорога в журналистику. Я до сих пор не понимаю, почему он не стал журналистом. Мама, папа и оба его старших брата – все оттуда. А с каким пиитетом он отзывался о брате Мише, когда тот ездил по горячим точкам, работая в команде Артема Боровика, с каким нескрываемым восхищением! И меня любил время от времени спрашивать, как бы в шутку: «Ну как, ты уже стала главным редактором?» Я немного обижалась, он ведь говорил со значением – «держи, мол, планку!» Поэтому о своих неудачах и даже провалах я ему не говорила. А ведь люди часто дружат, жалуясь друг другу. Я не жаловалась.

Как мы с ним познакомились, я не помню точно. Скорее всего, это произошло при большом стечении народа – либо у него на Аргуновской, либо у меня – на очередном «Муравинском четверге». Где-то с начала 1997 года наша квартира приняла эстафету известных в анархической среде «муравинских четвергов», где регулярно собирались люди «левого мировоззрения». Все они были немного разные, но это-то и было интересно. «Четверги» происходили довольно регулярно – примерно дважды в месяц. И наверное, в какой-то момент там появился Стас. И потом он появлялся на них достаточно часто, но не каждый раз.

Примерно тогда же, в 97-м произошла вся эта история с Реввоенсоветом, взрывом плиты на кладбище и памятника Николаю II в селе Тайнинском. Стас стал адвокатом обвиняемого Андрея Соколова, состоявшего в РКСМ, который возглавлял Павел Былевский. Я сделала на НТВ репортаж об этом деле – первом деле, где власти попытались выдать за «терроризм» в общем-то вандализм. Снимала прессконференцию, которую он проводил, брала очень смешное интервью у Былевского.

Но я до сих пор удивляюсь, как это все на НТВ удалось показать, в новостях. Я ведь работала тогда на экологической программе, где у меня, кстати, выходили опусы о «Хранителях радуги». Репортажи про их лагерь протеста в Волгодонске я делала из каких-то почти любительских съемок, по горячим следам. Помню, как Петя мне ночью привозил в Останкино кассету, и на следующий день выходил материал. И еще помню, как счастлив был Стас, когда впервые увидел себя на телеэкране! Потом-то он привык...

Один на один, вне шумной компании он был очень заботлив и внимателен, хорошо чувствовал настроение другого человека. С ним бывало так классно брести куда-нибудь – куда глаза глядят или же просто дома сидеть, ужинать, смеяться...

Он, кстати, довольно хорошо готовил. Изобретательно, и с применением всяких специй. Говорил мне всегда – «кушай, кушай, поправляйся» – так трогательно и так заботливо... Я слушала его, как тот самый «Васька», и поглощала с большим удовольствием приготовленную им стряпню (меня он, как гостью, к плите не подпускал и хлопотал по хозяйству сам). И так было всегда, когда я заходила к нему, голодная, после работы в Останкино.

Мы бродили по Москве. По каким-то проходным дворам – нам было интересно отыскать сквозные проходы, причем ночью, в темноте. И обнаруживали, что масса дворов уже покрыта асфальтом, все скверики куда-то делись, и на нас смотрели глазки видеокамер. Иногда, пройдя насквозь несколько дворов, мы как бы случайно оказывались на какойто вроде бы знакомой улице где-то в центре города. И некоторое время даже не очень-то понимали, где именно мы находимся.

Бродили мы со Стасом и по Минску, когда отправились туда как-то на пару-тройку дней. Мы обследовали магазины, покупали сыр и пиво, пили его прямо на ходу, шествуя по широким тротуарам, восхищаясь просторными проспектами почти без машин. Какой же Минск тогда был чистый! И как не похож на злачную, грязную Москву. Он нам обоим тогда казался раем...

И там он меня поразил знанием белорусского языка. У него тогда была идея встретиться с представителями оппозиции, а она там была разного свойства, в том числе вполне националистического. И вот, на их съезде какой-то парень начинает говорить со Стасом не на «проселке», а на чистом белорусском. И меня тогда потрясло, что Стас все понял, и, кажется, на белорусском ему и отвечал. Лучше он язык выучил потом, но и тогда он его знал довольно прилично. Он ведь не впервые был в Минске, интересовался, читал. Из этой поездки я привезла уникальную книжку – «Хайку белорусских поэтов», естественно, на белорусском языке.

Еще мы в конце 90-х на мой день рождения 31 октября всей компанией выезжали на Хэллоуин за город. Несколько раз. И без Стаса тут просто не обходилось. Я помню, как на первом таком собрании у Армена на даче мы в лесу разжигали костер, а была оттепель, снег таял, и сверху капало с деревьев. Я тогда сама разжигала костер и помню, даже свечки в него в какой-то момент поставила, чтобы как-то подсушить. А Стас, как сумасшедший, рубил эти деревья. Потому что если надо было что-то рубить, тащить, валить, то там всегда был он. С потрясающей энергией он вырубал сухие щепки из середины стволов, и передавал их мне. В костер тогда пошли не только щепки, но и голубые сторублевые бумажки – докризисные 100-рублевки, нашедшиеся у кого-то в карманах. И не прошло и полутора часов, как наш костер все-таки разгорелся.

Были еще поездки на Ивана Купалу, в которых Стас почти всегда участвовал. Там, как известно, венки плетут, и потом их на всех надевают – и на женщин, и на мужчин. Я любила плести разные экзотические венки и вот сплела один венок, который почти целиком состоял из дубовых веток – ветвистых, как оленьи рога. И я отдала его Стасу. И вот – картина: Стас в этом венке в свете костра, и рога у него ветвятся дубовыми листочками. Кстати, Стас очень много чего знал про языческие праздники, и в какой-то момент все собирались у костра его послушать. В Хэллоуин он мог бесконечно рассказывать о традиции кельтского праздника Сомайна, эстафету которого позже перехватил Хэллоуин. И про аналогичные праздники славянских народов – в Белоруссии, например, есть Дзяды, который тоже празднуется с 31 октября на 1 ноября. И на Ивана Купалу он, конечно, рассказывал нам всякое-разное из языческой мифологии.

Эрудиция, особенно в области истории, была у него феноменальной. Он ведь закончил школу с историческим уклоном. Потом, правда, поступил в Юридическую академию, но увлеченность историей осталась, и голова его была просто забита разными вещами. Поэтому ему ничего не стоило, например, на «Муравинских четвергах», когда иногда возникал вопрос «а кто будет делать доклад», взять и практически экспромтом чтонибудь рассказать. Почему-то я запомнила его доклад про Пол Пота – настолько он был яркий.

Потом Стас на некоторое время пропал из моего поля зрения. У меня тогда происходила кардинальная смена жанра – из ТВ-журналистики я ушла в один экономический журнал, а до этого был тяжелый период послекризисной безработицы и прочих личных неурядиц. У Стаса же в это время продолжался роман на две страны с его будущей женой Галинкой, которая жила в Минске. И расширялась адвокатская практика, в которую он ушел с головой.

Но вот как-то – кажется, это было лето 2002 года – мы всей компанией поехали за город, под Звенигород. Там были Рома, Майка, Петя, Стас с Галинкой и я, шестеро... Стас тогда был в ударе и почти все время очень громко кричал, балагурил, хотя остальная компания была не такой уж шумной. Я тогда впервые увидела его жену Галинку. Они очень подходили друг другу, и она, кажется, весь этот шум воспринимала спокойно. Не исключено, что своими буйствами он как-то компенсировал мерзкие ощущения от частых посещений следственных изоляторов, ментовок и пр. Он был весьма тонкой и чувствительной натурой, и в каком-то смысле даже ранимой...

А еще мы могли подолгу болтать по телефону – даже когда долго не виделись. Нет, не «болтать» – все, о чем мы говорили, нам тогда казалось важным. И в разговорах с ним был такой «эффект присутствия» – он умел его как-то непринужденно создать...Настроение после таких часовых телефонных эскапад повышалось у обоих, и уже потом мы спохватывались – что, мол, «надо бы при встрече». И выяснялось, что, вообще говоря, встречаться некогда – ни ему, ни мне. Ну, а начиная с 2003-го он стал регулярно ездить в Белоруссию – почти каждые выходные, потому что Галинка стала жить там после рождения первого ребенка. И тогда стало некогда совсем...

О том, что мы так редко стали общаться – а ведь были совершенно «своими» друг для друга, – я сейчас жалею, но – поздно. А по-другому получиться, наверное, не могло. Он был человеком дела, и это дело было приоритетом. Деньги надо было, опять же, зарабатывать и т.д. Он крутился... И не очень успевал вести все дела, за которые брался. Я даже боялась его отвлекать лишними звонками или предложениями встретиться. Только – по делу. Или же – случайная встреча где-нибудь на форуме или конференции. Как, например, на Прямухинских чтениях летом 2007-го, где он несколько лет не появлялся, и вдруг приехал. Там я его видела в последний раз.

А за несколько месяцев до этих чтений мы вдруг договорились о встрече – просто так «поболтать». И встретились в Филипповской булочной, т.е. в «Кофе-Бине» на Тверской. Я как раз заканчивала тогда работу в «Известиях», а он мне рассказывал, что – вот, недавно создал Институт верховенства права, и уже есть сайт, но еще нет офиса. Рассказывал и про дела, которые вел, в том числе связанные с антифашистами. Мы там сидели очень долго, наверное, часа три, и это было удивительно, потому что Стас настолько был всегда в работе и в разъездах... И как хорошо, что мы тогда успели с ним о многом поговорить.

Стас был замечательным человеком и хорошим другом. Таким я его воспринимала. Конечно же, я знала про его громкие дела. Знала и про то, как его отвели от защиты в деле НРА, вызвав на допрос в ФСБ. После этого он сказал, что за подобные вещи браться не будет. Видимо, с ним поговорили серьезно. Остался Северный Кавказ. Там ему работать было можно – пока. Опасно, конечно же, но... мне всегда казалось, что он на самом деле не такой уж «крутой и бесстрашный», что он, в общем-то, довольно разумный и осторожный человек. Он понимал, что опасно, и пытался понять, насколько опасно, и, возможно, оценивал меру риска и т.д. Он не собирался умирать.

После того разговора в ФСБ он сразу же понял, что продолжать защищать обвиняемых в терроризме для него не просто рискованно – бессмысленно... И отступил. Поэтому я до сих пор не понимаю и думаю, пытаюсь понять – чего же он не учел? Что же все-таки произошло, откуда пришла беда? Или же – злой рок?

Моя дочь, сейчас уже взрослая, знала Стаса с 11 лет, но политикой она не интересуется и новости смотрит нерегулярно. Когда она услышала от меня, что его застрелили... Она его очень любила – по-детски, конечно. Он тогда часто бывал у нас дома, и его нельзя было не любить. Да, Стас был именно тем человеком, про которого трудно, почти невозможно сказать– «убили»... Так вот, узнав об этом, она воскликнула: «Дьявол! Если так, то сваливать надо отсюда, и чем скорее, тем лучше». Это, по-моему, – приговор стране. Никогда до этого она не говорила об отъезде, ведь ее дом – здесь.

Но если здесь убивают лучших...

Не такой ли реакции, и прежде всего от интеллигенции (в старом, но еще не окончательно забытом смысле слова), ожидали его убийцыпровокаторы? Настоящие организаторы государственного террора, которые никогда не предстанут перед судом. Судить будут «пешек».

Рана, которую причинила мне гибель Стаса, не заживет никогда.

Каким он был

Рябов Петр. «Вяселка»-1998: краткий очерк антиатомной анархической кампании

Идея – устроить антиатомную кампанию в Беларуси летом 1998 года против предполагавшегося строительства АЭС на Могилевщине, недалеко от Чернобыля, пришла в голову Стасу Маркелову, московскому адвокату, общественнику, социалисту, участнику лагерей протеста (в частности, лагеря 1996 года против пуска Ростовской АЭС под Волгодонском), большому другу анархистов и экологов, человеку веселому, творческому и неугомонному. К тому времени связи московской и белорусской анархических «сцен» были уже более-менее постоянными. В октябре 1996 года группа московских анархистов даже ездила в Минск участвовать в антилукашенковских выступлениях оппозиции, и часть ее участников (включая автора этих строк) даже «героически загремела»» на пять суток.

Стас Маркелов, давно интересовавшийся белорусской историей, культурой и общественной ситуацией и даже выучивший белорусский язык, регулярно ездил в Беларусь и по личным делам, кажется, с весны 1997 года он познакомился с милой студенткой – журналисткой и общественной активисткой – Галинкой, которая несколькими годами позже стала его женой. К тому же у пары московских активисток «Хранителей Радуги» (анархо-экологического движения в России и Украине) накопилось серьезное недовольство ситуацией в движении (сочетание хаоса с авторитаризмом) и появилось желание сделать свой «проект». Поддержал их в этом наш московский толстый теоретический анархический журнал «Наперекор» (я входил в его редакцию и поместил в нем соответствующее воззвание ко всем людям доброй воли, с нашими контактами), и дело закипело.

С осени 1997 года мы начали регулярные поездки в Беларусь, искали союзников и потенциальных участников марша протеста, собирали информацию о ядерном проекте. Мы посещали Гомель, Могилев, Гродно, Минск, встречались с разными людьми.

Весной 1998 года мы провели заключительное совещание на окраине Минска, в лесу. В совещании участвовало до тридцати человек из России, Беларуси и Польши. Собралась небольшая и пестрая, но теплая, дружная и вполне работоспособная команда, в которой участвовали несколько анархистов и экологов из Москвы. Четверо из них до этого несколько лет активно участвовали в деятельности анархо-экологического движения «Хранители Радуги» (прославившегося своими радикальными экологическими лагерями протеста) и хотели сделать что-то вроде белорусского «клона» «Хранителей Радуги», я, имевший опыт участия и организации трех-четырех эколагерей, московский адвокат Стас Маркелов, несколько польских активистов экологического и анархического движения, «хранительница радуги» Наталья Подобед из Могилева, анархисты из Гомеля, Минска и особенно Гродно, и экологи из Минска, близкие по взглядам к БНФ.

Мы назвали наше антиатомное начинание – «Вяселка» (что побелорусски означает «Радуга» и намекает на связь с «Хранителями Радуги»). Напечатали агитационную литературу: о вреде атомной энергетики, об альтернативных источниках энергии) – всего до десятка наименований (тиражами в сотни и тысячи экземпляров). Летом 1998 года в Могилеве на специально арендованную на несколько дней спортивную базу десантировался летучий революционный интернациональный отряд анархо-экологов, и антиатомный марш по лесным дорогам Могилевщины начался. В марше постоянно участвовало не более дюжины человек. Были: один милый и наивный немецкий «автоном» Матиас; двое поляков (анархист Станислав и «зеленая» Сюзанна); двое гродненских анархистов (легендарный Станислав Почобут и Паша по прозвищу «Гвоздь» (через несколько лет его покалечат во время альтерглобалистских беспорядков против саммита «восьмерки» в Праге); «хранительница радуги» из Могилева Наташа Подобед, трое минчан (студентка Галинка – подруга Стаса Маркелова, одна молодая супружеская пара экологов национал-демократов), четверо москвичей (Маркелов, две замечательные анархистки Ольга и Настя и я).

Стас Маркелов, юный, но уже опытный адвокат взял на себя «приятное» бремя – общаться с милицией. Таково было немногочисленное, но боевое, веселое и дружное ядро участников марша (среди которых было целых три человека, отзывавшихся на имя «Стас»). Большинство из нас уже имело, несмотря на молодой возраст, опыт революционной борьбы – и мы вышли на борьбу с Государственно-Полицейски-Атомным Драконом без копий и щитов, а всего лишь с рюкзаками (набитыми листовками, брошюрами, палатками, спальниками и едой). Впрочем, отдельные товарищи активисты подъезжали к нам и присоединялись на различных этапах кампании. Общее число эпизодических участников «Вяселки», думаю, достигало трех десятков человек.

Впрочем, наш марш в классической «маршевой» форме продлился недолго – всего два дня. Заботливое полицейское белорусское государство не оставило нас без внимания и опеки. На берегу Днепра к нашим палаткам подъехали милицейские машины. Милиционеры задержали нас и отвезли в райцентр город Быхов. Нас обвинили в «несанкционированном мероприятии» – демонстрации. Так они назвали движение десятка людей с анархическим флагом по глухой лесной дороге. Повезли в областной центр – Могилев.

Мы были посажены в большую милицейскую машину. Перед тем как мы были вывезены из Быхова, к нам в кузов осторожно заглянул милицейский офицер и, пугливо озираясь по сторонам, торжественно-сконфуженно сказал, что он и его друзья «гордятся нами» и желают нам «успешной борьбы». (У меня, помню, сразу возникла мысль: если бы ему, к примеру, велели нас расстрелять, он повторил бы эти проникновенные слова... перед тем как выполнить приказ?) Это неожиданное признание окончательно развеселило и ободрило нас, и, когда милицейская машина помчала нас по ухабистым дорогам Могилевщины, мы начали распевать хором старые революционные песни и даже подняли люк на крыше машины и – над милицейским автомобилем взмыл черно-красный флаг анархистов. Так мы триумфаторами и въехали в гостеприимный Могилев.

Высаженные в Могилеве, мы решили сменить тактику: раз общее движение группы стало невозможным, мы начали делиться на пары и ездить автостопом по селам в районе планируемого строительства АЭС1. Мы приходили в школы и библиотеки, беседовали с местными сельскими «интеллигентами» (учителями, библиотекарями, клубными работниками) и раздавали им брошюры и буклеты. Напоминало «хождение в народ» образца 1873 года. Реакция на нас была различная: от запуганного недоумения до заинтересованного внимания.

Затем мы переместились в город Шклов, где провели пикет с элементами театрализации. Впрочем, центральная площадь города Шклова, где мы пикетировали, была оцеплена милицией, и мало кто из жителей смог увидеть наши доморощенные театральные изыски.

Следующий пикет с раздачей листовок, плакатами и речевками мы провели в Минске. Затем прошел большой рок-концерт1 в поддержку антиатомных требований недалеко от Минска (на «Минском море»). В концерте участвовали сотни молодых людей, которые бесились целую ночь, но вряд ли хорошо осознавали экологический смысл происходящего. Концерт произвел на меня неизгладимо тяжелое впечатление.

Увенчала кампанию пресс-конференция с участием активистов «Вяселки» и минских ученых, объяснявших вредоносность АЭС, тем паче недалеко от мест, итак пострадавших от чернобыльской катастрофы.

На этом наш марш был завершен. Впрочем, в Беларуси еще некоторое время действовала небольшая группа, выпускавшая экологическую антиатомную газету «Вяселка». Впрочем, через год газета заглохла.

Уж не знаю, наши ли скромные усилия или какие-то не зависимые от нас обстоятельства тогда остановили белорусские власти от их опасной и безумной затеи, но на несколько лет разговоры об АЭС прекратились. Общественный резонанс от нашего марша был не слишком велик (как и наши силы), однако он все же был, сотни белорусов узнали об атомной опасности (во многих селах остались наши брошюрки и буклеты).

Укрепились связи между активистами России, Белоруссии и Польши. Неравнодушные к тому, что происходит на свете, люди по разные стороны границ вновь выступили против своих правителей с их бесчеловечными замыслами. Это был скромный по масштабам и последствиям, но ценный опыт общественного действия. И о нем не стоит забывать.

Каким он был

Леонтьев Ярослав. Маркелов был романтиком

Впервые я встретил Стаса, кажется, в начале 1992 года. Тогда он был еще совсем юным и выглядел довольно экзотически – длинные волосы, собранные в хвост, фенечки... Это произошло на каком-то политическом форуме в Доме политпросвещения на Трубной. В кулуарах мы оказались рядом с ним, и мне он тогда активно не понравился. Вижу, какой-то юнец громко разговаривает, размахивает руками. Ну, думаю, задавака, если не сказать «демшиза».

Потом я узнал, что он себя отождествлял с хипповской Системой, хотя по возрасту, разумеется, не мог к ней принадлежать. Это было такое эпигонство, если так можно выразиться – и именно таким я его поначалу и запомнил. Все изменилось в 1993 году, когда после подписания Ельциным печально знаменитого указа 1400 от 21 сентября начался «Черный октябрь». Мы, левые социалисты и анархисты, приняли для себя такое решение: поскольку мы не можем стать по какую-либо сторону баррикад, но считаем себя социалистами, т.е. в буквальном переводе «общественниками», мы должны что-то в этой ситуации сделать для общества. Мы понимали, что ситуация движется к крови – большой ли, малой – но что кровь прольется, что будет гражданская война, всем было ясно.

Когда мы собрались в музее Николая Островского (Александр Бузгалин вел тогда эту встречу левой интеллигенции), я выступил с обоснованием инициативы создания добровольной санитарной дружины. К формированию ее мы приступили, собравшись в Дзержинском райсовете на проспекте Мира. Поначалу дружина состояла из нескольких человек. Мы сшили флаг с красным крестом, обзавелись белыми повязками. Решили назвать сандружину именем поэта Максимилиана Волошина. Он, как известно, когда жил в Крыму во время Гражданской войны, помогал красным, когда тех преследовали белые, и белым, когда тех преследовали красные.

Первый наш «выход в народ» состоялся в субботу 2 октября. Мы сначала зашли в Краснопресненский райсовет и оттуда, узнав, что начались серьезные столкновения, двинулись на Смоленскую площадь вдоль оцепления, блокировавшего подступы к Белому дому.

Смоленская площадь была покрыта баррикадами с двух сторон: начиная с Зубовской площади, по Садовому кольцу стояли автобусы с ОМОНом. То же самое – от перекрестка с Новым Арбатом. Напротив старого Арбата образовалась «вольная зона», свободный пятачок, отвоеванный в драках с милицией. Здесь горели покрышки, высоко поднимались клубы черного дыма и языки пламени, зрелище было впечатляющим – почти как в октябре 1917-го. На баррикадах стояли люди с арматурой, некоторые в строительных касках. Поодаль – омоновские цепи, тоже в касках, со щитами и дубинками.

Мы заняли под сандружину один из покинутых владельцами ларьков на площади и объявили сбор медикаментов, бинтов и денег. Подходили разные люди – кого-то мы успели предупредить заранее, а кто-то только что узнал про нашу затею. Среди тех, кто подошел без предупреждения, был 19-летний Стас Маркелов, студент Юридической академии, который сразу же стал одним из активнейших участников наших действий.

На следующее утро, в солнечный воскресный день 3 октября вместе с присоединившимся к дружине Стасом собрались на Октябрьской площади, где был объявлен сбор так называемого «народного веча». Вслед за демонстрантами сандружинники выдвинулись в сторону Крымского моста. Первую помощь нам пришлось оказывать молоденьким солдатам, которых прорвавшийся народ просто смел. Но были пострадавшие и среди демонстрантов, превратившихся в повстанцев. И так на протяжении всей дороги к Белому дому помогали и тем, и другим...

А потом началась стрельба – сначала в гостинице «Мир», а потом в здании мэрии, бывшем СЭВе, и уже появились первые раненые с «огнестрелами». К моменту похода к телецентру в Останкино у нас появились профессиональные врачи и фельдшеры (после обращения исполкома Белого дома с просьбой к врачам присоединиться к сандружине). Я с несколькими сандружинниками остался на том месте, где разбили полевой «медсанбат», а Стас и другие поехали в Останкино. Он и жил в двух шагах оттуда, на Аргуновской. Когда началась бойня у телецентра, они начали действовать как санитары – помогали вытаскивать раненых изпод огня, вывозили их в «Склиф». Один по дороге скончался. Стас самым активным образом помогал пострадавшим.

На следующее утро, 4 октября мы снова собрались в обществе «Мемориал» в Малом Каретном переулке. Там мы решили разделиться по двое и по трое и попытаться мобильными группами прорваться в район Белого дома. Стас и его приятель Павел оказались единственной группой, которая в результате все-таки прорвалась через оцепление, причем весьма экстравагантным способом – на «демороссовском» автобусе. А там они опять занялись, на этот раз бок о бок с несколькими профессиональными медиками спасением раненых в непосредственной близости от обстреливаемого Белого дома.

После того как было объявлено чрезвычайное положение, мы не свернули сандружину, а наоборот, занимались ликбезом, продолжали собираться, ходили на прощание с погибшими, поддерживали контакты. Даже на 7 ноября выезжали на какую-то неразрешенную акцию, кажется, митинг «Трудовой России». С этих дней осталась известная фотография, сделанная Тупикиным, когда мы специально собрались в районе «медпункта», чтобы сделать снимок на память. За это время мы все близко сдружились – это была, если угодно, по-своему фронтовая дружба. А со Стасом меня постепенно начала связывать и личная дружба. Мы встречались в «Мемориале», гуляли по Москве. Помню, как однажды со Стасом и нашим сандружинником Ником Широниным чуть ли не до утра сидели на Страстном бульваре и глушили портвешок. В другой раз собрались у Оли Трусевич на Ленинском проспекте. Кажется, это было на сороковины после расстрела Белого Дома. По крайней мере, утром мы побывали на траурных мероприятиях там, а затем оттуда, прихватив не из числа сандружинников Старикова, Леву Сигала и Платоненко, отправились к Ольге. Когда в ночи шли к метро, на подходе к Гагаринской площади мы громко запели:

Смело мы в бой пойдем
За власть Советов...

И тогда в нас с какого-то верхнего этажа швырнули не то бутылкой, не то трехлитровой банкой. Разорвалась возле нас словно бомба, к счастью, никого не задев.

Пережив октябрьские события, по свежим следам Стас, Петя Рябов, Володя Савельев и я попробовали опубликовать в виде цельной статьи свои рассказы об увиденном, но в Москве это не удавалось. (Позднее Савельев наговорил свой более подробный рассказ на диктофон Андрею Колганову, и он вошел в сборник «Кровавый октябрь в Москве»). Тогда я послал текст и сделанную Тупикиным фотографию в Иркутск Подшивалову. Текст был большой, на две полосы. Игорю удалось его тиснуть в газете «Версия», местном аналоге «Совершенно секретно». Еще потом мы хохмили, так как это оказался последний номер «Версии». Подшивалов смеялся: вот, дескать, за вашу статью «Версию» закрыли и мне теперь негде работать. А в письме у меня спрашивает: «А что это там за девушка рядом с тобой? Что за санитарка?». Стас, ведь, длинноволосый был, а на фото еще и в шарф закутанный. Позднее, когда я их представлял, решил съязвить: «Вот это, Игорь, наша санитарка и есть. По имени Стася Маркелова». Подшивалов загоготал, а Стас на меня, естественно, обиделся. В общем, так мы прикалывались.

Лето 1994 года для него стало в определенном смысле провиденциальным. От «Мемориала» Стас ездил в качестве наблюдателя в Назрань в связи с осетино-ингушским конфликтом, о чем замечательно вспоминает Дима Лозован. Кроме того, летом того же года я выдвинул идею создания Левого исторического клуба (ЛИК) при обществе «Мемориал», и с осени Стас начал активно посещать наши заседания и круглые столы. Понятно, что он не был профессиональным историком, но на собрания ЛИКа приходили как профессионалы, так и просто интересующиеся. Из известных сейчас имен можно назвать, например, Александра Тарасова, Александра Колпакиди, Константина Морозова из «Мемориала», Вадима Дамье – известного историка анархизма... Из старшего поколения с ЛИКом сотрудничали такие крупные историки, как В.Ф. Антонов, Н.М. Пирумова, А.С. Велидов, писатель Юрий Давыдов, автор романов о революционерах. В числе выступивших у нас были А.Д. Синявский, М.В. Розанова, П.М. Абовин-Егидес, позиция которых по отношению к октябрю 93-го нам импонировала. Особо надо сказать об одном выступлении Андрея Исаева, который еще не был ни с властью, ни в Думе, а редактировал газету «Солидарность». Его вместе с Александром Шубиным и их учителем Василием Федоровичем Антоновым мы пригласили для участия в диспуте на тему «Западный социализм и проблема самобытности “русского социализма” и “русского анархизма”». Этот было в конце декабря 1994 года, и дискуссия как-то сама собой перешла в плоскость оценок и прогнозов развития событий в Чечне. Наши встречи в стенах ЛИКа в это время сочетались с одновременным участием в первых антивоенных пикетах на Пушкинской площади.

Недавно я решил покопаться в архиве «Мемориала», и папка с документами ЛИКа преподнесла неожиданный сюрприз. В ней, среди других бумаг, находится разграфленный лист бумаги стандартного формата А-4 с напечатанной вверху «шапкой»: «ЗАПИСЫВАЙТЕСЬ В ЛЕВЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ КЛУБ». И первая же запись была сделана Стасом Маркеловым. В той же архивной папке сохранился рукописный протокол организационного собрания 25 октября, во время которого были распределены обязанности членов создаваемой рабочей коллегии. В эту координационную структуру ЛИКа вошло шесть человек, включая Станислава Маркелова, на которого возлагалось решение «юридических вопросов».

Ограничусь сейчас этими отрывочными и далеко не полными воспоминаниями о ЛИКе, рассказав напоследок «веселую историю». Однажды ктото подкинул идею: давайте сходим к стеле на Воробьевых горах в память о клятве Герцена и Огарева продолжать дело казненных декабристов, описанной в «Былом и думах», и устроим там субботник. Потому что там пьют, валяется битое стекло, всякий мусор. Пригласили на прогулку «бабушку» современного русского анархизма Наталью Михайловну Пирумову (может быть, она сама и подала эту идею). С нами там были аспирантка Пирумовой Ира Демьянюк, еще одна девушка, аспирантка из Канады, бахаистка. Из ЛИКа, помню, пришел «мемориалец» Дима Зубарев, но полностью всю компанию уже и не вспомню. Честно говоря, Стас смолоду всегда любил выпендриваться перед девушками. Да и впоследствии приметные девушки не оставляли Стаса равнодушным. Так вот, приходим к стеле, провели субботничек небольшой, почистили все там. Потом спускаемся к Москве-реке на пикник, мы с собой тоже, конечно, кое-что захватили. На лужайке расположились, скатерть-самобранку постелили. Приятный майский вечерок. Пирумова с нами беседует. Хорошо так сидим.

И вот Стасу захотелось покрасоваться, особенно перед нашей канадкой. Он молодой был и неженатый, дело понятное. Как известно, он был превосходный пловец. На моих глазах он Москву-реку не раз в разных местах переплывал туда-сюда, в районе Строгинской поймы, например. И тут Стас решил переплыть, хотя для купания был еще не вполне сезон. Хоть и конец мая, но вода еще не прогретая. Да и плавок у него с собой не было. Поэтому он в джинсах поплыл. Лихо так перемахнул Москву-реку в Лужники. А мы сидим на травке, общаемся. Вскоре выяснилось, что он, оказывается, переплыл на другую сторону, когда было «окно» между движением прогулочных катеров. Он было обратно поплыл, а тут пошли катера туда-сюда, да еще баржа какая-то, буксиры, в общем опасно стало возвращаться. Не ровен час под винт попадешь. Он стоит в Лужниках, машет с того берега. А голоса, естественно, не слышно. Время идет, и катера все идут. А мы же не можем без него уйти. Пирумова начинает сердиться, ворчать, а Маркелова все нет и нет. Так продолжалось до тех пор, пока он все-таки не дождался другого «окна» и не приплыл назад. А поскольку он плавал в джинсах, то и они оказались покрыты жирными пятнами мазута. А нам ведь в метро ехать. Ну, делать нечего, так и поехали. Помню, как мы все вместе шли с Пирумовой, по очереди ведя ее под руку. Она уже начинала сдавать, а мы поднимались по крутой и длинной лестнице вдоль трамплина на Воробьевых горах.

Надо еще сказать, что Стас глубоко интересовался историей революционного движения и, в частности, он всегда хотел продолжить традицию политической адвокатуры в России, которая существовала во время процессов над социал-демократами, народовольцами и эсерами при царизме. В то же время его очень интересовала история политического «краснокрестного движения» (дореволюционных партийных и межпартийных «Красных крестов», Политического Красного Креста и организации Пешковой в советское время) и того, как можно реально оказывать помощь политзаключенным. Продолжить традицию ему удалось: судя по первым же его делам, которые он вел, – будь то дело Соколова или «краснодарское» дело, – он сразу себя начал позиционировать в качестве левого адвоката. Не мешает еще вспомнить дело Ларисы Романовой о взрыве возле приемной ФСБ на Кузнецком, когда в июне 1999 года Маркелов был остановлен прямо на улице и получил повестку для явки на допрос в УФСБ по Москве и Московской области в качестве свидетеля, и тем самым выведен из дела. «Мемориал» в этой связи делал заявление1 (1 У обвиняемых и свидетелей по «краснодарскому» делу требовали показания на Маркелова, угрожая «найти на него кое-что». Станислава следователи также допрашивали, требуя, по сути, нарушения адвокатской тайны. (См. заявления ПЦ «Мемориал» от 8 июля 1999 г.)).

Из его общественной деятельности можно вспомнить про участие Стаса в Прямухинской вольной артели – это была очень интересная инициатива по оказанию помощи в возрождении усадебного комплекса в Тверской области, на родине Бакуниных. Эта артель появилась по инициативе группы активных в недавнем прошлом КАСовцев. Тверской предприниматель и литератор Владимир Иванович Сысоев (скоропостижно скончался 3 января 2009 года) вместе с потомком семьи Бакуниных Георгием Циргом и все той же неутомимой Пирумовой попытался организовать реставрационные работы в усадьбе Прямухино. К работам по благоустройству усадебного парка они привлекли анархистов и их друзей. В доме, принадлежавшем Сысоеву в соседней с Прямухином деревне Лопатино, базировалась «Вольная артель», в которой летом трудились Миша Цовма, Петя Рябов и много кто еще. Артель помогала в восстановлении сохранившегося усадебного флигеля дома, очистке прудов, огораживании уникального парка. На мой взгляд, Прямухинская артель была моделью то ли народнической, то ли толстовской коммуны конца XIX – начала XX века, где люди, с одной стороны, добровольно работали за идею, а с другой – отдыхали, общались, проводили по вечерам семинары. Как раз во время работы в артели Стас познакомился, а потом и близко сдружился с ветераном левого движения, самым известным анархистом в Сибири и не менее известным иркутским журналистом Игорем Юрьевичем Подшиваловым, который был одним из руководителей артели. Нам со Стасом довелось проводить вечер памяти Игоря Подшивалова в «Мемориале» в феврале 2007 года, а летом того же года в Прямухино состоялись чтения его памяти, в которых Стас также участвовал. (Чтения одновременно были посвящены и десятилетней годовщине со дня смерти Н.М. Пирумовой.) Это был, кстати, последний визит Маркелова в Прямухино.

В связи с артелью хочу рассказать об одном забавном приключении. Как-то я приехал туда рано утром в гости, добираясь на перекладных. Меня встретили Стас, панк из Волгограда по кличке Ежик и Ира Бескова, которые, если не ошибаюсь, остались в тот день в Лопатине дежурить по кухне. В основном артельный народ уже отправился работать в Прямухино. Я приезжаю и с порога говорю: «Стас, что у вас там на обед? Может, за грибками сходим? Людям сюрприз сделаем». Быстро собрались, и решили прогуляться все вчетвером. Думали, на часок-другой... А перед этим, в местных лесах ураган прошел и самые настоящие джунгли из поваленных деревьев образовались. Мы перемахнули несколько таких завалов, и через некоторое время поняли, что заблудились. Все время куда-то идем на просвет, а попадаем каждый раз в болотце. Все там перессорились, потому что каждый мнил себя Данко, а в итоге оказывался Сусаниным. В конце концов ругаться и спорить надоело, да и сил никаких уже не было. Грибов поначалу набрали, а потом их выбросили, надоело носить. Тем более что благородных почти не было, так себе какие-то сыроежки жалкие. Солнце постепенно катилось в закат, а мы уже бредем наугад, куда кривая выведет. И в итоге вышли на безлюдную делянку, где стоял не запертый вагончик. Вот там нас ждал настоящий рай. Дело в том, что с утра у нас не было ни воды, ни куска хлеба, ни курева. Стас, конечно, не курил, но мы с панком Ежиком были не прочь затянуться, а когда в лес пошли, я буквально пару сигарет взял с собой. В вагончике на лесоповале обнаружилась, во-первых, бутыль с остатками спирта «Рояль». Боюсь соврать, но грамм 50, а то и побольше, там наверно было. Оставили заначку или просто не в силах были допить что ли лесорубы? Во-вторых, в другой бутылке или канистре была какая-то вода. Не свежая, конечно, но все же... Мы сначала сделали по одному глотку, остальным решили разбавить «Рояль». А потом еще и закурили, включая Иру. Там на полу валялись «бычки» от сигарет без фильтра и куски газеты, из которых мы с Ежиком тут же свернули самокрутки. Только Стас проигнорировал курение. Но самое главное, что вдоль лесной трассы шла высоковольтка, к которой был подключен и вагончик. Приняв допинг и моментально ожив, мы пошли по линии высоковольтки и довольно скоро вышли в какуюто деревеньку. Прежде всего попросили воды, нам выставили ведро, и мы долго не могли оторваться, пока уже окончательно не пришли в чувство. Кстати, в деревне из-за урагана электричества уже недели две не было. Поинтересовались, сколько идти до Прямухина? В ответ услышали: «Зачем вы по лесам-то ходите? Надо по полям пройти и километра через три будет Прямухино». И показывает дачница, которую мы расспрашивали, прямо в противоположную сторону той, откуда мы пришли. А солнце к тому времени уже совсем садилось, хорошо, что в Тверской области в это время полной темноты не бывает. В общем, к полночи мы были на месте. У меня запечатлена вся эта «одиссея» на фотографиях. На них и вырванные деревья с огромными корнями, и вагончик, и стог сена, на котором решили немного передохнуть перед последним марш-броском.

Говоря о своих политических взглядах, Стас в то время определял себя как левого социал-демократа – «меньшевика-мартовца», как он иногда в шутку сам себя называл. В СДПР он блокировался с той левой группой, которую возглавляли супруги Ракитские и которая в итоге провозгласила себя «Левой платформой». При этом он спокойно мог общаться с людьми, которые определяли себя как анархисты или коммунисты (левого, не зюгановского толка), но в этом тоже был он весь.

В период, когда он пришел в политику, молодежная составляющая в оппозиции была не так уж велика и присутствовала, скорее, на периферии политического процесса. Стас вращался сразу в нескольких сообществах, порой являясь даже связующим звеном между ними. Например, он близко общался с радикальными экологами из организации «Хранители Радуги». Одним из самых первых адвокатских дел Маркелова было дело о погроме эколагеря в Волгодонске, боровшимся с запуском АЭС. Там имело место серьезное нападение – со сломанными конечностями, с жестоким избиением. Он и сам лично участвовал в этом лагере, там у него появились связи с украинскими экологами и анархистами. Кроме того, он имел отношение к акциям «хранителей» в Касимове.

Вообще, Стас всегда сочетал слово и дело. Можно провести аналогию с уже упоминавшейся политической адвокатурой царской России. Правда, в основном адвокаты сами не стояли на баррикадах, если со временем, конечно, не превращались в чистых политиков, как Ленин и Керенский. Но, как правило, в молодости они прошли школу революционной борьбы (такие адвокаты, как Муравьев, Малянтович)1 (1 Российские адвокаты Муравьев и Малянтович – одни из инициаторов создания в 1895 г. «кружка рабочих защитников». Н.К. Муравьев в 1918–1922 гг. был председателем Комитета политического Красного Креста, арестован, в 1922–1923 гг. выслан из Москвы. П.Н. Малянтович в 1930 г. был арестован по делу «Союзного бюро меньшевиков», освобожден в 1931 г. Арестован в 1937 г., расстрелян на Бутовском полигоне.). Вот и Стас не гнушался акций прямого действия. Достаточно вспомнить, как вел колонну студентов и попал под раздачу дубинок, будучи одним из организаторов профсоюза «Студзащита».

С другой стороны, как я уже говорил, он завязал тесные дружеские связи с правозащитниками, прежде всего из ПЦ «Мемориал». Начиная с первой поездки в Ингушетию, его приезды на Кавказ не прекращались. Наверно, это было обусловлено его личной антивоенной позицией. Когда началась первая чеченская кампания и были попытки создания широкого антивоенного движения, Стас рассматривал происходящее с левых позиций. В то же время он, как человек увлекающийся, романтичный и азартный, всегда хотел самолично изучить ситуацию вплотную, изнутри, ну и заодно набраться профессионального опыта.

Прошли студенческие годы, и многое изменилось – Станислав завел семью, вместо хаера у него появилась аккуратная стрижка, он стал носить костюм и вести публичную деятельность. Но как только Стас попадал в свою среду, он преображался и становился прежним Маркеловым, которого мы знали. Расскажу еще одну историю.

Дело происходило лет шесть назад, когда Стас уже был адвокатом и уже женился на Галинке. Старший брат уступил молодоженам свою квартиру рядом с площадью Индиры Ганди. Как-то Галя уехала в Минск, это было между первым и девятым мая. Прихожу к нему в гости: «посидели», расслабились, и я остался у него ночевать, чтобы в университет поближе было. На следующий день была суббота, у меня по расписанию две лекции на физфаке: вторая и четвертые пары с окном между ними. Утром Стас первым пошел душ принимать, а я сдуру стал баловаться наручниками, которые Миша Маркелов привез из какой-то «горячей точки», из одной из своих тележурналистских командировок. У этих наручников один браслет нормальный, а второй не работал, деформирован был. И вот я надел работающий браслет на левую руку и защелкнул, но не до конца, конечно. Кричу через дверь Стасу: «Где ключ?». Он отвечает: «Какой ключ? Не было ключа». Пробуем с помощью мыла снять, но не тут-то было – браслет уже в костяшку большого пальца уперся. Пока пытались снять, наручники защелкнулись на последний зубчик. А у меня лекция минут через сорок должна быть. И тут меня осенило. Говорю: «Стас, вспомним сандружину – у тебя есть бинты?». Ну, забинтовали руку и повесили на перевязку. «Не предупредил меня на счет ключа заранее – будешь читать лекцию вместо меня». Он спрашивает: «А какая тема?». – «Предвоенная ситуация в СССР и пакт Молотова–Риббентропа». – «Ладно, – говорит, – пошли».

Поплелись с Маркеловым на лекцию. Я выхожу на кафедру и провозглашаю, что с преподавателем стряслось несчастье: «Упал, очнулся – гипс. Зато у вас есть уникальная возможность послушать дипломированного юриста. Мой коллега – адвокат, и он может осветить изучаемую тему с точки зрения международного права, и т.д.». И вот Стас «на голубом глазу», безо всякой подготовки начал анализировать Мюнхенское соглашение, аншлюс Австрии, пакт о ненападении МолотоваРиббентропа, нападение Германии на Польшу и вступление в войну Советского Союза. Выступал в излюбленной манере, с жестикуляцией руками. Конечно, в какой-то мелкой хронологии он делал ошибки, и я его немного подправлял, сидя сбоку от кафедры, но в целом все было на высоте, и, заметьте, безо всякой подготовки!

Одна лекция закончилась. Но надо еще и думать об «освобождении». Мы стремительно бежим к станции метро «Университет». Стучим в палатку металлоремонта. Высовывается заспанный армянин: «Что надо?». – «Брат, помоги – вот видишь какая ерунда». Стягиваю бинт, он берет какие-то отверточки, пробует тыкать и ковыряться ими. Но у него ничего не получается: «Извини, дарагой, ничего не могу памочь». Опять наматываем обратно бинт. Говорю Стасу: «Ну что, пойдем сдаваться?». Пошли в отделение милиции в Главное здание МГУ. По дороге спрашиваю: «Стас, у тебя хоть ксива-то есть с собой?». – «Да, – отвечает. – Московской коллегии защитников». И добавляет: «Брат мне голову оторвет, изымут у нас по протоколу наручники, как спецсредство. А это подарок» (забыл только кого, чуть ли не самого генерала Лебедя). Ладно, пришли и стучим в закрытую железную дверь. Там менты, конечно, тоже майские празднуют. Долго стучали – никто не открывал. Наконец, какой-то опер вышел спортивного вида, в кожаной куртке: «Чего надо?». Потом посмотрел и говорит: «Ребята, не морочьте мне голову, мне на задание надо ехать». И мимо прошел. Мы опять стучим. Сержант с автоматом выходит, в возрасте такой дядечка. Один браслет на мне висит, другой болтается. Стас адвокатскую ксиву показывает. Подозреваю, какой дурацкий вид был у нас. Нам самим уже все это смешно было. Хорошо, что сержант тоже попался с юмором. «Пошли за мной», – скомандовал. И говорит с ленивым видом: «Эх вы, детский сад. Даже не можете наручники сами снять!» Берет скрепку канцелярскую, разгибает ее, засовывает в дырочку и раз! – открывает. Говорит: «Забирайте вашу игрушку и проваливайте!». А тут как раз время лекцию читать подоспело. «Теперь моя очередь, – говорю Стасу, – но ты не убегай, пойдем обмывать освобождение, я проставлюсь!» Сказано – сделано. Вернулись из университета к нему на квартиру, где друг друга раз по пять приковывали к батарее, а потом сами скрепками освобождались. В общем, продолжали развлекаться. А саму историю потом Стас долго вспоминал, когда встречались.

Как профессионал Стас очень быстро рос, приобретал опыт в самых разных областях. В том числе приобретя новые контакты в Государственной Думе. Думаю, что не обошлось без помощи брата – депутата Госдумы прошлого созыва, который прошел в нее от «Родины», а потом был во фракции «Справедливой России». Хотя они с братом поначалу были кое в чем политическими антагонистами, но семейные узы чтили свято. Сам Стас был помощником у Олега Шеина, участвовал в его избирательной кампании в Астрахани. Я уверен, что он мог бы превратиться в интересного политика новой формации. Все задатки для этого у него были, а в самое последнее время появился и выход на международную арену. Он создал и возглавил Институт верховенства права, участвовал в Российском социальном форуме в Петербурге, Сибирском социальном форуме в Иркутске, наконец, принимал участие в Европейском социальном форуме в Мальме в сентябре 2008 года.

До Станислава Маркелова в нашей стране фактически не было политической адвокатуры. Старших коллег Стаса – Падву или Резника – все же нельзя назвать сугубо политическими адвокатами. Между «правозаступниками» 20-х годов и Софьей Каллистратовой был разрыв преемственности в сорок лет. Точно такой же разрыв оказался между адвокатами диссидентов 70-х годов и новой политической волной середины 90-х. И вот появляется ярко выраженный политический адвокатправозащитник Маркелов. Сейчас таких адвокатов хватает, будь то адвокаты «нацболов» или тех же праворадикалов. Но волею судьбы Стас Маркелов был на этой стезе если не первым, то одним из первых, когда их были единицы. А по отношению к молодым леворадикалам и антифашистам, из среды которых он и вышел, Стас и вовсе был единственным. И никто его теперь не заменит.

Разрыв в преемственности в 30-е годы стал следствием государственного террора, среди жертв которого были все категории граждан, включая адвокатов. Ни в брежневское, ни в царское время адвокатов не расстреливали и не сажали, в худшем случае преследовали в административном порядке. Адвокат – фигура неприкосновенная, убийство адвоката – это абсолютный цинизм, нарушение всех кодексов чести и правил игры. А в случае со Стасом – это еще и самая настоящая показательная казнь. Омерзительно-подлое убийство идеалиста.

Каким он был

Былевский Павел. Корифей левой правозащиты

Стас Маркелов был моим хорошим другом и добрым товарищем. Познакомились мы в 1994 году, когда создавался независимый профсоюз «Студенческая защита». За пару дней до произошедшей трагедии мы с коллегами, сидя в кафе, беззаботно вспоминали, как несколько лет назад вместе со Стасом в Гуманитарном корпусе МГУ весело проводили очередное заседание Молодежного общества по изучению идей чучхе и все сопутствовавшие курьезы...

В 1994 году – кажется, целую вечность назад – моему однокурснику по факультету журналистики МГУ Юре Леонову довелось стать депутатом Государственной Думы. Он возглавлял рабочий профсоюз «Защита», и комсомольская идея о создании «молодежного филиала» пришлась ему очень по душе. Кто только ни пришел под знамена «Студенческой защиты» – самый широкий спектр сторонников левой идеи. Так, Стас был членом Социал-демократической партии России.

Большевики, коммунисты, комсомольцы, просто красные – гуманные и демократические социалисты, нежно-розовые социал-демократы, черно-красные анархисты и причудливый «фиолетовый интернационал»... Среди членов Исполнительного Комитета «Студенческой защиты» оказался и Стас Маркелов. Его ставили в пример прочим, как нужно неформально работать с учащимися – отпустить по-хиппарски волосы по плечи и тусоваться с молодняком «на Гоголях» или «на Грибе»! У Стаса тогда были именно такие длинные светлые волосы, которые он сзади собирал в «хвост».

«Бордово-красные» тогда, на всякий случай, с недоверием относились к товарищам по левому политическому спектру. Стас был одним из тех, кто помог сломать стену взаимного недоверия. Пусть самому ему это давалось, наверное, не так просто. Представьте картину: обсуждение в Малом зале Государственной Думы законопроектов, которые должны улучшить перспективы молодежи, в том числе учащейся. В Президиуме – бывший кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС, Председатель Верховного Совета СССР, тогда депутат Госдумы А.И. Лукьянов, а с трибуны выступает социалист-неформал, студент Московской государственной юридической академии Станислав Маркелов...

Если говорить о профессии Стаса, то он больше всего напоминал легендарных юристов, которые готовили и вершили Великую Французскую революцию, или даже отечественных коллег от Керенского до Ленина. Тех, для кого за правовыми нормами всегда стояли нужды, беды, заботы, горести своих сограждан. В 1995 году, во время всероссийского Дня профсоюзных действий, когда «Студенческая защита» оказалась обезглавлена из-за превентивных действий, именно Станислав Маркелов вместе с Алексеем Цветковым, единственные оставшиеся в строю члены Исполкома «Студенческой защиты», провели демонстрацию пяти тысяч студентов по Новому Арбату до ГУМа.

Стас был необыкновенно разносторонним и многогранным человеком. Никогда он узко не замыкался на юридических закавыках, всегда видел внутренним взором широкий общественный контекст. Хотя юристом был высшей квалификации, иначе как бы удавалось ему выигрывать сложнейшие эпизоды различных «дел»? Но дело не только в высоком профессионализме юриста, а еще и в высокой отзывчивости Стаса.

В тяжелейшие, самые темные минуты, когда от обвиняемых отворачивались с опаской те, кто прежде называли себя «товарищами» – Станислав Маркелов всегда готов был прийти на помощь. Выехать за тысячи километров в любое время суток, вступить в дело, казавшееся безнадежным, поднять дух отчаявшихся – и в итоге выиграть. В его арсенале была не только юридическая наука и практика, которая богатела не по дням, а по часам – но и умение общаться с журналистами, дар трибуна, искусство выступать на митингах, способность быстро находить общий язык с прежде совсем незнакомыми людьми.

Наверное, именно со Станислава Маркелова началось удивительное, прежде неизвестное явление – «красная», «левая» правозащита. До середины 1990-х такое словосочетание показалось бы парадоксом. Известно, что «правозащитное движение», возникшее в СССР, было диссидентским, либерально-демократическим, его активно поддерживали зарубежные спецслужбы, а лидеры США использовали для дискредитации идей и практики социализма. Но после разрушения СССР все переменилось до противоположности. Коммунисты, социалисты, социал-демократы и, конечно же, анархисты начали находить общий язык на почве защиты социальных и политических прав граждан.

Пробным камнем как для профессионала для Стаса Маркелова стало «дело» комсомольца Андрея Соколова, от которого отвернулись даже многие партийные бонзы. Ситуация была тяжелой: казалось, что против Соколова ополчились все силы мира. Станислав откликнулся сразу же, грамотно преодолел противодействие следствия и вошел в дело как адвокат. Укрепил боевой дух обвиняемого, родственников и товарищей. Пользуясь консультациями старших коллег, находил пробелы в доказательной базе, сумел безукоризненно опровергнуть самые грозные доводы обвинения.

Тогда засияла его звезда. После успеха в «деле Соколова» Стас бросился в другие казавшиеся безнадежными «дела» – «Реввоенсовета», «Новой революционной альтернативы»... В результате «левая правозащита» оформилась как широкое общественное движение, появилось много разных организаций, комитетов, групп поддержки активистов, обвиняемых по надуманным предлогам. Стремительно стал шириться перечень направлений юридической поддержки: «политические» дела, «социальные», экология, трудовые конфликты и споры... Станислав Маркелов участвовал во многих делах по каждому из этих направлений.

Необычайно отзывчивый, всегда доступный по мобильному телефону, практически безотказный, жизнерадостный Стас будто служил символом успеха: раз взялся – то дело выиграем. Или, если даже проиграем, то по минимуму, а потом будем отыгрывать назад. Десятки человек обязаны ему грамотной юридической защитой, сотни и тысячи – своевременными и спасительными профессиональными советами. Он был не просто сторонником социалистических идей, а настоящим человеком социализма – но не только нашего прошлого, но и, скорее, даже будущего.

Очень обаятельный, на редкость уживчивый, открытый всем Стас Маркелов не только нарушил «монополию» на правозащиту со стороны тех, кто любит выставлять напоказ свои либерально-демократические взгляды. Более того: он работал по многим делам, которые выходили за пределы собственно левого политического спектра. Как врач, который обязан помогать людям независимо от их мировоззрения и политических симпатий. В том числе антифашистам, «солдатским матерям», изувеченному оппоненту химкинских властей журналисту Михаилу Бекетову, родственникам убитой чеченской девушки Эльзы Кунгаевой, многим другим...

Неторопливо шли годы, Станислав Маркелов стал преуспевающим, известным, востребованным адвокатом, одним из ведущих по «политическим» делам. Вдобавок к «политическим» делам, гонораров за которые он изначально никогда не назначал, прибавлялись и те, за счет которых можно существовать, содержать семью. Но для него «доходные» дела никогда не становились главными.

Неслучайно Стас стал одним из лидеров Института верховенства права – сетевой организации, которая объединяет юристов, помогающих людям на безвозмездной основе, по зову совести: левым, коммунистам, комсомольцам, либералам, беспартийным. Тем, кто не в состоянии платить большие деньги, и по трудовым конфликтам, и по гражданским, и по уголовным, и по «политическим» делам...

Удивительно для наших времен, но Станислав был человеком бесстрашным. Помню, больше десяти лет назад один из фигурантов по «делу Реввоенсовета» просил меня передать, что если что не так будет, то Стасу «придется заболеть». Станислав тогда только рассмеялся и махнул рукой: типа двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Как человек Стас к 34-летнему возрасту нисколько не изменился. Разве что стричься стал коротко. Я всегда был уверен, что, как только возникнет надобность, я просто наберу номер его мобильного телефона, и он тотчас откликнется на просьбу о помощи. В том числе по самому безнадежному делу, только уточнит обстоятельства. Я мог быть уверенным в этом вплоть до того момента, когда по телевидению узнал, что Стаса застрелил наемный убийца.

Каким он был

Митина Дарья. У него было обостренное чувство справедливости

В далеком 1992, когда все валилось и рушилось, мне выпало учиться на втором курсе истфака МГУ. Основные очаги сопротивления формировались именно в университете. Возрожденный комсомол Игоря Малярова, студенческие профсоюзы, включая самый яркий и радикальный – «Студенческую защиту», – все это варилось в гуманитарных корпусах университета. Именно тогда на каком-то шумном собрании по поводу очередного бюрократического наезда на нашу студенческую вольницу Игорь Маляров познакомил меня с высоким парнем, длинные волосы которого были забраны в хвост. Внешне он никак не контрастировал с остальными студиозусами в арафатках – был весел, смешлив и производил приятное впечатление доброжелательного раздолбая. Но когда он начинал говорить, все внезапно притихали и слушали. Звали этого парня Станислав Маркелов.

Несмотря на этакий легкомысленный облик, он говорил очень серьезные вещи: предупреждал нас о риске, которому мы подвергаемся, объяснял, как надо себя вести, чтобы, с одной стороны, нас не переловили поодиночке, а с другой – чтобы нам, гордым карбонариям, было не стыдно перед самими собой и друг перед другом. И хотя он не был «универовским» и учился в Московской юридической академии, а кроме того, был на целый год меня моложе (все знают, что второкурсник всегда внимает первокурснику с легким оттенком презрения), я его слушала с полураскрытым ртом. Удивительно обаятельный был человек.

«Студенческая защита» разрасталась и крепла с каждым днем, громко заявляли о себе новые отделения в разных вузах, разных городах, шли многолюдные протестные акции против коммерциализации высших учебных заведений, наступления на права студентов, и Стас Маркелов взял на себя, пожалуй, самое трудное и неблагодарное дело – юридическую помощь. Тогда еще не было мобильников, Интернета и электронной почты, но в студенческой среде фамилия Маркелова была на слуху. Помню, как во время многочисленной студенческой демонстрации 12 апреля 1994 года1 в Москве задержали многих наших ребят, помню, как Стас выковыривал нас из обезьянников буквально по одному, а потом еще и ухитрился превратить в ад жизнь главного московского эмвэдэшного начальника, настояв на судебном разбирательстве.

1 В этот день официальная Ассоциация профсоюзных объединений студентов (РАПОС) проводила разрешенный пикет у Белого дома. Пикет превртился в митинг и шествие по Новому Арбату до Кремля. Студенты были остановлены и рассеяны только у Александровского сада и Красной пл. Десятки человек были избиты, 9 – задержаны. Эти события инициировали учредительную конференцию профсоюза «Студзащита» (16 апреля 1994 г.). 12 апреля 1995 г. состоялась вторая крупная студенческая манифестация от Белого дома к Кремлю. Участники, в том числе и Маркелов, были жестоко избиты милицией.

Стас, в общем, не был ни левым, ни правым – у него было особое правосознание, свойственное только профессиональным юристам, и, как ни банально это звучит, обостренное чувство справедливости. К нему обращались за помощью все – от разношерстных комсомольцев до членов Демсоюза Новодворской. Я не люблю слово «правозащитник»: у нас оно, к сожалению, изгажено разными недобросовестными спекулянтами, но Стас Маркелов был настоящем правозащитником в первозданном значении этого слова. На его содействие и сочувствие можно было рассчитывать каждому, в отношении кого была допущена несправедливость. Неважно, с чьей стороны была допущена эта несправедливость – государства, вузовской администрации, ретивого омоновца, мироедаработодателя – Стас помогал всем.

После блестящего окончания академии буквально через год он стал членом Межреспубликанской коллегии адвокатов... Основанный им Институт верховенства права, не плативший сотрудникам зарплату, впрягался в дела, где на кону были миллионы.

Таких юристов, как Станислав, пожалуй, можно пересчитать по пальцам одной руки. Мне лично известно две-три фамилии. С проклятого 19 января 2009 года из этого списка исчезла фамилия Маркелов... Когда перечитываешь список дел, которые вел Станислав, диву даешься, насколько изобретательна наша власть в союзе с коррумпированными бандюками на разнообразные гнусности. Стас много сделал для того, чтобы комсомолку Ларису Романову, осужденную по абсурдному обвинению в терроризме, родившую в зоне ребенка, отпустили досрочно. Девушка ни за что ни про что отсидела 5 лет.

Защита уволенных с предприятий, борьба за рабочих Выборгского ЦБК, помощь пострадавшим от элитной застройки, выселяемым из студенческих общежитий, защита журналистов, страдающих от самодурства региональных феодалов, – он не боялся ни юридических сложностей, ни преследования, ни угроз. А угрозы Стас начал получать буквально с первых месяцев своей правозащитной деятельности. Если честно, я с трудом понимала, как ему удается улыбаться и сохранять такой заразительный оптимизм. Обычно так ведут себя люди, у которых напрочь отсутствует чувство опасности и инстинкт самосохранения. Тем не менее если внимательнее почитать и послушать выступления Маркелова, понимаешь, что он абсолютно ясно осознавал, во что он впрягается и чем это чревато. Просто он не мог по-другому; иначе это был бы уже не он...

В последние годы Стас активно работал с левой оппозицией: готовил не только акции протеста, но и альтернативные законопроекты, конференции, консультировал региональных активистов, был одним из главных организаторов российских и европейских социальных форумов. На последний Европейский социальный форум Стас поехал во главе делегации юристов Института, и с первого же дня, что называется, нашел себе «подработку по специальности». От мирных, вялых российских анархистов анархисты европейские отличаются весьма боевитым характером, так что в первый же день Форума некоторых «повязали». Стас, взяв под руку двоих шведских дедушек-юристов, отправился в полицейский участок, и через несколько часов ребята были отпущены. Помню, как на антикапиталистической манифестации в Мальме, тщетно пробуя перекричать демонстрантов и громкоговорители, у него пыталась взять интервью симпатичная молоденькая девушка-корреспондент – тогда я еще не знала, что ее зовут Настя Бабурова...

Я не могу отойти от шока. Последний раз я видела Станислава за несколько дней до Нового года. Мы планировали совместную конференцию, которая должна пройти по инициативе Левого Фронта. Стас должен был вести отдельную секцию, взвалил на себя, как всегда, очень много. Когда я увидела это проклятое сообщение в новостях, первой мыслью было, что это какая-то ошибка. Именно в такие моменты понимаешь всю глупость и несправедливость фразы, будто незаменимых людей нет. Есть, еще как есть незаменимые! На прощании со Станиславом и Настей, проходившем на месте их убийства, я слышала характерный диалог: «Привет, вот уж кого не ожидал увидеть... Вы с ним разве знакомы были?» – «Да! В октябре 1993-го мы с ним раненых вытаскивали, а потом Стас нас на ночь к себе в квартиру забрал, чужую кровь смывать...» Было ему тогда, напоминаю, 19 лет.

До сих пор хочется набрать номер его мобильника и услышать бодрый голос: «Привет, я не в Москве, если все пройдет нормально, вернусь к концу недели...» У него осталось двое малышей, четырех и двух лет. Когда они вырастут, то обязательно поймут, что их отец был достойным человеком, ведь сотни людей смогут рассказать об этом...1

Каким он был

Ракитский Борис. Они истребляют надежду народа, его заступников

Все никак не восстанавливается душевное равновесие, все никак не ставится на полочку «Прошлое» убийство Станислава Маркелова. Из всех, кого я знал в жизни, этот молодой человек был одним из самых благородных, самых подающих и оправдывающих лучшие надежды. Такими начинал возрождаться наш народ после череды геноцидов ХХ века.

О Стасе Маркелове я впервые услышал от своей жены. Она упорно старалась в начале 1990-х годов призвать к приличной политической ориентированности и политической порядочности свою социалдемократическую партию (она была лидером левой фракции этой партии). В какой-то момент в ее рассказах появился проблеск светлой надежды – студент-юрист: «Еще, конечно, совсем зеленый, но уже политически полностью грамотный и очень определенный».

С этим студентом мне лично довелось не только познакомиться, но и сотрудничать в Консультативном Совете Конгресса левых демократических сил в 1992–1993 годах.

Станислав Маркелов был, действительно, студент. Но без малейшего политического инфантилизма, столь присущего и бывшему, и особенно нынешнему студенчеству. Он был совершенно взрослым мировоззренчески. Он уже сориентировался в этом мире, он уже сделал выбор, отсюда была его определенность и надежность. В этом молодом человеке чувствовалось то, чего обычно не хватало очень многим порядочным советским людям, – на него можно было смело опереться. Чуть позже я благодаря Станиславу понял, какой смысл несет в себе понятие «новые люди», если употребляется с окраской светлой надежды. Жаль, что таких «новых людей» бывает, раз – и обчелся...

Не помню, чтобы Стас увлеченно участвовал в дискуссиях по какомулибо общественному вопросу. Похоже было, что он «себе уже все доказал». Если и присутствовал при обсуждениях и спорах, то, скорее, как изучающий спорящих. Мне эта манера поведения была понятна и близка.

В Координационном Совете Конгресса левых демократических сил пребывал идейно разношерстный народ. Сил там точно не было, а левые и демократы были в явном меньшинстве. Верховодила в этом КС Людмила Вартазарова – не только бывший первый секретарь одного из московских райкомов КПСС, но и идейно-нравственно сугубо КПССовский кадр. Был со своими людьми Александр Бузгалин. Был экзотический Абрамсон, неизменно воздерживавшийся при любом голосовании. Мы с Маркеловым были самыми надежными «людьми Г.Я. Ракитской».

Все чудилось, что какое-то подкрепление левым и демократическим придет. Была надежда на рабочих: ведь совсем недавно, в 1989–1990 гг., шахтерское движение и сочувствие ему играли столь серьезную роль в крушении тоталитарной власти. А теперь один за другим создавались первые классовые профсоюзы (в отличие от корпоративистских).

Но подкрепление не приходило. Зато наступил «момент истины» для Конгресса левых демократических сил.

На российскую общественно-политическую повестку дня выдвинулся вопрос о возобновлении деятельности КПРФ. Социалистическая партия трудящихся Л. Вартазаровой проявляла себя в этом вопросе как кровный потомок КПСС–КПРФ (а можно сказать, и как их осколок). В нашем Конгрессе Л. Вартазарова стала спешно организовывать общественную поддержку КПРФ. Был подготовлен проект нужной КПРФ резолюции. Мы противопоставили ему свой проект. В нем было два ключевых пункта: 1) Конгресс левых демократических сил выступает против возобновления деятельности КПРФ как прямого продолжателя дела тоталитарной КПСС и 2) в случае возобновления деятельности КПРФ она не может входить в Конгресс левых демократических сил, ибо является не демократической, а тоталитарной и сталинистской по своей идеологии и своему партийному устройству.

Дискуссия длилась недолго. Не только люди Л. Вартазаровой, но и люди А. Бузгалина активнейшим образом отстаивали проект нужной КПРФ резолюции. «Кто есть кто» выявилось с предельной ясностью. Против их проекта голосовало трое – Ракитская, Маркелов и Ракитский. За нашу резолюцию – те же трое. Остальные против.

Прошли годы и годы, прежде чем довелось вновь контактировать со Станиславом. Он стал адвокатом, активным правозащитником, а после дела об убийстве Кунгаевой к нему пришла и всероссийская, и европейская известность. Я с удовольствием следил за его общественным выдвижением. Но вся его добрая слава и все его подвижничество не очень вязались с обликом того длинноволосого верзилы-студента.

Но облик его был уже совсем иной. В середине апреля 2005-го мы встретились на Первом российском социальном форуме. О! Станислав Маркелов был сама элегантность. Молодой, уверенный с своих силах мужчина, обладающий искусством не бросаться в глаза, не возвышаться над людьми. Интеллигентность – вот как это точно называется. Он и был в жизни именно интеллигентом в самом первичном чисто русском значении этого слова. Человеком чести, человеком доброго дела и – главное – человеком высокого Долга перед народом, высокого Служения народу. Народу непосредственно, а не государству. Это была его линия жизни. Та самая, которая определилась в юности.

Мы долго в тот вечер не спеша шли втроем в сторону метро, разговаривали о многом важном и неважном. Была радость полного взаимопонимания. А у меня была еще и радость старика, видящего живую добрую душу в поколении внуков.

Я хорошо понимал, как сложится его судьба. Для нашей России Станислав Маркелов был человеком, ценность которого сопоставима с ценностью Н.А. Добролюбова или Н.Г. Чернышевского. Без них Россия была бы совсем мрачной. Весь наш российский мрак – имперство, великодержавный шовинизм, «погоны голубые», военщина, самодовольная куражливая власть – лишь оттеняет светлый облик подвижников и народных заступников. Но они для нашего мрака – кость в горле, антагонисты.

Вот почему и гибнут лучшие, самые светлые, самые незаменимые люди.

Погиб и Станислав Маркелов, не сделав ни единого неверного шага, ни единого злого поступка.

Сколько буду жив, не дам о нем забыть.

Каким он был

Кудюкин Павел. Левые потеряли очень мощного потенциального лидера

Я не могу назвать себя человеком, который был в достаточно близких отношениях со Стасом – общались мы с ним, к сожалению, довольно эпизодически.

Но я был, видимо, одним из первых, кто познакомился со Стасом на почве совместной общественно-политической деятельности. Было это осенью 1990-го и зимой 1991 года. Тогда в Московской организации Социалдемократической партии России была такая учебно-дискуссионная структура – Социал-демократический форум, там среди прочего обсуждался проект нашей партийной программы. Там-то я и обратил впервые внимание на Стаса. Ему еще не исполнилось тогда восемнадцати и членом партии он, соответственно, не был. Был ли членом «молодежки», не помню. А вот участвовал в обсуждениях он очень активно.

Как-то раз у нас с ним возник небезынтересный спор по поводу корней и предшественников современной российской социал-демократии. Мной в проект программы была предложена фраза (потом она вошла в принятый текст): «Российские социал-демократы считают себя наследниками лучших традиций российской социал-демократии, народничества и левого либерализма». Вот упоминание народничества вызвало возражения Стаса. Он считал, что тем самым размывается европеизирующая миссия социал-демократии. Сам он в обсуждении занял ярко «западническую» позицию, позицию сторонника европейской ориентации и судьбы России. Спорил он горячо (ведь и молодость сказывалась), но обратил на себя внимание не этим, а удивительным знанием истории российского общественного движения и российской общественной мысли, не слишком, к сожалению, свойственным нашим политическим активистам – что левым, что правым (за исключением, конечно, профессиональных историков).

Он говорил, в частности: «Ну хорошо, левый либерализм – это я понимаю. Можно прямо назвать Радикально-демократическую партию...». А ведь партия эта была не «первого ряда», про нее и историки-то не все знают, кроме тех, кто занимается историей партий или 1917-м годом. А Стас – знал! И немало меня удивил этим.

Обращали на себя внимание уверенность и чувство собственного достоинства этого почти что еще подростка. Хотя впечатления подростка он совсем не производил. Он спокойно, убедительно и уважительно как к себе, так и к оппоненту, спорил со мной, человеком лет на двадцать старше, одним из лидеров и теоретиков партии. И не было в его поведении ни заискивания, ни молодежного наскакивания на авторитеты. Выступления были очень серьезными и очень доброжелательными.

И последний раз мы со Стасом серьезно общались почти на ту же самую тему, когда летом 2008 года в «Мемориале» проходил круглый стол в связи с 55-летием манифеста «К единой социалистической партии», подписанного последними меньшевиками и эсерами. И круг замкнулся, к моей радости Стас в своем опять же глубоком и хорошо аргументированном выступлении признал заслуги и важность русского народничества в отечественной социалистической традиции. Я не преминул ему напомнить о нашем первом споре – посмеялись...

Когда в СДПР в 1991–1992 гг. началась внутренняя дифференциация, Стас стал очень заметен в левой фракции, созданной по инициативе Г.Я. Ракитской. Он ведь очевидно тяготел к «мартовской» (от Ю.О. Мартова) позиции – безусловно революционной социал-демократии, но при убеждении в самоценности демократии и политической свободы и невозможности социализма без них.

Особенно это проявилось уже в 1992 году. Год оказался для партии кризисным, хотя на первый взгляд она была на пике своих успехов. Ну еще бы – несколько народных депутатов России, при этом один из лидеров (О.Г. Румянцев) на ответственном и важном посту секретаря Конституционной комиссии, единственный за всю постсоветскую историю заместитель министра, назначенный по партийной рекомендации (ваш покорный слуга), члены партии на целом ряде постов в региональных и местных органах власти. Но одновременно партия начала утрачивать и без того не слишком внятную самоидентификацию и разделяться по отношению к проводившимся реформам. В качестве примера – как-то на московской партийной конференции мы обменялись с Галиной Яковлевной Ракитской следующими «любезностями»:

– Галина Яковлевна, я не могу определить Вашу позицию иначе, как ультралевое упрощенчество.

– А я Вашу, Павел Михайлович, только как социал-предательство...

И Стас в рядах левой фракции очень последовательно отстаивал позицию, что социал-демократия, если хочет быть таковой не на словах только, а на деле, должна ориентироваться на рабочее движение, должна занять позицию защиты демократии уже не столько от сил «коммунистического реванша», сколько от новой власти. Это тогда мало кто понимал и принимал (некоторые, похоже, не понимают и до сих пор). Стас был одним из первых.

И нам опять случалось с ним довольно жестко спорить – должна ли партия уже уходить в жесткую оппозицию к политике правительства Ельцина–Гайдара, или еще можно продолжать сотрудничество. При этом к моему участию в работе правительства наши левые (Стас в том числе) относились на удивление лояльно и моего ухода не требовали. Вопрос об отставке возник во многом по моей собственной инициативе (здесь «центр» и левые оказались единодушны), в марте 1993 года, когда в трудовой политике четко обозначился поворот правительства к приоритетному сотрудничеству с ФНПР, когда довольно беспардонно «кинули» свободные профсоюзы при обновлении состава Российской трехсторонней комиссии, а в общей политической линии дело шло к ОПУСу (подзабытый, затененный сентябрьско-октябрьскими событиями проект ельцинского указа об «особом порядке управления страной»), когда оставаться в правительстве и продолжать считать себя социал-демократом стало просто невозможно.

Деятельность Стаса в 1993–1995 гг., санитарную дружину имени Максимилиана Волошина, «Студенческую защиту», всякие левые тусовки, где Стас любил говорить, что представляет ЛСД (левых социал-демократов), я уже наблюдал скорее со стороны.

Вообще Стас, конечно, был удивительный человек с гигантским и не до конца реализованным потенциалом. Я просто не знаю никого другого, кто общался бы со столь разными по своим позициям людьми и мог находить с ними общий язык, кто даже своей гибелью смог собрать вместе на Пречистенке людей от анархистов и троцкистов до очень правых либералов. Но конечно, его гибель – потеря прежде всего для левых. Мы потеряли очень мощного потенциального лидера.

Каким он был

Лозован Дмитрий. Поездка в Назрань

Мне помнится 93-й год, Стас и наша сандружина. В ней многие были радикалы: от эсеров до крутых анархов. А тут вдруг – социал-демократ. И я, бывший хиппи, такой же хайрастый, как он, удивился, что с нами тут ползает такой же вроде парень, как и мы. Заподозрил я, что он ревизионист, но потом выяснил, что он лидер фракции под названием ЛСД (левые социал-демократы). При этом он во всякие панковские и провокационные группировки типа Димы Костенко не входил. Но в совместных мероприятиях с радикалами, в таких, как организация медпомощи на митингах, был готов участвовать. А когда наша сандружина разделилась, Стас был среди тех, кто поехал в Останкино и попал там под обстрел. А те, кто туда не поехал, решили, что еще не все закончено у Белого дома, и дожидались остальных, потому что тогда называлось много мест, где могли развиваться события: минобороны, Кремль и т.д. Так что мое основное знакомство со Станиславом завязалось не 3, а 4 октября.

Потом все узнали Стаса как выдающегося адвоката. Но в то время я никак не мог ожидать, что он будет вести такие крупные дела. Я просто учился у него иногда, хотя он был еще студентом.

Мне еще запомнилась наша совместная поездка в Назрань в 1994 г. Мы тогда поехали в командировку от ПЦ «Мемориал» для того, чтобы наблюдать за исполнением указа президента Ельцина о возвращении беженцев в свои дома после осетино-ингушского конфликта. Для самого Стаса это был дебют как юриста.

Я помню, что прилетели мы в Назрань довольно поздно. Ребята сразу поехали по лагерям беженцев. А я, как новичок в этом деле, с ними не пошел. А пошел на рынок, купил сыра и лепешек.

Первым возвращается Стас. Я говорю ему, что надо поесть. Он: «Какой – поесть? Димка, меня беженцы так курицей накормили!! Целую курицу съел». Я: «В лагере беженцев? В этих резервациях?» – «Да». Я не верил, пока сам этого отчаянного лагерного гостеприимства не ощутил.

Первые три дня работали: Стас Маркелов, руководитель ПЦ «Мемориал» Олег Орлов и писатель Михаил Яковлев. Может быть, я ошибаюсь, он отсидел год по делу «Поисков». Я прилетел позже, и меня встретил ингуш, который с нами дружил. Он сразу меня покормил, и я, уставший, лег спать. Ребята еще ездили по лагерям. Стас, вернувшись, сообщил мне, что мы должны поехать на встречу со старейшинами. Когда же группа собралась, к нам присоединились врачи из международной организации «Врачи без границ». Но число мест было ограничено, и мы решили, что двое от группы правозащитников не поедут. Бросили монетку – выпало, что не едем именно мы со Стасом. Стас мне потом говорил, что Орлов бросал монетку, не подкидывая. Так возникла вынужденная пауза в нашей работе.

В остальной Ингушетии тогда только пиво продавали. Но в Назрани было все – и водка, и коньяк, и пиво, и шампанское. В мусульманской стране спиртное вообще не должно существовать. Но тут был хитрый момент: «Магомет писал, что грешно пить вино, а про водку и коньяк он ничего не говорил». Мы пошли со Стасом в ближайший магазин и купили бутылку дагестанского коньяка.

Сели в номере, стали вспоминать 93-й год. Вспомнили московских друзей. Заговорили на наши темы, зачем мы сюда приехали. Энтузиазма у нас было много.

Был с нами сосед Стаса по номеру. Ему наш разговор понравился и он сказал, что у него тоже есть коньяк, и поставил еще полторы бутылки. Коньяк был чудесный, пился легко – совсем не то, что мы под этим названием покупаем здесь в магазине. Так что можно было посидеть и душевно поговорить.

Мы уже перестали завидовать уехавшим ребятам, как вдруг открывается дверь и входит в комнату комендант Пригородного района. Он тоже жил в этой небольшой двухэтажной гостинице, в ней же жил и прокурор, к которому мы потом обращались.

Итак, вошел комендант и увидел Стаса. Стасу тогда было 20, а мне 27 лет. Перед военным стоял он, студент с косичкой. Но комендант подсел к нам. И пошло: «Что вы сюда приехали?» – мы ему так, мол, и так... «Да здесь такие люди были! Да ничего сделать не могли, а вы-то что можете? А?». Стас как услышал все это, так, как говорится «Остапа понесло». В ответ: «Да, мы...» И дальше куча юридических терминов. Пояснял, что мы можем. Я послушал немного, и тут же скомандовал себе: дилетант, уйди. Встал и вышел во дворик. Теплая, тихая назранская ночь. Люди спят. Цикады трещат как из пулемета. Все нормально, и только из окна продолжают доноситься юридические термины и громкие возгласы Стаса. Короче, кончилось тем, что не очень трезвый комендант обнял Стаса и, кажется, пожал ему руку... Потом он ушел.

Через некоторое время в тихой ночи мы услышали, как возвращаются наши коллеги (Орлов и Яковлев) и что-то горячо между собой обсуждают. Оказывается, им тоже не повезло. Им встретился, наверное, один на всю Ингушетию «уважаемый» человек, который весь разговор свел к тому, что всех осетин надо перерезать и руки-ноги оторвать. А спорить с ним было невежливо.

А наутро нам надо было уже ехать по разрушенным селам, собирать показания. Военные обещали предоставить нам машину, но надежды на это особой не было. Мы еще и одеться толком не успели, и тут открывается окно. А время – без пятнадцати восемь, а на восемь был назначен отъезд. «Ребята, вы готовы?». И мы поехали быстро, на машине, присланной комендантом. Полковник отвез нас еще и к горному ключу, где мы вымылись. И попросил называть его не «товарищ полковник», а по имени, и обещал нам свое содействие. А все – из-за того, что Стас продемонстрировал ему свой профессионализм. Благодаря этому мы смогли выполнить всю нашу программу: объехали все села и лагеря, потому что полковник обеспечил нам пропуск через блок-посты.

Каким он был

Кучинский Максим. Стас всегда ориентировался на позитив

Я знал Стаса примерно с 1991 года. Мы с ним почти ровесники. И в то время мы занимались неформальной левой политической деятельностью: я – анархист, он – социал-демократ. Меня тогда исключили из КАС, а он придумал организацию ЛСД – левые социал-демократы. Конечно, это было больше для стеба. Он не был хиппи в полном смысле слова, но в молодости тусовался с ними. Как напоминание об этом времени у него был «хаер» и приверженность «ненасилию». Вот так, не имея «старших товарищей», мы и общались на разные практические и теоретические темы. Было понятно, что окружающее общество нас не устраивает, но и то, к чему ведут новые власти, тоже не устраивает. Из этого логично получалось, что если мы хотим как-то повлиять на ситуацию, то надо определиться со стратегией – что и как делать. Все это происходило в сообществе, которое себя определяло как «неавторитарные левые».

Стас всегда ориентировался на позитив и на то, что надо выстраивать идеальное общество. В частности, создавая позитивные отношения вокруг себя, воплощая эти идеи собою и своей жизнью. Все это сочеталось с его жизнелюбивым, веселым характером. Он не был настроен на негатив, на обязательную борьбу против чего-то, и это замечательно отражалось в межличностных отношениях. В протестном движении участвуют активные, неравнодушные люди, и градус эмоций всегда выше, чем вокруг. Стас хорошо умел избегать конфликтных ситуаций. Он выходил из них через шутки, через иронию. Я не знаю никого, у кого с ним были натянутые отношения, мне сложно даже представить подобное.

Чуть позже мы с ним пересеклись в экологических лагерях протеста движения «Хранители Радуги». И там он посмотрел на то, что мы уже начали делать. Увидел не борьбу за власть, не навязывание кому-то своего образа жизни и не прекраснодушное обсуждение идеалов, а реальную работу. Мы помогали людям в защите их прав на здоровые условия жизни и доказывали им, что они могут за свои права бороться. Одновременно мы сами учились жить так, как нам было бы социально комфортно. Стас, будучи студентом-юристом, занимался у нас профессиональными вопросами: помогал создавать юридические обоснования как протестам местных жителей против вредных объектов, так и нашим действиям. И сам активно участвовал в подготовке протестных действий. Во всем этом проявлялись его жизненные установки.

Одной из задач лагерей «Хранителей Радуги» всегда было создание таких отношений между людьми, которые явились бы зародышем построения социальной альтернативы. Стасу эта идея была близка – создание альтернативы собственной жизнью, достижение ее на собственном опыте. Он всегда был душой компании и жил жизнью лагеря. Стас придумывал разные веселые добрые прозвища участникам лагеря, и эти прозвища иногда закреплялись за этими людьми. Разумеется, он, как и все мы, занимался и заготовкой дров, и носил воду, и дежурил по лагерю.

Лагерь в Волгодонске против Ростовской АЭС в 1996 году повлиял на его жизнь. После этого лагеря Стас стал участвовать в антиатомном марше и помогал антиатомной кампании в Белоруссии, с которой его в дальнейшем связала судьба.

В то же время Стас закончил вуз, стал дипломированным юристом. Он приехал ко мне и сказал о принятом предложении поступить в коллегию адвокатов. А это означало конец «юности», начало «взрослой» карьеры. Это означало необходимость «обхайраться» и «цивильно прикинуться». Теперь придется встраиваться, так или иначе, в эту официальную систему, которой мы противостояли, и выглядеть так, как не нравится ему самому. Так пришлось нам целую ночь «оплакивать» и «пропивать» его волосы. Прощание с юностью, выбор пути. Первый раз я видел Стаса невеселым. Решение принято, но вместе с ним у «Хранителей Радуги» появился свой адвокат. Главное, что он не потерял себя – ни своего внутреннего мира, ни своей жизненной силы, ни своей ориентации в жизни. И в дальнейшем Стас, как адвокат, защищал политических заключенных, жертв нацистов, людей, боровшихся с экологически вредными производствами и т.д. А как просто «свой человек» и старый товарищ – участвовал во всяких семинарах, тусовках, и пр. За полгода до своей гибели он принимал участие в лагере протеста «Хранителей Радуги».

Вспоминаются яркие появления Стаса в г. Касимове, где «Хранители Радуги» купили два дома. Сначала несколько человек жили в них постоянно, но потом стали приезжать изредка. Однако долгое время среди Хранителей держалась традиция съезжаться туда на Новый год. Однажды Стас с Галиной неожиданно приехали в самый последний момент и так активно включились в «хозяйственную деятельность», что избыток блюд уже не помещался на столе. А как весело мы ходили к городской елке, катались там с горки, водили хороводы!

Он действительно занимался всем. Очень сложно и, наверное, неправильно перечислять те направления деятельности, с которыми Стас был связан. И конечно, абсурдно пытаться классифицировать их по меркам официоза. Стас был цельным человеком и проявлялся с разных сторон в разных местах. Но проявлялся везде одинаково – как человек позитивный, добрый и душевный.

Стас самим собою, своей собственной жизнью создавал и воплощал те идеалы, о которых мы говорили с момента нашего знакомства. А то, что власти не прореагировали на его убийство из-за его протестной деятельности – это, я думаю, не верно. Это не была протестная деятельность, это была жизнь ради позитива, ради того, чтобы идеалы воплощались, становились реальностью. И на протяжении всей этой жизни, этой судьбы, этого знакомства – это действительно была реализация идеалов, реализация взглядов, не просто разговоры, дискуссии, семинары, тусовки.

К сожалению, такое происходит нечасто. И поэтому, конечно же, очень жаль, что уходят люди, которые являлись частью чего-то светлого, реализованного ими самими. И еще очень жаль, что, когда уходит один делающий, говорящих становится больше.

Каким он был

Витни. Из блога ЖЖ. Воспоминания

Размещены в конце января 2009 г. Лексика автора сохранена.

Как теперь выясняется, со Стасом были знакомы все поголовно. Я никогда не видела его как юриста. Я даже никогда не участвовала в экологических акциях, в которых он участвовал и которые организовывал когда-то. Поскольку – так уж сложилось – я ориентирована в основном на досуговое времяпрепровождение, то и со Стасом общалась только на досуге.

Впервые я увидела Стаса в 1996 году в Прямухино, где тогда пробыла совсем недолго, дня три. Стас был худющим и прихиппованным, с длинными волосами и в бандане. Небольшими компашками мы шастали по Прямухинским полям, и Стас травил разные юридические байки.

Потом я ездила в Прямухино в 1999 и в 2000 годах, была там дольше. Прямухино, если кто не в курсе, – это бывшее имение Бакуниных, куда ежегодно выезжала Прямухинская Вольная артель (анархисты+сочувствующие) в тщетных потугах нечто восстановить и чем-то пропитаться. Ситуация, всячески идеализировавшаяся Петей Рябовым, который много лет издавал на местности «Прямухинскую гармонию».

В качестве оппозиции правильному Пете в артели в конце 90-х годов образовалась субкультурка хануриков. Ханурики много бухали, пытались немного разбавить всеобщую гармонию угарным своим поведением и издавали, наоборот, «Прямухинскую дисгармонию».

Конечно, Стас был хануриком. Несмотря на то, что к тому времени несколько заматерел и уже обрезал хайр. Каждый вечер, ближе к закату, наступало Время «Колокольчика» – потому что «Колокольчик» был единственным напитком, который можно было купить к водке в местном сельпо.

Можно было сидеть и общаться на просторах, а мобильники тогда еще не мешали концентрации мысли.

Ни о каких своих былых и грядущих проектах и свершениях он ничего не рассказывал. Хотя мы пытались «распедалить» его на такие разговоры – он не «распедаливался». Может быть, просто хотел отдохнуть. Но, скорее всего, дело в следующем. Уже сейчас, задним числом, обнаружилось, что Стас – видимо, вполне сознательно – держал разные сферы своего бытия совершенно изолированными друг от друга. Даже близкие его друзья или коллеги сейчас только с удивлением узнают о совсем неизвестных им сферах деятельности Стаса или о его семейных обстоятельствах.

Да, Стас был исключительно эрудированным человеком, и об этом сейчас много говорят, – в Прямухино была традиция читать лекции, и мне запомнились Стасовы рассказы об аутентичных русских сказках, кошмарных и жутких.

Да, он был душой компании, очень обаятельным и эмоциональным, и безбашенным он тоже был, конечно. Но мне вот в нем некая здоровая злость запомнилась. Если его что-то напрягало, он становился четким, жестким и даже злым.

А еще он любил за грибами иногда ходить – это не то, что вы подумали. Он брал корзину и на много часов уходил в леса, один.

Последний раз я виделась со Стасом на праздновании Ивана Купалы в 2001 году. Потом у меня родился ребенок, и я практически перестала тусоваться, а Стас стал очень плотно заниматься слишком серьезными делами.

И вот уже восемь лет прошло с момента последней встречи, и не настолько уж близко мы общались, – но у меня горе. Очень тяжело, первые дни я ходила шалая и в полном коматозе. Что-то во мне заморозилось и начинает оттаивать только сейчас.

Поэтому только сейчас пишу, хотя надо было раньше, хотя бы на пару дней.

Каким он был

Желенин Александр. Муравинские четверги

Вряд ли много могу рассказать о нем. Познакомились в 1993 году, до октябрьских событий. У меня всегда было впечатление, что он обо мне знает больше, чем я о нем. Он всегда подходил со своей знаменитой улыбкой до ушей, протягивал руку, здоровался. У меня общее воспоминание о нем, как о каком-то очень светлом, хорошем человеке. Хотя я не совсем разделял его политические взгляды.

Мы неоднократно встречались на «Муравинских четвергах», неоднократно участвовали вместе в дискуссиях. Поясню, что это за «четверги».

Коля Муравин, известный и любимый многими, анархист, который трагически погиб во время турпохода по реке в Новгородской области в мае 1996 года. Долгое время по четвергам он проводил у себя в квартире замечательные встречи культурно-просветительского характера. Это было в районе станции метро Владыкино. Название «Муравинские четверги» закрепилось и тогда, когда эти встречи переносились на другие квартиры, к другим людям. На этих встречах поднимались самые разнообразные темы: исторические, социокультурные, даже экономические. Уровень обсуждения был очень высоким. Я помню, что тогда же я учился в аспирантуре на политолога и мог сравнить c уровнем обсуждения на научных кафедрах у меня в институте, где выступали доктора и кандидаты наук. Я был потрясен тем, как часто научный уровень «муравинских четвергов» был выше кафедрального. Кроме того, там царил дух свободы, что-то живое. Они проходили в те времена, когда все крушилось, ломалось и летело в тартарары. Казалось, что побеждает все заполонившая коммерция. У людей не было ни времени, ни сил о чем-то думать и заниматься чем-либо, помимо зарабатывания денег. И ценности поменялись вроде бы у абсолютного большинства людей. Никто не думал уже о каких-то абстрактных вещах, о культуре, истории. Эти проблемы ушли на второй и даже на десятый план. В этот момент «Муравинские четверги» были каким-то островом... не люблю слово «духовность», которое звучит клерикально. Но все же это были острова духовности, не в религиозном смысле, а в плане духа, интеллекта и пр.

После 93-го года, когда казалось, что уже наступают мрачные времена, Станислав стал регулярно приходить на «муравинские четверги». Там сплотились люди, которые не хотели жить в той системе, которая в полной мере сформирована сейчас. Стас несколько позже, чем остальные стал появляться там, но дело не в этом. Он очень хорошо вписался туда и одно время ходил довольно регулярно. В моей памяти остался светлый, добрый человек. Очень жалко его потерять.

Каким он был

Рублев Дмитрий. Стас – каким я его запомнил

Мы не были близкими друзьями, скорее, хорошими знакомыми. Многие люди прежде всего запоминаются своей профессиональной принадлежностью. Если человек – юрист, значит, все: юрист... Стас был разносторонним человеком, и я все время открывал для себя какие-то новые его стороны.

Я о нем узнал сначала как об известном адвокате, который участвовал в марше «Студзащиты» к Белому дому в 1994 году. Потом из публикаций о «краснодарском деле».

Столкнувшись с ним в неформальной атмосфере, я узнал, что это веселый, умный и бесшабашный человек, приятный и легкий в разговоре. Без гонора, присущего известным людям, без тех комплексов, которые мешают общаться.

Познакомились мы с ним на одной из анархоелок в Митино на квартире Димы Алейника, – на той, где в шутку Петю Рябова уронили с помощью Стаса на спинку дивана и сломали... спинку.

Это были примечательные праздники. До застолья там обычно разыгрывался мини-спектакль, – например, по пьесе Коли Муравина «Черное знамя».

На Прямухинской конференции памяти Н. Пирумовой и И. Подшивалова в 2007 году, я открыл его как человека, хорошо знакомого с историей анархистского и «неформального» движений 80–90-х годов. Приехав на Плехановскую конференцию в Петербурге летом 2008-го, я увидел Станислава Маркелова в списке докладчиков – его доклад был по истории социал-демократической организации «Единство» Плеханова, но он не приехал, к сожалению...

Я брал у него интервью для одного интернет-издания в конце 2008 года – одно из последних интервью, которые у него взял1 (Интервью, взятое 26.10.2008 г. у С. Маркелова для сайта Рабкор.ру. См. в наст. изд., с. 44.). Подобрать вопросы для интервью оказалось неожиданно сложным делом. Обычно как – есть какой-то стандартный набор вопросов. А здесь – огромное количество очень разных дел: и профсоюзные дела заводских рабочих, и дела уволенных контролеров подмосковных электричек против работодателя, и дела по Северному Кавказу – по Чечне, по Пригородному району. Только когда я во все это окунулся, я понял, насколько все это сложно, насколько неимоверно тяжелой была работа этого человека. А интервью прошло очень хорошо, очень легко. Я, как начинающий журналист, ожидал каких-то подвохов, но с ним нетрудно было найти общий язык. Все было очень быстро, очень просто, даже какие-то шутки получились в ходе разговора. Я спросил: «Может быть, тебе прислать расшифровку, ты посмотришь?» Стас сказал: ничего присылать не надо, он все помнит, и я могу публиковать все им сказанное так, как оно есть. Доверие ко мне как журналисту, вера, что мы, журналисты, не превратим это в какую-нибудь гадость, не сделаем что-то на пользу себе, – это тоже его характеризовало.

На круглом столе в «Мемориале» летом 2008 года, посвященном объединительному обращению социал-демократов и эсеров 1953-го, по-моему, года, Станислав выступил в дискуссии. Спорили: не обанкротилась ли теперь социал-демократия. Станислав выступил не догматиком и не человеком, который в ответ на очень жестко поставленный вопрос начинает отгораживаться: «Все на самом деле не так, вы сами не такие какие-то, и врете, и все неправда». Он говорил что – да, видимо, многие претензии к социал-демократии – правильны, а радикальная часть социал-демократических масс-медиа маргинализована, их необходимо реанимировать и вернуть.

Мне очень сложно представить, что его нет. Я к нему привык. Привык видеть его на Прямухинских чтениях летом. Просто привык, при встрече на каких-то мероприятиях в «Мемориале» и в других местах, перекинуться с ним парой фраз. И мне все время кажется, что он гдето рядом.

Каким он был

Ганнушкина Светлана. Мальчик со светлым взором

Не могу сказать, что мы как-то знакомились специально. Бегал какойто мальчик с хвостиком по «Мемориалу» и назывался Стас. Это первое воспоминание. Мальчик со светлым взором. И вел себя совершенно как мальчик, которого можно куда-то послать, что-то попросить сделать. Это было совершенно нормально. Потому что все вокруг были взрослые, а он, еще не совсем. Потом с какого-то момента его стали просить: «Стас, пойди сюда и скажи как юрист». Я тогда поняла, что Стас Маркелов – юрист, что он учится на юридическом факультете. Потом был какой-то провал в отношениях, я не помню его. В конце 90-х он в моей памяти появляется уже как адвокат. Стас сменил длинный свитер на пиджак, хвостик – на аккуратную прическу, и стал выглядеть весьма респектабельно и восприниматься всеми как адвокат.

Пришел он ко мне сам, наверное, в 2001 году. И сказал, что хочет помогать общественной организации1. Принес книжку, где про него было написано, что он – знаменитый адвокат, выиграл какие-то громкие дела, уже я не помню, какие. Была книжка, где было написано, что в деле участвовал знаменитый адвокат Маркелов.

1 Имеется в виду в «Гражданское содействие». Это действующая с начала 1990-х общ - ственная организация, которая оказывает гуманитарную и правовую помощь беженцам и вынужденным переселенцам.

Я посмотрела на него взглядом пожилой тетушки, и сказала: «Что это про Вас пишут “знаменитый адвокат”»? Наверное, в этих словах слышалось: «У Вас еще молоко на губах не обсохло». Он был недоволен, но достаточно дружелюбен. И стал мне рассказывать про «Краснодарское» дело, каких он там достиг невероятных результатов, и как же я не понимаю, что он действительно знаменитый адвокат. Я говорю: «Ну, хорошо».

А у нас в это время в Тверской области была история с молодым человеком, чеченцем. Он жил там с родителями и учился по юридической специальности на вечернем отделении. Его задержали. Как обычно задерживают чеченцев в России – на всякий случай. Чеченца задержали, и началась длинная-длинная история, которая была связана с вымогательством, с возбуждением против него уголовного дела. Видимо, они сначала хотели с него денег получить, но не получили. Тогда, тоже по стандарту, обвинили его уже в том, что он как-то неделикатно обошелся с сотрудниками милиции. И это могло плохо кончиться. Уголовное дело возбудили, его вызывали, и все это очень долго тянулось. Наш местный юрист-консультант что-то тоже толком ничего предпринять не мог и тянул время.

Я сказала Маркелову: «Вот, пожалуйста, вот такое дело, что тут можно сделать?» Стас уехал туда и вернулся буквально через несколько дней с постановлением о прекращении уголовного дела. Вот такой был результат. Он очень просто этого добился.

К сожалению адвокаты (раньше я сталкивалась с этим часто, сейчас немного реже, но тоже сталкиваюсь) часто принимают нарушения как «статус кво». Говорят: «Да все так делают». Я говорю, смотрите, нарушено то-то и то-то. А адвокат говорит: «Что мы будем к мелочам придираться». То есть Уголовно-процессуальный кодекс нарушается сплошь и рядом, и сторона защиты на это смотрит не просто «сквозь пальцы», а как на что-то совершенно естественное. На самом деле такие вещи оказываются наиболее уязвимыми местами для нарушающей стороны, потому что они легче фиксируются, чем нарушения по существу. И кроме того, они гораздо лучше воспринимаются Европейским судом. Когда жалоба идет на как бы формальные, процессуальные нарушения, то Европейский суд легко пишет запрос государственным властям. А как только мы в первую очередь начинаем писать, что, например, дело построено на показаниях недееспособного лица и на момент суда уже покойника – ответ: «Мы не даем оценку доказательствам». И, действительно, тут можно спорить. Такие вопросы надо предварительно отдельно обжаловать во всех инстанциях.

Вот в деле этого молодого человека Стас нашел выход. Стал проверять документы – а на основании чего задержали? Это проверяется легко, если это хочет сделать суд. Вот сотрудник милиции подает ходатайство, и прокуратура его поддерживает, об избрании меры пресечения – заключения под стражу. Нормальный судья задает вопрос: «А вообще, почему его остановили?» – «В процессе проверки документов». – «А какие были основания проверять документы?» Редко, почти никогда так не спрашивают. После того как на такой вопрос милиции нечего ответить, защите можно не стараться доказывать, что клиенту именно подложили наркотики. Уже то, что его остановили на улице проверить документы, было незаконно.

Таким образом, зацепив их, мол то-то и то-то сейчас вашему начальству покажу, Станислав добился мгновенного решения. Это было первое у нас с ним общее дело. Хотя, конечно, серьезным делом это назвать нельзя.

А потом в деле Буданова, когда тяжело заболел адвокат Абдулла Хамзаев, мне позвонили от него и спросили, нельзя ли найти адвоката, который бы съездил туда для того, чтобы отложить дело.

Я позвонила Стасу и спросила: «Нет ли у Вас какого-нибудь приятеля, не такого знаменитого, как Вы, который бы подключился к этому делу исключительно по просьбе Хамзаева, пока он не выберется из больницы?». А состояние его было тяжелым – он пережил клиническую смерть. Он буквально возродился из мертвых для того, чтобы закончить дело Буданова.

По разговору я чувствовала, что само по себе включение Стаса в это дело, это, конечно, некоторая опасность. Потому что Стас мне сказал: «Вы знаете, на такой вопрос не может быть никаких других предложений, кроме как, что это сделаю я». Я была ему очень благодарна. Действовать тогда надо было немедленно, ехать на место суда.

Тут начались неожиданности, их было две. Во-первых, Хамзаев выздоровел быстрее, чем от него ожидали. Одной из причин быстрого выздоровления было то, что Стас активно включился в дело. Во-вторых: Стас, конечно, поехал туда не для того, чтобы просто это дело отложить, мальчиком-порученцем у Хамзаева. Он, конечно, в дело сразу включился. Отложил его совсем не на тот длительный срок, который хотел Хамзаев. Он быстро дело прочел. Как Хамзаев считал, нельзя за такой срок ознакомиться с материалами, это слишком скоро. И подключился. У него появились юридические идеи, как дальше поступать, как вести это дело.

Хамзаев держался точки зрения, что тех доказательств виновности Буданова, которые есть, достаточно. Трудный вопрос о проведении повторного исследования на наличие или отсутствие изнасилования, к сожалению, не успели поставить. Я считаю, что изнасилование имело место, потому что девочка была раздета. И свидетельских показаний было достаточно.

Когда Станислав работал в деле, он работал качественно. И стиль у них с Хамзаевым был совершенно разный. Но я считаю, что Стас в это дело много хорошего внес. И с точки зрения правовой, потому что у него была своя позиция. Это интересно, когда два адвоката, у которых тактика разная. Не то что позиция по отношению к делу разная, а разная тактика, употребляются разные механизмы. Это с одной стороны.

С другой стороны, Стас был, действительно, известен и правозащитному, и журналистскому сообществу, поэтому с его приходом дело стало звучать громче. Его присутствие было там полезным. К нему сами приходили журналисты. Потом мы провели несколько прессконференций, на которых выступали и Стас, и Хамзаев. Каждый говорил о своем.

В деле Буданова, так же как и в предыдущем, у Стаса была тактика именно разработки процессуальных ошибок следствия. Какие были нарушения, что не было сделано, в чем следствие проявило халатность. А у Хамзаева совершенно другая политика. Маркелов – это логика, как у математика, опора на право, очень хорошо построенная система аргументации. У Хамзаева – очень эмоциональный стиль, бедноватая фактами линия защиты. Где-то он, возможно, «переигрывал» по Станиславскому. Но при этом у него был свой метод. Он мог заставить свидетеля дойти до такого состояния, что тот уже говорил все, что хотел Хамзаев.

Он был большой, мастер допроса. Когда двадцать раз повторяет одни и те же вопросы, казалось бы, уже все ясно, и вдруг свидетель говорит то, чего от него добиваются, и чего он по каким-то причинам не говорил. Или даже судья. Однажды, уже в другом деле, он поставил судью в такое положение, когда она вынуждена была вслух заявить, что не слушает стороны, а пишет постановление по другому делу.

Абдулла Хамзаев был разный, безусловно честный человек. Они со Стасом были две крупные личности. Жалко, что между ними возникали обиды. Стас не поддерживал его компанию за обеденным столом, и один раз даже отошел поговорить с националистами, которые пришли выражать поддержку Буданову. Для Хамзаева это были явные враги, он очень обиделся. Когда я спрашивала об этом у Стаса, он мне сказал: «Они мне угрожали. Я хотел, чтобы они поняли принципы адвоката вообще, чувствовали, что я – тот, который, если понадобится, может защищать даже их нарушенные права». Такого отношения, конечно, Хамзаев понять не мог и попросил Стаса уйти из дела.

Висе Кунгаеву, отцу убитой Эльзы нравились оба защитника. И когда Стаса не стало, он сказал, что он потерял еще одного ребенка. Он ужасно мучился от их разлада. Он звонил мне и говорил: «Ну, что это, Светлана Алексеевна, ну, как же так, такие хорошие оба».

Стас обижался на меня. Он был очень недоволен моей уважительной к Хамзаеву позицией. Но я не то чтобы поддерживала Хамзаева, было понятно, что Хамзаев уходит. И конечно, мне в голову не приходило, что Стас уйдет по возрасту гораздо раньше. Я считала искренне, что он мог бы немного и склонить свою молодую голову перед стариком. Ну, что получилось, то получилось. На самом деле в глазах Хамзаева я поддерживала Стаса. Один раз по его поводу я очень резко разговаривала с Хамзаевым, в результате мы не продлили с ним договор на следующий год. На последний период. И я от своего имени перед Стасом извинилась. Но никакого публичного осуждения поведения Хамзаева мы не допустили. Я не была на это готова и рада, что так поступила. Докка Ицлаев1 тогда меня в этом очень поддержал.

Вот и один и другой адвокаты в деле Буданова сделали все, что могли. Безусловно, Стас помог, он сыграл свою роль в деле Буданова во всех отношениях, и в самое последнее время не дал утвердиться мнению, что Буданов – герой и полностью отсидел свое.

Как защитник потерпевших, Маркелов использовал те механизмы, которые Абдулла Хамзаев не любил использовать. Не знаю, владел он ими или нет, но это не входило в арсенал Хамзаева. Благодаря Стасу и Политковской именно истинные обстоятельства дела известны среди влиятельных людей, могущих при желании активно вести себя в общественной жизни.

Каким он был

Пономарев Лев. Он запомнился человеком думающим

Со Стасом я познакомился лет пять назад, году в 2004-м.

Cтанислав никогда не был сотрудником нашей организации2. Я предоставил ему бесплатно помещение для работы, когда узнал, что он не может арендовать офис на коммерческих условиях. Комнатка была маленькая и не вполне пригодная для открытия адвокатского кабинета, они обычно более солидно выглядят. Это было просто рабочее место, рабочий кабинет, где сидели Стас и один его помощник.

Мы часто общались – он заходил, здоровался, что-нибудь рассказывал мне, а я – ему. Обычного человеческого общения мало было, я сейчас об этом жалею. Чаще он описывал обстоятельства дела, которое вел, или я предлагал ему войти в качестве адвоката в дело, которым занималось Движение за права человека.

До того я слышал о нем в связи с конфликтом вокруг дела Буданова, которым занимались Комитет «Гражданское содействие» и ПЦ «Мемориал». У меня сложилось смутное ощущение, – детально не разбирался, – что конфликт с другим представителем потерпевших, чеченским адвокатом Абдуллой Хамзаевым, возник из-за столкновения разных стратегий защиты. Кто-то пригласил Маркелова, их позиции сразу разошлись, и Станислав отступил. А еще Хамзаев хотел быть главным и единственным в процессе, и его поддержала Светлана Ганнушкина – не хотела обижать. Вскоре Хамзаев не смог вести дело3, и Станислав взял на себя помощь потерпевшим под конец процесса и потом, когда Буданова уже посадили.

1 Докка Ицлаев, руководитель Урус-Мартановского отделения Правозащитного Центра «Мемориал»

2 Всероссийское Движение за права человека, создано в 1997 г., исполнительный директор Лев Пономарев, включает около 80 региональных организаций и отделений.

3 Хамзаев тяжело болел, умер в июне 2004 г.

В том, что он вторично дал свое согласие, по-моему, проявилась его терпимость, и это характеризует его как личность. Другой адвокат, если бы от него отказались в конфликтной ситуации, «встал бы в позу» и отклонил бы приглашение вернуться. А Станислав в позу редко вставал, – он был принципиален, мог спорить, стоял на своем, но на личной обиде не зацикливался.

Зная, что он занимался «чеченскими» делами, я пригласил его работать по Благовещенску после того, как правозащитники вмешались в ситуацию вокруг зачистки с избиениями и незаконными задержаниями в декабре 2004 года. Уже не помню, как получилось, что именно он стал вести это дело. Вероятно, у нас не так много правозащитных адвокатов – начинают перебирать, выходит небольшой круг.

Станислав привлек еще одного адвоката, Василия Сызганова. Тот помогал Маркелову, когда тот был занят и не мог ездить в Башкирию. Работа велась в Благовещенске, в нескольких десятках километров от Уфы. Надо было лететь, надо было, чтобы кто-то его встретил. Часто Стаса забывали встретить. Командировки случались очень утомительными, и уж точно никаких «гор золотых» не сулили.

Я нашел деньги для гонорара. Я не помню подробностей, помню, искал средства долго, что-то платил из своих грантов, обращался в фонд Натальи Таубиной «Общественный вердикт». Нельзя сказать, чтобы Стас совсем не интересовался деньгами. Но «правозащитные» адвокаты зачастую готовы войти в дело, если их работа может быть оплачена позже. Он был из таких.

Иной раз думают, будто в таких делах адвокаты «гребут золотые горы», но речь шла о весьма скромных суммах, выплаты были растянуты во времени: мы работали по делу больше года, может, два. «Вердикт» оплачивал услуги одного адвоката, сначала рекомендовал свою кандидатуру, но с этим юристом возникли затруднения из-за его специализации в гражданском, а не уголовном праве.

Но «Вердикт» утверждал, что услуги Стаса слишком дороги по сравнению с их обычными гонорарами адвокатам. На мои просьбы о деньгах для него отвечали буквально: «А он и так имеет достаточно». Я же не занимался финансовыми вопросами! Ни в тот момент, ни когда-либо больших денег у Стаса не было. Он сначала работал бесплатно, а уже после выполнения работы пытался что-то компенсировать. Он мог напомнить позже, но это нормально – у него ведь семья.

По Благовещенску мы сначала работали по правозащитной линии: собрали заявления, сформировали досье. Мы провели в Благовещенске не менее четырех пресс-конференций.

Стас опрашивал потерпевших на месте. Деталей не знаю, – это он занимался деталями, я следил за общим ходом дела, старался помочь при необходимости.

Маркелов не поддавался давлению, с которым столкнулся, хотя не могу говорить о прямом запугивании. Двоих из троих башкирских правозащитников подкупили, они стали работать против нас: ходить по родственникам, посулами убеждая тех отказаться от исков: кому-то обещали помощь в поступлении в вуз, кому-то – квартиру. Стас эти попытки подкупа разоблачил, поставил меня в известность, тогда я активно вмешался.

Мы дали в прессу информацию о предательстве прав потерпевших, о работе на власть. Один адвокат остался с нами, продолжал помогать Маркелову, встречал его там.

После возбуждения уголовного дела, когда мы добивались признания виновными милиционеров и происходили очные ставки, напряжение возросло. Как раз в это время там работал Маркелов. Власти пытались разделить уголовное дело, отделить милицейское начальство от исполнителей, которым могло быть предъявлено обвинение в избиении граждан. В итоге, несмотря на все усилия Стаса, руководство башкирского ГУВД фактически ушло от ответственности, удалось лишь добиться осуждения некоторых виновных в произволе милиционеров. У Маркелова были правовые аргументы для отстаивания нашей позиции, в чемто он добился успеха, в чем-то он проиграл.

Главное – Стасу удалось получить секретный приказ по МВД, регламентирующий действия при «чрезвычайных ситуациях»1 (1 Приложение № 1 к приказу МВД России от 10 сентября 2002 г. № 870 дсп «Наставление по планированию и подготовке сил и средств органов внутренних дел и внутренних войск МВД России к действиям при чрезвычайных обстоятельствах».). Власти предприняли попытку возбудить против него самого уголовное дело, вызывали на допрос, и он заявил, что самолично, как адвокат, сфотографировал приказы в уголовном деле. На самом деле, это не совсем так было, Стас отказался сообщить источник разоблачения, взял на себя ответственность за легализацию этого документа. А когда Маркелов этот Приказ с грифом ДСП легализовал в качестве доказательства стороны защиты для суда, властям некуда было деться: документ был налицо. Уголовное дело против него в итоге было закрыто.

Мы попытались что-то предпринять для отмены 870-го приказа. По итогам консультации с правозащитниками с участием местных чиновников омбудсмен Владимир Лукин сделал запрос по поводу этого приказа. Был получен официальный ответ – чиновники не отрицали существование такого приказа, но утверждали, что приказ не нарушает права человека. Потом в него внесли косметические изменения, прислали отредактированный документ: вместо «фильтрационный пункт» было написано: «места временного содержания задержанных при операции» и так далее. Но подправленный приказ оставлен в действии. Впрочем, это уже была задача Лукина, он не довел дело до конца, не обеспечил отмену 870-го приказа. Посадить главных виновников благовещенских событий Стас, может, и не ставил своей обязательной целью, для него было важнее добиться ликвидации такого приказа.

Когда процесс вошел в затяжную стадию, Стас уже отошел от этой работы, его мог заменить местный адвокат.

Хочется вспомнить о другом деле, в которое Маркелов вошел легко и охотно, хотя гонорар был совсем копеечным. В 2004 году власти первый раз пытались посадить правозащитницу из Владимира Людмилу Ярилину, которая до 2009 года возглавляла тамошний Комитет солдатских матерей, а Стас был ее адвокатом. Она рекомендовала матерям призывников, которые к ней обращались, прибегать к помощи врачей. Прокуратура возбудила уголовное дело против Ярилиной и врача. Но ведь она не отвечала за взаимодействие родителей с врачами, ни за действия тех и других, ни, тем более, за медицинские заключения. Фон в СМИ был негативный, сообщения были отрывочные и скудные, у читателя могло сложиться впечатление, что Ярилина причастна к даче взятки, хотя никакого отношения к деньгам она не имела.

Несмотря на неблагоприятную общественную атмосферу, Маркелову отчасти удалось ее защитить. Стас старательно работал, использовал все свои знания, твердо отстаивал позицию отрицания личной заинтересованности подзащитной – в этом был адвокатский профессионализм. Возможно, он сочувствовал Ярилиной как правозащитнице, я уверен, что он не взялся бы какого-нибудь убийцу защищать. По этому делу она все-таки получила условный срок.

Но уже после гибели Стаса, в январе 2009 года, было возбуждено второе дело, и ее арестовали – при том, что у нее диабет и гипертония. Ее выпустили под наше с Людмилой Алексеевой поручительство. Ее защищает адвокат Василий Сызганов. Но в этом втором процессе Ярилиной никаких денежных вопросов не инкриминируют.

Одним из последних было дело о незаконных действиях сотрудников милиции против молодых неформалов, собиравшихся у метро Сокольники в апреле 2008 года1 (1 4 апреля 2008 года у ст. метро «Сокольники» были задержаны и избиты семеро мол - дых людей. Уголовное дело против избивших милиционеров несколько раз возобновлялось и приостанавливалось. Против студента Всеволода Остапова было возбуждено уголовное дело по обвинению в нападении на сотрудника милиции. С. Маркелов был адвокатом Остапова.). Потерпевшие вышли сразу на него и на меня, нам одновременно звонили, когда их в ОВД «Сокольники» избивали. Поначалу я даже не знал, что Стас вошел в это дело. Я привлек адвоката Евгения Черноусова к защите избитых милицией, а потом узнал, что студента Остапова, которого необоснованно обвиняли в нападении на сотрудника правоохранительных органов, защищает Стас. Ему, оказывается, тоже ночью позвонили, и он прямо по телефону включился. Остальных избитых милиционерами не обвиняли, они выступали в своем деле как потерпевшие. Так как интересы и тактика защиты потерпевших и неправомерно обвиняемого различны, то решение об участии двух адвокатов оказалось правильным.

Дело против милиционеров, возбужденное по ст. 286 УК РФ, часть а: «превышение служебных полномочий с причинением насилия» прекращено. Дело Остапова до сих пор не закрыто1 (1 17 февраля 2010 г. Преображенский районный суд г. Москвы приговорил Остапова к году лишения свободы условно.).

По тактике сокольнического дела у нас со Стасом возникли небольшие трения. Он не торопился, а я доказывал необходимость самых срочных действий. Нужно было как можно скорее возбудить дело по превышению полномочий, ведь само возбуждение уголовного дела уже ставило под сомнение обвинение против Остапова. Я ввел в дело другого юриста, которого вроде бы знал раньше по нескольким делам, и сразу понял ошибку.

Приглашая адвоката, не знаешь, окажется ли правильным выбор кандидатуры и насколько опасна ошибка для подзащитных. К нам пришли за срочной помощью родители Всеволода, и мы сделали выбор поспешно. Я нашел адвоката, чтобы использовать его в процессе. А потом оказалось, что тот знаком со следователями и действует в интересах ОВД.

Когда убили Стаса, власти попытались воспользоваться моментом, и его подзащитного «дожать», сделать виновным в нападении на милиционера. Действовали быстро, при этом всячески тормозя рассмотрение дела, которое вел Черноусов, чтобы добиться судебного признания виновности подозреваемого в нападении на милиционера и потом «отбивать» в суде позицию по превышению служебных полномочий в отношении пострадавших от действий милиции.

Насколько же не заслуживает доверия наша адвокатская среда! Новый адвокат немедленно пошел на сговор со следователем, и мне пришлось его вывести.

Сейчас, насколько можно судить, адвокаты ведут единую линию защиты.

Наше со Стасом сотрудничество имело еще одно направление – работу с левыми активистами по социальной тематике, самым заметным итогом которой стали проведенные в 2005 году первый, а в 2006 году второй Российские социальные форумы. Какое-то время я, единственный из правозащитников, довольно много работал по социальной тематике в тесном контакте с левыми активистами.

Тогда я мало что знал об убеждениях Стаса, не догадывался, что он социалист, – практически, революционер. Сталкиваясь с пострадавшими от произвола властей левыми активистами, я удивлялся, что Стас с ними по-дружески знаком. Мимо меня прошла ключевая роль Стаса в «краснодарском» деле анархистов, – я этим делом детально не занимался. По этому делу, которое ФСБ вела с грубейшими нарушениями, в 1999 году была осуждена беременная московская активистка Лариса Щипцова (Романова), мать больного пороком сердца ребенка.

С левыми у меня не много было общего, – дорога не была заказана, но мало было взаимодействия. Только потом, когда я больше стал заниматься защитой социальных прав, стали приходить люди из этих кругов.

Первый Соцфорум был в Москве, в Выхино в 2005 году. Подготовка требовала большой работы: мы пытались объединить левых активистов и правозащитников. Я в этом активно участвовал, приглашал правозащитников – такое сплочение рядов крайне важно и нужно, я и сейчас эту линию на взаимодействие продолжаю. Но тогда у меня было больше надежд. Станислав входил в оргкомитет не в адвокатской ипостаси, а как левый активист: на добровольных началах разрабатывал программу, организационной работой занимался.

Мы со Стасом много работали по организации второго Соцфорума, который проходил год спустя в Петербурге. В нем участвовали сотни людей, многие – из регионов. Мероприятие было приурочено к встрече «Большой восьмерки», власти боялись нас и пытались всячески воспрепятствовать нашей работе. Политические лозунги Соцфорума были жестко заявлены как «Антикап». Я добивался, чтобы не было слишком левацкой ориентации, позиционировал себя как правозащитника. В официальном названии: «Второй всероссийский социальный форум» – не было откровенного антикапитализма. Мы стремились продвигать альтерглобализм, – не антиглобализм, а именно, альтерглобализм, другой мир возможностей. Стас осуществил в вопросе позиционирования посредническую миссию, потому что он сотрудничал со многими левыми, а для меня был и оставался правозащитным адвокатом, а не антиглобалистом или левым активистом. По-моему, политические убеждения не были однозначно с этим связаны. Нельзя было сказать, что он специально выбрал срединную позицию, однако именно так сложилась конфигурация взаимодействия правозащитников с левыми активистами.

В Питере он достойно и содержательно провел еще и собственную секцию по Кавказу.

В какой-то мере заложенное им сотрудничество сохранилось до сих пор, – он передал нам свои связи с левыми активистами.

Сейчас, когда власти сажают профсоюзного деятеля, Валентина Урусова1, я привлек к его защите адвоката Черноусова и тот втянулся. Стас Маркелов, левый революционер, и Евгений Черноусов, бывший полковник милиции, – абсолютно разные люди! – в двух делах выступили как правозащитные адвокаты. Черноусов заменил убитого Стаса в сокольническом деле. Дело Урусова, несомненно, взялся бы вести Стас, если был бы жив. Теперь Урусова защищает Черноусов.

Когда проводился один из первых съездов Всероссийского гражданского конгресса, значительная часть подготовительной работы осуществлялась в офисе ЗПЧ – Оргкомитет заседал здесь, не было другого помещения. Стас готовил секцию по проблемам Северного Кавказа. Возникло желание объединить его с «Мемориалом». Я уговорил Александра Черкасова вместе со Стасом модерировать кавказскую секцию. Они это сделали, нашли общий язык, хотя достигнуть взаимопонимания было тяжело. Я, как один из организаторов, искал компромисса. Сложно было все это объединить. Много было людей из регионов, которых надо было звать. Оргкомитет ВГК пригласил людей с Кавказа, прежде всего матерей Беслана. За успешную работу я глубоко признателен секции, Стасу и Саше, которые попеременно ее провели.

Я вспоминаю: Стас сидит здесь, работает, к нему один человек зашел, второй, а он мне очень нужен: в приемную приходили советоваться с юристами, сам же я не юрист, а у нас юристами сидят девочки-студентки. Зову: «Стас, зайди на секундочку!» – и он заходил, оторвавшись от своих дел, консультировал, рассказывал, делился своими знаниями. Сейчас спросить некого, дыра образовалась.

Он запомнился человеком думающим. Именно такое, задумчивое выражение лица у него на портрете в офисе нашего движения. Я чаще видел его таким, хотя многие помнят его всегда веселым. Даже анекдоты он рассказывал с задумчивым, отвлеченным видом, – погружен в мысли, а анекдоты травит, чтобы не быть слишком мрачным.

Предпоследний раз мы со Стасом встречались, наверное, 14 января. Когда он объявил пресс-конференцию, я прочитал в «Коммерсанте», что единственный, кто мешает выходу Буданова на свободу – адвокат Станислав Маркелов. Он вечером зашел, я предостерег его: до того Стас руководствовался буквой закона, но в январе 2009 года он не был неоспоримо прав, протестуя против выхода Буданова по УДО, – насколько могу судить, речь шла о правовой коллизии. Как мне объясняли, спорным был тезис о праве адвоката потерпевших участвовать в судебном заседании по УДО, – это утверждал Маркелов, и оспаривала администрация колонии. Эта юридическая коллизия его «подставляла». Я сказал: «Пойми, на тебя стрелы летят. Стас, понимаешь, что сейчас ты – их персональный враг? Ты один, уже не вообще “право” противостоит, а ты – лично! – против. “Коммерсант” написал: “только адвокат Маркелов препятствует”. Ты должен сейчас опасаться за свою жизнь».

Следующим вечером, в четверг, 15 января, он зашел: «Лев Александрович, Вы правы, я получил вот SMS» – и показал мне эту SMS с угрозой убийства (потом она неоднократно цитировалась). Я говорю: «Понимаешь, что надо ходить и оглядываться?» – как будто почувствовал что-то.

Я поделился с ним опытом, рассказал, как меня выманивали, но я позаботился, чтобы за мной наблюдали, попросил идти сзади. Стас выслушал эти соображения. Недавнее избиение1, после которого я попал в больницу, убедило меня, что и тогда меня намеревались избить, но не решились.

А в понедельник еду в машине, и мне с «Эха Москвы» звонят, говорят: «Знаете ли Вы, что в центре Москвы...» – отвечаю: «Не может быть!» Мне подтвердили, и попросили комментировать... Я предложил: «Объявите, чтобы завтра в двенадцать часов все собрались к месту расстрела».

И люди пришли.

Каким он был

Щербакова Людмила. Он не умел смотреть сверху вниз

Я познакомилась со Стасом Маркеловым, когда стала искать помощь непослушному депутату Владимиру Соколову из г. Коврова1. Он прислал письмо на имя С.А. Ковалева. В письме рассказывал, что против него возбуждены два уголовных дела.

Ковров – это такой не имеющий своего лица городок во Владимирской области. Я приехала туда к родственникам, когда в суде слушалось дело этого депутата. Я пошла в суд. В результате просидела в суде неделю. Я сразу заметила, что адвокат у Соколова очень слабый. Оказывается, адвоката поначалу совсем не могли найти – городок небольшой, все боялись. Наконец пригласили адвокатом какую-то девушку, не слишком квалифицированную. Государственный обвинитель – молодой мужчина, говорил гладко. Судья обычно прерывала адвоката и обвиняемого, если он просил слово, но ни разу – сторону обвинения.

Суть дела была вот в чем: у депутата Владимира Соколова был конфликт с мэром города. Конфликт этот был переведен в два уголовных дела, и когда Соколова по первому делу задержали, собираясь доставить в милицию, милиционерам пришлось долго ждать машину, и они вдвоем его для удобства полтора часа держали, заломив ему руки назад. У него позвоночник не в порядке, артроз, боль сильная. И он от них ногами както пытался отбиться. В результате Соколову предъявили обвинение по ст. 318 УК – «сопротивление органам милиции». На суде присутствовали оба якобы пострадавших милиционера, совершенно здоровые. Когда в конце дня пришел судмедэксперт, который проводил экспертизу, и его спросили о том, как он ее делал, тот признался: «По бюллетеню». А бюллетени о временной нетрудоспособности милиционеры, оказывается, получили на том основании, что задерживаемый их царапнул ботинком.

1 Соколов Владимир Сергеевич (1959 г.р.) – бывший сотрудник прокуратуры, с 2002 г. д - путат ковровского городского совета, вошел в конфликт с мэром. В 2004 г. арестован и осужден на 3 года, в 2005 г. освобожден, судимость снята. Позже назначен заместителем мэра г. Коврова.

На последнем заседании суда все были уверены, что его отпустят. Но дали три года колонии.

Надо было искать другого адвоката. По мнению юриста «Общественного вердикта» Павла Чикова, приговор Соколову был написан судьей так, что к нему трудно было придраться. Я поговорила с находившимся в Москве Евгением Захаровым. Женя Захаров посоветовал обратиться к Людмиле Михайловне Алексеевой в МХГ. Я не особенно рассчитывала на серьезное внимание к такому делу, так как оно не было связано с угрозой жизни или исчезновения, да и возможный срок не был большим. Но Людмила Михайловна сказала: обязательно надо заниматься этим случаем судебного произвола. Потом я позвонила Валентину Михайловичу Гефтеру, просила его найти адвоката – человека уже осудили, но есть надежда на помощь в кассационной инстанции. По рекомендации Валентина Гефтера я обратилась к Стасу. Так как в «Мемориале» он уже редко бывал, я попросила его специально прийти.

Когда мы встретились, я спросила, сможет ли он помочь. Я рассказала про дело Соколова, и он ответил: «Конечно, я не откажусь».

Мы общались около года: перезванивались, просто разговаривали, не обязательно о деле Соколова. Много говорили и о самом деле, – я все рассказывала, документы копировала и передавала ему. Он внимательно выслушал мой рассказ о случившемся с Соколовым. Я по телефону почувствовала, и потом, когда я с ним виделась, это ощущение подтвердилось: он никогда не смотрел на человека сверху вниз. И когда он приходил, я никогда не чувствовала, что он делает мне какое-то одолжение. Когда я звонила ковровской девушке-адвокату, то никак не могла ее застать, – она не хотела со мной разговаривать, она боялась и, как я поняла, считала, что, как получилось, так получилось. Я просила ее написать кассационную жалобу по первому делу, – ведь ее надо писать в определенные сроки. Кассация была проиграна.

С этим результатом Стас не согласился.

Он сделал решительный шаг: созвал пресс-конференцию в «Независимом пресс-центре» и, видимо, уговорил, – возможно, через брата, – телевизионщиков с канала ТВЦ послать туда съемочную группу. По ТВЦ прошла первая передача. Потом журналисты поехали брать интервью у самого Соколова, который сидел во Владимирской колонии и, разумеется, писал жалобы для своих сокамерников (он юрист по профессии). Администрация колонии, естественно, испугалась и, ссылаясь на срочно возникший карантин, отказалась предоставить возможность проинтервьюировать заключенного. Съемочная группа ТВЦ поехала в Ковров и там взяла интервью у всех, у кого могла: у журналистов, у депутатов, и у мэра. Поработали хорошо. И это, несомненно, сыграло роль в последующем освобождении человека. Журналисты ТВЦ подготовили по материалам этого дела передачу из серии, кажется, «Наша версия» (16 мая 2005 г.), – я ее посмотреть не смогла: руководство канала пустило ее в семь утра, наверное, чтобы никто не увидел. О положении муниципальных депутатов писал и сотрудник «Литературной газеты», уроженец Коврова.

Станислав пытался, насколько мог, помочь человеку, которого он знал только с моих слов. И благодаря усилиям Станислава в Коврове знали, – мэр знал! – что прошла пресс-конференция в Москве.

Кассационная жалоба второго дела подана во владимирский областной суд – опять безрезультатно. Соколов уже просидел половину срока, наверное, – и тут его выпустили.

После этого первое дело, по которому Соколова «доставляли», когда он «оказывал сопротивление» вообще замяли, как будто его и не было. Не просто так: сначала даже судья по первому делу был на стороне депутата, потом он заболел, дело отложили. Там в деле был свидетель, приятель Соколова, который работал в администрации, – он видел, как все происходило, как на него набросились, чтобы надеть на него наручники, приковать к батарее, и в таком виде показать по местному телевидению. Там были сплошные нарушения со стороны милиции, – и Стас писал обо всех этих нарушениях. В итоге стало ясно, что из этого дела ничего не выйдет.

Владимир Соколов вышел на свободу.

Стас произвел на меня впечатление тем, что всегда откликался. Не помню ни одного раза, когда я звонила ему на мобильный, чтобы он сказал мне: «Извините, я не смогу с Вами говорить больше, я не в Москве». Он ничего не рассказывал про Чечню, только после его смерти я узнала, что он был первым и последним, по-моему, из русских адвокатов, работавшим в Чечне. При встречах чаще с ним о делах вообще не разговаривали. Он вообще не говорил о своих делах. Порой мы просто разговаривали, когда он был в Москве, когда он мог поговорить... а ведь он почти всегда был занят! Но он разговаривал – такой он был, у него душа была, он был открыт для общения, хотя я была намного старше, в мамы ему годилась... Он занимался делами по произволу в Чечне, делом «Кадета», – что ему этот депутат ковровский? Но ему и этот депутат был интересен, и ему было нужно этим заниматься, и этому человеку он пытался помочь, хотя бы предать гласности.

Он ничего не рассказывал о своей собственной жизни. Я даже не знала, что он женат, хотя по телефону не раз слышала рядом с ним детский голос. Говорил Стас просто о том, что сейчас происходит, – но не о политике, а вообще о жизни.

Вспоминается одна сцена с какого-то митинга. Мы давно не виделись после ковровского дела. Стас в окружении молодых людей, в длинном черном пальто, в нем он еще выше казался, видит меня и идет навстречу, раздвигая всех в стороны. Подходит ко мне, здоровается как-то очень сердечно. И опять я вижу, что он не смотрит на меня сверху вниз...

Потом я где-то читала, что он озорной такой. Действительно, он мог казаться мальчишкой, и при этом быть таким серьезным, взрослым человеком, адвокатом, вести такие трудные и опасные для жизни дела.

До меня доходили порой разговоры, что дела, в которых Стас принимает участие, не столь безобидны. Как-то помню, я сказала ему: «Стас, Вас же могут убить». Он ничего не ответил, только отшутился, что-то вроде того: «А, да ладно Вам». А когда весной 2004-го его избили в метро и отняли портфель с бумагами, он написал заявление в Прокуратуру, но не пожаловался всерьез своим друзьям, правозащитникам. Он, по-моему, вообще не любил жаловаться кому-либо.

Что же касалось других, особенно тех, кто действительно вызывал сочувствие, то Станислав не умел не откликнуться и не сделать все, что может. Хотя бы дать сообщение, чтобы нарушение прав было зафиксировано.

Я к нему обратилась бы за помощью всегда, если бы что-то случилось, пусть со мной или с иногородним депутатом или вообще по какой-нибудь мелочи, я все равно позвонила бы только Стасу. И я уверена, что он бы мог мне отказать, только если он был бы очень занят. Во всяком случае, он бы меня обязательно выслушал... На крайний пожарный случай, совсем зашиваясь с делами, он давал мне телефон владимирского адвоката Василия Сызганова, потому что Владимир ближе к Коврову, чем Москва.

Если его задевало что-то – он был и умен, и горяч.

Многие читали его статью о патриотизме. С ней можно спорить по каким-то моментам, но мне показалось, что это статья человека лет сорока пяти, с большим опытом.

После убийства Стаса я говорила с дочерью. Она прочитала о том, что случилось. Я стала ей подробно рассказывать, а она говорит: «Ему лет сорок было?» Я не говорю, что все должны быть такими, как Стас, – просто за пять-шесть лет, оказывается, можно очень много успеть.

Если бы Стас был жив, что он делал бы дальше – в тридцать пять, сорок лет? Стал бы общественным деятелем? Он уже им был. Столько проведенных им дел имеют очевидное общественное значение.

В газетах множество фотографий, на некоторых Станислав совсем не похож... Дома у меня есть две, где тот Стас, каким я его знала...

Каким он был

Таубина Наталья. Сотрудничество с фондом «Общественный вердикт»

Наша организация – Фонд «Общественный вердикт»1 – занимается правовой помощью пострадавшим от произвола правоохранительных органов. Для этого мы, в частности, обеспечиваем пострадавшим адвокатскую помощь. Станислав Маркелов работал с нашим фондом по нескольким делам, и у нас установились с ним деловые взаимоотношения.

1 Фонд «Общественный вердикт» был учрежден в феврале 2004 г. Международным «Мем - риалом», Московской Хельсинкской группой, «Открытой Россией» и др.

Нас познакомил Олег Орлов из «Мемориала». Маркелов в 2005– 2006 годах работал как адвокат по нескольким делам, которые вел наш фонд, это «благовещенское дело», «маковое дело» и дело Лапина «Кадета», с которого и началось наше сотрудничество.

Мы подключились к делу «Кадета» уже после начала его рассмотрения в суде, поскольку следствие и суд начались до того, как был создан наш фонд. В январе 2001 года оперуполномоченный Сергей Лапин со товарищи из Октябрьского временного отдела внутренних дел в Грозном задержали и зверски пытали молодого чеченца, Зелимхана Мурдалова. Когда его вернули в камеру после допроса, Зелимхан был уже в агонии. «Кадет» (таков был оперативный позывной Лапина) вывез его куда-то, и Мурдалов «исчез». А потом Лапин попал под следствие и суд. Это был исключительный случай – не «исчезновение» человека, в Чечне такая участь постигла не менее трех тысяч человек, – а привлечение за это к ответственности, забегая вперед, случай единственный: больше ни один федеральный «силовик» за это не осужден.

Начинали это дело Наталья Эстемирова1 из «Мемориала», работая в Грозном, и Анна Политковская – публикациями в «Новой газете». Стас уже работал по делу как адвокат – как адвокат потерпевшей стороны, он вел дело от имени семьи Мурдалова на всех стадиях.

1 Эстемирова Наталья Хусаиновна, (1958–2009) – учительница истории, журналист, прав - защитник, Грозный. С осени 1999 г. работала сотрудником грозненского отделения Правозащитного центра «Мемориал». Была инициатором правозащитного расследования дела «Кадета», с которого и началось в 2002 года ее знакомство и постоянное сотрудничество со Стасом. Похищена в Грозном и убита 15 июля 2009 г.

Через Орлова он обратился к нам с просьбой о содействии для продолжения работы, в первую очередь финансовом, – и мы подключились.

Следствие и суд шли в Грозном. По делу «Кадета» Стас часто и надолго уезжал в Чечню, а когда начался суд, проводил там много времени. Это требовало больших командировочных расходов, что, в частности, и обеспечивал «Вердикт».

По опыту работы я знаю, что дело по обвинению должностного лица в тяжких преступлениях: в похищении, пытках – сложно довести до суда в любом регионе Российской Федерации, а уж тем более на Кавказе. То, что удалось добиться в суде обвинительного приговора, что человек в погонах получил срок за преступление, совершенное в Чечне, – огромная заслуга адвоката потерпевших. В характере Стаса меня поражала эта удивительная напористость: если взялся за дело, то дальше уж роет глубоко и качественно. Семья Мурдаловых, видя, как яростно работает Стас, прониклась к нему дружескими чувствами.

Второе наше совместное со Стасом дело – «маковое». Московский регион. Обвиняемой Б., химику по образованию, инкриминировалось культивирование мака. Мак она выращивала в личных целях на садовом участке, на грядке. Это ей и ставилось в вину: дескать, раз мак не дико рос, а на грядке, которую женщина пропалывала, то, видимо, проделывала это в каких-то наркоцелях. Сама она утверждала, что мак выращивала в минимальных количествах и для кондитерских целей. Дело Б. длилось не меньше года. Результат – оправдательный приговор.

В декабре 2004 года сотрудники милиции «зачистили» и «отфильтровали» город Благовещенск в Башкирии, были избиты сотни молодых людей. Практически сразу туда поехали Лев Пономарев, Людмила Алексеева и еще несколько правозащитников из Москвы.

Что было предпринято помимо той работы, которую вел Стас в суде и в прокуратуре, – была создана «сводная мобильная группа» из нижегородских, казанских, йошкар-олинских и московских активистов правозащитных организаций – такие группы не раз создавали в подобных экстренных случаях. По итогам работы этой «мобильной группы» – опроса свидетелей и потерпевших, а также большой работы, которую провели юристы на местах, прошло много судебных слушаний. Нижегородский Комитет против пыток со своим башкортостанским отделением пытался привлечь к ответственности прокурорских работников, которые не проводили необходимого расследования. До сих пор работа по Благовещенску, по еще ряду связанных с этим эпизодом дел находится в разных судебных инстанциях. Все происходило постепенно: сначала было одно уголовное дело, потом его разделили на два, выведя милицейских начальников нижнего звена в отдельное производство, потом эти два дела распались на четыре, и по эпизодам уже их разделили. Следователи старались вовсю дробить дело. Обвиняемых с разными полномочиями, разные эпизоды одного события преступления разводили в разные дела. Назначали дополнительные проверки, которые по каким-то эпизодам и в самом деле стоило проводить. Все делалось так, чтобы затянуть сроки, и дело не уложилось в определенные законом рамки расследования. Сработала система заматывания и затягивания. И на сегодня, по-моему, только осужден один кто-то из сержантского состава, который просто выполнял приказы. Основные виновники, которые отдавали приказы на проведение этой операции, гуляют на свободе. Формально продолжается и следствие, сроки которого продлеваются. Происходят обжалования решений. Потерпевшие ведут себя по-разному, – некоторые под давлением отказываются от своих заявлений. Совсем недавно, в августе 2009 г. первый потерпевший получил компенсацию за причиненный ущерб. Это нудная рутинная работа, с которой мы сталкиваемся практически по всем делам: следствие то прекращается, то возобновляется, то выносятся незаконные постановления, добиваешься потом их отмены, и опять по замкнутому кругу – как белка в колесе.

В Благовещенск Станислав сначала ездил со Львом Пономаревым, он находил на это средства, а потом – от нас. В деле были сотни потерпевших. Он работал с местными адвокатами, журналистами, правозащитниками.

Едва ли не главный результат его работы по этому делу – скандальное приложение к приказу № 870. Маркелов был очень доволен, этот документ. Это была своего рода «бомба», с которой надо, с одной стороны, срочно что-то делать, а с другой – каким-то образом ее обезопасить. Станислав был полон идей относительно того, как добиться его отмены.

Была даже дискуссия с нашими юристами по поводу того, какие юридические действия надо предпринимать, чтобы как можно быстрее добиться его отмены. Стас не смог прийти к согласию с нашим тогдашним юристом Павлом Чиковым – тот предлагал одну стратегию, Стас был убежден в верности своей. Спор был сугубо юридический, с множеством терминов, они апеллировали к разным статьям законов и должностным инструкциям. К согласию они не пришли, – это бывает с юристами, – и каждый остался «при своем» – при убеждении в правильности своей точки зрения. В благовещенском деле Стас действовал в соответствии со своей стратегией.

Скандальный приказ № 870 был в итоге подредактирован – убрали какие-то положения, в частности, о фильтрационных пунктах. Но это произошло из-за общественного резонанса, потому что судебного решения, которое бы признало этот приказ незаконным, все-таки не было. Для Стаса же было важно в рамках уголовного дела, возбужденного по факту незаконных действий, применения насилия, незаконного ареста пострадавших жителей Башкортостана, добиться признания в судебном порядке незаконности секретного приказа. Ведь приказ, который задевает базовые конституционные права граждан и может затронуть каждого, не должен быть секретным, он должен быть публичным.

Достоверно известно, что на пострадавших по «благовещенскому» делу оказывали давление местные милиционеры. Были угрозы родственникам, угрозы забрать в армию... Правоохранители «били» по наиболее чувствительному для конкретного человека месту. Обычное дело: ненормальная, но распространенная практика, с которой сталкиваешься, работая по делам о произволе правоохранительных органов. Власти сначала пытаются пострадавшего представить как чуть ли не дикого зверя, который сам набросился на милиционера, а тот-де в рамках необходимой самообороны его отдубасил, и, соответственно, попытаться возбудить против самого пострадавшего дело по применению насилия. Другая тактика – это запугивание...

Из-за этого давления многие отказались от дальнейшего судебного разбирательства. Сначала там было несколько сот потерпевших, но не все осмелились писать жалобы в прокуратуру, а из тех, кто написал, большинство под давлением отказалось от судебных претензий.

Оплата этой работы Маркелова за полтора года с нашей стороны составила порядка 15 тысяч долларов. Сумма, на первый взгляд, кажется большой. Но напомню, во-первых, о количестве потерпевших, в защиту которых выступал Стас. Во-вторых, о дорогостоящем обсуждении по междугороднему телефону вопросов, связанных с давлением на участников процесса. В-третьих, о необходимости постоянных разъездов и, соответственно, невозможность заниматься какими-то другими делами. В-четвертых, работа над делом была долгой и продолжалась уже после истечения сроков нашего договора. Поэтому такая сумма не кажется особенно большой.

Но с другой стороны, эта сумма равнялась четверти годового адвокатского бюджета фонда – это, учитывая, что мы работаем по всем регионам страны, говорит о том первостепенном значении, которое мы придавали его работе.

Дело в том, что, вопреки распространенному мнению о больших деньгах, которыми распоряжаются правозащитники и которые получают адвокаты, мы постоянно становимся перед необходимостью «накормить всех тремя хлебами». На каждое заседание Правления фонда, которое принимает решение о поддержке того или иного потерпевшего, возникают споры: кого? Дать деньги на одно «знаковое» дело – или на восемь, десять в разных регионах? Оплата московского адвоката – это, прежде всего, командировки. В исключительных случаях – а именно такими были дело «Кадета» или «благовещенское» дело – такое решение оправдано. Но в большинстве дел ту же работу может выполнить местный адвокат. Как правило, мы так и работаем. Тем более что дело «Кадета» стало едва ли не последним громким делом, где федеральный «силовик» сел на скамью подсудимых и отправился отбывать срок: для них система организованной безнаказанности на Кавказе работает исправно. Есть в последние годы много других дел, где местные, северокавказские адвокаты защищают жертв фабрикаций уголовных дел по терроризму и т. п. – Станислав Маркелов был первым, теперь появилось новое поколение. А по «маковому делу» гонорар Стаса был около двадцати тысяч рублей за, как минимум, год работы – «золотые горы»?

Стас был человеком веселым, живым: юридические курьезы он очень любил обыгрывать, пересказывал, даже смаковал, специально приходил поделиться. Другая важная его черта – самостоятельность, присущая, наверное, многим сильным натурам. Стас был убежден: какая концепция сидит в его голове, та и есть самая правильная, ей и надо следовать. Если Стас продумал и решил для себя, как он будет действовать, то изменить его установку, заставить его свернуть с выбранного пути было практически невозможно, никакие аргументы не срабатывали. Порою это порождало трения, споры, конфликты при обсуждении юридических нюансов, при поиске возможных вариантов работы по делу. Он старался убедить себя и других, аргументировать правильность выбранной тактики.

Мы виделись последний раз года за два до его гибели, – на совещании экспертов в «Мемориале», где обсуждали вопросы правовой защиты в разных случаях нарушений прав человека, где разбирали методику работы разных правозащитных организаций, насколько удалось или не удалось добиться успеха, как происходит взаимодействие с адвокатским сообществом. Говорили тогда и о дефиците адвокатов по общественно значимым делам: таких юристов – единицы. Мы ведь с этим сталкиваемся в каждодневной работе: приходит новое дело – и крайне сложно найти адвоката, который бы за него взялся, не испугался и готов был до конца с этим делом возиться и работать.

Каким он был

Санникова Елена. Оставшиеся без защиты

Я была в «Мемориале», когда узнала об убийстве Станислава. Не помню, как я добралась до Пречистенки. Увидела не припорошенную кровь на снегу, и только тут осознала, кого мы потеряли.

Первый раз я его увидела в июне 2002 года, когда адвокат Абдулла Хамзаев давал пресс-конференцию по делу Буданова, а Людмила Михайловна Алексеева и Светлана Алексеевна Ганнушкина представили нового адвоката, который только что вошел в дело, чтобы защищать интересы семьи Кунгаевых – Станислава Маркелова. Он произвел впечатление: молодой и энергичный человек, хороший адвокат, высокого уровня профессионал. После пресс-конференции мы поговорили о проблемах таких людей, как семья Кунгаевых (немногие семьи, пострадавшие от произвола «федералов», решаются добиваться правды в суде) и о том, как трудно этой правды добиться.

Потом мы встречались и на правозащитных конференциях, и в Движении за права человека, где был его офис. Говорили о проблемах Чечни, о взаимодействии адвокатов и правозащитников.

Я никогда не видела Стаса веселым, громкоговорящим, бесшабашным неформалом. Были ситуации, когда он был совсем другим – серьезным, вежливым, элегантным, деликатным. В декабре 2006 года на Всероссийском гражданском конгрессе, на секции по проблемам Северного Кавказа были предложены несколько резолюций, в том числе резолюция Маркелова. Я прочла ее внимательно, некоторые места мне не понравились, и, не предупредив Маркелова, активно раскритиковала ее. После этого он ко мне подсел, сказал, что с одной стороны я права, но и он тоже прав с другой стороны. Тот, кого я критиковала, поблагодарил меня за это!

Как теперь сохранить его наследие? Как продолжить его дело – защитить тех людей, дела которых вел адвокат Маркелов?

«Сначала я пережила тяжелый шок от этого страшного известия. Потом, когда пришла в себя, сознание оглушил второй удар: мы поняли, что остались теперь без защиты...»

Слово в слово я слышала эту фразу от двух разных женщин, не знакомых между собой и живущих за тысячи верст друг от друга. Одна – в Чечне, другая – на севере России. Одна чеченка, другая русская. И у той, и у другой – одно и то же горе: сыновья находятся в местах лишения свободы. Оба – без вины. И того, и другого защищал адвокат Станислав Маркелов...

«Только с появлением Станислава Маркелова у нас появилась надежда», – говорит Зулай Магомедовна.

«Станислав был первым адвокатом, который искренне и с душой подошел к делу защиты моего сына», – говорит Софья Ивановна.

О том, что в Чечне не существует никаких законов и родственники без вины осужденного чеченца рады и тому, что он не исчез, не пропал без вести, что живой, хоть и заключенный, об этом известно давно. Но вот и в российской глубинке получает срок молодой парень, не совершивший того, в чем его обвиняют – и, оказывается, это тоже обыденность, с этим свыклись и там. Удивляются наивности матери, убитой горем.

«Я не знала, что ни за что могут дать так много», – говорит Зулай Магомедовна.

«Я уверена была, что суд разберется и снимет с него обвинение», – говорит Софья Ивановна.

«Я спросила у судьи, почему сыну дали такой большой срок, ведь он ничего не совершал. Судья ответил: потому что статья у него такая», – рассказывает Зулай Магомедовна. У нее многодетная семья, двое детей приемных, на девочку-сироту, оставшуюся без родителей после бомбежки, Зулай не получала никакого пособия. Конечно же, ни дорогостоящих адвокатов оплатить, ни выкуп дать (который в Чечне часто запрашивают у родственников следствие и суд через посредников) она не могла. Надежд не было никаких, пока Астамир Мурдалов (отец похищенного и «исчезнувшего» Зелимхана Мурдалова) не посоветовал ей своего адвоката – Станислава Маркелова. Зулай поехала в Москву и заключила с ним договор. С тех пор Станислав стал не только адвокатом Заура Мусиханова, но и опорой, поддержкой, надеждой семьи. Он говорил и писал о деле Заура, подал жалобу в Европейский суд по правам человека – дело принято к рассмотрению. Он неоднократно хлопотал о переводе Заура в Чечню, получал немотивированные отказы, но продолжал добиваться еще и амнистии для Заура. С гибелью Станислава у Зулай не осталось надежд.

Софья Ивановна после вступления приговора в силу обошла в Москве все официальные и неофициальные инстанции, пока в офисе движения «За права человека» ее не свели со Станиславом Маркеловым. Именно в нем она нашла человека, способного не просто вести дело своего подзащитного, но сопереживать искренне и страстно, участвовать в деле активно и ревностно – не ради заработка, не ради славы, а повинуясь голосу совести и собственному обостренному чувству справедливости.

Кто теперь заменит адвоката Маркелова его подзащитным, которых по России – не один десяток?

Как привлечь внимание общественности к этим делам, как вырвать невиновных людей из цепких лап российского неправосудия?

В деле Заура Мусиханова есть политическая подоплека, он осужден на 9 лет как боевик (не совершивший ни единого выстрела, не замешанный ни в одном преступлении). Дело его сфабриковано без малейшего намека на законность, но это – Чечня. Тысячи чеченцев томятся сейчас в российских тюрьмах по таким же сфабрикованным, бездоказательным обвинениям, их положение в тюрьмах и лагерях заведомо хуже, чем у других осужденных, многие содержатся в условиях повседневной пытки, но к этому есть хоть какой-то общественный интерес.

А на что надеяться таким, как Софья Ивановна, у которой сына засудили без какого-либо политического подтекста, просто в дежурном порядке? Множество таких же несчастных, случайно подвернувшихся под руку, спокойно и хладнокровно, не разобравшись, приговаривают к непомерным срокам заключения наши суды – и мало кого это волнует.

Простая российская семья, отец шофер, мать педагог, единственный сын в семье... Алексей увлекался спортом, но из-за проблем со здоровьем поступить на спортивный факультет не удалось, сердечно-сосудистое заболевание стало и причиной отсрочки от армии. Алексей учился заочно в Институте информационных технологий, работал экспедитором у отца, сопровождал грузы на старом отцовском «КамАЗе». Посещал любимую девушку в общежитии, где, как и во многих других подобных рабочих общежитиях, случаются и пьянки, и драки, и поножовщины.

Как объясняет Софья Ивановна, суть первого эпизода, по которому осужден сын, состояла в том, что он вступился за девушку из необеспеченной семьи, у которой один парень вымогал деньги. Конфликт произошел на лестничной клетке общежития, Алексей толкнул обидчика в плечо, а случившийся здесь же некто Кобычев вмешался в ситуацию более усердно: дал обидчику по голове и жестоко наказал, засунув головой в мусорный контейнер.

Два месяца спустя ситуация повторилась... Свидетели показали, что видели, как Алексей удалялся по коридору до начала той злополучной драки, которая вспыхнула в компании после его ухода и в которой орудовал тот же Кобычев. Ответчиком за нее следствие и суд огульно назначили Алексея, и статья была более серьезная – «тяжкие телесные повреждения». К той драке Алексей никоим образом не причастен, однако «повесили» все на него. Так проще было суду и следствию.

Алексей Захламин не успел в своей жизни совершить ничего заметного, как-либо выделиться из своей среды, проявить чем-либо свой талант – и сколько таких сидит по тюрьмам и лагерям России без надежды быть услышанными, привлечь внимание к убийственной несправедливости в своей судьбе, получить сочувствие и помощь. Алексею был 21 год на момент ареста.

«Мы столько подлости и несправедливости претерпели, мы думали, что отзывчивых людей, способных понять наше горе, просто не существует. И как же радостно было узнать, что такие люди есть, а значит, есть и надежда. С появлением Станислава Маркелова мы просто воспряли духом...»

Станислав Маркелов подключал к делу Захламина депутатов Государственной думы, заставлял родителей не унывать, анализировать ситуацию, думать, отвечать на вопросы, правильно формулировать аргументы. Два года назад он подал жалобу в Комитет по правам человека при ООН, для Страсбурга сроки были уже пропущены. Он заинтересовался ситуацией Владимира Щербакова, начальника 124-й Специальной лаборатории медико-криминалистических исследований в Ростове-на-Дону.

«Щербаков был очень возмущен, изучая материалы дела, говорил, что все доказательства обвинения – сплошные мыльные пузыри и непонятно, на основании чего вынесен такой приговор», – говорит Софья Ивановна.

Знаменитый криминалист взялся провести детальную экспертизу по материалам дела и в ходе работы пришел к однозначному выводу, что ни к злополучной драке в общежитии Алексей Захламин не причастен, ни тяжких телесных повреждений потерпевший не мог получить, а потому и статья, предусматривающая большой срок, была избрана неверно. К такому выводу Щербаков пришел на основании изучения всех протоколов допросов и экспертиз по делу.

Последний раз Софья Ивановна приезжала в Москву для встречи со Станиславом Маркеловым в конце декабря. Он был искренне раздосадован ответом на свою надзорную жалобу из Верховного суда – отказом на том основании, что уже рассматривались надзорные жалобы по этому делу. Жалоба подавалась «по вновь открывшимся обстоятельствам», и Верховный суд обязан был ее рассмотреть.

«Наверно, нас так жестоко наказали потому, что мы с самого начала пытались добиться справедливости. Станислав Юрьевич сравнивал нашу ситуацию с тяжелой формой болезни, он говорил, что тут сложно что-либо сделать, но делать нужно, нельзя сдаваться и нельзя позволять, чтобы невиновный человек сидел».

За день до гибели Станислав Маркелов сказал Софье Ивановне по телефону, что со дня на день ждет окончательного экспертного заключения от Щербакова и будет с ним обращаться в Генеральную прокуратуру, а если и это не даст результата, он поедет в Архангельск и уже на месте попытается добиться справедливости.

Теперь увесистый том экспертизы Щербакова лежит мертвым грузом у Софьи Ивановны. Станислав убит. С ним убита и последняя надежда на восстановление справедливости, на малейший просвет в деле ее сына.

«Щербаков звонит нам из Ростова-на-Дону и спрашивает, когда же мы найдем нового адвоката. Он тоже близко к сердцу принял эту несправедливость. Но где нам найти такого адвоката, каким был Станислав Юрьевич?»

И действительно – где найти адвоката, который возьмется за это дело, не сулящее ни больших гонораров, ни пиара, возьмется с той же ревностью и энергией, с какой занимался им Станислав Маркелов?

А где найти адвоката, который протянет руку помощи Зауру Мусиханову и другим осиротевшим подзащитным Станислава, уже осужденным, уже отбывающим непомерные сроки заключения без всякой вины?

Каким он был

Бергалиева Ирина. Есть такая работа – быть последней надеждой

Мы встретились, когда с моим домом случилась беда. Дом по адресу Ясный проезд, д. 19 (Москва), в котором я проживала в общежитии, был передан, как якобы пустующее здание, под общежитие для иногородних тюремных надзирателей – сотрудников ФСИН. Это было в конце 2004 – начале 2005 года. Я тогда пришла за помощью ко Льву Александровичу Пономареву, там был и Станислав Маркелов. Потом оказалось, что у нас масса общих знакомых – например, Михаил Драненко, из Революционной рабочей партии, который сейчас участвует в нашем Движении за права общежитий.

Настю (Бабурова) я узнала позже. Когда она пришла к нам, события вокруг нашего дома уже были в разгаре: нас силой выкидывали на улицу. Стас занимался уголовными делами, заведенными против наших жителей.

Настя приходила в наш дом не только как корреспондент. Потом по одному из уголовных дел она стала свидетелем, а адвокатом обвиняемой был Стас. Настя успела дать показания о том, что происходило в нашем доме 24–25 июня 2005 года, – они сейчас фигурируют в деле.

В общении Стас был очень легким человеком, и мы быстро нашли общий язык. Он хорошо сближался, если ему самому было интересно с людьми. За чашечкой кофе в недорогом кафе мы часто беседовали с ним, он рассказывал какие-то случаи из своей практики, консультировал меня. Советы его были очень дельные, полезные: какие возможности есть в законодательстве, какие лазейки, как можно запросить нужные документы.

У одной из наших жительниц возникли сложности с квартирой, которую ей давно обещало отдать предприятие, где она работала. Но квартиру захватили тюремщики. Стас буквально ворвался в это дело, и мы смогли отбить эту квартиру. Чтобы помешать этой девушке отсудить собственно квартиру, на нее сфабриковали дело о нападении на офицеров ФСИН. Стас выступил ее адвокатом по этому поводу. Приходилось опровергать показания свидетелей обвинения, которые показывали, что маленькая хрупкая девушка, назовем ее Юля, взломала дверь, вышвырнула надзирателя с семьей и заняла эту квартиру. С нашей стороны соседи были свидетелями, я познакомила с ними Стаса. Стас очень внимательно расспрашивал их, и в целом постоянно интересовался, что у нас происходит. Поэтому мы и не раздумывали в отношении того, что именно он должен быть адвокатом в деле Юли.

Когда мы были у мирового судьи, который рассматривал это дело, то, сидя в коридоре со свидетелями, очень хотели подглядеть, что происходит в зале заседаний. Удивительно, но нам это удалось. В предбанничке перед залом сидел пристав, и перед ним находились мониторы, которые беззвучно показывали зал. В каждом отдельном квадратике экрана отображались судья, ФСИНовцы, подсудимая, прокурор, адвокат. Когда отлучался пристав, мы наблюдали, как изменялись по ходу заседания выражения лиц и повадки участников процесса.

Сначала – судья, сидит с постным выражением лица, ему до лампочки это дело, не вникая, привычным жестом перелистывает бумаги, видимо монотонным голосом говорит. Затем – прокурор, старается. Мы потом читали – достаточно резкое выступление, которое вообще характерно для этой девушки. И вот встает Стас. Начинает говорить. Монитор показывает, как как-то сжимается человек, написавший заявление на Юлю, нашу девушку. Наша девушка уже распрямляет спинку, даже начинает вертеть головой и улыбаться. Стас продолжает говорить, жестикулирует, подходит к прокурору – что-то показывает. Подходит к судье – что-то показывает. Нам не слышно, к сожалению, но судья уже заинтересованно хватает какие-то бумаги, что-то пишет, в его движениях видна напряженность. Такие забавные метаморфозы с участниками заседания мы наблюдали на экране. Жалею, что это впечатление полностью непередаваемо словами и его нельзя было заснять.

Из зала совершенно никакие, поникшие вышли те, кто состряпал дело. Стас, как всегда, улыбался, шутил, балагурил. Но уже во дворе суда, где я стояла, к нам подошел Гербач, начальник ЖКО УФСИН, тот самый, что избивал Настю, и стал угрожать Стасу: «Смотри, парень, московская земля нынче очень дорогая. Держись подальше от этого дома. Мой тебе совет...» Эту фразу я запомнила буквально. Стас ответил шуткой. Когда Маркелова убили, я следователям ее сразу передала. А Гербач первый позвонил мне: «Это вашего адвокатишку убили...» – «Ну вы теперь спокойны, вы этого хотели!» – «Да бросьте!..» – начал говорить он. Но видно было, что ему как-то неуютно, испугался что ли. Судьба распорядилась так, что спустя два-три месяца Гербач погиб в автокатастрофе.

А дело Юли из суда направляется на доследование обратно. Постепенно там оно и заглохло. Используя решение арбитражного сушему делу, в судах Стас показал, что эти тюремщики – никто. Задолго до определения Верховного суда по нашему делу он первым сумел доказать, что выделение этого дома в распоряжение ФСИН было незаконно. Из Верховного суда, обратно до районного, и вот уже и решение районного суда скоро окончательно это подтвердит.

Я весь опыт, как губка, впитывала от Стаса и от еще одного нашего юриста, Евгения Боброва, который ведет наши гражданские дела. У нас счастливая судьба, потому что два таких светлых и незаменимых человека оказались рядом.

Станислав знал арбитражное, гражданское и уголовное право, легко и изящно сочетал разные нормы и использовал их. Видно было, что работа ему очень нравится, информация брызжет из него, и он готов ей делиться. Стаса переполняли эмоции. Он размахивал руками. В кабинете, объясняя что-то, выпрямлялся на стуле, закидывал руки за голову и начинал раскачиваться – это было одно из его любимых движений. За его стулом сразу начиналась стенка, где висел белорусский флаг, ему постоянно хотелось раскачаться вовсю, но он все время упирался в эту стену...

Иногда, когда действительно серьезный разговор заходил, становился очень строгим. Видно было, что чужое горе ему близко, – он хмурил брови и вслушивался, отрывисто отвечая.

Последние пять лет мы часто общались, часто перезванивались, и я рассказывала, что происходит в доме. Жалко, что кроме последних пяти лет, я его раньше не знала. Я думаю, что более длительное знакомство пригодилось бы в моей жизни.

Сейчас у нас все более-менее. На «группу неизвестных лиц» (на самом деле – сотрудников ФСИН или нанятых ими) также завели уголовное дело – за нанесение побоев группе граждан, жителей дома. Стас сделал все, чтобы это дело не «осело» в ОВД Южное Медведково, где работают все ответственные лица. Дело первоначально было составлено так, будто некие дурачки случайно шли мимо и не с того ни с сего решили вдруг войти, подняться и набить морду жителям второго и третьего этажей. Месяца три-четыре назад раздался звонок, и наши допросы, как свидетелей и потерпевших, возобновились. Первая следственная бригада была отстранена от дела, следственный отдел УВД СВАО снова работает, пока – в рамках закона, с использованием всех наших доказательств. Беременных, пожилых или больных допрашивают, привозя на машине в УВД или приезжая на дом, проявляют внимательность. Грамотно, подробно составляют протоколы.

В последние месяцы и у меня, и у Стаса так часто были то суды, то поездки – трудно было совпасть по времени. Он то в Грозный летал, то еще куда-то. Телефонные звонки постоянно говорили, как он нужен всем. Людям часто не на кого было надеяться. И есть такая работа – БЫТЬ ПОСЛЕДНЕЙ НАДЕЖДОЙ. У защитника Маркелова вся работа была такая.

Каким он был

Чирикова Евгения. Защита Михаила Бекетова – защитника Химкинского леса

Уголовное дело против Михаила Бекетова о клевете на Владимира Владимировича Стрельченко, мэра подмосковного города Химки, было начато не просто так. И дело не только в том, что Бекетов постоянно публиковал в своей газете «Химкинская правда» материалы о безобразиях, которые происходили в городе. Главное – Михаил сразу заподозрил, что именно интересы мэра грозят Химкинскому лесу уничтожением.

Я была и остаюсь лидером движения в защиту Химкинского леса, но сама я сначала не верила в причастность к этому Стрельченко. Огромные лесные угодья изымались в нашем городе для строительства федеральной автомагистрали Москва–Санкт-Петербург, и стоять за таким решением мог кто угодно. Бекетов с самого начала понял, что дело не в неудачном проектировании трассы, а в незаконной прирезке к ней больших территорий: на горизонте замаячили огромные деньги за подмосковные земли, выводимые из лесного фонда. Михаил добыл акт выбора трассы, и стало ясно, что именно Стрельченко выбрал из нескольких вариантов самый губительный – сквозь Химкинский лес.

Три года эта тема была в «Химкинской правде» одной из самых острых, наряду с варварским «перезахоронением» героев Отечественной войны: при реконструкции парка останки летчиков просто выбросили из могил, часть праха была утрачена.

Михаил поразил меня своей активностью. По-мужски очень прямолинейный, правду только в глаза говорил, мерзавца мог и матом послать прилюдно, мог сказать заместителю мэра: «Ты – вор!»

После срочной службы в воздушно-десантных войсках Бекетов окончил журфак МГУ. Как журналист побывал во многих горячих точках. Был очевидцем кровавых событий в Останкино в Москве в октябре 1993 года. При смене власти Михаил ушел из газеты «Химкинские новости», поскольку новоизбранный Стрельченко желал видеть там критику только прошлого руководства. «Химкинская правда» стала единственным источником независимой информации и мнений, поскольку остальные СМИ сбыли «оккупированы».

У Бекетова были торговые точки, где продавали книги – их спалили. Взорвали его машину. Хотели запугать – не получилось. Михаил во всеуслышание заявил в интервью Рен-TV: это – политический террор, заказчик – Стрельченко, мэр городского округа Химки. Тот обратился с заявлением, было возбуждено уголовное дело о клевете.

Первый адвокат, взявшийся за это дело, предложил Бекетову тактику затягивания суда: под предлогом фиктивных заболеваний и так далее не являться на заседания, а там-де ситуация изменится, Стрельченко уйдет, и на суд влиять не сможет.

Но Михаил не был подпольщиком, не мог вот так выжидать удобного момента, он хотел ответить ударом на удар, – не в прямом, а в интеллектуальном смысле. После нескольких заседаний химкинского суда Бекетов стал искать адвоката, который соответствовал бы его намерениям. С Михаилом мы соседи, а Стаса я практически не знала, – и сразу удивилась, насколько схожи они характерами. Маркелов предложил ему совершенно другую тактику, – стал его реально защищать, а не затягивать процесс. Стас собрал всю информацию и по деятельности Михаила, и по деятельности Стрельченко. Мои товарищи из «Движения в защиту Химкинского леса», присутствовавшие на заседаниях, были шокированы возрастом Стаса: «Ну как же такой мальчик, такой молоденький будет его защищать». Суд был изначально ангажирован против Михаила Бекетова, но после выступлений Стаса, который грамотно выстраивал аргументацию, судья, по крайней мере, перестал торопиться с обвинительным приговором. Мы благодарны Станиславу за то, что Мишу тогда не посадили – с его-то характером, он бы просто умер в тюрьме от несправедливости. Теперь уже бабушки-активистки, в защиту нашего леса не раз перекрывавшие трассу, подходили к Маркелову: «Мальчик, какой ты молодец!». Он не соглашался: «Какой я мальчик – я уже мужик!» – «Для нас ты – сыночек...»

Но Михаил Бекетов был, словно в капкане в своем небольшом, собственными руками построенном доме: подписка о невыезде мешала скрыться от опасности. Его анонимно уговаривали «посидеть немного», для того чтобы Стрельченко остался «в белом». По телефону постоянно угрожали искалечить и убить, Михаил прямо говорил: «Если со мной что-то случится – ищите у Стрельченко или выше». Встречи с Маркеловым ему очень помогали психологически, – Стас был у него за неделю до нападения...

В конце ноября Михаила Бекетова избили до полусмерти и оставили умирать на морозе во дворе дома. И никто из химчан, из соседей не слышал, как двухметрового мужика молотят на улице, никто не вызвал милицию! Он чудом выжил: ампутация четырех пальцев на руках и половины ноги, огромные потери головного мозга, весь год без движения, без речи...

В «Новой газете» мне сразу сказали: лучше, если делом займется Маркелов. Стала названивать – телефон был отключен. Я вела митинг 30 ноября на Чистых прудах, только там мы и познакомились. Когда я представляла его, он попросил: назови не адвокатом Бекетова, а именно правозащитником. Стас произнес тогда запомнившиеся многим слова: «Я устал встречать своих друзей в разделах криминальной хроники...»

Маркелов не успел войти в дело. До убийства Стаса еще была надежда на расследование нападения на Мишу Бекетова. Сейчас надежды нет. А ведь Стрельченко не отказался от обвинения в клевете! Материалы по тому делу сейчас мы не можем получить, так как нет представителя интересов Михаила.

Кто из адвокатов и правозащитников не побоится вытянуть эти дела? Может, нет таких?

Каким он был

Сызганов Василий. Так пересеклись наши пути

Звонок от Л. (председателя Комитета солдатских матерей Владимирской области) – у нее проблемы с правоохранительными органами. Первая мысль – «порадовать» Стаса перспективой новой совместной работы. Но «обрадовать» не смог – на звонок Стас ответил, что у него умерла мама. Решил перезвонить через неделю.

19 января 2009 года. Владимир. 16.00.

Звонок из какого-то информагентства с просьбой рассказать чтолибо о Маркелове. Очень удивился и посоветовал позвонить самому Стасу. В ответ – его убили. Шок... Пустота... Полная прострация... Поздно вечером дома – очень много водки и примерно такое же количество слез. До сих пор не могу и не хочу в это поверить и с этим смириться.

2004 год. Защита по уголовному делу вышеупомянутой Л. Поскольку дело было в большей степени политическое, чем уголовное, то Л. сообщила, что ей движение «За права человека» предоставит еще одного адвоката, москвича. Я сильно не обрадовался, но и не возражал.

Так пересеклись пути мои и Маркелова, и наши отношения из немного настороженных поначалу со временем переросли в настоящую дружбу. Потом были Благовещенск и Зеленогорск, социальные форумы и саммит «большой восьмерки», Владимир и Химки, Швеция и пр. Было многое – и хорошее, и не очень. Было... Даже сейчас не верится, что уже больше ничего не будет. А если и будет, то без Стаса. А это уже совсем не то...

Я часто задумываюсь теперь, что же нас связывало? Мы ведь с ним были абсолютно разные. Разный возраст, другие интересы, иные идеалы. И, тем не менее связь была настолько прочной, что если мы не созванивались раз в 10–12 дней, не слышали или не видели друг друга в это время, то рука сама собой тянулась к телефону, чтобы самому назвать пароль «Рэхим этегез» или ответить отзывом «Азык-тулек». Этими башкирскими словами мы как бы давали друг другу знать, что можно разговаривать спокойно и что у нас все нормально. Привычка эта родилась сама собой, когда мы долгие-долгие дни и ночи проводили в Башкирии в «избитом» городе Благовещенске.

Что можно сказать о Стасе? Не знаю. Столько уже о нем сказано и написано, что кажется и добавить уже нечего. Лучше о том, что меня в нем поражало.

Первое и самое главное – энциклопедичность его знаний. Это проявлялось где бы мы ни были, в любом уголке России. У него в голове была почти полная информация об этом месте, включая количество жителей, национальный состав, достопримечательности и особенности национальной кухни. Для него не было тем, в которых он бы не разбирался – политика и экономика, спорт и культура, сельское хозяйство и транспорт – он был в курсе всего. Однажды, в Башкирии, я купил набор открыток с изображением национальной одежды всех проживающих в Башкирии национальностей и народностей. Их было около 12. Поспорили со Стасом, что он назовет всех и ошибется максимум два раза. Он проспорил, ошибся трижды. Но потом мы аналогичным образом проверили около 10 человек, постоянно проживающих в Башкирии, причем людей в высшей степени знающих, – процент ошибок был около 50–60%. И так было всегда.

Второе – его абсолютное бесстрашие. Когда я знакомился с делами Стаса (он сам мне их комментировал), я часто задавал ему вопрос: «Зачем? У тебя дети, семья». Ответом чаще всего была фраза: «А некому!» Самое главное, что это он делал совершенно не из-за денег. Это было потребностью его души, смыслом его жизни.

Третье – неприхотливость во всем. Питаться один раз в сутки, спать по три-четыре часа несколько дней подряд, причем исключительно на полу и без одеяла, принимать водные процедуры ледяной водой – все это для Стаса настолько обыденно, как для других ежедневно чистить зубы. Я еще часто говорил ему, будучи в совместных командировках: «Стас, зачем мы берем двухместный номер, ты все равно спишь на полу?»

Четвертое..., пятое..., шестое... и так до бесконечности.

Он не верил в бога, это факт. Но тем не менее, каждый раз проходя мимо наших древних Владимирских соборов, я прошу Бога, чтобы он принял душу Стаса к себе. И это будет лучшая для него награда, награда за все его бесчисленные добрые дела, которых он за свои неполные 35 лет сделал столько, сколько масса праведников не сделает за свои длиннющие жизни.

Каким он был

Измайлов Вячеслав. В Стасе и Наташе я видел продолжателей дела Анны

В кабинете Анны Политковской в «Новой газете» всегда стояли люди. Кабинет Анны небольшой и поместиться могут немногие.

2001 год. Разные люди с разными проблемами. В основном это были люди с Северного Кавказа, из Чечни. На их фоне выделялся высокий, стройный молодой человек со славянскими чертами лица. Так я познакомился с молодым адвокатом Станиславом Маркеловым. Здесь в коридоре «Новой газеты», у кабинета Анны Политковской мы и познакомились.

Он тогда начинал вести дело убитой полковником Будановым 18-летней чеченской девушки Эльзы Кунгаевой. Точнее, он был адвокатом потерпевшей стороны – родителей Эльзы Кунгаевой. Да разве были у родителей убитой чеченской девочки деньги, чтобы нанять дорогих адвокатов? Со Стасом Маркеловым заключили договор правозащитники, и они тоже не могли платить много – максимум 100–300 долларов в месяц.

Анна Политковская вела тему Буданова в газете. Вела – не то слово, она жила этим. И Стас тоже этим жил. Процесс был долгим и трудным. И осуждение Буданова во многом было достигнуто благодаря журналистскому мастерству Анны и юридическим способностям Стаса. И с этого дела они казались неразделимыми.

Еще было дело, скорее всего, погибшего Мурдалова в Октябрьском ВОВД Грозного и роль в его исчезновении капитана милиции Лапина, известного теперь по кличке «Кадет». Лапин тоже был осужден благодаря адвокатскому мастерству Станислава Маркелова и журналистскому упорству, и даже жертвенности Анны Политковской.

Но они были разными с Политковской. Часто экспансивная и вспыльчивая Анна и очень рассудительный, несмотря на свою молодость, Стас. И этими чертами они как бы дополняли друг друга.

Я считаю, что Анна не всегда была права. И со Стасом мы говорили об этом. Но он никогда ее не предавал, и был ее адвокатом. Я их нередко встречал в Басманном суде Москвы, где им приходилось добиваться справедливости и отбиваться от нападок.

Гибель Анны Политковской в октябре 2006 года этот тандем разрушила. Но в Стасе и Наташе Эстемировой я видел продолжателей дела Анны.

«Люди исчезающие» – внесудебные расправы над людьми – это оставалось их главной темой. И то, что они с Наташей погибли в один год, символично.

Как адвокат-правозащитник Станислав Маркелов был многогранен.

Еще в 2000 году в «Новой газете» был убит талантливейший журналист Игорь Домников. Я вел расследование по убийству Игоря. Непосредственные его убийцы спустя годы были найдены и осуждены, а вот заказчики, в личностях которых мы не сомневаемся, остались на свободе. Я был адвокатом потерпевших по этому делу, и считаю, что не сумел довести его до конца. Сомнений не было: адвокатом по делу заказчиков убийства Игоря Домникова должен был стать Стас Маркелов. И он им стал.

Летом 2008 года я опубликовал в «Новой газете» статью, в заголовок которой были поставлены слова мусульманского священнослужителя Магомедсалаха Масаева: «Четыре месяца я был заложником у Рамзана Кадырова». Через три недели после опубликования этой статьи Магомедсалах исчез в Чечне. По просьбе правозащитников Станислав Маркелов стал адвокатом родственников исчезнувшего Масаева.

Одновременно Стас, как адвокат, боролся против русских фашистов.

Его могли убить и те и эти, впрочем, как и Аню Политковскую, как и Наташу Эстемирову.

Потому что все они были прежде всего правозащитниками – не только в профессии, но и в повседневной жизни. Это их всех объединяет – и журналистку Анну Политковскую, и школьную учительницу и правозащитницу Наталью Эстемирову, и адвоката Станислава Маркелова.

Каким он был

Черкасов Александр. На передовой

Вообще-то пуля ходила за ним с самого начала нашего знакомства. С 3 октября 1993 года, когда Стас бегал по Москве и таскал раненых. А что еще было делать среди общего безумия? Группа молодых людей из числа «левых» вспомнила Максимилиана Волошина, организовала «медбригаду».

Когда в его родном городе началась война, девятнадцатилетний Стас Маркелов, хиппи с собранными в «конский хвост» волосами, тусующийся с «анархами» студент-юрист, оказался на своем месте: не в окопах и не на баррикадах, не на той или другой стороне, а между ними. Помогал всем – сначала избитым солдатам, потом раненым демонстрантам. Наверное, лучший, если не единственный способ сохранить себя, когда всех вокруг охватило безумие. По той же причине оказались на улицах Москвы и «мемориальцы», и делали то же дело – так и познакомились.

...Хоронили Стаса в Москве на маленьком Останкинском кладбище, – деревни исчезли, поглощенные Москвой, а деревенские погосты остались. Шел ледяной дождь. Верхушка телебашни, вздымающейся неподалеку, исчезала в низких облаках. На стекле кладбищенской сторожки была знакомая эмблема: зажатый в кулак «Калашников». «Союз ветеранов “Витязя”»...

Многих друзей Стаса эти молчаливые символы возвращали к началу. Пятнадцать лет назад для них все начиналось совсем рядом, у телецентра, на улице Академика Королева, перед зданием аппаратно-студийного комплекса № 3. Внутри АСК-3 находились те самые «Витязи», еще не ветераны, – спецназ внутренних войск под командой генерала Павла Голубца. Снаружи – многотысячная толпа демонстрантов, пришедшая от Белого дома. Среди этих тысяч – несколько десятков боевиков под командой генерала Альберта Макашова. И немногочисленный санитарный отряд, добровольцы, «дружина имени Максимилиана Волошина». После бойни в Останкино на московских погостах появилось 46 новых могил. Для Стаса, как и для других сандружинников, многое в жизни определилось вечером 3 октября 1993 года...

Чудо, что никто из «волошинцев» тогда не пострадал. Опасно бегать под пулями, вытаскивая людей? Теперь выясняется, что не более опасно, чем быть адвокатом. Чем помогать потерпевшим в суде. Потерпевшим – то есть опять жертвам. Рискну сказать – жертвам той самой бесконечной войны, что из Москвы 1993-го год спустя пришла на Кавказ, а потом вновь вернулась в Москву.

Летом 1994-го Стас даже съездил на Кавказ, в Ингушетию, в зону недавнего вооруженного конфликта.

Однако Станислав стал не «правозащитником» (слово, порою скрывающее под собой дремучее неумение), а защитником в строгом смысле этого слова – адвокатом. Вышел из «неформальной» среды.

К концу 1990-х его умение признала даже Федеральная служба безопасности. Стас был защитником по многим делам, где российских «левых» обвиняли в терроризме – от попыток взорвать московские памятники царям до якобы подготовки покушения на «батьку Кондратенко» в Краснодаре. Многие из этих дел «развалились», а обвиняемые были оправданы. В итоге летом 1999-го по очередному такому делу ФСБ поспешила допросить Маркелова в качестве свидетеля – а свидетель в дальнейшем уже не может быть защитником.

Но настоящую известность Станиславу принесло участие в двух наиболее громких «чеченских» делах. И многие дела Стаса можно проследить по статьям Анны Политковской. Правда, только до 7 октября 2006 года... Такие дела.

Маркелов был представителем потерпевшей стороны в делах Буданова и Лапина. Будановским делом он занимался до конца, пытался опротестовать условно-досрочное освобождение убийцы.

А вот дело Лапина – единственная история исчезновения жителя Чечни, закончившаяся осуждением российского «силовика», – менее известно.

Лапин (оперативный позывной «Кадет») имел глупость угрожать Анне Политковской, расследовавшей в своих статьях дело об исчезновении молодого чеченца Зелимхана Мурдалова.

Лапин даже подписывал электронные письма с угрозами своим позывным. На том и погорел – дело приобрело общественную значимость, «Кадета» арестовали и этапировали в Чечню...

На суде адвокат Станислав Маркелов, представлявший интересы Астамира Мурдалова, отца «исчезнувшего», добился исключения из дела «доказательств, полученных с нарушением закона», – ведь в Грозном Лапина поместили в ОРБ-2, незаконную пыточную тюрьму. Место, если и лучшее, чем Октябрьский временный отдел внутренних дел Грозного, в котором Лапин работал зимою 2001 года, то не намного. И не дать там любые показания было трудно.

Казалось бы, адвокат работает против себя, но... В итоге приговор основывался только на объективных доказательствах, а не на личном признании обвиняемого. И последующее обжалование не позволило Сергею Лапину выйти на свободу. «Верховенство права», вынесенное Стасом в название своей организации – не лозунг, а практическая потребность.

В этих двух делах Станислав Маркелов защищал честь России. Если когда-то будут писать про борьбу с военными преступлениями в России, обязательно напишут: «При участии адвоката Станислава Маркелова были отправлены за решетку Юрий Буданов и Сергей Лапин – первые из военных преступников, осужденные за содеянное в Чечне». Это – останется.

Он был едва ли не единственным русским адвокатом, работавшим по громким делам в самой Чечне. Вплоть до самого последнего времени – Станислав был защитником Магомедсалаха Масаева, тягавшегося с чеченскими властями по поводу длительного содержания в незаконной тюрьме. 3 августа 2008 года Масаев был похищен в Грозном, и «исчез». Такие дела.

Участие во всех этих судебных процессах казалось для Стаса естественным и логичным. Маркелов защищал левых активистов – в самых разных регионах России. Экологов, протестные лагеря которых в разных регионах страны все чаще становились предметом внимания административных и правоохранительных органов, законных и незаконных вооруженных формирований. Профсоюзных активистов. Белорусских оппозиционеров. Если кто не знает, это называется интернационализм...

И главные его дела по сути антифашистские – защита жертв военных преступлений и преступлений против человечества. Это не только «чеченские» дела.

2002 год, Москва, «Норд-Ост». Террористы и контртеррористическая операция не где-то далеко, а в центре столицы. Стас защищал Яху Несерхоеву – заложницу, из которой пытались сделать террористку. Потом отстаивал интересы матери Маши Пановой, которая пыталась удостовериться, что ей выдали для похорон тело ее дочери.

2004 год, Башкирия, Благовещенск: ОМОН вернулся из Чечни и «зачистил» город. Стас представлял интересы трехсот сорока двух(!) потерпевших.

Да и Бекетова, редактора «Химкинской правды», Стас защищал от властей. А тот, кстати, писал о сносе памятника погибшим в Великую Отечественную солдатам – видимо, недостаточно бронзовым... (в отличии от Таллинского).

Антифашистов тоже защищал – быть против фашизма тоже стало небезопасно. Маркелов был представителем потерпевшей стороны по делу Александра Рюхина. Этого молодого антифашиста убили в Москве в 2006 году...

Да все и не перечислишь.

Теперь, после гибели, его жизнь видится как прямой, сознательно выбранный путь. Биография уже написана – им самим.

Первый раз на Станислава напали 16 апреля 2004 года в московском метро. Избили до потери сознания, забрали документы и телефон.

Кто? Из-за какого дела?

Тот же вопрос задавал я себе и после убийства. Станислав Маркелов был адвокатом по таким «горячим» делам, что теперь уже трудно сказать, с какой стороны могла прилететь пуля.

Почти то же самое – и в отношении Анны Политковской. Почемуто в столь разных делах – один и тот же человек. Почему? Наверное, на передовой мало места.

Маркелов столь же выделялся из адвокатского сообщества, как Политковская – из сообщества журналистского. Пути этих двух людей не раз пересекались за последние годы. По-разному, но «на передовой» делали они одно дело. Среди общего безумия найди свое осмысленное занятие – может быть, спасешь себя и других...

Борьба с фашизмом – это не только шестьдесят с лишком лет назад, но и «здесь и сейчас». И не только «сейчас».

«Почему я антифашист?» Так назвал один мой знакомый свою статью, запущенную в самиздат в конце семидесятых1. Не он один видел в увешанной юбилейными плакатами «стране, победившей фашизм», видовые признаки побежденного.

В 60-е Юлий Даниэль2 – писатель, бывший фронтовик, ставший мордовским зэком, – удивлялся необычайному внешнему сходству между охранниками Дубравлага и эсэсовскими офицерами, персонажами отечественного кино. Потом удивляться перестал, поскольку понял, что иного образца для подражания у тюремщиков не было.

У противостоявших «системе» был тот же противник, что и у Стаса Маркелова, и у легших под гранитные плиты солдат. На родине победителей со шварцевским Драконом десятилетия спустя тоже воевали молодые, не поседевшие еще люди.

Только времена были немного другие. За слово тогда, как правило, не убивали. Впрочем, советский человек мог умереть больше одного раза: эмиграция немногим отличалась от смерти – уход в края, откуда не возвращаются. У советского человека была еще одна возможность уйти из этой жизни, уйти в небытие, «в море», – «на зону».

Что было практически невозможно – открыто противостоять власти. Открытое выступление влекло за собой практически немедленный жесткий ответ. Так что по большей части тексты того времени остаются неподписанными. И жизнь советского человека от решения противостоять системе до неизбежного ухода – в ту или другую сторону – была коротка.

Сергей Ковалев3 в мае 74-го взял на себя ответственность за распространение «Хроники текущих событий»4 – и тем самым предрешил арест в декабре того же года. Но сама «Хроника» – дело жизни Ковалева в то время – оставалась анонимной. На момент ареста в декабре 1974-го ему было 44 года. Из них только семь лет активной общественной жизни. Много. Обычно «туда» попадали раньше и моложе – открытые общественные выступления влекли быструю реакцию власти, а противостояли этой власти обычно люди молодые.

1 «Почему я антифашист» – эссе П. Ростина (псевдоним Михаила Всеволодовича Розанова).

2 Даниэль Юлий Маркович (1925–1988) – советский поэт, прозаик, переводчик, дисс - дент. Опубликовал за рубежом повести и рассказы (под псевдонимом Николай Аржак). В 1965 г. арестован и в 1966 г. приговорен за эти публикации к 5 годам лагерей (вместе с другом Андреем Синявским: «процесс Синявского–Даниэля»).

3 Ковалев Сергей Адамович (1930 г.р.) – советский диссидент, правозащитник, политик. Ковалев был арестован по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». В декабре 1975 г. суд приговорил его к 7 годам лагерей строгого режима и 3 годам ссылки. Председатель Российского историко-просветительского и правозащитного общества «Мемориал», президент Института прав человека.

4 Машинописный информационный бюллетень советских правозащитников, в кот - ром с удивительной для тех условий точностью фиксировались нарушения прав человека в СССР.

Вообще, мы привыкли, что со стен школьных классов, со страниц энциклопедий на нас смотрят портреты – маститые деятели, ученые и писатели, убеленные сединами. А если приглядеться – когда они сделали свои ключевые открытия, написали книги, совершили главные поступки? Сколько им было? Двадцать с чем-то, чуть за тридцать?

Русское освободительное движение тоже было делом молодых.

Анатолий Марченко1 лагерный срок за пущенную в самиздат в 1967-м книгу «Мои показания» получил в 1968-м, тридцати лет от роду (за плечами уже были годы в советских лагерях – о них-то и была написана книга). В 1967-м, тоже тридцати лет, был арестован и Александр Гинзбург2 – за «Белую книгу по делу Синявского и Даниэля» (а до того уже был срок за литературный альманах «Синтаксис»). А Владимира Буковского3 в третий и последний раз арестовали в 1971-м, когда ему было 28 лет, – за рассказ о советской карательной психиатрии. Перечисление можно было бы продолжать. Власть ломала им судьбы, но они упрямо вели ломаную линию жизни в выбранном направлении, и платили годами неволи за слова правды.

20 мая 2009 года Станиславу Маркелову исполнилось бы тридцать пять.

В его единственной жизни выпала возможность идти прямой дорогой, говорить вслух, от своего имени, публично, в лицо врагу. Если вдуматься, почти счастье. Поэтому цветы и фотографии на уступе белой стены на Пречистенке не вызывают жалости. Скорее, сожаление. Вспоминаются слова: «Живи легко...». К сожалению, за этим следует «...умри молодым».

Хотя сам Стас Маркелов соотносил себя прежде всего с левыми течениями русского освободительного движения, он, несомненно, продолжал и традицию диссидентскую. Что означало: ощущая сложившиеся рамки, расширять их, ломать, выходить за пределы традиций.

Несколько лет назад одна из «мемориальских» коллег обратилась ко мне за помощью в непростом уголовном деле. Пришло письмо из мест, не столь отдаленных от Москвы. Писавшего несправедливо осудили, но оформлено это осуждение было «чисто». Дело – не политическое, просто местная коррупция и произвол...

Впрочем, и в советское время таких дел было немало – тех, кто на воле или на «зоне» не имел своего адвоката. Например, Андрей Амальрик4 – человек вроде бы изобретший само слово «диссидент», в магаданском лагере оставался «правозащитником»: писал для солагерников заявления и жалобы на предмет пересмотра дел. Вообще-то такого рода заявления – штука не менее «правозащитная», чем громкие «открытые письма»: это были два жанра, две формы «правозащитной» работы. Заявления с большой буквы теперь были бы квалифицированы как «общественная деятельность», «публицистика» или «журналистика». Жалобы «в инстанции» по частному делу относились, скорее, к адвокатской практике.

Постсоветские правозащитники профессионализировались.

1 Марченко Анатолий Тихонович (1938–1986) – писатель, диссидент, советский политзакл - ченный. Пять раз был осужден по политическим обвинениям, около 19 лет провел в заключении. Умер в тюрьме. Автор мемуарно-документальных книг о послесталинских лагерях: «Мои показания» (1967), и др.

2 Гинзбург Александр Ильич (1936–2002) – журналист, издатель, правозащитник, один из первых советских диссидентов.

3 Буковский Владимир Константинович (1942 г.р.), – писатель, политический и обществе - ный деятель, ученый-нейрофизиолог. Один из основателей диссидентского движения в СССР. В общей сложности в тюрьмах и на принудительном лечении провел 12 лет. В 1976 г. советские власти обменяли Буковского на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. Сейчас живет в Великобритании.

4 Амальрик Андрей Алексеевич (1938, Москва – 1980, Испания) – диссидент, публицист, писатель.

Появились журналисты, специализировавшиеся на тематике прав человека, такие, как Галина Ковальская1 или Анна Политковская – вроде, журналисты, но «наши». А кое-кто из «правозащитников» и сам начал писать сносного качества тексты. Впрочем, диссидентская «Хроника» и по нынешним временам может считаться качественной журналистикой...

Появились в последние годы и «правочеловеческие» адвокаты, одним из которых был Маркелов. Это ведь тоже продолжение традиции русской адвокатуры – браться за дела, как сказали бы теперь, «социально значимые», но в силу этого отнюдь не денежные, а порою и опасные. Можно вспомнить имена Плевако или Бобрищева-Пушкина, современников русского освободительного движения, или «диссидентских» адвокатов Софью Каллистратову2 и Дину Каминскую3. Впрочем, в новейшее время некоторые правозащитники сами освоили соответствующий юридический язык и практику, специализируясь по тематике, по тем группам, которые защищают (жертвы вооруженных конфликтов, беженцы, заключенные и т.д.), или, например, по подаче жалоб в Европейский суд по правам человека в Страсбурге.

На какое-то время в России появились и «правозащитные чиновники» – депутаты, их помощники, эксперты, готовившие и продвигавшие законы, лоббировавшие «права человека» на государственном уровне. Таких не было в советское время, а сейчас, похоже, перевелись: «экологическая ниша» схлопнулась...

Казалось бы, такая профессионализация и специализация – несомненный шаг вперед. Однако у всякого явления есть и обратная сторона.

...Так вот обращается ко мне Людмила Александровна Щербакова с письмом от «сидельца». Одновременно она обратилась и к адвокату Станиславу Маркелову, и тот в помощи не отказал, вошел в дело как защитник.

1 Ковальская Галина Яковлевна (1959–2003) – обозреватель отдела политики журнала «Ит - ги» с 1996 г.

2 Каллистратова Софья Васильевна (1907–1989) – адвокат, выступала в политических пр - цессах, защищала В. Хаустова, В. Делоне, крымских татар, И. Яхимовича, П. Григоренко, Н. Горбаневскую, А. Малкина. Лишена «допуска» к политическим делам, в 1977–1982 гг. член Московской Хельсинкской группы. Против нее было возбуждено уголовное дело.

3 Каминская Дина Исааковна (1919–2006) – адвокат, выступала в политических проце - сах, защищала В. Буковского, Ю. Галанскова, А. Марченко, Л. Богораз, П. Литвинова, И. Габая, лишена адвокатского статуса, в 1977 г. была вынуждена эмигрировать, работала на радио.

А я-то вижу: по закону помочь не смогу. Тот же самый вывод сделал и другой мой коллега из числа «старых диссидентов». Но есть, думаю, в «правозащитном сообществе» специалисты – пересылаю к ним, к тем, кто умеет грамотно защищать жертв произвола. Те тоже не видят перспектив для пересмотра дела, но оплатить адвоката были готовы «по конечному результату». «Конечный результат» был предсказанный: обжаловать приговор в суде не удалось.

Но адвокат Станислав Маркелов не ограничился своей профессиональной адвокатской функцией. Он организовал по этому делу прессконференцию, появились публикации в прессе. Спустя какое-то время «сидельца» досрочно освободили. И есть все основания видеть тут причинно-следственную связь... Вот, собственно, и вся история.

«Профессионализировавшиеся» правозащитники сочли дело безнадежным. Адвокат, понимающий пределы профессии, вышел за ее рамки – и чего-то добился.

...Но ведь и те, кто в конце 60-х составлял движение, названное затем диссидентским, тоже выходили за рамки: первый в СССР за многие десятилетия неофициальный митинг, первые открытые письма, первое неподцензурное периодическое издание, первое независимое общественное объединение. Однако новизна норовит стать догмой.

Сейчас российские независимые сообщества вновь оказались ограничены, и эти границы сужаются. Но возможно, не меньшие ограничения связаны с теми рамками, которые люди сами себе придумывают.

Поэтому, «если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперек».

Каким он был

Тарасевич Григорий. Розовая зрелость

Что пили, не помню. То ли очень плохую водку, то ли очень плохой портвейн. В общем – дрянь. Дело было в какой-то забегаловке возле метро «Таганская». За замызганным столиком мы обсуждали проблемы социализма.

Это было самое начало 90-х. И мне, и Стасу еще не исполнилось двадцати. Мы казались розовыми. Во всех смыслах. Кожа – свежая, идеи – утопические, позиция – где-то возле социал-демократии. У нас был свой социализм. В нем была справедливость, но не было политических тюрем. Там было полно свободы, но не было всемогущих буржуев. Там каждому полагалась полноценная порция счастья, просто так, за то, что родился человеком. Светлая утопия, не разбавленная затхлым запахом совка.

Мы не пытались строить из себя эдаких серьезных революционных парней. Стеб помогал сохранять контакт с реальностью. Вспоминается 1992 год. Однажды на один и тот же день были назначены демонстрации коммунистов «Не дадим разграбить Россию» и демократов «Ельцин с нами». Колонны имели шанс пересечься возле Белого дома. Стас тогда стал одним из авторов абсолютно издевательской листовки, начинавшейся словами «Штурм и оборона Белого Дома – священная обязанность каждого российского гражданина». Документ был подписан «Единым Блоком Левых Организаций».

В начале 90-х Стас еще ходил с длинным хайером, перехваченным веревочкой в конский хвост. История знает немало таких волосатых пареньков, которые в юности любят порассуждать о социализме за стаканчиком вина (или это все-таки была водка?). Потом они взрослеют. Заканчивают свои университеты, отращивают животики и превращаются в «нормальных людей». О социализме и прочей романтике они вспоминают с виноватой усмешкой, цитируя избитый афоризм, гласящий, что, мол, того, кто в молодости не был левым, можно обвинить в недостатке сердца, а того, кто в зрелости не стал правым, можно обвинить в недостатке ума... С умом у Стаса было все в порядке.

Со своим дипломом юриста он вполне мог бы обслуживать какуюнибудь металлургическую или нефтяную корпорацию, зарабатывать «нормальные» деньги, стать «нормальным» человеком.

Но оказывается, не все пареньки взрослеют. У Стаса это получилось. Это не такая простая задача – оставаться идеалистом. Можно, конечно, продолжать играть. Создавать микроскопические партии, призывать на кухне к революции. Тоже идеализм. Только эффективность его близка к нулю. От таких революционеров за версту веет личной неудачей. Но Стас не играл. Он действительно отстаивал свои идеалы. И его можно было назвать кем угодно. Но только не неудачником. Его эффективность была вполне «взрослой».

Мы очень редко общались. До меня доходили о Маркелове только слухи. Рассказывали, что он взялся за дело молодых неформалов, которые взорвали памятник Николаю Второму. Потом его имя стало появляться в еще более громких процессах. Но при этом Стас оставался верен наивным юношеским идеалам справедливости. Он вел те дела, где в качестве потерпевших оказывались простые граждане, а в качестве обвиняемых – милиционеры, чиновники, военные. Казалось, выиграть их невозможно. Но у Маркелова каким-то загадочным образом это получалось.

Я все собирался взять у Стаса интервью или написать о нем очерк. Все ждал какого-нибудь «информационного повода». И вот однажды заглядываю в ленту новостей и читаю первую строчку сообщения: «Адвокат Станислав Маркелов...». Первая мысль – позвонить Стасу, взять комментарий, наконец встретиться. Прочитав дальше, понял, что комментарий брать не у кого, встречаться не с кем.

Каким он был

Франческа (Ольга Иванова). Из блога ЖЖ. Воспоминания

Невозможно представить происшедшее. Невозможно сдержать слезы. Он уплывал в лагере2 в море на 2 часа. Он был таким большим и сильным, что, казалось, никто его не сможет побороть. А пуля оказалась сильнее.

Насколько я знаю, у Стаса остались жена и двое маленьких детей...

В Стасе была энергия, которая всем передавалась. А тут сразу мы о смерти заговорили, все показалось бессмысленным. Но мы признали, что лучше так, от пули, чем от старости.

Теперь нам как будто крылья подрубили.

С Тихоцким, Аркадием, Ларой и другими пошли помянуть Стаса, говорили о нем бесконечно, слушали его голос – выступление на митинге, караоке.

Ольга, певица из нашего лагеря-2007, мне написала про то, как Стас заявился в лагерь в позапрошлом (2007) году. Там почти никого уже не оставалось. «Мы дружно пообедали и поужинали. Он банку с кабачками в масле наперчил так, что есть было уже нельзя, но ел. Я после наших «пугалок» побаивалась, что не «засланный ли это казачок». Потом поняла – вроде свой. Он тогда под вечер пошел гулять, и я побаивалась, что он придет поздно и не найдет нас. Вещи-то он оставил. Еще удивлялась, как он так далеко зашел и осмотрел все окрестности. Он тогда сказал об опыте лазанья по горам, о том, что работал как адвокат в Чечне. Ночевать ушел на берег и утром уехал».

Я тогда, в 2007 году, Стаса еще не знала. Мы с Денисом Тихоцким и еще с кем-то в тот момент у меня дома готовили палатки к отправке в Москву. Стас позвонил с аэродрома и рассказал, как приехал в закрывшийся лагерь. А потом мне передали трубку, и мы заочно познакомились. При этом я думала, что это какой-то старичок-адвокат.

В Киеве мы столкнулись в кафе, но в лицо не знали друг друга. Здесь мы обедали после конференции EPA3. С улыбкой вспоминаю, как я в Киеве в бесшабашном парне не сразу распознала адвоката Маркелова.

Я агитировала иностранцев в лагерь, а какой-то громадный парень (Стас) вдруг меня перебил и заявил, что «знает он этот лагерь, приедет и разгромит все». Я тогда жутко разозлилась, говорю: «Ты такой большой и сильный, у нас там половина девчонок. Кого ты собираешься громить?» Он сказал, что девчонок не тронет, поищет парней. В общем, это все закончилось шуткой. Но мы так и не поняли, кто есть кто (впоследствии он говорил, что не знал, кто такая Ольга Иванова, слышал только о Франческе).

На следующий день я искала, где проходят семинары незнакомого мне Стаса Маркелова, так как мне советовали его послушать. Так и не попала на семинары. На антифашистской акции в Киеве шла с товарищами и жаловалась, что никак не получается послушать адвоката Маркелова и задать ему некоторые вопросы. Как хоть он выглядит, говорю.

– Так вот же он, с мегафоном!

Вот так старичок! Я просто обломалась. Тут же подошла к Стасу, пожала руку и пригласила опять в лагерь, пообещав, что на этот раз дату сообщим правильную.

Стала писать ему координаты для лагеря. Он хохотал, шутил и все повторял, типа, не обманешь ли. Подписывая мне свои координаты, он приписал – «страшный бухой антифа».

Вскоре Стасу понадобился тот, кто знает письменный английский и поможет объясниться с организаторами – получить справку для работы. Я стала помогать, он посадил меня за компьютер. И я послушно стала набирать под диктовку текст на английском. К счастью, подошел профессиональный переводчик Готлиб. Он-то и исправил некоторые мои ошибки.

Стас был такой человек – его как бы все касалось. В Киеве он бросился выручать задержанных во время крушения забора на месте застройки в парке. Но и сам был на передовой. В Швеции Стас не побоялся милицейских дубинок. Потом рассказывал о синяках, полученных в потасовке с полицией во время «reclaim the streets», с некоторой долей гордости.

Ну и конечно же, я просила Стаса помогать по делу Сергея Рожкова – туапсинского журналиста и политического активиста, осужденного на 3 года. Инвалид Сергей якобы применил силу к нескольким милиционерам.

Еще до того, как Рожкова осудили, Стас сразу оценил ситуацию: «Пусть сушит сухари». Я не поверила – «ведь он ни в чем не виноват». Маркелов усмехнулся – такая у нас система судебная.

И все равно он помог мне связаться с Центром экстремальной журналистики, еще с какой-то организацией, а потом и сам заехал по пути из Волгограда к Сереже на суд в Туапсе. Мы с ним ходили в дом, где задержали Рожкова, разговаривали со свидетелями и со старым дедушкой журналиста. Я громко убеждала старика, как важно ему явиться на суд и помочь внуку. Стас меня остановил и в два счета уговорил деда. А мне затем дал совет – мол, если хочешь, чтобы тебя услышали, не надо кричать. Можно даже шепотом.

И еще Стаса притягивали дети. Помню, вешался на него чей-то ребятенок в Киеве, и видно было, что для Стаса это привычно. Я еще сказала – у тебя, наверное, есть дети. Стас ответил что-то в стиле – все вы мои дети. Он почти ничего не говорил о семье, в левом движении это не принято.

Я все время вспоминаю не печальное, а какие-то курьезы. В то лето перед лагерем Че-2008 у меня хозяйничали гости. Было очень жарко. Кушали, едва помещаясь на крохотной кухне, курицу. Стас, вегетарианец, не ел. О чем-то спорили.

Спать они легли в другой комнате – девушки – на диване, а парни – на полу на одном разложенном одеяле. Стас с парнями рядом не хотел, поэтому уполз под стол, подальше от мужского общества.

Утром я их свистком будила. Фотка даже сохранилась, где все спят, а Стас отдельно – под столом.

Потом к нашему дому подъехали крутые джипы (знакомый предприниматель помог), и нас всех, а также вещи, котлы и генератор повезли в лагерь. Точнее только первопроходцев. Остальные – на автобусе.

А еще в последние месяцы все, наверное, заметили, что Стас хромал. А все потому, что он – антифа. Дело было вечером, в лагере был полумрак. Стас, Элессар и я возвращались из Архипки. Подойдя к лагерю и увидев ребят, Стас решил всех поприветствовать и рванул с криком: «Ан-ти-фа, вперед!»... но впереди был обрыв. Он упал с большой высоты в ярик. Очень сильно повредил ногу, но не вскрикнул, стерпел сильную боль и не пролил бутылку чачи. А потом несколько дней с большим трудом передвигался. И у нас появилась больничная палатка.

В лагере на семинарах Стас рассказывал об угрозе неонацизма в России, показывал видеоролики, раздавал антифашистские брошюры.

В 3 часа ночи всех поднял крик: «Тревога». Стас велел девчонкам укрыться, а сам с больной ногой рванулся в бой. Дело в том, что все опасались нападения нацистов, но это оказался сотрудник известных структур – шпион в камуфляже и с прибором ночного видения, который прятался в кустах, а потом набросился на тех, кто его заметил. Его мы не стали бить, отпустили. Стас был силен, смел, физкультурой занимался.

Некоторым он казался «нараспашку», но глаза у него в то лето были печальные. В нем было много серьезности, как будто что-то предчувствовал.

Он не разделял наши политические взгляды, и мы и ссорились со Стасом и мирились. В Швеции1 (1 На Социальном форуме в Мальме в сентябре 2008 г.) даже не разговаривали. Хотя Стас более отходчив, чем я. Когда я заболела по дороге в Хельсинки, он принес какое-то лекарство.

В декабре я получила одно важное письмо и, забыв обиды, сразу же написала ему: «Стас, срочно нужен твой совет по делу Рожкова». И он ответил сразу же.

Я была очень благодарна и в переписке сказала, что представляю, каким он будет в старости, типа такой же энергичный. Но ему не понравился разговор о старости. Он заявил: «Я помолодел и отбросил от возраста пару ноликов».

А еще я жаловалась на адвоката Рожкова и сказала, что такого адвоката надо «убить и закопать». А Стас мне ответил: «Франька, убивать, копать – это очень сложно».

Стас сильное впечатление произвел на всех участников лагеря. Севастополец Элессар, который подружился здесь со Стасом, знал его всего несколько дней и потом тяжело переживал его гибель, сделал то, что мог – организовал турнир по греко-римской борьбе имени С. Маркелова и Н. Бабуровой, а затем лагерь им. Станислава Маркелова в Севастополе.

Наш лагерь открылся в 2009 году с минуты молчания, затем ребята тащили тяжелую плиту высоко в горы, которые когда-то облазил Стас. И там установили эту стелу в его честь. Денис Тихоцкий, командир лагеря, знавший Стаса много лет, выстрелил из ракетницы.

Каким он был

Яковлева Наталья. Он попрощался ненадолго...

Прежде всего хочу сказать, что я очень уважала и любила его. Мы со Станиславом очень давно знакомы: я думаю, что мы были первым прессцентром, куда он пришел на свою первую пресс-конференцию. Это было лет десять или более назад, потому что мы существуем 15 лет.

Я сейчас уже точно не помню, в какое здание он пришел, мы переезжаем часто. Он был еще совсем молодой, совсем «зеленый» и только начинал, по-моему, свою адвокатскую деятельность, и мы ему всегда предоставляли зал и возможность выступить и защищать своих клиентов, подзащитных. И он уже с самого начала, смолоду показал себя очень чистым человеком, справедливым и неравнодушным. Поэтому он часто брал дела, которые не приносили ему никаких явных доходов, именно потому, что он хотел помочь тому или иному обычному человеку. Никогда не забуду, как он несколько раз возвращался в прессцентр с делом старушки из какой-то отдаленной деревни Нечерноземья, которую хотели судить за то, что она выращивала мак на своем участке, что говорит о глупости наших правоохранительных органов. Стаса был удивительно открыт к чужим бедам. Он и той старушке пытался помочью. Занимался ее делом очень много, ходил по судам, и в конце концов справедливость восторжествовала.

Ну, и потом он был бесстрашным человеком, он никогда не говорил, что «я чего-то боюсь». Станислав уже много лет занимался самыми опасными делами: делами в связи с войной в Чечне, с экстремистами (защищал людей, которые подверглись нападкам с их стороны). Он много раз ездил в Чечню, он дружил, я знаю, с Политковской, и она его очень уважала... Все это было достаточно опасно, но он никогда об этом не задумывался, о чем свидетельствует его последнее дело в связи с Будановым. Я не буду рассказывать о деле Буданова, потому что все его знают, но Стас был единственным или одним из немногих, кто выступил против его условно-досрочного освобождения и подвергся большим нападкам со стороны части прессы и националистов, которые начали ему, я думаю, угрожать.

Он никогда мне об этом не говорил, поэтому я не могу свидетельствовать, хотя многие его знакомые говорили, что он с ними делился, и что нападки такие были, и звонки были. И наверное, ему должно было бы быть страшно думать о том, что у него двое маленьких детей, жена неработающая. Но дело для него было самым главным в его жизни. И хотя вначале он выступал просто как адвокат, то потом на протяжении нескольких лет – а я, еще раз повторяю, знала его лет десять, а может быть и больше – мы его звали «правозащитником». Потому что он был именно активным правозащитником, который не останавливался ни перед чем, защищая людей, отстаивающих свои права.

Расскажу подробнее о последних встречах, этих последних двух прессконференциях с разницей в одну неделю. Одна была по поводу Буданова, еще до его освобождения. Она проходила 12 января 2009 года и называлась: «Решение суда о досрочном освобождении Буданова будет обжаловано». Народу было много, очень много. Народ интересовался, и вообще Стас всегда привлекал внимание прессы. Он был настроен как-то оптимистично, и после нее я его спросила: «А как вы считаете, это как-нибудь повлияет, то, что мы сегодня провели пресс-конференцию, выступили против этого?» Он говорит: «Конечно! А как же иначе? Они не имеют права его освободить без согласия людей, которых он, так сказать, обидел. Без согласия родителей Эльзы Кунгаевой они не имеют права его освободить, а родители находятся в Скандинавии, они мне звонили». В общем, не терял он связь с ними, они его уважали... Относились к нему с надеждой, и поэтому, когда это все случилось с Будановым, то они были категорически против досрочного освобождения. Они с ним (Станиславом) связались, и он говорил: «Родители – против, и его не освободят». Но прошло немного времени, и наши «прекрасные» власти, конечно, его освободили. Должна признаться, что я Стасу тогда позвонила сама и говорю: «Стас, ты говорил “не освободят, не освободят”, а видишь, как... Прекрасно освободили, и он на свободе». Он говорит: «Ой, как хорошо, что вы мне позвонили сами, я как раз тоже вам хотел звонить, потому что я хочу провести еще одну пресс-конференцию и выступить с протестом». И он действительно провел эту пресс-конференцию с протестом... 19 января. Она носила название: «Незаконный выход Буданова из колонии: игнорирование суда и прямая выгода боевиков. Что делать дальше?»

Народу было гораздо меньше, наверное, человек 12, не больше. Не очень много народу было, потому что это был повтор практически того же самого, но с какими-то нюансами, в частности, что в Генеральную прокуратуру письмо послано с протестом и т.д. И вот же судьба: пресс-конференция почти закончилась, когда пришла эта девочка (Анастасия Бабурова). Он уже все сказал, и уже отвечал на вопросы. И она как раз входит. Она у нас бывала часто. Хотя она была всего-навсего студенткой, но я ее хорошо знала. Это, наверное, перст Божий – не знаю, как иначе сказать. Она пропустила все, что он говорил, по поводу чего была прессконференция. Насколько я знаю (и наш секретарь Нина Ильинична слышала), она к нему подошла и сказала: «Ну вот, я все пропустила, Вы идете к метро? Я пойду с Вами, расскажете мне обо всем». Потом мне сказали, что они были знакомы. Я, честно говоря, этого не знаю... Он ответил: «Конечно». И поэтому они вышли вдвоем отсюда...

Ну, и еще, что я могу рассказать о последней пресс-конференции, это действительно похоже на какое-то знамение. Стас был очень аккуратным человеком и всегда приходил вовремя, а на эту пресс-конференцию он опоздал, и опоздал так минут на десять, наверное, на пятнадцать. Я ему даже позвонила на мобильный телефон. Он говорит: «Ой, я иду-иду. Вы знаете, я что-то запутался в ваших переулках». Я ему: «Стас, ты идешь сюда не в первый раз». Он отвечает: «Я сегодня иду с другого конца, запутался в ваших переулках, не могу найти вас». Ну, я ему и рассказала, как нас найти. Он появился спустя минут пять. И наш секретарь запомнила, что, когда он вошел, то произнес: «Нина Ильинична, меня сегодня к вам ноги не несли». Я это сама не слышала, поскольку уже была в зале с корреспондентами.

Я могу только в превосходной степени говорить о Стасе, потому что он был очень открытый, честный человек. Он у меня до сих пор стоит перед глазами. Помню, когда кончилась пресс-конференция и я уже ушла к себе, его окружила «пресса», задавали какие-то вопросы. Потом он зашел ко мне, стоял передо мной в длинном кожаном пальто, такой молодой, красивый. И говорил: «Наталья Александровна, я ненадолго с вами прощаюсь, я, наверное, на той неделе снова приду». И – ушел. Немного времени прошло, и моя коллега, прочитав новости в Интернете, говорит: «Вы подумайте, здесь сейчас кого-то убили, у метро «Кропоткинская». Я ответила: «Да Вы что? Господи, не дай Бог, Стас!» Сначала имени и подробностей не было. Но спустя час мы узнали, что этот «ктото» – Стас Маркелов.

Каким он был

Алленова Ольга. Портрет: Анастасия Бабурова и Станислав Маркелов

Их объединила не только смерть. Они и жили не так, как все. Верили в то, во что российское общество давно не верит. Противостояли тому, что стало образом жизни и идеологией многих россиян. Поэтому кто-то назвал их «несистемными людьми». Убийство этих «несистемных людей» вскрыло тенденцию: российское общество становится однородным, скучным и страшным.

Настя

Настя Бабурова родилась в Севастополе. Училась в гимназии № 3 с углубленным изучением иностранных языков. Послушная дочь, шахматы полюбила с легкой руки отца, была участницей городских соревнований. Училась Настя лучше всех в классе, «четверка» была трагедией. «Наверное, это было связано с влиянием родителей, – считают одноклассники. – Может, она уже тогда решила стать самостоятельной и независимой».

Золотая медаль и полученные знания открывали перед ней широкие перспективы – летом 2000 года Анастасия отправила документы сразу в 8 вузов – их приняли в 6, в том числе в МГИМО, на два факультета МГУ и в Йельский университет. Но оплатить проживание Насти в другом городе ее семья не могла. Девушка поступила на факультет управления в Черноморском филиале МГУ. Уже через год поняла, что ей скучно. Она мечтала о другом. Настя впервые в жизни приняла самостоятельное решение: забрала документы и, сообщив родителям, уехала в Москву. В подмосковном Чехове у нее жили родственники, там решила снять комнату. Летом 2001-го сдала экзамены в МГИМО и стала студенткой факультета международного права. Любая провинциальная девушка, бесплатно поступившая в элитный столичный вуз, была бы счастлива, – но только не Настя. Ей снова стало скучно. Так и сказала родителям: «Мне скучно учиться с этой золотой молодежью. Скучно заниматься стерильными знаниями». Ей хотелось жить «на острие ножа». Написав заявление о добровольном отчислении, она поступила в МГУ на факультет журналистки. Не добрав баллы, попала на вечернее отделение. С родителями не советовалась. Они не обиделись: верили ее внутреннему чутью.

В МГУ она почувствовала себя свободнее – здесь, кроме «элитной молодежи», были и такие, как она. Подружилась с толкиенистами и часто, надев шлем и кольчугу, участвовала в их ролевых играх.

Тогда же она вышла замуж за студента МГУ, севастопольца Сашу Фролова. Они общались с 2000 года, оба были студентами черноморского филиала МГУ. Саша переехал в Москву, но Настю не забыл. Свадьбу сыграли в Севастополе – Настя надела белое платье и диадему. Семейная пара получила комнату в общежитии МГУ. А через 4 года развелись. «Она говорила, что просто чувства прошли, а интересы оказались разные», – вспоминает друг Анастасии Александр В. Развод отпраздновали на шумной дружеской пирушке – друзьям объяснили, что просто слишком рано поженились.

Сразу после поступления в МГУ Настя стала работать – сначала в «Вечерней Москве», потом в «Известиях» и «Российской газете». После развода снова сняла комнату в Подмосковье. Иногда родители высылали деньги, но она им отвечала в таком духе: «Родители, вы с ума сошли!»

«Настя очень самостоятельная, – рассказывает ее друг Саша. – Очень ценила независимость. И ненавидела, когда на нее давили. Я с Настей познакомился 6 лет назад, – вспоминает он. – Я учился на первом курсе журфака МГУ, она – на втором. Я тогда ходил в косухе, с длинными волосами, она в косухе... Мы все пропадали в компьютерном классе на факультете. Через год я начал заниматься боевыми искусствами. Пришел в клуб – увидел Настю. А подружились мы, когда я ей рассказал, что дерусь на улице с фашистами. Ей это как-то близко очень оказалось».

В своем ЖЖ в шутку Настя написала: «С зарплаты куплю себе кусочек недвижимости на Луне». Саша неожиданно улыбается: «Знаете, она подарила мне звезду. Оказывается, есть такая услуга – можно купить право назвать безымянную звезду. Вот теперь где-то есть звезда, подаренная мне Настей».

Про Настю говорят, что у нее было «врожденное стремление к справедливости». Она попросила Сашу познакомить ее с антифа. «Она пришла бы туда и без меня. – говорит Саша. – Это был ее путь – она хотела бороться с тупостью, жестокостью, насилием, хамством».

Идеи неформалов из антифа привлекли Настю. Участие в уличных акциях антифа не ограничивались противостоянием с неонацистами. Антифа проводили пикеты «против милицейского произвола» или участвовали в многодневных эколагерях левых молодежных движений против запуска новых вредных производств. Настя познакомилась с московскими анархистами, написала о них в своем ЖЖ: «Вероятно, больше всего к свободе стремятся те, кто не пытается отнять ее у других».

Летом 2008-го Настя уехала в с. Прямухино Тверской области, на родину теоретика анархизма – М. Бакунина.

18 апреля 2008 года Настя описала в дневнике несанкционированное1 (1 Акция протеста против милицейского произвола в Сокольниках весной 2008 г., пер - росшая в перекрытие Тверской ул.) мероприятие против превышения сотрудниками правоохранительных органов своих полномочий: «Совершенно разные люди, скандирующие тем не менее вместе: “Нет полицейскому государству!”... Парочку листовок раздали непосредственно милиционерам. Прохожим и водителям автомобилей тоже было весело. Наверное, потому, что слоганы, которые кричали с центра улицы Тверской, несут тот же самый «месседж», который часто звучит в разговорах людей, далеких от политики: что менты, проще говоря, многих достали. А еще многих достала та самая пустота, которая так и прет из официальных сводок новостей...»

Она участвовала в акциях в защиту трудовых мигрантов, которых избивали неонацисты или выдавливали из Москвы прокремлевские молодежные группировки, в протестах против повышения цен на транспорт с лозунгом «Транспорт – это право, а не привилегия» – не потому что сама не могла заплатить за проезд, а потому что другие не могли. Защищала своих соратников по «антифа», когда тех задерживала милиция.

«Она, конечно, впадала в отчаяние, как и многие из нас, когда сталкивалась с жестокостью, – вспоминает Саша. – Когда нацисты убили одного из наших, Илью Бородаенко, в эколагере под Ангарском, все были потрясены. У кого-то опустились руки. А Настя убеждала нас, что надо бороться. Она хорошо разбиралась, какие неонацистские организации крышуют силовики, – рассказывает Саша. – Знала, в какой организации есть оружие, а в какой – только биты. Эта информация в ней накапливалась, она хотела об этом писать – но никому это было не интересно».

В июне 2008 года Настя Бабурова участвует в акции зеленых и анархистов в подмосковных Химках – там развернут палаточный лагерь в защиту леса от незаконной вырубки. В конце июня – пробирается в общежитие УФСИН, ранее принадлежавшее фабрике «Смена», откуда власти выселяют жильцов – бывших работников «Смены» и беженцев из стран СНГ. «Я не знаю, как она туда пробралась, – вспоминает один из старших товарищей Насти по левому движению Влад Тупикин. – Вход был запрещен, но она могла и по стене залезть. Она снимала все, что там происходило, на камеру. Камеру у нее отобрали, сутки продержали в милиции».

В этой истории с выселением участвовал и Станислов Маркелов – он защищал в суде девушку, которая также пыталась отстоять свою квартиру, на нее завели уголовное дело о нападении на сотрудника УФСИН. Настя уже была знакома с Маркеловым – оба участвовали в акциях «левых», оба защищали активистов: Настя – как журналист на различных интернет-сайтах, Станислав – как адвокат. «Настя дружила со Стасом, – вспоминает Влад Тупикин. – Они были чем-то похожи. Она, как и Стас, была неслучайным человеком в левом движении. Я видел, что она хочет активно защищать людей, права которых нарушают представители власти. Стас был ей интересен и как активист, и как источник информации».

Настя работала в «Известиях». Редакционные задания все меньше удовлетворяли журналистку – ей становилось тесно. В других изданиях было то же самое: то, что интересовало ее, не было интересно газетчикам.

Судьба решила все за нее. В сентябре 2008 года Настя вместе с группой российских неформалов оказалась в Швеции – на европейском социальном форуме в городке Мальме, одним из организаторов которого был адвокат Станислав Маркелов. «Стаса мы тогда уже знали, – вспоминает Саша. – Он помогал многим антифа, защищал наших ребят в судах, часто оказывал нам бесплатные юридические консультации». В Мальме Настя познакомилась и с сотрудниками «Новой газеты». «Эта поездка ее очень впечатлила, – вспоминает Саша. – Она поняла, что “Новая” пишет о том же, о чем хочет писать она сама». С осени 2008-го Анастасия Бабурова внештатный сотрудник «Новой газеты».

«Она пришла к нам со своей темой, – рассказывает шеф-редактор “Новой” Сергей Соколов. – Тема не лучшая с точки зрения безопасности или звездности – скинхеды, антифа, неформальные уличные акции. Но ее это волновало».

В «Новой» Настя успела опубликовать всего несколько статей, все они были – о нацизме. Последняя прижизненная статья 16 января – это короткая заметка. В ней о вынесении приговора скинхеду Максиму Марцинкевичу, известному как «Тесак», осужденному на 3,5 года за экстремизм. «Когда Настя ходила на суд по делу Тесака, ее снимали на мобильник нацисты, которые были в зале, – рассказывает Саша. – Она мне сама потом рассказывала. И на ее ЖЖ они часто заходили. Но она ничего не боялась».

За день до смерти Настя вступила в организацию «Автономное действие». «Настя очень естественно влилась в анархистское движение – анархисты ведь тоже занимались такими социально горячими темами, которые ее волновали, – рассказывает Влад Тупикин. – И журналист, и активистка в ней дополняли друг друга».

Она успела сделать макет 30-го номера анархистского журнала «Автоном», в который написала несколько статей под псевдонимом Skat. На сайте движения «Автоном» до сих пор висит ее фотография и комментарии друзей.

В ночь перед убийством в письме Саше Настя написала, что не знает, куда завтра пойти – на Казанский вокзал, где прокремлевское движение «Молодая гвардия» устраивает акцию против мигрантов из стран СНГ, или на пресс-конференцию Станислава Маркелова. И приняла последнее важное решение в своей жизни – пойти на прессконференцию.

Настю Бабурову похоронили в Севастополе. В день ее смерти страничка Насти в ЖЖ была атакована национал-патриотами. То, что они написали, просто нельзя воспроизвести. Эта атака ясно показала: то, против чего боролась Настя, оказалось гораздо страшнее, чем мы думали.

Стас

Клуб «Билингва», вечер. Шум, сигаретный дым, ощущение какой-то абсолютной свободы. Вдруг понимаю, почему это место любят диссиденты и неформалы. Понимаю, почему любил его Стас Маркелов – вегетарианец, хиппи, социалист, а главное – просто умный и смелый человек, не терпевший жестокости и насилия.

За маленьким столиком – друзья Стаса. Все они – «леваки». Доцент МГУ Ярослав Леонтьев – интеллигентный, спокойный человек, в потертых джинсах, с портфелем, набитым книгами и документами. Анархист Максим Кучинский – вспыльчивый, увлеченный своими идеями неформал. Активист левого движения Влад Тупикин – непартийный анархист и антифа, человек с умным и грустным лицом.

Последний раз в таком составе они виделись со Стасом именно здесь: 30 ноября 2008 года. В тот день на Чистых прудах проводился митинг в защиту общественных активистов от преследований и нападений. На митинге упоминались подзащитные Маркелова – искалеченный главный редактор «Химкинской правды» Михаил Бекетов и антифашист Алексей Олесинов, жертва уголовных преследований. После митинга зашли погреться в «Билингву». «С нами была и Настя, – вспоминает Тупикин. – У нее был день рождения, и она угостила всех пивом. А Стас все время выбегал на улицу консультировать приходящих к нему активистов – он же никогда никому не отказывал». «Он очень много работал и мало спал, – говорит Леонтьев. – В начале января он съездил с женой в Киев – это был его первый отпуск за последние 5 лет».

Друзья называют адвоката Маркелова Стасом. Или Стасиком. Наверное, потому что все они старше его. Рассказывают про его «хипповое» прошлое – «конский хвост» (или, как говорят хиппи, «хаер»), «косуху», «фенечки». Кучинский вспоминанет, как «пропивали хаер Стасика» в 2000-м. Леонтьев рассказывает о жизни Стаса в «вольной артели» в усадьбе Бакунина: днем все работали, а вечером слушали Стаса, который читал им лекции по истории России. «Он много знал, – говорит Влад. – Его обычно просили рассказать что-нибудь, а он отвечал: «О чем хотите? Я о многом могу». «У Стаса была потрясающая эрудиция, – говорит Леонтьев. – Однажды я плохо себя чувствовал и он прочел за меня лекцию студентам МГУ о правовых аспектах Пакта Молотова–Риббентропа. Это был блестящий анализ предвоенной ситуации в СССР и Европе».

Они помнят Стаса 15 лет – с октября 1993-го, когда он, 19-летний студент юридической академии, пришел в организованную Леонтьевым санитарную дружину имени Максимилиана Волошина, чтобы помогать раненым у мэрии, Останкино и Белого дома. Наверное, тогда студент Маркелов и выбрал свою дорогу в жизни.

«Это было 1 октября 1993-го, – вспоминает Леонтьев. – Мы решили не становиться ни на чью сторону, а просто помогать пострадавшим, как Волошин, который в годы гражданской войны помогал то красным, то белым. 2 октября на Смоленской площади мы повесили плакат, написав, что принимаем людей в свои ряды. В тот же день к нам подошел Стас и все дни был с нами».

Когда боевые действия переместились в Останкино, среди дружинников случился раскол: кто-то решил ехать в Останкино, кто-то отказался. Стас был в группе, которая поехала. Его семья жила в Останкино: отец работал в телецентре, а брат Михаил сотрудничал с программой Артема Боровика «Совершенно секретно».

В тот день 3 октября рядом со Стасом оказалась Ольга Трусевич, ставшая впоследствии сотрудницей правозащитного центра «Мемориал». Эта женщина все еще держит в памяти множество деталей тех событий и говорит о Стасе как о живом. «Когда мы приехали, в Останкино вовсю палили, – вспоминает Ольга. – Макашовцы оттуда быстро ушли – постреляли вначале, вызвали ответный огонь – и свалили. А зеваки остались. И вот они стоят вокруг и смотрят, а ты пытаешься что-то с ранеными делать... И 4 октября Стас не ушел с улиц Москвы. Когда 4-го танки начали обстрел Белого дома, дружинники не смогли прорваться сквозь кордон – все, кроме Стаса. «Наш хитрый Стас пробился в демросовский автобус, который мог подъехать поближе к Белому дому, – вспоминает Ольга. – Они выскакивали в белых халатах, хотя по белым халатам тоже стреляли, забирали людей. Скорые не могли туда подъехать.

И вот так, между Смоленкой и Белым домом этот автобус курсировал, и там был Стас, везде. Мне часто потом казалось – как начал он тогда, как почувствовал свою вину за тех, кого не удалось спасти, так и пошел по жизни».

В 1993-м Стас все чаще заходил в «Мемориал» к историкам, где работал Леонтьев, и к правозащитникам, где работали еще четыре члена бывшей сандружины. Вскоре студент-юрист Маркелов поехал в командировку от Правозащитного центра «Мемориал», сам вызвался поехать в Ингушетию – чтобы собрать материал об осетино-ингушском конфликте. «Он поехал туда со своим хаером, несмотря на то, что все убеждали его состричь», – с улыбкой говорит Ярослав.

Несколько раз Маркелов с друзьями встречал новый год в «Мемориале». Он еще учился в Московской государственной юридической академии. «Учился он блестяще, – говорит Ольга. – Он все успевал, совмещая радости студенческого разгула с профподготовкой». Тогда он уже начал задумываться о том, чем будет заниматься дальше – станет членом какой-нибудь «левой» партии или «наденет галстук» – и станет, как все. «Пообщавшись с партийными “леваками”, он понял, что это не его путь – слишком много теоретической подготовки, но мало практических возможностей, – говорит Ольга. – Он решил, что надо иметь реальный статус. И, закончив институт, стал адвокатом».

К 2000 году Станислав расстался со своим «конским хвостом» и образом хиппи. «Это было неизбежно – Стас уже работал в адвокатской конторе, часто ходил в суды, в органы, – вспоминает Ярослав. – Его брат Михаил был депутатом от партии “Родина”, и у Стаса появился пропуск в Госдуму».

Первые дела адвоката Маркелова были не очень известными, но показательными. Он защищал обвиняемых во взрывах памятников Николаю Второму и Петру Первому – активиста РВС (Реввоенсовет) Сергея Соколова и анархистку Ларису Романову. «По сути, это было абсолютное возвращение тех дел, которыми занимались политические адвокаты, интересовавшие Маркелова в юности, – говорит Леонтьев. – Керенский, к примеру, был членом партии эсеров. Известный юрист Иоллос, убитый в 1906 году черносотенцами, был одним из лидеров кадетов». Друзья Маркелова убеждены, что он защищал преимущественно тех, кому сочувствовал и верил – и в этом его уникальность. «Невозможно представить, чтобы Стас защищал отморозков или откровенных убийц. Сколько бы ему ни предложили денег, он не взялся бы за дело, если бы подзащитный не был ему симпатичен».

В 2001-м году Станислав Маркелов стал сотрудничать с «Новой газетой». «Его привела Анна Политковская, – вспоминает шефредактор “Новой” Сергей Соколов. – Он стал вести гражданские дела Политковской, когда на нее подавали в суд за публикации». Одним из громких дел адвоката Маркелова стало дело оперуполномоченного угрозыска Нижневартовского РОВД Сергея Лапина по кличке «Кадет» обвиняемого в похищении чеченца Зелимхана Мурдалова. За статьи на эту тему Анна Политковская получала угрозы от «Кадета». Маркелов выехал в Чечню, чтобы участвовать в судебном процессе. Он был единственным российским адвокатом, который выезжал в чеченские суды. «Кадета» осудили, но двое его подельников до сих пор в розыске. «Потом Стас защищал нашего корреспондента в Рязани – Комарова, когда против него возбудили дело о клевете, – вспоминает Соколов. – Затем он взял дело убитого редактора отдела спецпроектов “Новой газеты” Игоря Домникова»...

Так у Маркелова сложилось сотрудничество с «Новой газетой», он стал вести практически все судебные дела издания. «Нас устраивало качество его работы, – говорит Соколов. – Мы знали, что он нас не подставит ради финансово более выгодного дела. Он был уникален и в другом – адвокаты редко берут дела потерпевших: за них платят меньше, а угроза безопасности выше, ведь у осужденных на воле остаются подельники, которые могут отомстить».

В 2002-м Маркелов, единственный, согласился защищать интересы потерпевшей в теракте на Дубровке чеченки Яхи Несерховой – девушка пришла на мюзикл, стала заложницей, попала в больницу, однако была задержана как предполагаемая террористка. 5 ноября ее признали заложницей и освободили, не предъявив никаких обвинений.

Конечно, Станислав Маркелов не всегда работал бесплатно. Он был профессионалом и знал цену своим знаниям. Но он понимал, что юридические услуги в Москве стоят дорого – и поэтому многие люди остаются без защиты. «Он всегда называл очень приемлемые цены, – вспоминает Ярослав. – Как-то ему позвонили из Воронежа, кажется, попросили взяться за дело. Он сказал: я могу и за свои услуги возьму немного, но за вступление в дело моя адвокатская контора берет 10 тыс., а у вас это стоит всего 900 рублей, так что подумайте». «Часто с каких-то общественных или правозащитных организаций он брал только первоначальный взнос за дело, а потом уже тащил его бесплатно», – говорит Ольга.

Саша, друг Анастасии Бабуровой, убежден, что именно эта черта заметно отличала Станислава Маркелова от других адвокатов. «Все остальные адвокаты носили дорогие костюмы, роскошные часы, у них были очень дорогие сайты, а те, кто этого не имел – к этому стремились. У Стаса же был копеечный сайт его Института верховенства права, он всегда скромно был одет и о деньгах говорил мало. Даже когда он уже стал известным и мог заламывать цены, он никогда этого не делал».

В 2002 году Комитет «Гражданское содействие» и «Мемориал» привлекли Маркелова к защите семьи убитой полковником Юрием Будановым чеченской девушки Эльзы Кунгаевой. Правозащитники полагали, что тогдашний адвокат Кунгаевых Абдулла Хамзаев по состоянию здоровья может не справиться с объемным и сложным делом. Однако чеченский адвокат счел привлечение молодого коллеги вызовом себе. Тогда Маркелов заявил о выходе из дела. Летом 2004-го Абдулла Хамзаев умер от сахарного диабета. «Мемориал» предложил Маркелову вернуться в дело – тот согласился.

В апреле 2004 года Станислав подвергся жестокому нападению в метро. «На него напали 5 человек в вагоне, крикнув: “Довыступался!”, после этого он потерял сознание, – вспоминает Ольга Трусевич. – Его выволокли на станции “Дмитровская” и там продолжали пинать ногами. У него не пропали деньги, но пропали из портфеля документы по его адвокатским делам.

Потом он лечился от сотрясения мозга. Писал заявления в милицию и прокуратуру1 (1 Дело, возбужденное по ч. 2 ст. 161 УК РФ (не «разбой», а «хищение имущества») было вскоре закрыто за «невозможностью установления виновных лиц». В августе 2004 г. Маркелов добился возобновления расследования, но оно практически сразу снова было прекращено.). Но желания расследовать у правоохранительных органов не было абсолютно. А ведь там были камеры, и свидетелей можно было найти – просто не захотели: Стас тогда уже был известен по участию в деле о захвате “Норд-Оста” и вызывал негативную реакцию у представителей властей».

Маркелов не любил вспоминать это. Своему другу Ярославу Леонтьеву он даже не сообщил подробности. А Ольге сказал: «Ну что поделаешь, в России это закономерно. Попугать решили, а убить они не посмеют». В заявлении, поданном в милицию, Маркелов так описал нападавших: молодые люди лет двадцати, коротко стриженые, в черных куртках. «Его нельзя было запугать, – говорит Ольга. – Он как будто решил для себя, что пойдет до конца, и никто не заставит его свернуть».

В 2006 году адвокат Межреспубликанской коллегии адвокатов, член Международного союза адвокатов и Международного клуба адвокатов Станислав Маркелов создал Институт верховенства права, став его президентом. «Он собрал там юристов, которых считал неравнодушными, – говорит Влад Тупикин. – Он всегда мечтал создать в России общество левых адвокатов, которые бы на общественных началах оказывали помощь участникам демонстраций, жертвам нацистского насилия или милицейского произвола, и он понимал, что в одиночку ему не справиться. Этот Институт был его детищем, он очень верил в его возможности. Нескольких юристов из своего института он вывез осенью 2008-го на Европейский социальный форум в шведский город Мальме – хотел им показать, как во всем мире адвокаты занимаются защитой прав социальных активистов».

Судебные дела Маркелова последних лет весьма разнородны. В 2007 году он представлял в суде интересы матери антифашиста Александра Рюхина, убитого нацистами. В числе обвиняемых в этом убийстве трое активисты «Славянского союза» и неонацистской группировки «Формат 18». Так как основные убийцы по версии следователей скрылись, оставшимся переквалифицировали обвинение на более легкие статьи. Это вызвало протест Маркелова. Он считал, что убийц покрывают официальные силовые структуры. В июне 2007 года подсудимые получили от четырех до шести лет лишения свободы. После приговора на одном из националистических сайтов появились угрозы, что адвокат «будет следующим за Николаем Гиренко»1. Ситуацию с ростом национализма в России Маркелов считал критической. Во время одного из публичных выступлений он сказал: «Мы находимся в ситуации, в которой война уже развязана. Противостояние фашистов и антифашистов – это реальные политические столкновения, которые постепенно переходят в разряд войны, где правоохранительные силы просто упустили время, дав образоваться огромному нацистскому подполью. Ему реально противостоят только антифа, которые появились скорее не из политического, а личностного выкрика: «Достали уже, потому что они начинают командовать в городах и на улицах».

Обо всех делах Маркелова рассказать невозможно. Только в последнее время он успел очень много. Защищал главного редактора «Химкинской правда» Михаила Бекетова в его противостоянии с городскими властями. Он вел дело об исчезновении чеченца Магомедсалаха Масаева, ранее жаловавшегося на похищения, содержание в «тайных тюрьмах» в Чечне. Это дело Стас намерен был довести до Страсбурга, здесь главным подозреваемым оказался бы чеченский президент Кадыров. Он представлял интересы жителей Благовещенска, избитых сотрудниками милиции в ходе массовой зачистки, и требовал привлечь к ответу высших милицейских начальников Башкирии, но лишь одного из обвиняемых милиционеров приговорили к 4 годам тюрьмы. Своей работой он вызвал недовольство сотрудников милиции, неонацистов, чеченских властей и российских военных, оправдывающих действия Буданова. И все-таки он не отступал.

В конце 2008 года дело Буданова вновь стало одной из главных российских новостей – полковника отпустили на свободу по его ходатайству об условно-досрочном освобождении. Станислав Маркелов направил письмо председателю Верховного суда Вячеславу Лебедеву, потребовав от него «нести личную ответственность за происшедшее». Сразу же после этого он стал получать угрозы. Так, известность получила одна из них, отправленная адвокату эсэмэской: «Ты безмозглое животное... опять влез в дело Буданова?! Придурок, не мог найти более спокойный способ самоубийства??!!»

17 января Станислав похоронил свою мать. Заявка на прессконференцию по делу Буданова была подана гораздо раньше – и он нашел в себе силы пойти на эту пресс-конференцию, чтобы потребовать расследования других преступлений Юрия Буданова в Чечне. И пообещал обратиться в Европейский суд.

А через полчаса он вышел из Независимого пресс-центра вместе с Анастасией Бабуровой, которая собиралась опубликовать в «Новой» его интервью и, отвечая на ее вопросы, пошел по улице Пречистенка в сторону метро. Наверное, он даже не понял, что случилось, когда подбежавший сзади человек в черной куртке и черной шапочке выстрелил ему в затылок. А Настя поняла – и развернулась, чтобы схватить убийцу. Второй выстрел стал смертельным и для нее.

«Стас не относился беспечно к своей безопасности, – говорит Ольга Трусевич. – Но милиция не реагировала. А у него не было денег, чтобы нанять себе телохранителя. Он не бедствовал, но все, что он зарабатывал, отдавал семье – у него было двое маленьких детей. И еще он не хотел подставлять друзей. Друзья предлагали провожать его с пресс-конференций, но он отказался. Потому что знал: если его захотят убить, то пострадают и те, кто рядом. Мы все виноваты в том, что это с ним случилось».

Выступая 30 ноября на митинге на Чистых прудах Станислав Маркелов сказал: «Я устал. Я устал встречать своих знакомых в криминальных хрониках. Это уже не работа, это вопрос выживания. Нам нужна защита от нацистов, нам нужна защита от мафиозных властей, от тех же правоохранительных органов, которые просто часто прислуживают им. И мы прекрасно понимаем, что кроме нас самих нам больше никто никогда эту защиту не даст. Ни Бог, ни царь, ни закон – уже никто, только мы сами».

Друзья Стаса говорят, что для них эти слова теперь – как завещание1 (Более полный вариант статьи опубликован в журнале: Большой город. 2009 г. 11 февраля.).

Каким он был

Тупикин Влад. Устный доклад про Стаса и Настю

Мы со Стасом познакомились в очень давнем году, в разбросе между 1990-м и 1992-м. Мне почему-то кажется, что еще Советский Союз не почил в тот момент.

Первичный бульон

Стас выделялся тем, что был он приятный человек. В нашем общественном движении разные есть люди. Не буду утомлять вас перечнем разных неприятных фамилий, ну, хлыщи какие-то есть. А Стас был такой человек, с которым хотелось познакомиться. Я знал, что он социал-демократ и с моей стороны поэтому к нему была не то что ирония, но... В конце 80-х была такая дружба тире конкуренция между неформалами. С одной стороны, там была КПСС как общий враг, лозунги «долой 6-ю статью»1, а с другой стороны...

1 Требование отмены 6-й статьи Конституции СССР, закреплявшей «руководящую и н - правляющую роль Коммунистической партии Советского Союза», было основным на первых массовых митингах времен Перестройки.

Стас был левый социал-демократ, и одно время за ним даже закрепилось прозвище Стас-ЛСД. Он и сам иногда так представлялся. Но это прозвище держалось недолго, Стас менялся. Но неизменным в нем оставалось то, что он был приятен в общении, всегда шутил, улыбался.

В движении было большое количество людей, молодых и совсем молодых, с каждым подробно поговорить было невозможно. У меня таких знакомых было несколько десятков. Так, перебрасывались словами на «Кропоткинской», где самиздат продавали по воскресеньям, еще где-то встречались. Собраний в те годы было ровно по дням недели: семь дней недели – семь собраний. Или больше даже. И на каждом было такое фрагментарное общение, о котором Утэ Вайнманн рассказывала, говоря про «Антикап-2008». Вроде и перемолвились, но там было еще 100 человек, все подходили и отвлекали. Подобное же общение было характерным для общественного движения в годы поздней перестройки. Потому не удивительно, что выделять Стаса из толпы я начал уже после сандружины, о которой многие вспоминают. То есть именно осенью 1993 года, во время трагических событий на улицах Москвы я заметил его по-настоящему.

Хиппи на передовой

Мне осенью 93-го не нравилась ни та, ни другая сторона конфликта. Извечное русское противоречие «с кем быть» я решил известным русским способом: начал пить. У меня был день рождения 20 числа, а 21-го, когда Ельцин объявил Указ 1400 – я еще не протрезвел. Мы смотрели по телевизору на этого осоловевшего Ельцина, и сами такие же осоловевшие были. А насмотревшись, немедленно сгоняли в киоск, и я дальше почти и не просыхал до самого 3 октября... Когда уже пришлось просохнуть.

А другие люди, оказывается, поняли, что дело плохо и что, неровен час, придется помогать раненым, они создали сандружину и взялись помогать. Здесь присутствуют многие из этой дружины: Оля, Петя, Ярослав – а вот Стаса, к сожалению, нет.

Я тогда еще присвистнул про себя: вот это да! Вот это Маркелов дает! Волосатый, а туда же! В дружине были и другие совсем молодые ребята, в том числе панки, я смотрел на них и удивлялся, как только смелости у них хватило?!

Ну, Маркелов же был такой хиппи поначалу. Длинные волосы, хайратничек на голове, растянутый невзрачный свитер. Он всех и веселил, и сам выглядел немножко смешно. Мы же, наоборот, тогда выглядели немножко потертыми, но с претензией на солидность. Я костюм тогда, бывало, надевал совершенно всерьез. У меня была борода и усы (усы я обкусывал, когда нервничал). А как дошло до дела...

Насколько Маркелов упертый в хорошем смысле слова, я понял позднее, во всяких палаточных лагерях. Например, в Прямухино на восстановлении усадьбы Бакунина, в 1995-м или в 1996 году, известная история, когда мы остались там без денег и без еды. И Стас ради физического выживания отряда организовал экспедицию за грибами и ягодами. Они ушли рано утром вчетвером, а вернулись затемно. И принесли огромное количество грибов, этого нам как раз хватило на три дня, пока деньги не приехали.

Эколог, ходок

Еще одна история связана с Волгодонским антиатомным палаточным лагерем 1996 года, когда на нас напали ОМОНовцы, охранявшие атомную станцию и побывавшие уже перед тем в Чечне. Они сделали нам такую маленькую «зачистку-фильтрацию». Всех молодых людей избили, всех обыскали, палатки тоже обыскали, фото-видеотехнику украли, какие-то ценные вещи украли... Там и другие были напряженные моменты. Обо всем этом надо было сообщать нашим сторонникам в город. Мобильников тогда еще не было, лагерь был в 13 км от городской черты, непосредственно у самой станции, которая тогда еще не была запущена, и в 15 км от дома, где жила Резникова, главная местная антиатомщица, которая нас туда и позвала выступить против АЭС.

Это была такая сухонькая южная старушка, которая то ли еще не поседела, то ли волосы красила. Натянутая как струна, она была с какими-то своими убеждениями, придерживалась вегетарианства. Помню, что у нее постоянно на плите стояло несколько кастрюль с овощным рагу, которым она кормила всех голодных активистов. И долговязый Маркелов, когда нужно было какую-то весточку передать ей из лагеря, оказывался первым кандидатом, чтобы сходить в город. Так он все время и ходил туда, а потом обратно. Потому что Резникова звонила журналистам, что-то выясняла, давала инструкции или делилась какой-то важной информацией, которую надо было передать обратно в лагерь. Она кормила его своим извечным, но очень вкусным овощным рагу, потом он шел обратно до лагеря. Один раз, вернувшись, он выяснял вдруг, что стряслось еще что-то и надо снова идти к Резниковой. И тогда Стас вздохнул... Он совершил четыре конца за тот день, всего 60 км.

После нападения ОМОНовцев он уже сторонился дороги, шел полями и перелесками, что делало его путь еще труднее.

Человек, который мог бы сказать: «Ребята, я устал. Я два раза за день сходил. Кто-нибудь еще сходите, пожалуйста» – наоборот, говорил: «Нет-нет, я все равно быстрее всех доберусь. Я сейчас снова пойду». В нем была эта готовность всегда служить общим интересам, вкладываться в это по полной, идти пусть не на жертвы, но на явное ущемление личного комфорта.

Юрист

Человек, который вел огромное количество дел, он в то же время никогда не отказывал в бесплатных консультациях активистам. Я помню, как приехала антифашистка с юга России, из провинции. Там был у них какой-то судебный процесс или еще какой-то напряг с ДПНИ (Движение против нелегальной иммиграции). И Стас начал сперва разбирать это частное дело, а потом сказал, посмотрев на меня: «Так, здесь присутствуют журналисты. Давайте свои тетрадки открывайте, я вам сейчас лекцию прочту о том, как вообще надо себя вести, если что-то случилось. Милиция, ДПНИшники или кто-то вас обвиняет. Вас хватают – что делать?» Далее он час целый нам рассказывал, что делать, – и мы это конспектировали.

И я знаю, что подобные лекции он произносил не раз и не два. И не в одном городе, и не в двух, а очень много где. И ни разу этим не гнушался.

Антифашист, активист

Если кто видел «Красную книгу антифа», там фамилия автора не указана, но каждому, кто более или менее знал Стаса и читал эту книгу, авторство было понятно без каких-либо сомнений. По размеру это небольшая брошюра, она в сети где-то висит, а в 2008-м была издана на бумаге. Это была попытка теоретического осмысления движения антифа, написанная простым языком, понятным любым участникам движения, даже школьникам. Или даже тем, кто не окончил школы по причине социального неблагополучия. Эту книжку, теперь уже можно об этом сказать, конечно, тоже написал Стас. И сам же ее издал.

Он всегда так хитро улыбался, передавая ее ребятам целыми пачками, и говорил: «Ну, я не знаю, где она берется. Ее где-то раздают. Вот у меня она тоже есть. Я тут как-то шел и взял». Мы, кто знал этого человека много лет, привыкли к его шутливому строю речи, к тому, как он изъясняется почти всегда с улыбкой, со смехом, – для нас это «шел-взял» было совершенно прозрачно. Авторство очевидно: местами «Книга...» текстуально совпадает с его статьями.

Когда Стас стал уже практикующим адвокатом, то он старался избегать подписей под своими статьями. Как-то во второй половине 90-х в анархистском журнале «Наперекор» напечатали его статью про Беларусь, про выступления оппозиции. И Стас тогда ругался, что редакция оставила его фамилию. Говорил, что это ему будет мешать защищать людей, мешать делать его главную работу. Проблема анонимности публикаций для него была существенна.

Стас не был просто адвокатом. Он и сам был зачастую участником тех разных общественных движений, других участников которых он защищал. Конечно, он был глубоко идейным человеком, он придерживался левых взглядов, он был вегетарианцем.

«Догматических» разговоров я со Стасом не вел, наверное, никогда. Его личность не располагала к таким разговорам, выяснению, насколько он левый, какой именно левый и т.д. И подход его, и тематика разговоров – в общем, все, что от него исходило, итак об этом явно говорило.

Последняя встреча со Стасом была у меня тогда же, когда и у Утэ Вайнманн, в декабре, на политическом фестивале «Антикап-2008». Мы махнули друг другу, пожали руки, о чем-то коротко перемолвились. Он уже уходил после секции антифа, я только пришел и сразу должен был вести – как раз вместе с Настей Бабуровой – секцию «Медиа», к ведению которой, мягко говоря, готов был не очень. Я нервничал, Стас торопился. Стоя у столика с брошюрами, книгами и активистской прессой, он сразу показал мне на очередную «где-то найденную» стопку «Красной книги антифа» и лукаво улыбнулся: «Вот видишь? Лежит. Я же тебе говорил, что она лежит в каких-то местах, то там, то здесь. Вот и здесь тоже лежит».

Настя

С Настей мы были знакомы полтора года: с лета 2007-го. Я читал тогда свою очередную квази-лекцию для активистов по истории общественного движения. Это бывало когда где, когда в чьем-то офисе, когда в столовой, а в тот раз пришло 35 человек. В офисе МХГ, который нам был обещан, помещалось 15 человек в зале или 20, если девочек посадить на колени к мальчикам или к другим девочкам, и 25, если некоторых посадить на стол. В общем, 35 никак не помещалось, и мы пошли на бульвар, благо было тепло. Я сорвал себе голос за три часа непрерывного говорения.

На лекции впервые была Настя, которая выделялась высоким ростом и вообще как-то очень прямо держалась. Перед началом она ко мне подошла... Ну, мероприятие это очень неформальное было. А она мне почти официально представилась, сказала, что она подруга известного мне Саши с журфака, спросила, можно ли ей послушать. Я удивился: никто же мне не представлялся, а она сочла это важным.

– Я журналистка, – добавила она. – Но это неважно. Я не потому пришла, что я журналистка.

По-моему, она несколько стеснялась этих «Известий», этого экономического отдела.

Дальше я стал эту девушку замечать на разных собраниях и общественных тусовках все чаще. С весны 2008 года мы с ней почти что подружились. Тогда как раз была эта демонстрация на Тверской против милицейского беспредела. 18 апреля мы перекрыли движение и прошли от Пушкинской площади до метро «Белорусская», где все успешно спустились в метро. Через пять минут приехал ОМОН, а никого нет. Она там тоже шла в этой демонстрации. Я ее увидел и спрашиваю:

– Ты что, выбежала из редакции посмотреть, что ли? (редакция «Известий» находится на Пушкинской площади).

– Нет, ну ты что! Я тут вообще не как журналист. Я участвую.

Потом было 1 мая в Сокольниках. Настя там была раскрашена в клоуна и играла на дудочке. Это была такая спокойная вечерняя маевка, релаксация и afterparty после двух утренних демонстраций. Вечером в 6 часов все собрались у фонтана в Сокольниках, в парке. Там был, что называется, sit-in или be-in даже. То есть мы сидели, лежали на траве, тусовались, ходили. Пили... квас. Действительно квас! ФНБшники («Еда вместо бомб») привезли пару сорокалитровых бидонов кваса. Не покупного, конечно, они сами его сделали, сквасили из подручного хлеба, каких-то фруктов, изюма. Еще там раздавали вегетарианскую еду. Настя в костюме клоуна ходила и играла. А потом уехала с группой велосипедистов отвозить реквизит, костюмы. Был один свободный велик, Настя предложила его мне, но я устал и, хотя компания была что надо, решил, что как-нибудь в другой раз с ними покатаюсь. Но это не вышло.

Я – известное всем в движении лицо без профессии, имею склонность выпускать какой-то бумажный и электронный самиздат или мутить еще какие-то проекты типа тех же лекций и семинаров. В одно рыло, мне честно говоря, скучновато это делать. Быстро надоедает, поэтому я все время ищу себе компанию. В 2008-м настал момент и к Насте подкатывать, и к некоторым другим московским анархожурналистам. Все же заняты – время такое, и город такой, да и вообще жизнь безумная, у всех свои проекты. Но Настя сразу согласилась. Она ответила: «Да-да-да! Как только у тебя все будет на мази, я и репортажей напишу, и могу тебе все сверстать, сделать макет полностью».

Мне она так ничего не сверстала, не успела – я слишком тормознутый, но в «Автономе», вышедшем через пару дней после их со Стасом гибели, как раз ее верстка и несколько ее статей. Они подписаны: Skat.

Мне кажется, она ничего не боялась вообще. Людям изначально ведь свойственен страх нового, страх непривычных обстоятельств. И потом, когда его вроде победишь, он, бывает, возвращается. Но она точно сознательно его изживала. Она старалась как-то соответствовать вызовам времени, места, обстоятельств. Я не слышал ее доклада на «Прямухинских чтениях», потому что, нервно курил, пытаясь решить, буду ли я сам докладываться. Пока я на крылечке это решал, она свой доклад как раз прочитала. Не знаю, был ли он хорош; не думаю, что он был особо научен – все-таки она не историк. Но тот факт, что она решила не просто поехать на халявном автобусе вместе с учеными на конференцию, а потом закосить и все время провести на речке или в парке, или тихо выпивая в сторонке... Она слушала все доклады, что-то записывала себе в тетрадку, и сама выступала. Это ее такое стремление вникнуть, его непременно надо отметить.

Заметна была ее любовь к японской культуре. Не только стихи ее были в японском стиле, но даже внешность – то, как она себе брови выщипывала одно время и старалась, чтобы лицо ее приобрело более азиатский вид. А ведь на фотографиях времен Крыма ничего такого нет. Причины? Ну, я, в общем, в душу к ней не лез, а сама она была хоть и очень общительной, очень живой, хоть и легко шла на контакт, но... Было понятно, что у нее богатый внутренний мир, который она не стремится первому встречному сразу же изложить. Панибратства в духе плацкартного вагона «после первой выпитой» там не было.

Говорят о том, что в 2008 году она всерьез начала собирать информацию о фашистах. Не знаю наверняка, но думаю, что так и было. Обратите внимание на тематику ее последних статей в «Новой газете». Известно, что Настя даже дралась с фашистами. Как говорят в молодежной неформальной среде, «гоняла за антифа». Совершенно естественно и то, что она собиралась проводить какие-то расследования. Так что случайной жертвой никак ее нельзя назвать. Она совершенно не случайно оказалась рядом с Маркеловым и, конечно, совершенно не по тем причинам, которые пыталась озвучить одна совершенно неприличная газета с Пушкинской площади. А по причинам вполне политическим и связанным с общественной борьбой, с ее пониманием журналистской профессии.

Что довольно редко происходит, и что произошло как раз с Настей, это когда журналист переходит какую-то черту и становится не совсем уже журналистом. В свое время Степанов, в 94-м году работавший ответсеком «Новой газеты», тогда еще «Новой ежедневной», говорил мне: «Тупикин, мне непонятно, ты вообще агент “Новой газеты” в общественном движении или агент общественного движения в “Новой газете”»? Я его успокаивал тогда, потому что даже когда пишешь о ком-то с любовью и о ком-то с ненавистью, врать при этом все равно неинтересно и потому вроде не так важно, что ты занимаешь чью-то сторону. Но вообще он тогда верно ухватил проблему, верно догадался: я, конечно, играл за общественное движение. Так вот, Настя, по-моему, также знала, на чьей она стороне, и, в общем, свою работу журналиста она воспринимала именно в этом контексте. Понимала, что, кому многое дано, с того много и спросится, понимала, что дано ей много и что нужно отвечать по-серьезному.

Одним словом, этой некоторой несерьезности, что свойственна мне, как старому панку, в ней совершенно не было. Она была хотя и веселым, но совершенно серьезным человеком. Думаю, она действительно серьезно собиралась заниматься разоблачением нацистов. И наверное, уже начала этим заниматься. А со мной, несерьезным, понятно, не делилась.

Еще она была такой полуночницей и очень работоспособной какой-то. Я помню, однажды (это была середина ноября, уже после нападения на Бекетова) мы с ней говорили полтора часа в чате. Что-то между половиной пятого и шестью утра. Я собирался ложиться, а ей надо было как раз идти на суд. Я как-то постеснялся спросить, зачем, думал – по поводу какой-то очередной акции, на которой Настя попала по административке в милицию. А выяснилось, что это был суд над Тесаком (Марцинкевичем), на который она как журналистка должна была пойти. Потому я и не сразу, а только потом понял контекст ее слов: «Подходил там ко мне один дядечка и говорит: “А вы в «Новую»- то, конечно, напишите, чего уж там взять с «Новой», а вот в ЖЖ – не надо”». То ли ФСБшник это к ней какой-то подходил, то ли, может, других каких спецслужб сотрудник. А не спала она тогда потому, что «Автоном» верстала.

Настя, будучи серьезной и ответственной, была скромна и проста в общении. Весной 2007-го, еще до личного с ней знакомства, я нашел в сети ее ЖЖ. Дневник у нее был не особо-то популярный, я обратил на него внимание через какие-то перекрестные ссылки, мне показалось, что она умно повела себя в сетевом споре, которым и я интересовался. Полез в ее дневник, посмотрел, он представился мне таким очень личным и немного загадочным, человеку, с ней незнакомому, далеко не все там было понятно. Я нашел какие-то ее стихи, они мне искренне понравились, и я написал ей, что этот твой стих я бы в свой анархистский самиздат хотел бы взять, если ты не против. Она ответила, что, конечно, не против – бери. Но, вообще-то, говорит, это не одно стихотворение, а несколько, это хокку, просто выложены подряд, и они вообще про разное. Спустя несколько месяцев мы с ней познакомились на моей лекции, но она не призналась, что это были ее стихи и ее ЖЖ, я узнал об этом только осенью.

То, что она делала летом 2008-го в Ясном проезде, где она помогала жителям общежития, незаконно выселяемого сотрудниками УФСИН, тоже в обычную журналистику не особо вписывается. Как она залезла в этот блокированный «силовиками» дом, я вообще не понимаю, по трубе, что ли, в окно, но как-то залезла внутрь. И там внутри она некоторое время продержалась, вела репортажи, вывешивала их в сеть. Там ее в итоге и задержали, вместе с другими людьми она провела сутки в милиции.

Настя вообще впрягалась во всякие «траблы», в проблемы. У меня был один некоммерческий проект, где нужна была техническая, «непочетная» помощь разных людей. Славы на этом уж точно получить было невозможно, а денег – тем более. Но она, похоже, никогда от подобной загрузки не отказывалась и потому сразу «нашлась». Осенью 2008 года она уволилась из «Известий», уже понятно было, что наступает кризис, а она вообще-то не москвичка, ей надо снимать комнату и платить за нее, т.е. надо зарабатывать постоянно. И на всякие не связанные с зарплатой вещи, понятно, меньше времени остается. Я и сам очень сомневался в своем проекте, я понимал, что не только у нее проблемы с деньгами, со временем, я серьезно сомневался в его осуществимости. Но Настя мне сказала: «Нет-нет-нет! Отказаться? Что ты? Я же тебе обещала. Я ведь не дала отбой, значит, так все и будет, я буду тебе помогать обязательно, и обязательно сделаем».

И Маркелов так же себя вел. Такой же алгоритм.

Трудно говорить, но он мне напомнил об одном важном затянутом мною проекте при последней нашей встрече, и с такой тяжкой укоризной, без шутки: «Что же ты, Влад?! Ну, нельзя же так! Ну, ты когда уже обещал...» С моей стороны были повинные слова, я и думать забыл, что Стас может помнить об этом деле, а он вот напомнил мне, как и всегда напоминал. Он всегда все помнил.

30 ноября 2008 года и несколько дней после

В 2008 году 30 ноября выпало на воскресенье. В Москве на Чистых Прудах был заявлен митинг против нападений на общественных активистов (в середине ноября 2008-го было несколько знаковых нападений одновременно – на журналиста и активиста Михаила Бекетова в Химках, на социологиню и активистку Карин Клеман в Москве, на профсоюзного лидера Алексея Этманова под Питером, плюс нападения на других активистов в Подмосковье и не только, всех случаев я сейчас уже и не упомню).

На митинге было человек 300 и впервые, кажется, пришли на общий, не-анархистский и не-левацкий митинг многие молодые антифа, помню их транспарант с эмблемой Антифашистского действия, маски эти, ныне столь популярные по гриппозной теме.

Выступали много кто, в том числе и Стас Маркелов. Собирался даже и я взгромоздиться на трибуну (хотя в целом я не митинговый, конечно, оратор, я себя лучше чувствую в аудиториях, покрыть которые голосом можно и без микрофона), но когда услышал речь адвоката Маркелова, подумал: да ну, зачем я буду теперь повторяться, Стас все отлично сказал.

Я дождался окончания митинга. Было холодно, я искал, с кем бы пойти в какой-нибудь кабак, выпить чаю или чего там (тогда я еще пил алкоголь). Подобралась компания, почти случайная, человек десять. Среди них – Стас и Настя. Мы пошли в «Билингву», на второй этаж, на балкончик, сдвинули два стола, стали соображать, что заказывать. Ко мне сразу пристали с каким-то вопросом по истории левого движения, я погрузился в объяснения и половину или более общего разговора прослушал. Пока не договорил, прервал процесс вещания я только однажды, когда Настя принесла пару кувшинов пива и сказала, что угощает: у нее день рождения, 25 лет. Это было сюрпризом для всех: никто этого не знал заранее, подарков не приготовил. Я вспомнил тогда свои 25: «Ого, – думаю, – взрослая уже!» Мы, конечно, провозгласили тост за именинницу, поулыбались и погрузились снова в свои разговоры и разговорчики. Стас все время отвлекался: даже сюда, в «Билингву», к нему приходили и приезжали клиенты, он уходил с ними в другой конец заведения, где было тише и не было лишних ушей, разговаривал. Я, наконец, завершил свою мини-лекцию и одним глотком осушил чуть ли не полкружки.

Сидели мы за столом не очень долго, может, часа два. Потом разошлись кто куда. Я пошел на собрание в другой кабак, Настя, кажется, совершенно не захмелевшая (она пила, впрочем, не пиво, а какое-то вино из бокала, может быть, шампанское), поехала куда-то праздновать дальше.

В другой раз мы увиделись с ней 6 декабря в гостиничном комплексе «Измайлово», в одном из цокольных этажей, где проходила разговорная часть фестиваля «Антикапитализм-2008». Мы должны были вместе вести медиа-секцию. Я заявился минут за тридцать до ее начала, увидел Стаса, он поздоровался со мной, не без гордости, широким жестом показал на стопку ризографических брошюр в красных обложках – ту самую «Красную книгу антифа», которую, теперь об этом можно уже говорить, он сам и написал. Я, как всегда, был увлечен какими-то девочками и женщинами, кокетничал, здоровался за руку то с одной, то с другой, так что невеселые вещи о том, что ему снова угрожают нацисты, Стас рассказал в этот вечер не мне, и разговор этот был передан мне только несколько дней спустя, после моего возвращения из Петрозаводска.

Мы вышли с Настей покурить на лестницу и решить, как будем вести секцию медиа. Настя курила не помню какую марку, я чередовал вкусные самокрутки и злые фабричной выделки горькие сигариллы без фильтра (тогда я еще курил).

Мы вроде договорились уже к концу второй, но все же я не выдержал и скрутил себе третью цигарку. Почему-то я нервничал, вроде бы беспричинно.

Когда мы уселись с Настей в так называемом «президиуме» – за стол с торцевой части, лицом к залу, – все пошло не так. Настя спонтанно решила, что наши вводные речи по 10 минут каждому, на которых мы сошлись только что, не нужны, что надо сразу предоставить слово залу. Я был с этим не согласен, мы поругались прямо при всех, в «президиуме», теперь уже больше нервничала Настя: я, в общем, обидел ее.

Как-то секция прошла, мне надо было бежать на поезд, я наскоро попробовал заполировать с Настей конфликт и вроде бы это получилось. Но все равно совесть у меня была нехорошая и потому вопрос о возможном совместном участии в новой анархистской газетке, который мы предварительно обсуждали с ней в октябре или в ноябре, я решил отложить до Нового года, а вернее, до посленовогодней второй половины января.

Так вышло, что эта встреча с Настей была последней. Я много писал в декабре и январе, много разъезжал (в Петрозаводск, в Питер, не помню, может, и куда-то еще), пропустил несколько уличных акций, в которых Настя участвовала. 1 или 2 января она звонила мне, спрашивала, не знаю ли, кому можно прямо сейчас продать одну важную новость. Был Новый год, я даже не спросил, о чем она, дал чей-то телефон и пожелал удачи. И это был последний телефонный разговор с Настей.

19 января 2009-го я был уверен, что увижу ее на Курском вокзале, где анархисты проводили контракцию против антимигрантской акции МГЕРа (Молодая гвардия «Единой России»). «Коммерсантъ» сообщил на другой день, что я был там задержан: неправда, я отличился иным образом – помог спасти из лап МГЕРовцев одну нашу активистку, которую они пытались прямо на перроне похитить. Там были разные наши ребята и девчонки, и около двадцати из них действительно были задержаны милицией, но Настя там не появилась и задержана, соответственно, не была. И репортаж не написала. В этот день она почему-то решила пойти на пресс-конференцию Стаса Маркелова, хотя со многими его делами и так была хорошо знакома, так как готовила подробное интервью с ним для «Новой газеты».

Все знают, что было дальше: с этой пресс-конференции Анастасия Бабурова и Станислав Маркелов не вернулись. Их остановили выстрелами в головы, в упор.

Каким он был

Голованов Василий. Viva, анархия!

Давно не писал в газету. И вдруг проняло. В связи с гибелью адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой.

Желание это понятно, и главное – об этом событии все написали уже на следующий день. Я о другом. В какой-то статье выбор Насти – а она была анархистской – был назван «маргинальным». Вот тут мне захотелось написать что-нибудь в духе неполиткорректности.

Почему анархизм – маргинален? Я вырос при коммунистах, которые превратили идею народовластия, идею правды и справедливости на земле в кровавую баню, ложь, помноженную на ложь и старческий маразм последних своих лет. Они – не отбросы истории, не маргиналы?! Мне присудили медаль «За защиту демократии»; я отказался от медали. Я не защищал демократию. Я защищал свое достоинство, свою свободу. И видел потом, как демократы последовательно просрали и свободу, и реформы, подавили (простым налогообложением) свободное предпринимательство и деятельно включились в передел страны.

Кто они после этого? Не маргиналы?! Я видел, как укрепляется «вертикаль» единороссов, которые пришли во власть как рачительные хозяева, а в результате только отогнали олигархов от корыта и приложились сами-с... И уж закрутили винты... Чтобы ни одна сволочь... Кроме них... Я не говорю про нынешних оппозиционеров – зюгановцев, элдэпээровцев, нацболов... Жеваный пар, вчерашние амбиции, не о чем говорить...

Я считаю себя анархистом со студенческих лет. Как-то почитал, попал в традицию: Лао-цзы, Толстой, Кропоткин... Теперь мне уже сорок восемь, но я по-прежнему думаю, что анархизм – это достаточно серьезный выбор. Не политический. Гораздо более глубокий, архетипический, в основе которого лежит не логика, а чувства: чувство высокой внутренней свободы и обостренное чувство социальной справедливости и несправедливости.

Выбор в пользу анархизма – выбор независимо мыслящего человека. Разумеется, чтобы быть свободным и мыслящим, необязательно быть анархистом. На наше счастье, мир божественно разнообразен. Но свободный и мыслящий человек был и остается главным оппонентом власти, особенно – «вертикальной», имперской. Политическая программа анархизма, выражаемая одним словом – «самоорганизация», – прекрасно понятна физикам, биологам, специалистам по синергетике, но начисто вымарана из сознания электората желанием «порядка», «сильной руки» и другими словосочетаниями, с которых начинается фашизм. Значит, анархисты – не на маргиналиях (что буквально значит: на полях) нынешней политической жизни; они вне ее и впереди.

Происшедшее убийство – ужасно. Потому что думающий индивид – это результат очень виртуозной и длительной селекции. А тут погибло сразу двое... В такие минуты бывает страшно за страну, в которой мы живем. За партию власти и порожденные ею и ФСБ политические креатуры, разыгрывающие перед народом спектакль, именуемый «политической жизнью». За их понятия о свободе, когда 99%, СМИ представляют собой инструменты особо циничного оболванивания народа. Когда любой гаишник, да и вообще любой мент, может недовольным окриком превратить в ничтожество любого гражданина РФ. А любой «Марш несогласных» вызывает определенно фашистские интенции власти. Страшно за те понятия о «социальной справедливости», в которых мы живем. Когда горстка олигархов, поделивших природные ресурсы страны, может позволить себе скупать недвижимость и футбольные команды в Европе, а большинство населения за пределами Москвы не имеет гарантированного права на труд и сколько-нибудь достойной оплаты этого труда. Когда кукла «Барби», «облаченная в платье с 44 бриллиантами круглой огранки», продается (и покупается!) за 100 000 долларов, а содержание больного в клинике областного формата стоит от 50 до 100 рублей в день. Когда чиновники лепят себе дома «по миллиону евро за коробку» и вовлекают в эту «погоню за миллионом» всю нацию, которая уже (целиком или в значительной части?) элементарно разучилась работать... И все это – не обсуждается. И никому не стыдно. И даже не страшно.

Ибо все изменится. Уже скоро, через 10–15 лет. Однажды я выступал в школе и спросил старшеклассников: «Откуда придет трындец вашему поколению?». «От вашего поколения!» – последовал бодрый ответ. «Но эта штука никогда не приходит из прошлого – только из будущего». – «Тогда от наших детей?» – «Честно говоря, судя по вашим взглядам на жизнь, по вашим запросам и неумению мыслить, я думаю, что именно на вас-то все и лопнет – вы сожрете Землю и даже не заметите этого».

Самое опасное во власти – это мозговой спазм, судорога, вызванная стремлением удержаться, неспособность хотя бы одним глазком заглянуть в будущее. Сейчас, в разгар экономического кризиса, мы наблюдаем конец виртуального мира, мира дутых ценностей и дутых цен на них – и видим вместе с тем совершенно растерянное, испуганное человечество. Мы видим, как, пытаясь выбраться из кризиса, сильные мира сего вновь стараются навязать свои привычные ценности, привычную стратегию наживы и передела ресурсов новому, глобальному миру планеты Земля, который не может больше жить по этим законам. Все продвинутые мыслители на рубеже тысячелетия говорили об этом. Но кто во власти читал их? Кто хотя бы пробежался по клавиатуре книг С. Грофа – В. Налимова – Ф. Капры – Н. Моисеева? Ментальная действительность завтрашнего дня будет отличаться от сегодняшней больше, чем сегодняшняя – от Средневековья. И главной темой тысячелетия будет – построение экологически устойчивых экономик, сообществ и социальных институтов. Если нет – трындец. А если да? Тогда все, решительно все должно измениться: отношение Земле, к живому вообще, к себе как к человеку, к своей миссии, к потреблению, к объему допустимого богатства, к своему автомобилю, к ближнему, даже если он не Христос, а беженец из экологически и социально терпящей бедствие страны. Государство тоже станет иным: может быть, оно станет тонко и сложно организованной, многоуровневой, экологически устойчивой самоорганизующейся живой системой. Не знаю ни одного анархиста, которому надо было бы объяснять это.

И ни одного представителя власти, который бы с этим согласился.

Что ж – время коротко и ждать недолго. Но потому я так и скорблю о вас, погибшие брат и сестра мои, мыслящие цветы! Перед миллионами загнанных или добровольно ушедших в бездумие я славлю вас!

И да здравствует анархия!

Новая газета. 15.02.2009

Каким он был

Эпилог

Смерть – похороны – поминки – девятый день – сороковой... Таков заведенный порядок прощания с человеком, путь к небытию и забвению.

Однако с некоторыми людьми бывает иначе. То, что происходит после смерти человека, – как с ним прощаются, где и как его поминают, вскрывает и высвечивает суть и смысл его жизни.

Первой реакцией на убийство Стаса Маркелова и Насти Бабуровой было потрясение, действия людей – спонтанными. Разумеется, никто не испрашивал никаких санкций у властей. 20 января в полдень в Москве сотни людей пришли с цветами на место убийства, к дому 1 по Пречистенке; милиция вяло пыталась этому препятствовать. Неразрешенные шествия прошли 23 января по улице Большая Покровка в Нижнем Новгороде, и 28 января в Кирове – милиция не вмешивалась, и обошлось без задержаний. В Барнауле 21 января милиционеры заранее ждали на месте сбора, и хотя люди заметили, что это все равно что похороны, – «не получают же разрешение, когда хоронят!» – милиционеры проверили и переписали у всех документы. Замешательство властей было недолгим: 8 февраля в Москве на бульварах дежурили около сорока автобусов с ОМОНом и внутренними войсками, и после того, как группа молодых людей пришла на место убийства и возложила цветы, их задержали – милиционеры заявили, что те «находились на месте начала запрещенного мероприятия».

Шествия и акции памяти – пусть по преимуществу немногочисленные, – спонтанно прошли в десятках городов по всей России. Где-то смысл акций определялся местом их проведения, где-то – лозунгами.

В Барнауле люди пришли к памятнику «От борющихся – павшим борцам за социализм», в Тюмени – к монументу «Борцам революции». Однако в Сочи и в Уфе акции прошли у памятников жертвам политических репрессий.

«Фашисты убивают – власти покрывают!», «Государство – убийца!», «Ваше молчание оправдывает убийство», «Имя России – Стас Маркелов!», – под такими лозунгами прошел марш 15 февраля в Москве. Определеннее всего об ответственности государства говорила акция 8 февраля в Санкт-Петербурге: к стене «Большого дома» на Литейном проспекте прикрепили доску с надписью «Здесь решают, сколько и кому жить», поставили портреты убитых, венок, положили живые цветы и зажгли свечи. «Нет политическим убийствам!», «Их убила система!» – вот лозунги саратовской акции 1 февраля. Но системой стали и сами безнаказанные убийства общественных активистов: 27 января в Воронеже на брусчатку положили обведенные белым контуром черные силуэты с именами Стаса, Насти, Анны Политковской, Магомеда Евлоева и Ильи Бородаенко.

Акции памяти прошли и за пределами России – у российского посольства в Киеве, у консульств во Львове, в Минске и в Берлине. В Салониках греческие анархисты на час заблокировали российское консульство. Памяти убитых был посвящен прошедший 7–8 февраля в Севастополе, на родине Насти, юношеский турнир Украины по греко-римской борьбе. В Риме люди собрались почтить память Станислава Маркелова и Анастасии Бабуровой на площади Кавур, напротив Дворца правосудия, а в Париже – у фонтана Невинно убиенных.

Невинно убиенных? Жертв?

Бойцов, павших в войне с фашистами, с государственным террором, с социальной несправедливостью.

Разумеется, собирались и друзья убитых – на девятый и на сороковой день в Сахаровском центре. А 20 мая, в день, когда Станиславу Маркелову исполнилось бы 35 лет, мы собрались в московском Доме журналиста, чтобы вспомнить живого человека, мудрого и веселого товарища, масштаб и многогранность личности которого мы только начинаем осознавать.

Каким он был

Краткие сведения об авторах воспоминаний

Алленова Ольга Владимировна, журналистка, «КоммерсантЪ»

Бергалиева Ирина Максутовна, лидер движения «Общежития Москвы и Московской области»

Былевский Павел Геннадьевич, журналист, коммунист

Вайнманн Утэ, журналистка, политолог, левая активистка

Витни (Ольга Игоревна Швынденкова), участница Прямухинской вольной артели

Ганнушкина Светлана Алексеевна, преподаватель математики, правозащитница, «Гражданское содействие», «Мемориал»

Голованов Василий Ярославович, писатель, историк, журналист

Дамье Вадим Валерьевич, политолог, историк доктор исторических наук, сотрудник Института всемирной истории РАН, анархист

Желенин Александр Сергеевич, политолог, журналист, левый активист

Измайлов Вячеслав Яковлевич, военный обозреватель «Новой Газеты»

Кудюкин Павел Михайлович, активист социал-демократического движения, историк, политолог, доцент ВШЭ

Кучинский Максим Геннадьевич, этнограф, эколог, анархист

Леонтьев Ярослав Викторович, историк, доктор исторических наук, преподаватель МГУ им. Ломоносова, левый активист

Лозован Дмитрий Александрович, анархист

Митина Дарья Александровна, журналистка, коммунистка

Пономарёв Лев Александрович, физик, правозащитник, «Движение за права человека»

Ракитский Борис Васильевич, социолог, экономист, доктор экономических наук, активист социал-демократического движения

Рублёв Дмитрий Иванович, историк, кандидат исторических наук, преподаватель Московского государственного университета природообустройства, журналист, анархист

Рябов Пётр Владимирович, философ, историк, кандидат философских наук, преподаватель МПГУ, анархист

Санникова Елена Никитична, участница диссидентского движения, правозащитница

Сызганов Василий Васильевич, адвокат, «Институт Верховенства Права»

Таубина Наталья Евгеньевна, правозащитница, Фонд «Общественный вердикт»

Тарасевич Григорий Витальевич, журналист, «Русский репортер»

Трусевич Ольга Георгиевна, архивист, правозащитница, «Мемориал»

Тупикин Владлен Александрович, историк, журналист, анархист

Федотова Ирина Михайловна, журналистка Франческа (Иванова Ольга Викторовна), журналистка, левая активистка, комиссар Лагеря им. Че Гевары

Черкасов Александр Владимирович, инженер, журналист, правозащитник, «Мемориал»

Чирикова Евгения Сергеевна, лидер «Движения в защиту Химкинского леса»

Щербакова Людмила Александровна, преподаватель иностранных языков, сотрудница «Мемориала»

Яковлева Наталья Александровна, директор «Независимого прессцентра»