Кропоткин Петр. Речи Бунтовщика
1906, источник: здесь. Вниманию читателя предлагается одна из первых основных работ выдающегося отечественного философа, историка и общественного деятеля, теоретика анархизма П. А. Кропоткина. Написанная в 1885 году за границей, она была впервые опубликована на русском языке в 1906 году. Автор не только вскрывает язвы буржуазного общества и обосновывает неизбежность грядущей революции, но и исследует пути, ведущие к подлинному равенству людей, намечает свой идеал будущего общества. Книга адресована философам, историкам, политологам, а также всем, кто интересуется наследием русской общественной мысли и кому небезразлично будущее нашего Отечества.

Предисловие
Петра Алексеевича Кропоткина по праву можно считать одним из наиболее выдающихся классиков анархистской мысли. Он не сражался на баррикадах во время революций, как Михаил Бакунин, не был руководителем повстанческих анархистских армий, как Нестор Махно и Буэнавентура Дуррути. Петр Алексеевич был выдающимся теоретиком, одним из создателей концепции анархо-коммунизма. Его идеи с конца XIX в. и по сей день оказывают влияние на массовые социальные движения, борющиеся за социальную справедливость и свободу личности. Учеником Кропоткина считал себя Нестор Махно, руководитель Революционной повстанческой армии Украины (противостоявшей в 1917—1921 гг. белым, красным, украинским националистам), пытавшийся осуществить анархистский социальный эксперимент на Украине. Идеи Кропоткина далеко не безуспешно пытались воплотить на практике и испанские анархисты в 1936—1939 гг., противостоявшие в годы гражданской войны в блоке с различными левыми силами диктатуре Ф. Франко. Разработанная Кропоткиным концепция анархо-коммунизма до наших дней является основополагающей для анархистского движения во всем мире. Впрочем, влияние идей Петра Алексеевича не ограничивается анархистским движением. Ученый-энциклопедист, он оказал серьезное влияние на развитие естественных и общественных наук. Как географ он известен участием в многочисленных экспедициях в Сибири, Маньчжурии, на Дальнем Востоке в 1860—1870-е гг. В области геологии Петр Алексеевич является одним из создателей ледниковой теории. В области биологии и социологии он известен в качестве автора концепции ”биосоциологического закона”, гласящего, что внутривидовая взаимопомощь (”инстинкт общительности”) является одним из наиболее важных факторов эволюции животного мира. Идеи Кропоткина во многом пересекаются с принципами современных экологических движений. Петр Алексеевич был одним из первых социальных мыслителей, доказывавших, что корни социального поведения, альтруистической этики человека, гармоничной жизни следует искать в природе, разрыв же с ней неизбежно ведет к деградации и гибели человечества. Столь же интересны и экономические идеи Кропоткина, обосновывавшего необходимость преодоления стихии рыночной экономики, но при этом, вслед за М. А. Бакуниным, предупреждавшего об опасности установления господства бюрократии. Системе государственного социализма, популярной в конце XIX начале XX вв., Петр Алексеевич Кропоткин противопоставлял идею самоуправления трудящихся на производстве и демократического планирования, основанного на заказах потребителей. Развиты в его трудах и идеи преодоления индустриального централизованного производства, перехода к экономике сетей. В качестве альтернативы этой системе он предлагает переход к экономике сетей, малым и гибким технологиям, интеграции интеллектуального и физического труда, соединения производства с потреблением, индустрии с сельским хозяйством. В конце XX — начале XXI вв. эти идеи, во многом, востребованы современными ”левыми” и нашли своих продолжателей в лице теоретиков экосоциализма А. Горца и М. Букчина. 
 Оскар Уайльд считал жизнь Кропоткина ”совершенной жизнью”, а Бернард Шоу назвал его ”одним из святых столетия”. И действительно, его жизнь раскрывает в нем личность, исключительную по своим нравственным качествам. Кропоткин родился в 1842 г. в семье генерал-майора. Представитель знатного княжеского рода, ведущего происхождение из династии Рюриковичей, получивший прекрасное образование, добившийся в молодые годы больших успехов в географических исследованиях, он отказался от блестящей военной и научной карьеры и посвятил себя революционному движению. В выборе своего жизненного пути он, как и многие революционеры-народники, руководствовался этическими принципами. Ведущую роль здесь сыграло осознание долга перед крестьянством, за счет труда которого столетиями жило российское дворянство и представители других привилегированных слоев общества. И это не был выбор юнца, увлекшегося громкими радикальными идеями и интеллектуальными изысками. Служивший офицером в Сибири и там лично расследовавший дела о злоупотреблении властью, работавший над проектами реформ, Кропоткин на практике пришел к выводу о необходимости коренного изменения существующей политической и экономической системы. С 1872 г. в Швейцарии он примыкает к анархистскому движению и вступает в I Интернационал. Затем — становится одним из руководителей народнической анархистской организации ”чайковцев”, ведет пропаганду среди рабочих. 
 Кропоткин неоднократно подвергался преследованиям со стороны правительства. В 1874-1876 гг. он был в заключении в Петропавловской крепости, в 1883—1886 гг. находился во французских тюрьмах. С лета 1876 г., совершив побег из тюремного госпиталя в Санкт-Петербурге, Кропоткин скрылся за границу. В эмиграции он участвовал в деятельности анархистского и социалистического движения Швейцарии, Франции, Англии, оказывал серьезную помощь российским анархистам. Здесь были написаны главные книги его жизни, среди которых: ”Хлеб и воля”, ”Современная наука и анархия”, ”Взаимопомощь как ведущий фактор эволюции”, ”Великая французская революция”, мемуары ”Записки революционера”, исследование ”В русских и французских тюрьмах” и др. 
 Лишь Февральская революция 1917 г. дала возможность Кропоткину вернуться на родину. Считая ошибочным поддерживать революцию в условиях Первой мировой войны, временно отойдя от политики, он все же остался анархистом. Так, заявив, что считает ”ремесло чистильщика сапог более честным и полезным”, он отверг предложение председателя Временного правительства А. Ф. Керенского, который был готов назначить Петра Алексеевича на любой министерский пост. Кропоткин поддержал Октябрьскую революцию 1917 г., категорически протестуя против вооруженного вмешательства стран Запада в ход Гражданской войны в России. При этом он осуждал и диктатуру большевистской партии, подавление свободы слова, политику ”красного террора”. Кропоткин неоднократно хлопотал перед В. И. Лениным об освобождении арестованных анархистов, общественных деятелей, представителей интеллигенции. Весной 1918 г. с семьей он переехал в город Дмитров. Здесь, несмотря на слабое здоровье и голод, продолжал работать над главным трудом своей жизни, ”Этикой”. В феврале 1918 г. Петр Алексеевич Кропоткин скончался и был похоронен на Новодевичьем кладбище в Москве. 
 ”Речи бунтовщика” — это большой теоретический труд Кропоткина, в котором он впервые сформулировал в целостном виде свою концепцию анархического коммунизма. В нее вошли статьи, написанные Петром Алексеевичем в 1879—1882 гг. для анархистской газеты ”Бунтовщик” (”Le Révolté”), которая и дала название книге. ”Речи бунтовщика” впервые вышли в 1885 г., в годы пребывания Петра Алексеевича во французской тюрьме. 
 На страницах этой книги читатель найдет немало интересных мыслей, актуальных и в наши дни. Чего стоит хотя бы данная в главе ”Представительная демократия” критика парламентаризма, некомпетентности депутатов, предвыборных махинаций, манипуляций сознанием избирателя со стороны политиков. Безусловно, заслуживают внимания мысли Кропоткина о необходимости развития в различных странах, регионах производства, ориентированного на потребности местного населения, а не только на конъюнктуру рынка. Очень актуальная для современной России и других стран мира проблема преодоления ориентации на добычу и продажу ресурсов уже в то время была осознана Кропоткиным. Кстати, в ряде своих работ он предрекал и грядущий экономический подъем стран Юго-Восточной Азии, и даже интенсивное экономическое развитие Китая, постепенно превращающегося в производителя потребительских товаров для всего мира. ”Что же будет, — писал он в 1905 г., — когда и китайцы начнут подражать японцам и также начнут наводнять всемирный рынок своими ситцами, шелками, железом и машинами”[1] .И отвечал на этот вопрос: ”Судя по тому, что мне пришлось видеть в этой стране, я убежден, что раз китайцы начнут работать на европейских машинах — а они уже начали, — то они будут производить с большим успехом и в большем масштабе, чем японцы. ...Китай никогда не будет серьезным потребителем Европы, так как может производить сам гораздо дешевле. Когда китайцы возымеют потребность в товарах европейского образца, они начнут вырабатывать их сами. Беда будет Европе, если она все еще будет рассчитывать на иностранных потребителей в то время, когда в Китай проникнет паровая машина”[2] 
 Весьма актуальны и предлагаемые на страницах книги идеи организации общественного самоуправления коммун, объединений жителей городов. Их задача — освободить граждан от всевластия бюрократии, весьма часто злоупотребляющей своим общественным положением. В наше время мы наблюдаем подобные тенденции в современных социальных движениях. Их участники в 1960—2000-х гг. весьма часто выстраивали структуру своей организации на основе полновластных общих собраний граждан и подконтрольных им советов делегатов. Наиболее яркими примерами здесь можно считать массовые антикапиталистические движения в иракском Курдистане (1991), Албании (1997), алжирском регионе Кабилия (2001—2002), Аргентине (2001—2002), рабочие и студенческие движения во Франции против реформы образования (весна 1995 г.) и контракта ”первого найма” (январь—апрель 2006 г.). 
 ”Свобода — не именинный подарок. Ее нужно взять, даром она никому не дается”, — такова центральная мысль учения Кропоткина. И достаточно своевременной можно считать эту мысль для сегодняшних дней. Современный человек в условиях нарастания социально-экономических, экологических, геополитических проблем сталкивается с необходимостью не только защиты своих прав и интересов, но и поиска социальной альтернативы. Книга П. А. Кропоткина дает полноценный материал для таких поисков. 
 Кандидат исторических наук Д. И. Рублев

Современное положение
Несомненно, мы идем большими шагами к революции. Разразившись в одной стране, она, как в 1848 году, перейдет в соседния и, охватив весь мир, переродит современное общество и даст ему новые источники жизни. 
 Для подтверждения этой мысли незачем ссылаться на свидетельства знаменитого немецкого историка Гервинуса[3] или известного итальянского философа Феррари[4], которые после основательного изучения современной истории убедились в неизбежности великой революции в конце этого века. Стоит только присмотреться к картине, развернувшейся перед нами за последние двадцать лет, приглядетъся к тому, что происходит сейчас вокруг нас. 
 Мы видим, что два господствующих явления ярко выступают на сером фоне окружающего: пробуждение народа на ряду с полным нравственным, умственным и экономическим крахом правящих классов и предсмертные судороги, немощные усилия имущих классов, стремящихся помешать этому пробуждению… 
 Да, пробуждение народа! 
 В удушливой, угнетающей атмосфере заводов и фабрик, в грязных харчевнях, под крышей чердаков, в подземных сырых галлереях рудников нарождается сейчас новый мир. В этой темной массе, которую буржуазия одинаково презирает и боится, но из недр которой черпают свое вдохновение великие реформаторы, — сегодня ставятся один за другим основные вопросы социальной экономии и политической организации; они горячо обсуждаются и получают новые решения, подсказанные чувством справедливости. Беспощадно врезываются эти новые люди в язвы современного общества. Нарождаются уже новые мысли, новые стремления, набрасываются новые концепции. 
 Высказываются самые различные мнения, самые разнообразные взгляды, но среди всеобщего хаоса все резче и резче выделяются две основных мысли: уничтожение частной собственности, коммунизм с одной стороны, и уничтожение государства, свободная коммуна, интернациональный союз трудящегося народа с другой. Два пути, ведущие к одной цели: равенству. Но это не лицемерная формула равенства, начертанная буржуазией на её знаменах, записанная в её кодексах и имеющая одну цель — порабощение производителя. 
 Это настоящее равенство: земля, капитал и труд для всех. 
 Напрасно правящие классы стараются подавить эти стремления пробуждающагося народа, напрасно сажают по тюрьмам, уничтожают все, написанное против них. Новые идеи все глубже и глубже проникают в сознание и овладевают сердцами, как мечты о свободной и богатой земле на Востоке овладевали некогда сердцами рабов, идущих в ряды крестоносцев. Мысль может дремать, но недолго, и если ей не дают выхода, препятствуют её свободному творчеству, она зарывается, правда, на время, но с тем, чтоб снова пробиться на поверхность еще живее и с большей стремительностью. Взгляните на пробуждение социализма во Франции, на это второе пробуждение в течение пятнадцати лет. 
 Волна, было павшая, подымается с новою силою. И как только первая попытка практического применения новых идей будет сделана, они предстанут во всей своей простоте, во всей привлекательности. Одна удавшаяся попытка — и сознание своей силы вдохновит народ на героический подвиг. 
 Момент настал. Все способствовало его приближению: нищета, голод и, главным образом, безработица, вырывающая мыслящего человека из тесного круга его мастерской и бросающая на улицу, где он сразу познает пороки и бессилие правящих классов. 
 А в это время что делают они, эти правящие классы? 
 Тогда как естественные науки развиваются с неимоверной быстротой и бесконечными открытиями напоминают прошлое столетие перед великой революцией; тогда как ежедневно человеку открываются новые горизонты в его борьбе с враждебными силами природы, — буржуазная социальная наука нема: она пережевывает свои старые теории. 
 Но, может быть, эти правящие классы прогрессируют в практической жизни? 
 О, нет! Они неистово перетряхивают лохмотья своих старых знамен, защищают эгоистичный индивидуализм, конкуренцию человека с человеком, нации с нацией, всемогущество централизующего государства. 
 Они переходят от протекционизма к свободе торговли и от свободы торговли к протекционизму, от реакции к либерализму и от либерализма к реакции, от атеизма к ханжеству и от ханжества к атеизму. Всегда запуганные, со взглядом, обращенным в прошедшее, они совершенно лишены способности создать что-либо более или менее прочное. 
 Вся их деятельность есть полное противоречие всем их обещаниям. Они обещали нам, эти правящие классы, обеспечить свободу труда — и отдали нас в кабалу фабрике и хозяину. Они взялись за организацию промышленности, сулили нам благосостояние — и дали бесконечные кризисы и нищету. Обещали просветить нас — и лишили возможности получать образование; обещали политическую свободу — и волокли от реакции к реакции; обещали мир — и привели к войне, к войнам без конца! 
 Вот все, что они сделали для нас. 
 Народ устал; он изнемогает, он спрашивает себя, до чего довело его управление вечно издевающейся над ним буржуазии. 
 Ответом ему служит современное экономическое положение Европы. 
 Кризис стал бедствием хроническим. Кризис хлопчато-бумажный, кризис металлургический, все кризисы разражаются сразу, чередуются непрерывно. 
 Миллионами исчисляется сейчас количество рабочих, оставшихся без работы; десятки тысяч ходят из города в город, прося подаяния или требуя с угрозами работы или хлеба. Как в 1787 году крестьяне бродили по дорогам Франции, не находя в этой плодородной стране клочка земли для обработки, так теперь рабочие остаются с пустыми руками, не находя материалов и орудий, необходимых для производства и захваченных горстью бездельников. Богатые промысла внезапно гибнут; большие города, как Шеффильд, становятся безлюдными. Нищета в Англии, где „экономисты” так старательно применяли свои принципы, нищета в Эльзасе; голод в Италии, голод в Испании; безработица повсюду, а с безработицей нужда, вернее нищета: посинелые дети, женщины, состарившияся к концу зимы на пять лет, болезни, косящия целые ряды рабочих. Вот до чего довел нас их режим. 
 И они нам говорят о перепроизводстве! Перепроизводство? Когда рудокоп, собирающий груды каменного угля, не имеет топлива в самую суровую зиму? Когда ткач, вырабатывающий километры материи, принужден отказывать в рубашке своим оборванным детям? Когда каменщик, воздвигающий дворцы, живет в конуре, а мастерице, изготовляющей роскошные наряды дам, нечем покрыться в стужу? 
 Это-ли они называют организацией промышленности? Это, вернее, тайный союз капиталистов для порабощения рабочих. 
 Капитал, этот продукт труда человеческого, не должен быть употреблен, говорят они, на земледелие и промышленность, как на предприятия слишком рискованные. 
 Но где он находит себе более выгодное помещение? Куда направляется он по выходе из несгораемых шкафов? Куда? Он идет на омеблировку гаремов султанов, на ведение войн, на поддержку русских против турок и в то же время турок против русских. Употребляется он на учреждение акционерных обществ, основанных не для производства чего бы то ни было, а имеющих целью через какие-нибудь два-три года кончить грандиозным крахом, конечно, после того, как тузы-основатели удалились, унося с собою миллионы — плата за инициативу. 
 Пойдет он также на постройку никому ненужных железных дорог в Сен-Готарде, в Японии или даже в Сахаре — лишь бы Ротшильды, инженер и подрядчик нажили на этом предприятии по несколько миллионов. 
 Но, главным образом, капитал идет на ажиотаж: на игру на бирже. Капиталист будет спекулировать на искусственном повышении цен на хлеб и на хлопок; он будет спекулировать на политике, на повышении государственных бумаг, вследствие ложно пущенного слуха о различных реформах или дипломатических переговорах; и, большею частью, агенты самого государства будут наживаться на этих спекуляциях. Ажиотаж, убивающий промышленность, вот настоящее положение, вот что они называют разумным ведением дел. Вот для чего мы должны, как они говорят, содержать их! 
 Экономический хаос достиг своего апогея. 
 Но скоро ему настанет конец! 
 Народ устал от бесконечных кризисов, вызываемых алчностью и хищностью правящих классов. Он хочет жить, работая, а не влачить бесконечные годы бедствия и нищеты, принимая унизительные подачки и имея впереди каких-нибудь два-три года, более или менее обеспеченного, изнурительного труда, всегда нищенски оплачиваемого. 
 Рабочий убедился в несостоятельности правящих классов; он знает, что эти дряхлые старики не способны понять его стремлений к новой жизни, не способны в то же время сами организовать промышленность, производство и обмен. Народ в скором будущем произнесет приговор над буржуазией и лишит ее правь. Он сам возьмется за свои дела, как только наступит благоприятный момент. Момент этот не заставит себя долго ждать. Его приближению способствуют как бедствия, подрывающия промышленность, так и полное разложение государств, разложение, происходящее на наших глазах с головокружительной быстротой.

Разложение государств
Если экономическое положение Европы может быть формулировано словами: промышленный и коммерческий хаос и несостоятельность капиталистического производства, — то политическое состояние должно быть охарактеризовано так: быстрое разложение и близкий крах всех государств. 
 Действительно, все они, от жандармского самодержавия России до буржуазной олигархии Швейцарии, большими шагами идут к разложению и, следовательно, к революции. 
 Дряхлые старики с морщинами на челе, с дрожащей поступью, изъеденные конституционными болезнями, неспособные приобщиться к новым потокам жизни, они бесцельно растрачивают жалкий остаток своих сил на взаимную вражду, на защиту отживших предрассудков, и этим ускоряют свою гибель. 
 Неизлечимая болезнь — болезнь старости и разложения — гложет их. 
 Достигнув в XVIII веке кульминационного пункта своего развития, старые государства Европы вступили теперь в фазу упадка. Государство — организация, в которой всеми членами и всеми делами управляют несколько человек, отжило свой век. Человечество вырабатывает уже новые формы общественной жизни. Народ стремится к разрушению власти, препятствующей его свободному развитию. Он хочет автономии провинций, коммун, рабочих союзов, основанных на взаимном добровольном соглашении, а не на предписанных властью законах. 
 Вот та историческая фаза, в которую мы уже вступили. 
 Если-бы правящие классы могли только понять современное положение общества, они, конечно, поспешили-бы стать впереди всех новых стремлений. Но, прожившие всю жизнь по старым традициям, не зная иного культа, кроме культа золотого мешка, они всеми силами противятся наплыву новых идей и этим самым неизбежно ведут нас к бурному потрясению. Народ предъявит свои требования под гром пушек, под треск картечи, при зареве пожаров. 
 Когда после падения средневековых учреждений, народились в Европе новые государства, они должны были заведывать лишь небольшим кругом общественных дел. Теперь же государство вмешивается положительно во все проявления нашей жизни. От колыбели до могилы мы все время в его тисках. Будь то центральное государство, автономные провинции или кантоны, общинное государство, оно преследует нас повсюду, налагает на нас свои цепи, предписывает нам свои законы. 
 Оно создает целые груды этих законов и предписаний, разобраться в которых не может самый искусный адвокат. Оно каждый день прилаживает что-нибудь новое к старой машине и создает сооружение настолько сложное, дикое и нелепое, что им начинают возмущаться сами его заправители. Оно содержит целую армию чиновников, пауков-взяточников, смотрящих на мир сквозь грязные стекла своих канцелярий, теряющих здравый смысл среди бесконечной путаницы канцелярских бумаг. 
 Это — шайка, имеющая одну религию — религию медного гроша, одну заботу — скорее примкнуть к той партии, будь она черная, лиловая или белая, которая гарантирует максимум оклада при минимуме работы. 
 Результаты — нам слишком хорошо известны. 
 Есть-ли хоть одна отрасль государственной деятельности, которою бы не возмущались все, имеющие к ней прикосновение, хоть одна отрасль, в которой государство, после многих веков существования и работы, не показало-бы полной своей несостоятельности? 
 Громадных, все растущих сумм, взимаемых с народа государством, не хватает на удовлетворение его нужд. Оно всегда живет на счет будущих поколений. 
 Государственные долги Европы достигли сейчас неимоверной цифры больше ста миллиардов, — ста тысяч миллионов франков. Если-бы доходы всех государств были употреблены на погашение этого долга, на это не хватило-бы и пятнадцати лет. Между тем, государства с каждым днем увеличивают свои расходы; каждая партия, стоящая у власти, создает новые должности для своих клиентов — это неизбежно. 
 Так обстоит дело во время мира. Когда же наступает война, государственные долги и дефициты возрастают неимоверно. И этому нет конца; нет выхода из этого лабиринта. Государства на всех парах идут к разорению, к банкротству, и не далек тот день, когда обнищавший народ откажется платить ежегодно банкирам четыре миллиарда процентов, объявит полный крах государств и пошлет этих самых банкиров пахать землю, если им хочется жить. 
 С существованием государства неразрывно связана необходимость войны. Государство должно быть сильным, сильнее соседей, иначе оно будет игрушкой в их руках. Оно должно способствовать разорению других государств, чтобы подчинить их своим законам, ввести свои торговые договоры и разбогатеть на их счет. Борьба за преобладание, основа буржуазной экономической организации, является в то же время основой и политической организации. Вот почему война стала естественным состоянием Европы. Войны прусско-датская, прусско-австрийская, франко-прусская, война на Востоке, в Афганистане — непрерывно следуют одна за другой. Предвидятся еще новые войны: Россия, Англия, Пруссия, Дания готовы сейчас направить друг на друга свои войска. Причин для войны есть еще лет на тридцать. 
 А война влечет за собою безработицу, кризисы, увеличение налогов, нарощение долгов. Кроме того, война — нравственный ударь для государства. После каждой войны народ убеждается в несостоятельности государства даже в его прямом назначении: оно едва защищает свою территорию; даже победителем оно терпит большой урон. Вспомните только брожение, вызванное войной 1871 года как во Франции, так и в Германии; вспомните недовольство, возникшее в России по поводу войны на Востоке. 
 Войны и вооружение ведут государства к гибели; они ускоряют их нравственный и экономический крах. Еще одна, две больших войны, и конец этим развинченным машинам. 
 На ряду с внешней войной — война внутренняя. 
 Признанное народом на условии — быть защитником слабых против сильных, государство стало теперь оплотом богатых против эксплуатируемых, хозяев против рабочих. 
 К чему она, эта огромная машина, именуемая государством? Препятствует-ли она эксплуатации рабочего капиталистом, крестьянина помещиком? Обеспечивает-ли нам свободу труда? Защищает-ли нас от ростовщиков? Дает-ли хлеба женщине, когда она водою старается утолить голод ребенка, плачущего у её истощенной груди? 
 Нет, тысячу раз нет! Государство покровительствует эксплуатации, спекуляции, частной собственности — этому продукту грабежа. Пролетарию же нечего ждать от государства; оно всеми силами стремится помешать его эмансипации. 
 Все — для паразита-хозяина; все — против работника-пролетария: буржуазное воспитание, развращающее ребенка, внушая ему предрассудки против равенства; церковь, затуманивающая рассудок женщины; законы, препятствующие обмену мыслей о равенстве и солидарности; деньги для развращения и подкупа апостолов пролетариата; наконец, тюрьма и каторга в избытке для тех, кого нельзя подкупить. Вот что такое „государство”... 
 Может-ли это итти так дальше? 
 Конечно, нет. Целый класс общества, самый многочисленный и единственный производящий, не может вечно поддерживать организацию, направленную всецело против него. Везде, — как под деспотическим игом России, так и под лицемерным правлением гамбетистов, — недовольный народ восстает. История наших дней — это история борьбы привилегированных правителей с угнетенным народом, требующим уравнения прав. Эта борьба составляет главную заботу правителей и всецело руководит их действиями. Не определенные принципы, не заботы о благе народа кладут они в основу новых законов и распоряжений, а исключительно стремления сохранить свои привилегии. 
 Эта борьба, одна, могла бы разрушить самую прочную политическую организацию. Когда же она происходит в государствах, идущих к упадку в силу исторической необходимости, когда эти государства ускоряют сами свою гибель, разрушая друг друга, когда они становятся ненавистными даже тем, кому они покровительствують, — в исходе борьбы не может быть сомнения. Народ найдет силы, чтобы освободиться от своих притеснителей. Гибель государств близка и неизбежна. Самый спокойный философ не может не видеть зарева грандиозной революции.

Необходимость революции
Есть эпохи в жизни человечества, когда чувствуется необходимость грандиозного потрясения, катаклизма, который пробудил бы общество от его вековой спячки. В эти эпохи каждый живой, мыслящий человек начинает сознавать, что так жить дальше нельзя, что должны наступить события, которые прервут нить истории, выкинут человечество из колеи, в которой оно погрязло, и поведут его по новым путям, к чему-то неизвестному, в поисках за идеалом. Чувствуется необходимость грандиозной, неудержимой революции, которая разрушит экономический режим, основанный на эксплуатации, спекуляции и обмане, и политическую организацию, построенную на господстве небольшой кучки, достигшей власти хитростью и интригами. 
 Эта революция обновит общество в его умственной и нравственной жизни и вдохнет в его мелочную, повседневную, развратную жизнь новую струю самоотверженных порывов и благородных стремлений. 
 В такия эпохи, когда самодовольная посредственность убивает мысль и преследует всякого, не преклоняющагося перед авторитетами, когда убогая нравственность и скудная добродетель людей золотой середины становится законом, когда везде царит низость и пошлость — революция становится необходимостью. 
 Лучшие люди всех слоев общества призывают бурю, чтобы она своим огненным дыханием очистила мир от чумы, заразившей его, уничтожила ржавчину, поедающую нас, увлекла в своем бурном порыве жалкие остатки прошлого, лишающие нас воздуха и света, и принесла всему человечеству новый поток молодости, честности и благородства. 
 В такия эпохи забывают о насущном хлебе, и люди, уставшие от неподвижности и тупости окружающего, задыхающиеся в смрадном болоте жизни, всеми силами стремятся к свету, к прогрессу, к обновленной, полной мысли и силы, жизни. История в своем прошлом дает нам яркий пример подобной эпохи: падение Римской империи. Человечество переживает сейчас такую же фазу глубокого перерождения. 
 Если революция неизбежна при современном экономическом и политическом строе, то она является прямо-таки необходимостью для полной переоценки всех наших нравственных устоев. 
 Ни одна форма общежития невозможна без нравственных связей и известных обязательств, налагаемых членами общества друг на друга и переходящих постепенно в привычку. Во всех организациях встречаем мы эти нравственные связи, эти социальные привычки. Особенно развиты они у первобытных народов, этих живых памятников того, чем было человечество на заре его жизни. 
 Но неравномерное распределение богатств, неравные условия, эксплуатация человека человеком, господство нескольких избранных над массами, подточили и разрушили с течением времени эти основы первобытной жизни народов. Промышленность, основанная на эксплуатации, торговля, держащаяся обманом, господство привилегированных, именующих себя „правительством”, не могут существовать рядом с принципами всеобщего равенства и единения, признаваемыми еще племенами, отброшенными на задворки так называемых цивилизованных государств. Какая может быть речь о солидарности между капиталистом и эксплуатируемым им рабочим? между командующим армией и солдатом? правителем и подвластным ему подданным? 
 Первобытная мораль, основанная на отождествлении каждого индивидуума со всеми ему подобными, уступила место лицемерной морали религии, которая старается софизмами оправдать эксплуатацию и рабство и для виду порицает лишь самые дикия и жестокия проявления господствующей власти. Религия освободила человека от его нравственных обязанностей по отношению к ближним и взамен этого внушила ему поклонение невидимой абстракции — Высшему Существу, расположение которого можно купить, хорошо заплатив его так называемым служителям. 
 Однако, отношения, установившияся в наше время между отдельными личностями, группами, нациями, континентами, налагают на человечество новые нравственные обязательства. По мере того, как исчезают религиозные верования, человек начинает сознавать необходимость некоторых обязанностей по отношению к тем, с кем ему приходится входить в сношения. Он понял, что его личное счастие всецело зависит от счастья всего человечества. Отрицательные принципы религиозной морали: „Не воруй, не убий”, уступают место более жизненным положительным принципам человеческой морали. Повеления Бога, которого можно всегда ослушаться, умилостивив его предварительно приношениями, заменяются теперь требованиями равенства и солидарности, гласящими: „Если ты хочешь быть счастливым, делай всем и каждому только то, что ты хотел-бы, чтоб тебе делали”. И этот простой положительный принцип, не имеющий ничего общего с предписаниями религии, открывает сразу человечеству обширное поприще для самоусовершенствования. 
 Необходимость изменить наши взаимные отношения, соответственно этому принципу, заставляет себя чувствовать с каждым днем все сильнее. Но ничто не может быть и не будет достигнуто в этом направлении, пока эксплуатация, господство, лицемерие и софизмы останутся основами нашей социальной организации. 
 Тысячи примеров могут быть приведены в подтверждение этого. Но мы здесь ограничимся лишь одним, — самым ужасным, — примером наших детей. Что делаем мы из них в современном обществе? 
 Уважение к детству, любовь к ребенку — лучшия качества, выработанные человечеством на всем его тяжелом пути от первобытного состояния к современному. Сколько раз приходилось видеть самого закоренелого преступника обезоруженным улыбкой ребенка! В наше время это уважение исчезает; ребенок стал у нас рабочим скотом или же, в лучшем случае, игрушкой для удовлетворения страстей. 
 Мы видели недавно, как буржуазия истребляет наших детей, заставляя их работать на заводах и фабриках[5]. Там их убивают физически. Развращенное же до мозга костей общество убивает их и нравственно. 
 Оно свело образование к бессмысленному заучиванию, которое, конечно, не может дать пищи возвышенным стремлениям и жажде идеала, проявляющимся в известном возрасте у большей части наших детей. Оно, напротив, всеми силами старается забить всякую талантливую, независимую и гордую натуру. Дети, более или менее сознательные, начинают ненавидеть школу, озлобляются и на всю жизнь замыкаются в себя или с отчаянием бросаются искать какого бы то ни было выхода своим страстям и стремлениям. Они жадно накидываются на романы, стараясь найти в них поэзию, которой не дала им жизнь; они зарываются в эту грязную, рыночную литературу, сфабрикованную для буржуазии по пятаку за строчку и, начитавшись, подобно молодому Леметру, вонзают нож в горло какому-нибудь ребенку, чтобы стать знаменитым преступником. Другие со страстью предаются гнусным порокам, и только те дети, у которых нет ни порывов, ни страстей, ни стремлений к независимости и самостоятельности, благополучно достигают конца. Они снабдят общество достаточным контигентом хороших буржуа, с их скудной нравственностью и убогой добродетелью. Это люди, которые, конечно, не станут таскать платков из карманов проходящих, но тем не менее будут с спокойной совестью, „честно” обворовывать своих клиентов. Они не предадутся сильной, безрассудной страсти, но будут исподтишка бегать к своим любовницам, чтоб развлечься и отдохнуть от однообразия семейного очага. Они всецело втянутся в засасывающее болото пошлости и будут вопить, как только кто-нибудь захочет дотронуться до плесени, покрывающей их. 
 Вот, что дает буржуазия своим сыновьям. Что же касается дочерей, она развращает их с раннего детства. Нелепое чтение, разодетые куклы, роскошные наряды, назидательный пример матери, беседы в будуарах, — все способствует тому, чтобы сделать из ребенка женщину, которая продаст себя тому, кто даст за нее большую цену. Ребенком еще она распространяет вокруг себя заразу: дети рабочих с завистью смотрят на эту девочку в роскошном платье, с изящной поступью, с манерами куртизанки в двенадцать лет. Если же мать добродетельна, на сколько могут быть добродетельны буржуа — тогда еще хуже. Девочка рано поймет цену двуличной морали, гласящей: „Люби ближнего, но грабь его, когда можешь! Будь добродетельна, но до известной степени, и т. п.”; она задохнется в этой атмосфере нравственности à la Тартюф и, не найдя в жизни ничего прекрасного, захватывающего и ценного, бросится в объятья первому встречному, лишь-бы он мог удовлетворить её потребностям роскоши. 
 Вглядитесь как следует в эти явления, вдумайтесь поглубже в их причины, и вы убедитесь в необходимости бурной революции, которая очистит современное общество и вырвет с корнем то зло, которое съедает человечество и служит источником заразы. 
 Пока среди нас есть паразиты, живущие нашим трудом под предлогом управлять нами, эти паразиты будут очагом чумы и разврата для общественной нравственности. Праздные люди всю жизнь ищут бессмысленных развлечений; чувство солидарности убито в них самыми основами их существования; преступный эгоизм развивается самой их жизнью; такие люди всегда склонны к самой грубой чувственности: они унижают и оскверняют все, к чему прикасаются. Своим золотом и животными инстинктами они развращают женщину и детей; они развращают искусство, театр, прессу; они готовы продать свою родину, продать её защитников и, слишком трусливые, чтобы сами убивать, они, не колеблясь, заставят убить лучших представителей родной страны, если только что-либо будет угрожать их богатству — единственному источнику их радости. 
 Чума у наших очагов; надо уничтожить источник заразы и, если даже придется действовать огнем и мечем, — мы не должны останавливаться: дело идет о спасении всего человечества.

Грядущая Революция
В предыдущих главах мы пришли к заключению, что Европа катится по наклонной плоскости к революции. 
 Исследуя способы производства и обмена, установленные буржуазией, мы замечаем, что гангрена охватила весь современный строй жизни. 
 Мы видим полное отсутствие каких-бы то ни было научных и гуманитарных основ, безумное расточение общественного капитала, жажду наживы, дошедшую до полного пренебрежения всякими законами общественности, непрерывные промышленные войны и невообразимый хаос. Мы с восторгом приветствуем приближение дня, когда крик: долой буржуазию! вырвется из всех уст с тем единодушием, с которым провозглашалось некогда падение династий. 
 Изучая развитие государств, роль их в истории и разложение, охватившее их, мы видим, что современный способ группировки заканчивает свое существование; он совершил все, на что был способен, и теперь рушится под своей собственной тяжестью, чтобы уступить место новым организациям, основанным на новых принципах, соответствующих современным стремлениям человечества. 
 Стоит только проследить за возникновением идей в современном обществе, чтобы понять, с каким рвением человеческая мысль работает сейчас над полной переоценкой ценностей, завещанных нам прошлыми веками, и над выработкой новых философских и научных систем, предназначенных стать основами грядущих человеческих организаций. Не только реформаторы из народа, изнуренные непосильным трудом и нестерпимой нуждой, мечтающие о лучшем будущем, восстают сейчас против современных учреждений. Ученые, воспитанные на старых предрассудках, стараются отряхнуть с себя пыль ветхости, прислушиваются к брожению мысли в народе и становятся выразителями и провозвестниками новых идей. „Все разъедающий яд критики подрывает завещанные нам непреложные истины; философия, естественные науки, этика, история, искусство, все гибнет в этой разрушительной работе, ничему нет пощады!” — восклицают возмущенные консерваторы. Да ничему и не будет пощады, даже самим основам вашего социального строя — частной собственности и власти. Все работают сейчас над их разрушением, — все, от негра мастерской до работников мысли, от заинтересованных в реорганизации современного строя до тех, которые содрогнутся при виде своих же мыслей, осуществленных на практике, отряхнувших с себя пыль библиотек, воплощенных самой жизнью. 
 Полное разложение и распадение современного строя и всеобщее недовольство; выработка новых форм жизни и жажда какой-бы то ни было перемены, юношеский порыв критики в области науки, философии, этики и брожение общественной мысли; возмутительное равнодушие или преступное сопротивление новым течениям тех, в руках которых сосредоточена власть... 
 Вот каково было всегда состояние общества накануне великих революций. Таково оно и сейчас; и это не безумная фантазия возбужденного воображения группы недовольных; самое спокойное научное наблюдение убеждает нас в этом. Даже те, которые для оправдания своей преступной индиферентности говорят: „Будьте спокойны, опасность не дошла еще до наших жилищ”, признают, что положение все ухудшается и что они не знают, куда мы идем. Однако, облегчив себя этим признанием, они снова впадают в свое обычное состояние — прозябание без мысли. 
 „Нам столько раз предсказывали эту революцию”, вздыхает пессимист; „был момент, когда я сам поверил в её наступление, а между тем её все нет!” 
 Она придет и чем позже, тем она будет плодотворнее. „Два раза, в 1754 и в 1771 году готова была вспыхнуть революция”, говорит Феликс Рокэн[6], описывая события XVIII века (чуть было не написал в 1848 и 1871 году). Не разразившись тогда, она стала гораздо могучее и плодотворнее к концу века. 
 Но не будем тревожить сна индиферентных и мешать брюжжанию пессимистов. Подумаем лучше о том, каков будет характер этой революции, предчувствуемой и подготовляемой столькими людьми, и каково должно быть наше отношение к ней. 
 Мы не будем заниматься историческими пророчествами: ни эмбриональное состояние социологии, ни современное положение истории, которая, по выражению Огюстэна Тьерри, „подавляет истину условными формулами”, нас на это не уполномочивают. Ограничимся тем, что поставим себе несколько самых простых вопросов. 
 Возможно-ли допустить хоть на мгновение, что одна только перемена образа правления успокоит брожение умов и приостановит совершающуюся во всех слоях общества работу над пересозданием всего существующего? Что недовольство экономическим строем, возрастая с каждым днем, не захочет проявиться в общественной жизни, как только наступят благоприятные обстоятельства — дезорганизация власти? 
 Конечно, нет! 
 Возможно-ли, чтобы ирландские и английские крестьяне не воспользовались первой представившейся возможностью, чтобы изгнать ненавистных помещиков и завладеть землей, о которой они мечтают столько веков? 
 Возможно-ли, чтобы Франция, если только наступит новый 1848 год, ограничилась заменой своего нового Гамбетта каким-нибудь Клемансо и не испробовала, что может дать Коммуна для улучшения быта рабочих? Чтобы французские крестьяне, видя центральную власть униженной, не постарались завладеть бархатными лугами своих соседок — святых сестер и плодородными полями толстых буржуа, устроившихся около них и все округляющих свои владения? Возможно-ли, чтобы они не встали в ряды борцов, предлагающих им поддержку для осуществления мечты всего рабочего народа: обеспеченного, хорошо оплачиваемого труда? 
 Возможно-ли, чтобы крестьяне — будь то итальянцы, испанцы или славяне — не присоединились к этому движению? 
 Возможно-ли, чтобы рудокопы, изнуренные нуждой и страданиями, работающие под вечным страхом смерти, не постарались изгнать владельцев рудников, как только они заметят малейший признак дезорганизации среди своего начальства? 
 А мелкий ремесленник, ютящийся в темном сыром подвале, работающий день и ночь с окоченелыми пальцами и пустым желудком, выбивающийся из сил, чтобы прокормить пять маленьких ртов, тем более любимых, чем они становятся бледнее и прозрачнее от голода и лишений? А этот несчастный, проводящий ночи под открытым небом, так как он не может позволить себе роскоши — переночевать за пятак в ночлежном доме? Неужели вы думаете, что они не постараются найти в роскошных дворцах теплого угла для своих семейств, более достойных и честных во всяком случае, чем семьи толстых буржуа? Что они не мечтают о том, чтобы в магазинах коммуны было достаточно хлеба для всех тех, которые не привыкли к безделью, достаточно одежды, чтобы покрыть как плечи несчастных детей рабочих, так и упитанные тела детей буржуа? Неужели вы думаете, что те, которые ходят в лохмотьях, не знают, что в магазинах большого города есть достаточно припасов для удовлетворения первых нужд всех его жителей и что если-бы все рабочие трудились над производством необходимых предметов, вместо того, чтобы чахнуть над выделкой предметов роскоши, то выработанного ими хватило бы не только на их коммуну, но и на соседния? 
 Наконец, возможно-ли, чтобы народ в тот день, когда почувствует в себе силу, не постарался-бы осуществить все то, о чем он мечтает столько лет и что само собой вырвется наружу в критический момент (вспомните осаду Парижа!)? 
 Здравый смысл человечества ответил уже на эти вопросы, и вот его ответ: 
 Наступит всеобщая революция, которая вызовет потоки крови во всех странах Европы. При связях, установившихся сейчас между отдельными государствами и при настоящем неустойчивом политическом равновесии местная революция невозможна, если только она будет сколько-нибудь продолжительна. Разразившись в одной стране, она, как в 1848 году, вызовет непременно вспышки во всех остальных, и революционное пламя охватит сразу всю Европу. 
 Но если в 1848 году восставшие города возлагали большия надежды на перемену образа правления и на конституционные реформы, то сейчас, конечно, это невозможно. Парижский рабочий не будет ждать, чтобы правительство — будь то даже свободная Коммуна — исполнило его заветные желания. Он сам возьмется за дело и скажет: „Так, по крайней мере, что-нибудь будет сделано!” 
 Русский народ не будет ждать, чтобы учредительное собрание даровало ему землю, которую он столько лет обработывает для других; как-бы мало надежды на успех у него ни было, он постарается сам ею завладеть; он уже стремится к этому: доказательством чему служат постоянные бунты. То же самое происходит в Италии и в Испании; и если в Германии рабочий позволяет еще распоряжаться собой тем, которые бы желали, чтобы все в мире совершалось по предписаниям из Берлина, то пример соседей и неспособность правителей скоро укажут ему настоящий путь. 
 Будущая революция будет носить экономический характер. Всеми народами одновременно будут произведены попытки пересоздать весь экономический строй; они больше не будут ждать, чтобы благосостояние свалилось им с неба, как манна небесная. 
 Но... мы уже видим пессимиста с лукавой улыбкой на губах, говорящего: „несколько возражений, только несколько возражений”. Что же, мы его выслушаем и ответим ему.

Политические права
Буржуазная пресса ежедневно твердит нам на все лады о значении политической свободы и „политических прав человека”: всеобщей подачи голосов, свободы выборов, свободы печати, союзов, собраний и т. д., и т. д. 
 — „Зачем восставать, зачем прибегать к оружию, — говорит она, — когда у вас есть все эти права, а следовательно, и возможность произвести все необходимые реформы!” Оценим же эти пресловутые политическия права с нашей точки зрения, т. е., с точки зрения того класса, который ничего не имеет, никем не управляет и у которого очень мало прав и слишком много обязанностей. 
 Мы не скажем, как это говорилось раньше, что политическия права не имеют в наших глазах никакой цены. Мы прекрасно знаем, что со времен крепостного права и даже с прошлого века в этом отношении кое-что сделано. Французский рабочий уже не то существо, лишенное всяких человеческих прав, каким он был раньше, когда аристократия смотрела на него, как на рабочего скота; вне своей мастерской, он считает себя равным всем остальным гражданам. Французского крестьянина нельзя сечь на улицах, как это делается еще в России. Бурными революциями и пролитой кровью народ завоевал себе некоторые личные права, умалять значение которых мы не хотим. 
 Но есть права и права, и надо уметь их различать; некоторые из них имеют реальное значение, другие же лишены его; кто смешивает, только обманывает народ. Есть права, как, например, равенство перед законом аристократа и крестьянина, телесная неприкосновенность каждого гражданина и т. п., которые достались народу после упорной борьбы и настолько дороги ему, что малейшая попытка нарушить их вызовет восстание. И есть такия права, как всеобщая подача голосов, свобода печати и т. п., к которым народ был всегда равнодушен, так как он чувствует, что эти права, защищая буржуазию от самовластия правительства и аристократии, служат орудием в руках господствующих классов для порабощения народа. Их даже нельзя назвать политическими правами, так как они не охраняют интересов народа; это только наш политический язык — жаргон, выработанный правящими классами исключительно для своих нужд, — величает их этим громким именем. 
 В самом деле, что такое политическое право, как не оружие для защиты независимости и свободы тех, которые сами не могут внушить уважения к этим своим правам? Каково его назначение, если оно не может дать свободы всем тем, которые должны ею обладать? Люди, подобные Гамбетта, Бисмарку и Гладстону, не нуждаются ни в свободе печати, ни в свободе собраний; они и так пишут все, что хотят, устраивают какия угодно собрания, исповедывают те учения, которые им больше по вкусу; они и так, свободны. А если кому-нибудь и нужно дать эту свободу слова, печати и собраний, то только тем, которые сами не могут обеспечить себе этих прав и проводить в жизни свои идеи, свои принципы. Таково происхождение всех политических прав. 
 Но в наше время даются-ли эти права тем, кто в них нуждается? 
 Конечно, нет. Всеобщее избирательное право может до некоторой степени оградить буржуазию от злоупотреблений центральной власти, не заставляя ее прибегать к оружию. Оно может служить для умиротворения соперников, оспаривающих друг у друга власть и удержать их от кровопролития. Но это право бессильно там, где надо низвергнуть или ограничить власть и уничтожить господство привилегированных. Прекрасное орудие для мирного разрешения недоразумений между правителями, какую оно может принести пользу подданным? 
 История отвечает нам на этот вопрос. — Пока буржуазия думала, что всеобщая подача голосов будет в руках народа оружием для борьбы с привилегированными классами, она всеми силами противилась ей. Когда же, в 1848 году, она поняла, что это право не только не грозит её привилегиям, но даже не мешает ей властвовать над народом, она сразу ухватилась за него. Теперь буржуазия стала его ярой защитницей, так как она знает, что это лучшее средство, чтобы удержать в своих руках господство над массами. 
 То же самое относительно свободы печати. — Какой довод был самым убедительным в глазах буржуазии в пользу свободы печати? — Её бессилие! Её несостоятельность! „Когда-то”, — говорит Жирарден, — „сжигали колдунов, потому что имели глупость их считать всемогущими; теперь делают ту же глупость относительно печати. Но печать так же бессильна, как средневековые колдуны. И потому — долой преследования печати!” Вот, что говорил когда-то Жирарден. А какой аргумент выставляет теперь буржуазия в защиту свободы печати? —„Посмотрите”, — говорит она, — „на Англию, Швейцарию, Соединенные Штаты. Там полная свобода печати, а между тем нигде так не развита эксплуатация, нигде так властно не царит капитал. Пусть нарождаются вредные течения. Мы всегда сумеем заглушить голос их органов, не прибегая даже к насилию. А если когда-нибудь, в момент возбуждения, революционная пресса и станет опасной, мы всегда успеем уничтожить ее под каким-бы то ни было предлогом”. 
 На счет свободы собраний те же рассуждения. 
 — „Дадим полную свободу собраний”, говорит буржуазия; — „народ не смеет коснуться наших привилегий. Мы должны больше всего бояться тайных обществ, а публичные собрания лучшее средство, чтоб положить им конец. Если же в момент сильного возбуждения публичные собрания и стали бы опасными, мы всегда можем их воспретить, так как в наших руках правительственная власть”. 
 „Неприкосновенность жилищ? — Пожалуйста! записывайте ее в кодексы, прокричите повсюду!” говорят хитрые буржуа. — „Мы не имеем ни малейшего желания, чтобы агенты полиции тревожили нас у семейного очага. Но мы учредим тайную канцелярию, мы заселим страну агентами тайной полиции, мы составим списки неблагонадежных и будем зорко следить за ними. Когда же мы почуем, что опасность близка, плюнем на неприкосновенность, будем арестовывать людей в постелях, допрашивать их, обыскивать жилища. Не будем останавливаться ни перед чем и тех, кто посмеет слишком громко заявлять свои требования, упрячем в тюрьмы. Если же нас будут обвинять, скажем: „Что же делать, господа! A la guerre comme à la guerre”! 
 Неприкосновенность корреспонденции? — Говорите всем, пишите, что корреспонденция неприкосновенна. Если начальник почтового отделения в глухой деревне из любопытства распечатает какое-нибудь письмо, лишите его тотчас же должности, кричите во всеуслышание: „Чудовище! преступник!” Остерегайтесь, чтоб те мелочи, которые мы сообщаем друг другу в письмах, не были разглашены. Но если вы нападете на след предумышленного заговора против наших привилегий, — тогда нечего стесняться: будем вскрывать все письма, учредим целый штат специальных чиновников, а протестующим скажем, как это сделал недавно при аплодисментах всего парламента один английский министр: 
 „Да, господа, с глубоким отвращением вскрываем мы письма, но, что же делать, ведь отечество (вернее, аристократия и буржуазия) в опасности!” 
 Вот, к чему сводится эта, так называемая, политическая свобода. 
 Свобода печати, свобода собраний, неприкосновенность жилищ и все остальные права признаются только до тех пор, пока народ не пользуется ими, как орудием для борьбы с господствующими классами. Но как только он дерзнет посягнуть на привилегии буржуазии, все эти права выкидываются за борт. 
 Это вполне естественно. Неотъемлемы лишь те права, которые человек завоевал упорной борьбой и ради которых готов каждую минуту снова взяться за оружие. 
 Сейчас не секут на улицах Парижа, как это делается в Одессе, лишь потому, что позволь себе это правительство, народ растерзает своих палачей. Аристократы не прокладывают себе пути ударами, щедро раздаваемыми лакеями, лишь потому, что лакеи самодура, позволившего себе что-либо подобное, будут убиты на месте. Известное равенство существует сейчас на улицах и в общественных местах между рабочим и хозяином, потому что, благодаря предыдущим революциям, чувство собственного достоинства рабочего не позволит ему снести обиды со стороны хозяина. Писанные же законы тут не причем. 
 В современном обществе, разделенном на рабов и хозяев, не может существовать настоящей свободы; о ней не может быть и речи, пока будут эксплуататоры и эксплуатируемые, правители и подданные. Но из этого не следует, что до того дня, когда анархическая революция уничтожит все социальные различия, мы согласны, чтоб печать была порабощена, как в Германии, свобода собраний преследуема, как в России, неприкосновенность личности пренебрегалась, как в Турции. 
 Какими-бы рабами капитала мы ни были, мы хотим печатать все, что найдем нужным, собираться и организоваться по своей воле и все это, главным образом, для того, чтоб, как можно скорее, свергнуть постыдное иго капитала. 
 Но пора понять, что не у конституционного правительства мы должны просить помощи. Не в кодексе законов, который может быть уничтожен по первому капризу правителей, мы должны искать защиты своих естественных прав. Только, когда мы станем организованной силой, способной внушить уважение к своим требованиям, мы сумеем постоять за свои права. 
 Захотим-ли мы свободы печати, свободы слова, собраний, союзов — мы не должны просить их у парламента, не должны ждать от сената, как милостыни, издания соответствующего закона. Станем организованной силой, способной показать зубы каждому, дерзнувшему посягнуть на наши права; будем сильны, и никто не посмеет тогда запретить нам говорить, писать и собираться. В тот день, когда мы сумеем вселить единодушие в среду эксплуатируемых, в эту молчаливую, но грозную армию, объединенную одним желанием — приобрести и защищать свои права, никто не дерзнет оспаривать их у нас. Тогда и только тогда, мы завоюем себе эти права, которые мы тщетно бы просили десятки лет у какого бы ни было конституционного правительства, тогда они будут принадлежать нам вернее, чем если бы их гарантировали писанные законы. 
 Прав не дают, их берут!

К молодым людям
I 
 Молодые люди, я обращаюсь сегодня исключительно к вам. Пусть старики, т е. старые духом и сердцем, оставят эту книгу и не утомляют даром глаз над чтением, которое им ничего не даст. 
 Я полагаю, что вам восемнадцать, двадцать лет, что вы заканчиваете ваше образование или обучение ремеслу и вступаете в жизнь. 
 Я думаю, что вы свободны от предрассудков, которые вам старались внушить; вы не боитесь чертей и не станете слушать пустых бредней священников и пасторов. 
 Вы не принадлежите, конечно, к тем печальным продуктам человечества в периоде упадка, к тем жуирам, которые целые дни мерят тротуары в модных брюках, с вылощенными физиономиями, и уже в этом возрасте мечтают только о бесплодных развлечениях. Напротив, я думаю, что вы здоровые люди, жаждующие разумного труда, и потому я обращаюсь к вам. 
 Не раз уже вы ставили себе, должно быть, следующий вопрос: кем я буду? В вас ясно сознание, что вы изучали какую-нибудь науку или ремесло — на счет общества, заметьте это, — не для того, чтоб воспользоваться ими, как орудием для эксплуатации. Надо быть слишком испорченным и изъеденным пороками, чтоб не желать в вашем возрасте посвятить все свои способности, знания и силы служению тем, которые коснеют в невежестве и нищете. 
 Вы, конечно, мечтали об этом? 
 Поговорим о том, как осуществить ваши мечты. 
 Я не знаю, в каких условиях вы родились и воспитывались. Может быть, баловни судьбы, вы получили научное образование; вы будете доктором, адвокатом, писателем или ученым; широкое поле деятельности откроется перед вами; вы вступите в жизнь с обширными познаниями, с выработанными способностями к труду. 
 Может быть, вы будете честными ремесленниками; ваши научные познания ограничиваются тем немногим, что вы получили в начальной школе; но зато вы хорошо знаете, какова тяжелая трудовая жизнь наших рабочих. 
 Остановимся сначала на первом предположении. Представьте себе, что вы доктор. 
 Завтра придет рабочий звать вас к больной. Он поведет вас в один из тех грязных, узких переулков, где соседки через улицу жмут друг другу руки над головами прохожих. 
 При тусклом освещении коптящей лампы, задыхаясь от спертого воздуха и вони, подымаетесь вы в пятый этаж по грязной, скользкой лестнице. Вы входите в темную, холодную комнату, где в углу, на куче грязных тряпок, лежит больная, покрытая какими-то лохмотьями. Бледные, исхудалые дети, дрожа от холода, вопросительно смотрят на вас широко открытыми глазами. Всю жизнь муж работал по двенадцати, тринадцати часов в сутки, как-бы ни был тяжел его труд: теперь, вот уже три месяца, как он не находит работы. Безработица бывала и прежде: она повторяется периодически каждый год. Но тогда жена ходила работать поденно... быть может, стирать ваши рубашки, по полтиннику в день. 
 Но вот уже три месяца, как она не встает с постели, и ужасающий призрак нищеты и голода стал перед семьей. 
 Что посоветуете вы больной, господин доктор? Вы, который знаете, что единственная причина её болезни — недостаток пищи и воздуха? Хороший бифштекс каждый день, немного движений на свежем воздухе, сухую, светлую комнату? Какая насмешка! Разве она без ваших советов не знает, что все это ей нужно! 
 Если вы сумеете вселить к себе доверие и захотите поговорить с этой семьей, она расскажет вам, что за перегородкой живет гладильщица, которую постоянно мучает душу раздирающий кашель, что в нижнем этаже все дети лежат в лихорадке, что прачка, поселившаяся в подвале, не дотянет до весны и что в соседних домах еще того хуже. 
 Что посоветуете вы всем этим больным? Хорошее питание, перемену климата, менее изнурительный труд?.. Вы не решитесь, конечно, этого сделать и поторопитесь уйти с разбитым сердцем, с проклятием на устах. 
 Вы еще находитесь под впечатлением этой ужасной нищеты, когда ваш товарищ рассказывает вам, что за ним только что приезжал выездной лакей; он повез его в роскошный отель к светской барыне, изнуренной бессонными ночами, отдающей жизнь туалетам, визитам, танцам и бесконечным ссорам с дураком мужем. Ваш товарищ предписал ей более спокойную жизнь, менее возбуждающую пищу, побольше прогулок и комнатную гимнастику, чтоб заменить до некоторой степени продуктивный труд. 
 Одна умирает оттого, что она никогда не была сыта и не отдыхала; другая чахнет оттого, что всю свою жизнь она не знала, что такое труд... 
 Если вы одна из тех дряблых натур, которые легко мирятся со всем, и при виде самых возмутительных фактов ограничиваются пустыми словами и утешаются кружкой пива, тогда, конечно, вы быстро свыкнетесь с этими контрастами и постараетесь, чего-бы это ни стоило, поскорее стать в ряды привилегированных, чтоб не попасть, как нибудь, в число угнетенных. Но, если вы „человек”, если вы реагируете соответствующим поступком на каждое ваше чувство, если животные инстинкты не убили в вас окончательно мыслящего существа, тогда, выходя из дома нищеты и страданий, вы скажете: „Это несправедливо, это не должно итти так дальше! Надо предупреждать болезни, а не лечить их. Немного довольства, побольше умственного развития и половина болезней исчезнет. Бросим все лекарства! Воздух, питание, менее изнурительный труд, вот с чего надо начать. Без этого медицина — только обман и надувательство!” 
 В этот день вы поймете, что такое социализм. Вы захотите поближе познакомиться с ним, и если альтруизм для вас не пустой звук, и вы примените к изучению социальных вопросов строгий метод натуралиста, вы попадете в наши ряды и будете вместе с нами работать для социальной революции. 
 Но, быть может, вы скажете: „Бросим практику! Посвятим себя науке. Предадимся, подобно физику, астроному, химику, тем бесконечным радостям, которые дают изучение тайн природы и развитие наших умственных способностей”. В таком случае, скажите, чем отличается ученый, занимающийся наукой, от пьяницы, который ищет в жизни только непосредственного наслаждения и находит его в вине? Конечно, источник радости ученого даете более интенсивные и продолжительные наслаждения, но в этом вся разница! Оба они, и ученый, и пьяница, преследуют одну и ту же эгоистическую цель — личное удовлетворение. 
 Но вы не желаете этого эгоистичного счастья. Занимаясь наукой, вы хотите приносить пользу всему человечеству; эта мысль будет руководить всеми вашими научными изысканиями... 
 Красивая иллюзия! Кто из нас не лелеял ее, отдаваясь впервые изучению науки! 
 Но если на самом деле вы заботитесь о человечестве, если счастье его — цель ваших научных работ, то перед вами не может не предстать следующее ужасное возражение: наука в современном обществе является исключительно предметом роскоши. Недоступная большей части человечества, она исключительно служит для услаждения жизни небольшого числа избранных. 
 Посмотрите, вот уже более века, как наука установила здравые космогоническия начала, а каково число тех, которые их постигли и выработали в себе критическое, научное отношение к окружающему. Едва оно достигает нескольких тысяч, теряющихся среди сотен миллионов, которые затемняют свой разум предрассудками и суевериями, достойными дикарей, и служат игрушкой в руках духовенства. 
 Посмотрите, сколько сделала наука для выработки рациональных основ физической и нравственной гигиены. Она учит нас, как устроить жизнь, чтоб сохранить здоровье, как поддерживать в хорошем состоянии людския сообщества; она указывает нам путь к умственному и нравственному благосостоянию. И вся эта огромная научная работа остается мертвой буквой, не выходит из кабинета ученого. А почему? Потому что наука существует сейчас только для привилегированных, потому что социальное неравенство, разделяющее людей на капиталистов и наемников, обращает все научные указания относительно улучшения условий жизни в издевательство над девятью десятыми человечества. 
 Я бы мог вам привести еще много примеров в подтверждение моей мысли, но вы сами найдете их: выйдите только из кабинета Фауста, уставленного книгами, с запыленными окнами, не пропускающими дневного света, и посмотрите на все то, что делается вокруг вас. 
 В наше время дело идет не о накоплении истин и научных открытий. Нам следует распространить и вложить в жизнь истины, добытые уже наукой, сделать их всеобщим достоянием. Мы должны стремиться к тому, чтоб все человечество стало способным их воспринять, чтоб наука стала основой жизни, вместо того, чтоб быть предметом роскоши. Этого требует справедливость. 
 Даже больше: это в интересах самой науки. Наука только тогда прогрессирует, когда новые истины попадают в среду, способную их воспринять. Теория механического происхождения тепла, изложенная в прошлом веке почти в тех же выражениях, как у Гирна и Клаузиса, оставалась восемьдесят лет зарытой в академических мемуарах, потому что познания по физике не были достаточно распространены, чтоб создать среду, способную ее воспринять. Нужно было три поколения, чтоб теория Эразма Дарвина об изменяемости видов была принята из уст его внука и признана учеными академиками, не без некоторого давления со стороны общества. Ученый так же, как поэт и артист, является продуктом той среды, в которой он вращается. 
 Если вы проникнетесь всеми этими мыслями, вы поймете, что прежде всего должен быть произведен полный переворот во всем современном строе, при котором ученые изобилуют научными истинами, между тем как большая часть человечества обречена оставаться тем, чем она была пять, десять веков тому назад; рабами и машинами, неспособными приобщиться к истинам, добытым наукой. В тот день, когда вы проникнетесь этой широкой, гуманной и глубоко-научной идеей, у вас пропадет желание заниматься чистой наукой. Вы всеми силами будете стремиться найти способ, чтоб изменить все существующее, и если беспристрастие, сопровождающее ваши научные изыскания, не покинет вас, вы перейдете на сторону социализма. Вы отделаетесь от разных софизмов и станете в наши ряды. Вы скажете: „довольно работать на услаждение жизни тех, которым и так хорошо живется; посвятим свои знания, способности и силы на освобождение угнетенных!” И будьте уверены, что тогда сознание исполненного долга и гармония между вашими чувствами и поступками пробудят в вас силы, о существовании которых вы и не подозреваете. В тот день, когда свершится переворот, наука, черпая бесконечные силы в свободном коллективном труде целой армии работников, совершит грандиозный полет, в сравнении с которым настоящие её успехи покажутся ученическими упражнениями. День этот не далек, как бы не гневались ваши учителя. 
 Тогда наслаждайтесь наукой! Это наслаждение будет доступно всему человечеству! 
 II 
 Положим, вы кончаете курс юридических наук и думаете заняться адвокатурой; у вас, должно быть, есть иллюзии относительно вашей будущей деятельности; я предполагаю, что вы честные, сердечные люди, и что вам не чужд альтруизм. „Можно-ли себе представить более благородную деятельность: посвятить свою жизнь бескорыстной борьбе с несправедливостью, заставлять всегда торжествовать закон — выразитель высшего правосудия!” думаете вы и вступаете в жизнь с полной верой в себя и в избранную вами деятельность. 
 Но откроем наугад судебную хронику и посмотрим, что нам скажет сама жизнь. 
 Богатый помещик требует, чтоб удалили с его земли фермера-крестьянина за невзнос арендных денег. С точки зрения закона не может быть никаких сомнений: раз крестьянин не платит, он должен уйти. 
 Но глубже вникая в дело, мы узнаем, что помещик все время расточал свои доходы на праздные увеселения, а крестьянин всегда работал. Помещик ничего не делал для улучшения своей земли, а стоимость её за пятьдесят лет утроилась, благодаря проведению проселочных дорог, осушению болот, расчистке неплодородных склонов. Крестьянин же, на счет которого, главным образом, все это производилось, разорился, влез в долги и не в состоянии теперь заплатить помещику. Закон, всегда оберегающий собственность, конечно, на стороне помещика. Но что сделаете вы, в которых юридическия фикции не успели еще убить живого чувства? Потребуете-ли вы, чтоб выгнали на улицу фермера или чтоб помещик вернул крестьянину часть дохода за его труд? — Ведь последнего требует от вас справедливость. Перейдете-ли вы на сторону закона против справедливости, или же на сторону справедливости против закона? 
 А когда рабочий устроит стачку против хозяина, не предупредив его об этом за пятнадцать дней, кого вы будете защищать? Станете-ли вы на сторону закона, т. е. на сторону хозяина, который воспользуется моментом кризиса, чтоб бессовестно увеличить свои барыши (просмотрите последние процессы), или же против закона — за рабочих, умирающих в это время с голода? Станете-ли вы защищать эту фикцию, состоящую в утверждении „свободы мировых сделок”? Или же вы постараетесь поддержать справедливость, в силу которой контракт, заключенный между сытым и продающим свой труд за хлеб, между сильным и слабым, нельзя признать за контракт? 
 Вот вам другой пример. В Париже арестовали человека за то, что он стащил из мясной лавки бифштекс. Оказалось, что это рабочий, не имеющий заработка, семья которого не ела уже четверо суток. Все упрашивают мясника отпустить его, но он преследует несчастного и требует торжества правосудия! Бедняка приговаривают к шестимесячному заключению. Того хочет слепая Фемида. — Возможно-ли, чтоб, при виде подобных фактов, ваша совесть не возроптала против закона и общества! 
 Станете-ли вы, например, требовать применения закона к несчастному, не слышавшему ни разу в жизни доброго слова, оскорбляемому с самого детства, за то, что он убил соседа из-за пяти франков. Потребуете-ли вы, чтоб казнили или — что еще хуже — приговорили к двадцатилетнему заключению этого преступника, вернее, больного, когда все общество ответственно за его преступление? 
 Потребуете-ли вы, чтоб засадили в тюрьму ткачей, которые в момент отчаяния подожгли фабрику? потребуете-ли вы, чтоб сослали на каторгу этого юношу, покушавшагося на коронованного убийцу, стоящего вне закона? чтоб расстреляли восставший народ, который решился выкинуть на баррикадах красное знамя будущего? 
 — Нет, тысячу раз нет! 
 Если вы сознательно относитесь к окружающему, а не повторяете то, чему вас учили; если вы освободите закон от фикций, которыми его затуманили с целью скрыть его происхождение — волю сильного, и его сущность — оправдание притеснений, завещанных человечеству его кровавой историей, — вы безусловно отнесетесь с глубоким презрением к этому закону. Вы поймете, что писанные законы стоят в прямом противоречии с законами совести. Вы откажетесь от традиции и придете к нам работать над уничтожением всех несправедливостей: экономической, политической и социальной. 
 Но тогда вы будете социалистом, — тогда вы станете революционером. 
 А вы, молодой инженер, мечтающий улучшить положение рабочих усовершенствованием способов производства, — знаете-ли вы, сколько разочарований вас ожидает! С юношеской энергией вы беретесь за проведение горной дороги, извивающейся над пропастью и разрезающей глыбы гранита, чтоб соединить две страны, отделенные друг от друга самой природой. Когда вы приступите к работе, вы увидите, как в темных тоннелях целые партии рабочих гибнут от болезней и лишений, как другие уходят с несомненными признаками чахотки, унося с собой лишь несколько грошей. Каждый метр вашей дороги вам будет стоить многих человеческих жизней, благодаря преступной скупости капиталистов. Когда же будет окончена ваша работа, вы поймете, что вы трудились над проведением дорог для пушек завоевателей... 
 Вы посвящаете свою молодость открытию, которое должно облегчить производство, и после долгих усилий, многих бессонных ночей, вы, наконец, достигли цели. 
 Что же оказалось? Десять, двадцать тысяч рабочих остались без заработка! Для приведения в действие вашей машины достаточно будет нескольких рабочих сил, детей, большей частью, сведенных на положение машин! Трое, четверо фабрикантов разбогатеют от этого открытия и „будут пить шампанское полными бокалами”... Об этом-ли вы мечтали? 
 Изучая положение рабочего класса, мы видим, что швея ничего не выиграла от изобретения швейной машины; что рабочие в Сен-Готарде умирают от глистов, несмотря на употребление горных сверлильных станков с алмазными головками; что каменщик и поденщик по прежнему страдают от безработицы, вопреки изобретению подъемных машин Жиффара. Если вы отнесетесь к социальным вопросам с той непредубежденностью мысли, которая руководила вашими техническими изысканиями, вы неизбежно придете к заключению, что, при существовании частной собственности и заработной платы, каждое новое открытие, даже если оно и улучшает несколько благосостояние рабочего, делает условия его службы тяжелее, труд более притупляющим, учащает безработицу, обостряет кризисы. Эти изобретения увеличивают лишь барыши тех, которые проводят жизнь в вечном наслаждении и праздности. 
 Что же вам остается делать? 
 Или убаюкать свою совесть софизмами и в один прекрасный день, распростившись с честными мечтами юности, постараться завладеть всем, что дает право на наслаждение и пойти в стан эксплуататоров. Или же, если вы еще не окончательно зачерствели душой, сказать себе: — „Нет, теперь не время делать новые открытия! будем работать над преобразованием современного промышленного строя. Когда частная собственность будет уничтожена, тогда каждое новое промышленное усовершенствование будет служить благу всего человечества. Эта масса работников, сведенных ныне на положение машин, будет тогда целой армией мыслящих существ, которые внесут в промышленность свою инициативу, развитую наукой и практикой ручного труда. Техника достигнет в каких-нибудь пятьдесят лет таких успехов, о которых мы теперь не смеем и мечтать.” 
 Что скажем мы школьному учителю, не тому, который смотрит на свою профессию, как на скучное ремесло, нет — учителю по призванию, чувствующему себя прекрасно среди толпы веселых шалунов, скачущих вокруг него с горящими глазами и радостным смехом, мечтающему привить этим младенцам те гуманитарные идеи, которые он лелеял в молодости? 
 Часто я вас вижу грустным, и я знаю причину вашей тоски. Сегодня ваш любимый ученик, живой и впечатлительный мальчик, с воодушевлением рассказывал легенду о Вильгельме Телле. Глаза его блестели; казалось, он готов был заколоть всех тиранов, так горячо прочел он эти строки Шиллера: 
 Пред рабом, разбивающим цепи, 
 Перед свободным — не дрожи! 
 Но когда мальчик вернулся домой, он получил строгий выговор от отца, матери, дяди за недостаток почтительности к пастору. Родители целый день твердили ему о необходимости „осторожности, подчинения властям, послушания”, так что Шиллер был отложен в сторону и заменен „Искусством устроить свою жизнь на белом свете”! 
 Вчера еще вам говорили, что ваши лучшие ученики идут по плохой дороге: один мечтает лишь об эполетах, другой, сообща с хозяином, эксплуатирует рабочих. А сколько надежд вы возлагали на этих молодых людей! Как ужасно противоречие между действительной жизнью и идеалом! 
 Я уже предвижу, что года через два, после многих разочарований, вы отложите в сторону ваших любимых авторов и скажете: 
 „Конечно, Телль честный отец, но он безусловно ненормален. Поэзия прекрасна, когда сидишь у теплого камина, после того, как целый день преподавал сложные проценты; но жизнь имеет мало общего с стихами поэтов, парящих в небесах, особенно, когда ждешь посещения господина инспектора”... 
 Или же, ваши юные мечты станут убеждениями зрелого человека. Вы будете стремиться к тому, чтоб все получали широкое, гуманитарное образование и, убедившись, что это невозможно при современных условиях, вы приметесь за разрушение основ буржуазного строя. Тогда, уволенный со службы, вы бросите школу и придете к нам работать с нами, чтоб показать людям, старше вас — но менее опытным — чем должно быть человечество, чем оно может быть и что есть привлекательного в знании. Вы будете помогать социалистам в их работе над полным преобразованием современного строя; вы будете вместе с ними стремиться к достижению всеобщего равенства, солидарности и свободы. 
 А вы, молодой артист, скульптор, художник, поэт, музыкант, неужели вы не замечаете, что в вас нет того священного огня, который вдохновлял ваших предшественников, что искусство стало банальным, что везде царит посредственность? 
 Да и возможно-ли, чтоб это было иначе? Восторг, охвативший творцов эпохи Возрождения, когда для них воскрес древний мир, когда они обратились к чистым источникам самой природы, — отсутствует в современном творчестве. Революционные идеи еще не отразились в искусстве, и, за отсутствием какой-бы то ни было идеи, современные художники увлекаются реализмом. Они изощряются в фотографировании капли росы на листьях растений, в воспроизведении мускулов коровы, в тщательном описании, в стихах или прозе, смрада помойных ям и роскоши будуаров хорошеньких женщин. 
 Но что же делат, спросите вы. Если священный огонь, который горит в вас, лишь тлеющий уголь, то продолжайте делать то, что вы делаете и доведите искусство до вырождения в ремесло декоратора, поставщика либретто для Буффа и фельетонов какому-нибудь Жирардену. Большая часть из вас уже вступила на этот пагубный путь. 
 Но, если ваше сердце бьется в униссон с сердцем человечества, если вы, как истый поэт, способны вслушиваться в биение жизни, то, при виде народа, умирающего от голода, трупов, наполняющих рудники, изувеченных тел, лежащих грудами у подножия баррикад, при виде сосланных, идущих умирать за свои убеждения в снега Сибири и на берега тропических островов, в хаосе всемирной борьбы, сопровождающейся воплями побежденных и оргиями победителей, ожесточенных схваток героизма с трусостью, вдохновения с пошлостью, — разве можете вы оставаться пассивными! Вы перейдете на сторону угнетенных, потому что вы знаете, что прекрасное, великое, — словом, сама жизнь, там, где борются за истину, за свет, за справедливость! 
 Но вы возразите мне: „Если чистая наука — предмет роскоши, медицина — обман, если закон — несправедливость, техническия открытия — орудия эксплуатации, если деятельность учителя — ложь, если искусство вырождается без революционных идей, то что же мне делать?” 
 „Вам предстоит”, отвечу я, „громадная, увлекательная работа; труд, при котором ваши поступки будут гармонировать с вашей совестью, труд, способный захватить самые благородные, сильные натуры”. 
 Какой труд? Я вам сейчас скажу. 
 III 
 Или поступать все время против совести и кончить пошлым восклицанием: „Пусть гибнет человечество, лишь-бы я мог наслаждаться и пользоваться всеми благами жизни, пока народ по глупости не предъявляет своих прав!” Или перейти на сторону социалистов и вместе с ними работать над преобразованием всего современного строя. Таков неизбежный вывод произведенного нами анализа. Таково логическое заключение, к которому должен прийти всякий мыслящий человек, если только он отнесется честно к тому, что происходит вокруг него, и сумеет отделаться от софизмов, привитых ему буржуазным воспитанием и пристрастным мнением окружающих. 
 Тогда перед вами предстанет вопрос „Что делать?” 
 Ответ не заставит себя ждать. 
 Покиньте среду, где вы родились и где смотрят на народ, как на бездушное стадо, идите к этому народу с верой в него, с желанием помочь ему. Там вы найдете себе работу. 
 Вы увидите, что везде, как во Франции, так и в Германии, как в Италии, так и в Соединенных Штатах, везде, где есть привилегированные и угнетенные, в недрах рабочего класса происходит грандиозная работа над уничтожением рабства, налагаемого капиталистическим феодализмом, и созданием нового общественного строя, основанного на справедливости и равенстве. Народ уже не довольствуется теперь пением душу раздирающих мелодий, в которые выливались страдания рабов XVIII века, которые поются еще русскими крестьянами. Он решительно идет к освобождению с полным сознанием своих сил, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Его мысль неустанно работает над созданием жизни, обеспечивающей счастье всем людям, переставшей быть проклятием для трех четвертей человечества. Он берется за самые сложные вопросы социологии и старается их решить, пользуясь своим здравым смыслом, своей наблюдательностью и тяжелым опытом. 
 Чтобы установить связи с другими угнетенными, он организует общества, содержащияся на средства самого народа. Он входит в соглашение с рабочими других стран и лучше чем самые красноречивые проповедники филантропии, подготовляет день, когда войны между народами станут невозможными. Чтоб знать, что делают его братья и сговориться с ними, чтоб вырабатывать и пропагандировать новые идеи, он содержит, — но ценою каких лишений, каких усилий! — свою рабочую прессу. Наконец, когда настает час, он подымается и, обагряя своею кровью подножья баррикад, идет завоевывать себе свободу и права, которые богачи и власти сумеют вскоре направить опять против него, обращая их в свои привилегии. 
 Сколько постоянных, упорных усилий! Какая непрерывная борьба! Какая гигантская работа, работа, вечно прерываемая, то чтоб пополнить ряды, поредевшие от пуль и картечи; то чтоб заменить беглецов, не вынесших тяжести борьбы и преследований; то чтоб взяться за изучение социальных вопросов, прерванное массовыми избиениями! 
 Их газеты создаются людьми, которые должны были вырывать у общества обрывки знания, лишая себя сна и пищи; агитация поддерживается на средства бедняков, отдающих свои последние гроши; и все это под вечным страхом, что семья будет обречена на самую ужасную нищету, если только хозяин узнает, что „его рабочий, его раб — социалист!” 
 Вот что, прежде всего, вы найдете в среде народа. 
 И сколько раз, в этой бесконечной борьбе, рабочие, изнемогая под тяжестью обстоятельств, тщетно задавали себе следующий вопрос: 
 „Где же эти молодые люди, которые получили образование на наш счет, которых мы одевали и кормили, пока они учились? молодежь, для которой, не разгибая спины, с пустым желудком, мы строили дома, академии, музеи и, с изможденными лицами, печатали книги, недоступные нам? А где профессора, эти двигатели гуманитарной науки, в глазах которых человечество не стоит редкого вида гусениц? Эти люди, которые постоянно кричат о свободе и не попробуют никогда защитить нашу свободу, ежедневно попираемую? Эти писатели, художники, поэты, вся эта шайка лицемеров, которые со слезами на глазах говорят о народе и никогда не попытаются помочь этому народу в его тяжелой борьбе”? 
 Одни довольствуются трусливой индиферентностью; другие, большая часть, презирает народ, „la canaille”, и готовы растерзать его, если только он посмеет коснуться их привилегий. 
 Появится, правда, иногда какой-нибудь юнец, мечтающий о барабанном бое и баррикадах, ищущий сильных ощущений, но как только он увидит, что путь к баррикадам тяжел, а в лавровом венке, которого он добивается, слишком много терний, он отказывается от борьбы за освобождение народа. Большею частью, это честолюбцы, которые стараются хитростью снискать расположение народа и будут первые громить его, когда он захочет провести в жизнь те принципы, которые они сами проповедовали. Они готовы даже навести пушки на эту „презренную толпу”, если только она посмеет восстать не по их сигналу. 
 Прибавьте к этому бессмысленное надругательство и высокомерное презрение большей части нашего общества, и вы получите ясную картину того, что дает сейчас буржуазная молодежь народу, чтоб помочь ему в его социальной эволюции. 
 И вы еще спрашиваете: „Что делать?” 
 Что делать, когда ничего еще не сделано, когда целой армии молодых сил, готовых пожертвовать своими способностями, энергией и талантом, не хватило-бы на то, чтоб помочь народу в предпринятой им грандиозной работе. 
 Вы, любители чистой науки, неужели, если вы прониклись принципами социализма и поняли значение наступающей революции, вы не замечаете, что вся наука должна быть изменена соответственно новым принципам; что и в этой области нужна революция, которая своим значением должна превзойти переворот, изменивший течение наук в XVIII веке? Неужели вы не понимаете что современная история — басня о величии царей, история генералов и парламентов должна быть обращена в историю народа, в историю эволюции человечества? Что социальная экономия, оправдывающая сейчас эксплуатацию капиталистами, должна быть переработана, как в своих основных принципах, так и в неисчислимых приложениях? Что антропология, социология и этика должны быть пересозданы, что даже естественные науки должны получить новое освещение, изменяющее, как способы понимания явлений природы, так и методы их изложения? Что же, неужели вам мало работы? Посвятите ваши знания, ваши силы служению новой науке. А, главным образом, помогите нам вашей железной логикой победить вековые предрассудки, выработать путем синтеза основы лучших организаций; научите нас проявлять в наших рассуждениях убежденность, присущую точным наукам; покажите своим примером, как посвящать жизнь служению истине. 
 Вы, доктора, которых тяжелый опыт заставил понять социализм, повторяйте нам каждый день, что человечество вырождается, что оно погибнет, если не будут изменены условия его жизни и работы. Что ваши лекарства бессильны, пока девяносто девять сотых человечества прозябает в условиях жизни, прямо противоположных требованиям медицины; что должны быть искоренены сами причины болезней, и что есть средства для их искоренения. Возьмите ваш скальпель; рассеките верной рукой современное общество, идущее по пути к разложению и внушите нам, что рациональная жизнь не сказка и что нельзя останавливаться перед ампутацией члена, зараженного гангреной, когда опасность грозит всему организму. 
 А вы, изыскивающие способы приложения науки к промышленности, расскажите нам откровенно, каков результат вашей работы. Скажите тем, кто не решается порвать с настоящим, сколько зачатков новых открытий несет в себе современное знание, чем-бы могла быть промышленность при нормальных условиях и сколько-бы мог производить человек, если-бы он постоянно работал над улучшением способов производства. Посвятите вашу интуицию, ваш практический ум, ваши организаторские таланты народу, вместо того, чтобы отдавать все на служение эксплуататорам. 
 А вы, поэты, художники, скульпторы и музыканты, если вы способны понять, в чем ваше призвание и интересы искусства, принесите ваше перо, вашу кисть, ваш резец на алтарь революции. Изобразите нам в сильных образах, захватывающихь картинах, бодрящих звуках титаническую борьбу народа с его притеснителями; вдохните в сердца молодежи частичку того революционного огня, который вдохновлял наших предков, расскажите женщине, как возвышенна и красива будет деятельность её мужа, если он посвятит свою жизнь социальной эмансипации. Покажите человечеству в ярких красках все уродство современной жизни и заставьте его приглядеться к причинам этого уродства; опишите ему, чем была-бы жизнь, если-бы она не сталкивалась на каждом шагу с нелепостью и гнусностью современного строя. 
 Словом, вы все, обладатели знаний и талантов, если в вас не умерло все человеческое, ваш долг работать для тех, кто унижен и оскорблен. Там нуждаются в вас, там ждут вас. Идите к ним не как учителя, а как товарищи по борьбе; не руководить ими, а вдохновляться в новой для вас среде; не поучать, а впитывать в себя стремления масс, их предугадывать и формулировать. Возьмитесь за эту работу с юношеским пылом и постарайтесь провести в жизнь те принципы, которые вы почерпнули у народа. Тогда, и только тогда, вы будете жить полной рациональной жизнью. Каждое ваше усилие в этом направлении будет приносить обильные плоды; гармония, установившаяся между вашими поступками и требованиями вашей совести, пробудит в вас силы, о существовании которых вы и не подозреваете. 
 Борьба за истину, за справедливость, за равенство, в среде народа — что может быть возвышеннее? 
 IV 
 В трех длинных главах доказывал я молодым людям состоятельных классов, что при диллеме, поставленной им жизнью, если они смелы и искренни, они придут в ряды социалистов и с ними будут работать для социальной революции. Ведь эта истина так проста! А сколько предрассудков приходится разрушать, сколько софизмов и возражений опровергать, говоря о ней с молодыми людьми из буржуазии! 
 Мне легче будет иметь дело с вами, молодые люди из народа. Сама жизнь нас заставит стать социалистами, если вы хоть сколько-нибудь сознательно относитесь к окружающему. Ведь современный социализм создан народом. Мыслители из буржуазии только изложили его в научной форме и дали ему философское обоснование, но основные принципы социализма — продукт коллективной мысли рабочего народа. А рациональный социализм Интернационала, составляющий нашу главную силу, разве он не был создан в организациях рабочих самим народом? И писатели, содействующие его развитию, формулировали только идеи и стремления, уже намеченные в среде народа. 
 Принадлежать к рабочему классу и не посвятить себя торжеству социализма —это значит действовать против своих собственных интересов, отрицать самую основу своего существования и свою историческую миссию. 
 Помните-ли вы то время, когда, еще ребенком, в холодный зимний день, вы бегали играть в ваш темный переулок? Мороз пробирал вас через вашу старенькую одежду, и ноги мокли в рваных сапожках. Уже тогда, видя издали упитанных и богато одетых детей, вы прекрасно знали, что вы и ваши товарищи превосходите и умом, и энергией, и сообразительностью, этих разодетых малышей, свысока смотрящих на вас. Но в то время, как нужда заставляла вас работать по двенадцати часов в сутки в грязной мастерской и в течение нескольких лет, следя за равномерным движением машин, вы сами превращались в машины, — они, баловни судьбы, получали образование в школах, в гимназиях, в университетах. А теперь эти самые дети, менее даровитые, но более образованные, стали вашими хозяевами и будут наслаждаться всеми благами жизни, всеми плодами цивилизации. А вы? Что вас ожидает в жизни? 
 Вы живете в темной, сырой комнате, в которой ютятся пять, шесть человек; вы питаетесь исключительно хлебом, картофелем и какой-то черной жижицей, именуемой кофеем… И кроме заботы о том, чтоб заплатить за черный хлеб и за грязную конуру, есть-ли у вас время подумать о чем-либо другом?! 
 Неужели и вам придется влачить то жалкое существование, которое влачили ваши мать и отец в течение тридцати-сорока лет! неужели и вам придется всю жизнь работать только для того, чтоб доставить нескольким избранным возможность наслаждаться благосостоянием, наукой, искусством, а самим вечно заботиться только о куске хлеба? неужели и вам придется отказаться от всего, что делает жизнь прекрасной, чтоб предоставить все преимущества горсти бездельников? неужели и вам придется вечно работать до изнеможения и знать лишь нужду и даже нищету в периоды безработицы?.. 
 Может быть, вы смиритесь и, не видя возможности изменить свое положение, скажете: „Целые поколения покорялись этой участи, и я, не имея силы протестовать, должен также покориться! Что-же, буду работать, а там посмотрим!” 
 Пусть будет так! Жизнь сама вас научит. 
 Придет день, когда наступит ужасный кризис, который убьет целую отрасль промышленности, и тысячи рабочих останутся без заработка; семьи их будут гибнуть от голода. Вы, конечно, всеми силами будете бороться с этим бедствием. Но вскоре вы увидите, что ваша жена, ваш ребенок, ваш друг изнемогают от лишений; тают на ваших глазах и, за недостатком пищи и ухода, медленно чахнут и молча умирают в своем темном углу. А жизнь, которой нет дела до этих жертв, кипит в богатых, залитых солнцем кварталах большого города, принося волны наслаждения и веселья баловням судьбы. Вы поймете тогда всю подлость современного строя, вы призадумаетесь над причинами кризисов и нищеты, вы постигнете весь ужас несправедливости, отдающей тысячи людей в руки небольшого числа алчных капиталистов, проводящих всю жизнь в праздности. Вы согласитесь тогда, что социалисты правы, говоря о необходимости полного преобразования основ современного общества. 
 Когда хозяин уменьшит вашу заработную плату, не брезгуя этими грошами, чтоб округлить свое состояние, и вы будете протестовать, он вам надменно скажет: 
 — „Питайтесь воздухом, если не хотите работать за эту цену”. 
 Вы поймете тогда, что ваш хозяин не только хочет содрать с вас шкуру, но смотрит на вас, как на существа низшей расы, что он не довольствуется тем, что своими деньгами держит вас в когтях, но и стремится сделать из вас раба во всех отношениях. Тогда, — или вы покоритесь, откажетесь от человеческого достоинства и молча будете переносить всякия оскорбления; или же кровь бросится вам в голову, вам станет противна ваша работа, вы восстанете и, получив расчет от хозяина, поймете, что правы социалисты, когда говорят: 
 — „Восстань, восстань против экономического рабства, так как в нем источник всякого рабства!” 
 Тогда вы придете в ряды социалистов и будете вместе с ними работать над уничтожением всякого рабства: экономического, политического и социального. 
 Наступит день, когда вы узнаете о судьбе, постигшей молодую девушку, горячо любимую вами за её открытый, честный взгляд, стройный стан, оживленную речь. После долгих лет голода и нищеты, она решилась покинуть деревню и поехала в город искать заработка; она знала, что борьба за существование тяжела, но надеялась честно заработать кусок хлеба. В городе за ней стал ухаживать состоятельный юноша, увлек ее своим красноречием, и она отдалась ему со всею страстью молодой чистой души. Через год бедная девушка была брошена, с ребенком на руках. Она не упала духом, продолжала бороться, но не вынесла нищеты и страданий и умерла в больнице... Что же сделаете вы тогда? Утешитесь пошлыми словами: „Она не первая, не последняя”, и пойдете с товарищами в ресторан, оскорбляя непристойными словами память несчастной девушки? Или же возмутитесь до глубины души, постараетесь найти мерзавца-соблазнителя и отомстить ему за его преступление? Но во всяком случае, вы призадумаетесь над причинами подобных фактов, ежедневно повторяющихся, и поймете, что из этого положения нет выхода, пока общество разделено на угнетенных тружеников и праздных жуиров со скотскими наклонностями. Вы поймете, что необходимо уничтожить эту пропасть, и придете в ряды социалистов. 
 А вы, женщины из народа, можете-ли вы быть равнодушными к подобным историям? Лаская белокурую головку, нежно прильнувшего к вам ребенка, не задумываетесь-ли вы над участью, ожидающей его при современном социальном строе? Хотите-ли вы, чтоб ваши сыновья прозябали подобно тому, как прозябал ваш отец, всю жизнь думая о куске хлеба, не имея других радостей, как посещение кабака? 
 Хотите-ли вы, чтоб ваш муж и ваш сын оставались во власти первого встречного, получившего от отца капиталь для эксплуатации? Согласны-ли вы, чтоб они оставались пушечным мясом, рабами капиталистов, навозом, удобряющим поля богачей? 
 Нет, тысячу раз нет! я знаю, как вы возмущались, когда ваши мужья, смело начавши забастовку, покорно приняли унизительные условия, предложенные им надменным тоном толстым буржуа! Я знаю, как вы восторгались женщинами-испанками, идущими во время народных восстаний в первых рядах подставлять свою грудь под штыки солдат! С каким уважением, с какой гордостью вы произносите имя женщины, стрелявшей в деспота, посмевшего оскорбить социалиста, содержавшагося в тюрьме. Я знаю, с каким трепетом вы читали о храбрости женщин, стоявших под градом пуль на улицах Парижа, вдохновляя мужей своих на героические подвиги. 
 Зная все это, я уверен, что и вы, современные женщины, примкнете к тем, кто работает над завоеванием лучшего будущего. 
 Все вы, честные молодые люди, крестьяне, рабочие, чиновники, солдаты, вы поймете ваши права и придете к нам. Вы придете помогать вашим братьям пролагать путь революции, которая уничтожит рабство, разрушит старые традиции, откроет человечеству новые горизонты, дает истинную свободу, истинное равенство, труд для всех, всеобщее пользование плодами своих трудов и счастливую рациональную жизнь! 
 Тогда нам не скажут, что мы маленькая горсточка, не имеющая сил достигнуть намеченной нами цели. 
 Сделаем подсчет и узнаем, сколько нас, жертв неправедливости. Крестьяне... Нас, работающих на других, довольствующихся овсом, предоставляя пшеницу хозяину, целые миллионы; мы составляем большую часть человечества. Рабочие... нас, ходящих в лохмотьях, изготовляя шелка и бархат для богачей, тоже немало: когда свистки заводов и фабрик предоставляют нам кратковременный отдых, мы, как бушующее море, заливаем улицы и площади больших городов. 
 Страждущие и угнетенные, мы грозная сила, — океан, способный все поглотить. Стоит нам захотеть, и мы в один миг завоюем счастье всего человечества.

Война
Современная Европа представляет собою крайне печальное и назидательное зрелище. С одной стороны, царит вечная сутолока дипломатов и маклеров, увеличивающаяся с головокружительной быстротой, как только почуется запах пороха на старом континенте. Заключают, расторгают союзы; как скотом, торгуют людьми, чтоб обеспечить себе союзников. „Столько-то миллионов голов гарантируем мы вам, столько-то десятин пастбищ, такие-то порта для вывоза шерсти”, говорят они, искусно обманывая друг друга в этой купле и продаже. Вот что называется дипломатией на их политическом жаргоне. 
 С другой стороны, вооружение растет без конца. Каждый день нам приносит новые усовершенствованные способы истребления себе подобных, новые расходы, новые займы, новые налоги. Кричать о патриотизме, распространять шовинизм, разжигать вражду между народами стало самым выгодным занятием политики и журналистики. Не щадят даже детства: наряжают ребятишек солдатами, дают им оружие и вселяют ненависть к пруссаку, англичанину, итальянцу. Внушают слепое повиновение существующему правительству, будь оно черное, белое или синее. Когда же этим детям минет двадцать один год, их, как вьючных животных, нагрузят патронами, провиантом, утварью, дадут в руки ружье и заставят маршировать под звуки труб. Они будут по первому приказанию убивать друг друга, душить, как дикие звери, никогда не спрашивая себя, к чему, с какою целью? Будут-ли перед ними голодные бедняки немцы, итальянцы или даже собственные братья, доведенные до восстания нуждой и голодом — раздалось приказание, прозвучали трубы — надо убивать! 
 Вот к чему сводится вся мудрость наших правителей! Вот, что они способны дать нам, в то время, как угнетенные труженики всех стран протягивают друг другу руки через границы! 
 „А! вы не хотели социализма, — так у вас будет война, война, продолжающаяся тридцать, пятьдесят лет!” — говорил Герцен после 1848 года. Его предсказание сбылось; если гром пушек и умолкает на время, то вскоре он раздается с новою силой в другом месте. Европейская война — всеобщая хватка всехь народов — угрожает вам вот уже десять лет, и никто не знает, за что придется драться, с кем, с какою целью, во имя каких принципов? 
 В прежнее время, если и бывали войны, то, по крайней мере, знали, для чего идут на смерть. — „Такой то царь обидел нашего, — отомстим ему, истребим его подданных!” — „Такой то император хочет отнять у нашего его провинции — умрем, но сохраним их Его Величеству!” 
 Сражались из-за соперничества царей. Это было глупо, и цари не могли найти для войны больше нескольких тысяч человек. 
 Но теперь, чорт знает, во имя чего, целые народы накидываются друг на друга, как дикие звери! 
 С царями не считаются больше в вопросах о войне. Виктория не обращает внимания на обиды, щедро расточаемые ей во Франции; чтоб отомстить за нее, англичане не двинут пальцем; а, между тем, можете-ли вы утверждать, что через два года англичане и французы не передушат друг друга за преобладание в Египте? — То же самое на Востоке... Как в России, так и в Англии, как в Германии, так и во Франции больше не сражаются для удовлетворения капризов королей. Теперь сражаются за неприкосновенность доходов, за рост капиталов всемогущих господ Ротшильдов, Шнейдеров, за благосостояние баронов капитализма и промышленности. 
 Соперничество королей заменилось соперничеством буржуазных обществ. 
 Правда, говорят еще о „политическом преобладании”.Но переведите метафизическую сущность этого понятия на язык действительных фактов, проследите, как проявляется сейчас в Германии политическое преобладание, и вы увидите, что дело идет исключительно об экономическом преобладании на международных рынках. Германия, Франция, Россия, Англия, Австрия стремятся сейчас не к военному господству, а к господству экономическому. Они стараются завоевать себе право предписывать свои таможенные тарифы, навязывать свои товары, эксплуатировать народы, отставшие в промышленности; они стремятся оставить за собой привилегию строить железные дороги в тех местностях, где их нет, и под этим предлогом становиться хозяевами рынков; наконец, они хотят присвоить себе право от времени до времени отнимать у соседей то порт, для поднятия своей торговли, то провинцию, для сбыта излишка своих товаров. 
 Мы сражаемся теперь, чтоб обеспечить нашим крупным промышленникам тридцать процентов прибыли, баронам капитализма — господство на бирже, акционерам рудников и железных дорог — ежегодный доход в сто тысяч франков. Если-бы мы были более или менее последовательны, мы заменили-бы орлов наших знамен золотыми тельцами, старые эмблемы — мешком золота, названия наших полков, заимствованные некогда у принцев крови, — именами принцев промышленности и капитализма: „третий Шнейдер”, „двадцатый Ротшильд”. Мы знали-бы, по крайней мере, тогда, из-за чего мы убиваем друг друга. 
 Открывать новые рынки, навязывать свои товары, хорошие или дурные, — вот что составляет основу современной политики, европейской и континентальной, вот настоящая причина войн девятнадцатого века. 
 В прошлом столетии Англия первая положила начало обширной промышленности и экспорту. Она притянула своих пролетариев в большие города, обучила их усовершенствованным ремеслам, неимоверно увеличила производство и сосредоточила в своих магазинах целые горы предметов. Но эти товары не были предназначены тем голышам, которые их производили. Получая ровно столько, чтоб не умереть с голода и размножаться, — что могли купить те, которые всю жизнь ткали шерстяные и льняные материи? И английские корабли, рассекая океан, шли искать покупателей на европейский континент, в Азию, Австралию, Америку, нигде не находя себе конкурентов. Ужасная нищета царила в городах, а фабриканты и купцы увеличивали с каждым днем свои доходы. Богатства, выманенные за границей, сосредоточивались в руках немногих, а экономисты континента восхваляли англичан и приглашали своих соотечественников следовать их примеру. 
 В конце прошлого века Франция вступила на тот же путь. Она принялась за организацию обширного производства с целью экспорта. Революция, переместив власть, притянув в города деревенских босяков и обогатив буржуазию, дала новый толчек экономической эволюции. Английская буржуазия возмутилась этим гораздо сильнее, чем всеми республиканскими декларациями и кровью, пролитой в Париже; поддерживаемая аристократией, она объявила войну французским буржуа, которые грозили закрыть английским продуктам все европейские рынки. 
 Исход этой войны нам известен. Франция была побеждена, но она отвоевала себе место на международных рынках. Английская и французская буржуазия заключили даже на время трогательный союз: они признали друг друга сестрами. 
 Производя для экспорта, Франция стремилась захватить все рынки, не считаясь с тем, что промышленный прогресс растет с каждым днем, распространяясь с Запада на Восток и завоевывая все новые страны. Французская буржуазия ничем не брезгала, чтоб увеличить свои доходы. В течение восемнадцати лет она была под сапогом Наполеона III и молчала в надежде, что этот узурпатор сумеет подчинить всю Европу своим экономическим законам. Но когда она поняла, что он на это не способен, она восстала и отвергла его. 
 Нарождающаяся страна, Германия, ввела у себя тот же экономический режим. Она обезлюдила свои деревни и собрала бедняков в города, население которых в несколько лет удвоилось. Она принялась за обширное производство. Её промышленность, вооруженная усовершенствованными орудиями, поддерживаемая наукой и техникой, начинает выработывать целые груды продуктов, предназначенных для экспорта и обогащения господствующих классов. Капиталы накопляются и ищут выгодных помещений в Азии, в Африке, в Турции, в России. Берлинская биржа соперничает с парижской и хочет господствовать над ней. 
 Из недр немецкой буржуазии вырывается крик: объединимся под каким-бы то ни было знаменем, будь то даже прусское, и воспользуемся своей силой, чтобы навязать соседям свои продукты, свои тарифы, чтоб завладеть удобным портом на Балтийском или Адриатическом море! Уничтожим военное могущество Франции, которая двадцать лет тому назад угрожала подчинить всю Европу своим экономическим законам, угрожала продиктовать последней свои торговые договоры. 
 Следствием этого явилась война 1870 года. Франция потеряла свое преобладание на рынках; теперь Германия старается овладеть им и с неутомимой жаждой наживы стремится расширить свою эксплуатацию, не считаясь с кризисами, крахами и нищетой, подрывающими её экономический строй. Берега Африки, нивы Кореи, равнины Польши, степи России, покрытые розами долины Болгарии, — все возбуждает алчность немецких буржуа. 
 И каждый раз, как немецкий негоциант видит невозделанные долины, города с незначительной промышленностью, мертвые реки, сердце его обливается кровью, воображение рисует ему заманчивые картины: он представляет себе, сколько золота можно добыть, обработывая эти естественные богатства, как легко поработить жителей этих местностей силою капитала. Он клянется ввести „цивилизацию”, т. е. эксплуатацию на Востоке. В ожидании этого, он пробует навязать свои товары, свои железные дороги Италии, Австрии и России. 
 Но эти государства в свою очередь освобождаются от экономической опеки соседей. Они входят понемногу в круг „промышленных” государств, и их молодая буржуазия не откажется от экспорта, чтоб увеличить свои доходы. В несколько лет Россия и Италия сделали поразительные успехи в развитии промышленности. 
 Крестьяне, доведенные до самой ужасной нищеты, не в состоянии ничего покупать, и потому русские, австрийские и итальянские фабриканты производят для экспорта. Им тоже нужны рынки, и так как европейские заняты, они набрасываются на Азию и Африку, ежеминутно готовые дойти до драки, когда приходится делить большие барыши. 
 Какой союз может существовать при современном положении, созданном тем характером промышленности, который придали ей её организаторы? Союз Германии и России — дело приличия. Императоры могут лобызаться, но нарождающаяся буржуазия России не перестает ненавидеть от всей души немецкую буржуазию, которая ей платит тем же. Вспомните крик бешенства, поднятый всей немецкой прессой, когда русское правительство увеличило на одну треть свои ввозные пошлины. 
 „Война с Россией”, говорят немецкие буржуа и сочувствующие им рабочие, „была-бы у нас гораздо популярнее, чем война 1870 года!” 
 А пресловутый союз между Германией и Австрией, разве он начертан не на песке? Далеки-ли эти державы, вернее, их буржуазия, от серьезного конфликта по поводу тарифов? Даже близнецы, Австрия и Венгрия, готовы каждую минуту объявить друг другу войну из-за тарифов, так как их интересы при эксплуатации южных славян диаметрально противоположны. Да сама Франция страдает не мало от разногласий по тарифному вопросу. 
 Вы не хотели социализма, так у вас будет война. Война продолжится тридцать лет, если новая революция не положит конца этому бессмысленному и гнусному положению. Но заметьте: третейский суд, политическое равновесие, отмена постоянных войск, разоружение — все это красивые мечты, не имеющия никакого практического значения. Только революция, которая пересоздаст весь промышленный строй и сосредоточит в руках производителей общественные богатства, орудия и машины, положит конец этим войнам из-за рынков. 
 Труд каждого для всех и всех для каждого — вот единственное средство, способное принести мир всем нациям. Человечество не в силах более переносить гнета господствующих классов, завладевших всем общественным достоянием; оно настоятельно требует полного преобразования всего социального строя.

Революционное меньшинство
— „Все, что вы проповедуете, вполне справедливо”, говорят наши противники. — „Ваш идеал анархического коммунизма прекрасен, и его осуществление принесло-бы человечеству мир и благоденствие. Но много-ли тех, которые к нему стремятся, которые его понимают и готовы самоотверженно работать над его проведением в жизнь! Вы составляете незначительное меньшинство, рассеянное там и сям, слабые группы, затерянные среди индифферентной массы, а ваш враг силен, хорошо организован и вооружен капиталом, образованием и армией. Борьба, предпринятая вами, превышает ваши силы”. 
 Вот возражение, которое нам представляют наши противники и даже некоторые наши друзья. Рассмотрим, насколько справедливо это возражение. 
 Что наши анархическия группы составляют меньшинство в сравнении с десятками миллионов, населяющих Францию, Испанию, Италию и Германию — совершенно верно. Но что же из этого? 
 Представители нарождающихся идей всегда составляли меньшинство. Весьма возможно, что мы, как организация, останемся этим меньшинством до самого дня грядущей революции. Но разве это аргумент против нас? — В наше время оппортунисты составляют большинство, не стать же нам из-за этого оппортунистами? До 1790 года большинство составляли роялисты и конституционалисты: неужели республиканцы той эпохи должны были из-за этого отказаться от своих республиканских идей и стать роялистами, когда вся Франция шла большими шагами к уничтожению королевской власти? 
 Дело не в том, что мы составляем меньшинство. Это не важно. Успех будет на нашей стороне, если только наши идеи анархического коммунизма соответствуют современной эволюции человечества. На наш взгляд относительно этого не может быт сомнений. Человечество стремится не к усилению власти, а к освобождению личности, к свободе производителя и потребителя, к Коммуне, к свободным союзам; оно восстает против частной собственности и мечтает о коллективном производстве и потреблении всех товаров всеми членами Коммуны. В больших городах коммунизм не страшит уже никого, особенно анархический коммунизм. В деревнях эволюция происходит в том же направлении. За исключением некоторыхь местностей, поставленных в особые условия, везде крестьяне начинают понимать преимущество общественных работ и приобретают орудия и машины для всеобщего пользования. Вот почему каждый раз, как мы излагаем трудящимся массам свои идеи, каждый раз, как мы говорим им простым понятным языком о социальном перевороте, они встречают нас сочувственно, как в крупных промышленных центрах, так и в деревнях. 
 И возможно ли, чтоб это было иначе? Если анархия и коммунизм были-бы продуктами научных исследований и философских размышлений, то, быть может, они не нашли-бы себе отклика. Но эти два принципа возникли в среде народа. Они являются выразителями того, что думают и говорят рабочие и крестьяне, когда, забыв на время свою обыденную жизнь, они мечтают о лучшем будущем. Эти принципы являются плодами медленной эволюции, происшедшей за последнее столетие. Народ надеется, что они принесут миру справедливость, единение и братство. Он радостно приветствуеть каждого, излагающего в понятной форме эти идеи, зародившияся в его среде. 
 В этом сочувствии народа и заключается настоящая сила анархического коммунизма; число же активных сторонников, сгруппированных и организованных, достаточно самоотверженных, чтоб пренебречь опасностями борьбы и преодолеть все возникающия препятствия, играет второстепенную роль. Число это растет с каждым днем, и мы надеемся, что в решительный момент оно из меньшинства станет большинством. 
 История своим прошлым подтверждает нам это. Те, которые составляли меньшинство накануне революции, становились преобладающей силой в день её наступления, если они являлись выразителями стремлений народа, а революция была достаточно продолжительна, чтоб пустить корни и дать плоды. Разрушить современный строй и создать общество, основанное на принципах анархического коммунизма, невозможно в два-три дня. Кратковременный взрыв может свергнуть одно правительство, чтоб поставить на его место другое, заменить Наполеона каким нибудь Жюль Фавром, но он не в силах переродить основных устоев общества. Чтоб свершить предполагаемый нами переворот, изменить современные способы группировки людей и уничтожить частную собственность, — необходимы три-четыре года непрерывных восстаний. В течение пяти лет, с 1788 по 1793 г., Франция боролась с режимом феодального землевладения и с могуществом королевской власти. Не меньше чем в три-четыре года можно будет сразить буржуазный феодализм и могущество европейской плутократии. 
 В этот период усиленного возбуждения, когда мысль работает с неимоверной быстротой, когда все, как в больших городах, так и в глухой деревне, принимают участие в общем деле, анархическия идеи, посеянные уже существующими группами, пустят корни и принесут плоды. В такие моменты даже люди, индиферентные ко всему становятся ярыми защитниками новых принципов. 
 Таков был всегда ход новых идей; великая французская революция подтверждает нам это. 
 Французская революция, конечно, была не так глубока, как та, которую мы предсказываем Европе. Она свергла аристократию, чтоб поставить на её место буржуазию. Она не коснулась режима частной собственности и укрепила эксплуатацию низших классов буржуазией. Но эта революция окончательно уничтожила рабство, уничтожила его с оружием в руках, а не писанными законами. Она открыла эру революций, непрерывно следующих одна за другой, все более и более приближающихся к Социальной Революции. Она дала человечеству революционный импульс, без которого народы коснели бы до сих пор в рабстве. Она завещала миру целый поток плодотворных идей, пробудила дух восстания, дала французскому народу революционное воспитание. Если в 1871 году Франция дошла до Коммуны; если теперь она готова принять принципы анархического коммунизма, между тем, как другия нации пребывают еще в периоде монархизма или конституционализма (эти периоды были пройдены Францией до 1848 года, или вернее до 1879), то это несомненно объясняется тем, что в конце прошлого века она пережила четыре года великой революции. 
 Вспомните, какую печальную картину представляла собою Франция за несколько лет до революции и как бессильно было то меньшинство, которое мечтало об уничтожении королевской власти и феодализма. 
 Крестьяне были погружены в самую ужасную нищету и невежество. Затерянные в глухих деревнях, не имеющих между собой правильного сообщения, не зная, что делается за двадцать верст от них, задыхавшиеся под тяжестью труда и лишений, эти несчастные существа, казалось, были обречены на вечное рабство. Малейшее восстание подавлялось вооруженной силой: солдаты расстреливали беззащитный народ и вели на виселицу его предводителей. Попадались иногда в деревнях агитаторы, проповедующие народу ненависть к его угнетателям, стремившиеся пробудить в нем надежду и жажду свободы. Смельчаков, решавшихся слушать их, было мало. Крестьяне не смели даже просить хлеба и уменьшения налогов. 
 Что касается буржуазии, то она поражала своей трусостью. Изредка попадались в её среде революционеры, заявлявшие правительству свой протест. Но большая часть буржуазии гнула спину перед королем и придворными, перед знатью, перед слугами аристократов. Самой гнусной подлостью, самой ужасной низостью дышат её слова и поступки до 1789 года, — что-бы там ни говорили Луи Блан и другие защитники этой буржуазии. Глубоким отчаянием проникнуты слова революционеров той эпохи. Как прав Камилль Демулен, говоря: „Нас, республиканцев, было в Париже до 1789 года едва двенадцать человек”... 
 И какое глубокое перерождение произошло за какие-нибудь три-четыре года. Как только власть короля была поколеблена, угнетенный народ поднялся. Весь 1788 год прошел в непрерывных, частичных восстаниях крестьян. Подобно стачкам нашего времени, они вспыхивали там и сям на территории Франции, захватывая все большия и большия пространства, становясь все продолжительнее и ожесточеннее. 
 За два года до революции, народ униженно просил уменьшения податей (как теперь он просит увеличения заработной платы). В 1789 году он ищет свободы и хочет свергнуть иго аристократии, духовенства и частных собственников — буржуа. Как только народ заметил, что правительство больше не в силах подавлять мятежи, он восстал против своих врагов. Его предводители идут поджигать дворцы аристократов, между тем как еще покорная и трусливая толпа ждет, пока пламя пожара охватит холмы и осветит облака, чтоб вздернуть сборщиков податей на те виселицы, на которых погибли провозвестники революций. Войска отсутствуют; они заняты в другом месте. Восстание идет от хижины к хижине, из деревни в деревню, и скоро пол-Франции пылает огнем. Будущие революционеры из буржуазии гнут еще спину перед королем, будущие герои революции пытаются подавить восстание незначительными уступками. Но города и деревни требуют свободы и предъявляют свои права, не дожидаясь созвания Генеральных Штатов и зажигательных речей Мирабо. Сотни мятежей (Тэн их насчитывает более трехсот) вспыхивают в деревнях и подготовляют тот день, когда парижане, вооруженные пиками и несколькими пушками, овладевают Бастилией. 
 Если-бы революция разразилась только в Париже, если-бы это была парламентская революция, ее можно было-бы залить потоками крови. Тогда контр-революционеры, высоко подняв белое знамя, толпами ходили-бы из деревни в деревню, из города в город, избивая крестьян и санкюлотов. Но, к счастью, революция сразу приняла другой характер. Она вспыхнула почти одновременно в тысяче мест. Революционное меньшинство, черпая силы в правоте своих стремлений и в безмолвном сочувствии народа, победоносно шло из деревень, сел и городов всей Франции взять Бастилию, королевский дворец и городскую думу. Оно терроризировало аристократию и крупную буржуазию и увлекало за собой народ, который гордо шел уничтожать привилегии и завоевывать свою свободу, свои права. 
 Таков же будет путь наступающей революции. Идеи анархического коммунизма проникнут в сознание масс и привлекут их на свою сторону. Тогда меньшинство, поддерживаемое народом, подымет красное знамя восстания. Вспыхнув почти одновременно во-всех концах мира, препятствуя учреждению какого-бы то ни было правительства, могущего задержать ход событий, революция будет свирепствовать до тех пор, пока не исполнит своей миссии: уничтожение частной собственности и государства. 
 В этот день меньшинство станет большинством. Народ, перешагнув через частную собственность и государство, придет к анархическому коммунизму.

Порядок
Нас упрекают часто в том, что мы избрали своим девизом слово анархия, запугивающее трусливые умы. „Ваши идеи прекрасны”, говорят нам, „но согласитесь, что ваш девиз неудачен. Анархия — синоним беспорядка, хаоса. Это слово вызывает в сознании представление о непрерывном столкновении интересов, о вечной борьбе, о полной невозможности установить гармонию”. 
 Заметим прежде всего, что активная партия, партия новых течений, редко имеет возможность сама себе выбрать имя. Санкюлоты 1793 года не сами дали себе это прозвище. Оно было придумано врагами народной революции. Но разве это прозвище не заключает в себе определенной идеи — идеи восстания исстрадавшагося народа против роялистов, этих так называемых патриотов, и якобинцев, которые, как-бы ни поклонялись им историки-буржуа, — были настоящими врагами народа, ненавидели и презирали его за нищету, за стремление к равенству и свободе, за революционные порывы. 
 То же самое можно сказать относительно слова нигилисты, которое так долго занимало внимание журналистов и служило темой для бесконечных каламбуров, пока не выяснилось, что нигилисты не исступленная религиозная секта, а настоящая революционная сила. Употребленное впервые Тургеневым в его романе „Отцы и дети”, оно было подхвачено „отцами”, которые мстили этим прозвищем своим непокорным „детям”. Дети спокойно приняли его; когда же они заметили, что это слово служит поводом к серьезным недоразумениям, избавиться от него было уже невозможно. 
 Пресса и общество не хотели величать другим именем русских революционеров. Да и нельзя сказать, чтоб оно было неудачным; оно заключает в себе вполне определенную идею. Оно выражает отрицание всей современной цивилизации, основанной на господстве одного класса общества над другим, отрицание существующего экономического строя, отрицание правительства и власти, отрицание буржуазной политики и морали, рутинной науки и искусства, способствующих эксплуатации, отрицание лицемерных нравов и обычаев, завещанных нам прошлыми веками, — словом отрицание всего того, перед чем благоговеет буржуазная цивилизация. 
 Так это было и с анархистами. В Интернационале возникла партия, которая отрицала всякую власть в Ассоциации и восставала против какого-бы то ни было авторитета; она называла себя в начале партией федералистов, а потом партией анти-государственников (anti-étatistes) или противовластников (anti-autoritaires). В то время она избегала названия анархической. Слово ан-архия (так писали тогда это слово), казалось, сближало эту партию с последователями Прудона, с идеями экономической реформы которого сражался тогда Интернационал. Противники её намеренно употребляли название анархистов, позволяющее им доказывать, что представители этой партии стремятся водворить повсюду беспорядок и хаос, никогда не задумываясь над последствиями своих теорий. 
 Анархисты приняли все же это название. Они настаивали сначала, чтоб писали ан-архия, говоря, что это слово, написанное так, означает по-гречески отсутствие власти, а не беспорядок. Но потом они перестали обращать на это внимание и сами называли себя анархистами. 
 Вот что говорил об анархистах английский философ Бентам в 1816 году: —„Философ, стремящийся к преобразованию какого-нибудь закона, никогда не призывает к восстанию против него. Анархист поступает иначе. Он отрицает самое существование закона и убеждает своих последователей не признавать его и противиться его исполнению”. Теперь же мы скажем, что анархист отрицает не только все существующие законы, но и всякую возможность власти и авторитета. Он начинает с того, что восстает против какой-бы то ни было власти, против какого-бы то ни было авторитета. 
 Анархизм, говорят нам, отрицает порядок, исходя из понятия о беспорядке и хаосе. 
 О каком же порядке тут речь? О той ли гармонии, о которой мечтаем мы, анархисты? о гармонии, которая установится в людских отношениях, когда человечество не будет больше разделено на два класса, из которых один приносится в жертву другому? о гармонии, которая возникнет из солидарности интересов, когда все люди сплотятся в одну семью, когда каждый будет работать для благоденствия всех и все для благоденствия каждого? Очевидно, нет! Те, которые упрекают анархию в отрицании порядка, говорят не о гармонии будущего, а о порядке, признаваемом современным обществом. Посмотрим же, что из себя представляет этот пресловутый порядок, к разрушению которого стремится анархия. 
 Порядок, вернее, то, что они называют порядком, — это девять десятых человечества, работающих для доставления роскоши и наслаждения избранным для удовлетворения самых низких страстей горсти бездельников. 
 Порядок — это лишение девяти десятых человечества всего того, что составляет необходимые условия нормальной жизни, рационального развития умственных способностей. Свести девять десятых человечества на положение вьючных скотов, живущих изо дня в день, не смея даже думать о радостях, доставляемых человеку наукой, искусством и творчеством, — вот что называют они „порядком!” 
 Их порядок — это голод, нищета, ставшие нормальными условиями жизни современного общества. — Это ирландский крестьянин, умирающий от голода; это треть России, погибающая от дифтерита и тифа, умирающая от неурожаев, когда целые вагоны пшеницы вывозятся за границу. Это народ Италии, вынужденный покидать свои роскошные, плодоносные поля и итти искать работы в каком-нибудь тоннеле, рискуя каждую минуту быть задавленным. Это земля, отнятая у крестьянина и отданная под пастбища, чтоб разводить скот для стола богачей. Это заброшенные, невозделанные поля, в то время как у крестьянина нет клочка земли для обработки. Это женщина, продающая себя, чтоб прокормить своих детей; это ребенок, прикованный к фабрике и умирающий от истощения; это рабочий, сведенный на положение машины. Это призрак восставшего рабочего у порога богачей, призрак восставшего народа у порога правителей. 
 Их порядок — это незначительное меньшинство, господствующее над большинством и воспитывающее своих детей так, чтоб они сумели путем хитрости, разврата и избиений удержать в своих руках власть и привилегии. 
 Их порядок — это непрерывная война человека с человеком, ремесла с ремеслом, класса с классом, нации с нацией. Это вечный гром пушек, разорение деревень, избиение целых поколений на полях сраженья, уничтожение в один миг богатств, накопленных целыми веками тяжелого труда. 
 Их порядок — это рабство мысли, унижение человека, укрощаемого кнутом и оружием. Это тысячи рудокопов, умирающих от скупости и беспечности хозяев, расстреливаемых картечью и преследуемых штыками, как только они посмеют поднять голову. 
 Их порядок — это потопление в крови парижской Коммуны. Это смерть тридцати тысяч мужчин, женщин и детей, растерзанных гранатами, расстрелянных картечью, погребенных под мостовыми Парижа... 
 Это удел русской молодежи, заключенной в тюрьмы, погребенной в снегах Сибири, умирающей от рук палача. 
 Вот что называется „порядком!” 
 А что такое беспорядок, — вернее, то, что они называют беспорядком? 
 Беспорядок — это разрушение существующего гнусного строя, это восстание народа, разрывающего свои цепи, идущего к лучшему будущему. Это пробуждение сознания народа, это самое ценное, что есть в истории человечества. 
 Это возмущение мысли накануне революций, это разрушение гипотез, санкционированных неподвижностью предыдущих веков; это расцвет целого потока новых мыслей и смелых открытий; это решение научных проблем. 
 Беспорядок — это уничтожение древнего рабства, уничтожение феодального крепостничества, попытки к уничтожению экономического рабства. 
 Это возмущение против духовенства и помещиков, это восстание крестьян, сжигающих дворцы, чтоб очистить место для хижин, идущих из темных подвалов занять себе место на солнце. Это — Франция, уничтожающая королевскую власть и наносящая смертельный удар рабству по всей Западной Европе. 
 Это 1848 год, заставивший содрогнуться королей и провозгласивший права труда; это парижский народ, сражающийся за новую идею, умирающий на баррикадах, завещая человечеству идею свободной коммуны, указывая ему путь к Социальной Революции. 
 Беспорядок — это эпохи непрерывной борьбы целых поколений за лучшее будущее человечества, за его освобождение от рабства. Это эпохи пробуждения народного гения, эпохи свободного творчества народа, гигантских шагов вперед, без которых человек остался-бы навсегда пресмыкающимся существом, подавленным своей нищетой. 
 Беспорядок — это расцвет благородных страстей и самоотверженных порывов, это эпопея возвышенной любви к человечеству! 
 Слово анархия, выражающее отрицание существующего строя и пробуждающее воспоминание о самых красивых моментах жизни человечества, не соответствуеть-ли оно идеям анархистов? Не подходит-ли оно к названию партии, стремящейся к завоеванию лучшего будущего?

Коммуна
I 
 Когда мы говорим, что социальная революция должна произойти путем основания свободных коммун, нам возражают, что мы обращаемся к устарелой форме общественной жизни, которая отжила свой век. А между тем, только вполне независимые и освобожденные от опеки государства коммуны способны подготовить среду, необходимую для революции и дать нам возможность ее осуществить. „Но коммуна” говорят нам, — „организация устарелая. Стремясь уничтожить государство и поставить на его место свободные коммуны, вы обращаете ваши взоры к прошлому: вы хотите вернуть нас к средним векам, когда коммуны вели между собой бесконечные войны, и нарушить национальное единство, установившееся после многих веков тяжелой борьбы”. 
 Разберем эти возражения. 
 Начнем с того, что будущая коммуна не может быть тем, чем она была в средние века, не может облечься в формы, выработанные 700 лет тому назад. В наш век железных дорог и телеграфов, космополитической науки и исследований научных истин, она неизбежно должна принять новую форму. Имея совершенно иную организацию, поставленная в новые условия, она приведет к новым последствиям. 
 Наши противники, защитники государства, забывают, что мы можем им сделать то же возражение. 
 Государство столь же устарелая форма, как и коммуна. Но государство — это отрицание свободы, абсолютизм, произвол, разорение подданных, казни и пытки, между тем как жизнь свободных коммун и восстания народов и коммун против государства составляют самые красивые страницы истории человечества. Обращаясь к прошлому, мы вспоминаем не века Людовика XI, Людовика XV иин Екатерины II, а эпохи свободных коммун и республик Флоренции, Тулузы и Лана, времена Аугсбурга и Нюрнберга, Пскова и Новгорода. 
 Дело не в том, чтоб обмениваться пустыми словами и софизмами: надо изучить современное положение дел и дать себе отчет в том, что может дать будущая коммуна. Тем же, которые говорят: „коммуна — это средние века, мы не должны думать о её возрождении”, мы отметим: „Государство — это бесконечные века гонений и бедствий, и над ним произнесен смертный приговор!”. 
 Между коммуной средневековой и той, которая установится в скором будущем, есть существенное различие: между ними лежит целая пропасть, вырытая семью веками эволюции человечества. Рассмотрим, в чем это различие. 
 Какова основная цель „союза”, заключенного между собой жителями городов в XII веке? — Цель эта очень узка и определенна. Она состоит в том, чтоб освободиться от гнета феодальных владельцев. Все жители города, купцы и ремесленники, объединяются и дают клятву, „не дозволять кому-бы то ни было обращаться с собой, как с рабами, и защищать друг друга от всякого произвола”. Они организуются в коммуны и с оружием в руках восстают против своих прежних господ. „Коммуна”, — говорит один историк двенадцатого века, которого цитирует Огюстэн Тиерри, — „слово новое, возмутительное, и вот, что оно означает: оброчные должны платить деньги своим господам только раз в год; за всякий проступок они подвергаются штрафу, установленному законом; что же касается податей, налагаемых на рабов, то от них они совершенно освобождаются”. 
 Коммуна средних веков восставала против сеньёров, коммуна наших дней восстает против государства. В этом существенное различие: государство, в лице короля, заметив, что коммуны стремятся к полной независимости, посылало свои войска „наказывать” как говорит хроника, „всех смельчаков, которые ради осуществления Коммуны, восставали против короны”. 
 Коммуна будущего не признает над собой никакой власти; она войдет в добровольное соглашение с другими коммунами и будет считаться исключительно с интересами федерации. 
 Она знает, что остановиться на пол-пути нельзя: или Коммуна станет вполне независимой, будет основывать какия ей угодно учреждения, производить все необходимые реформы, или же она останется тем, чем была до сих пор, отделением государства, связанным во всех своих проявлениях, готовым каждую минуту вступить в борьбу с государством, не имея никакой надежды на победу. 
 Коммуна знает, что надо уничтожить государство и заменить его федерацией; в этом смысле она и будет действовать. Для достижения этой цели у неё хватит сил. Теперь уже не только мелкие города, но и Париж, Лион, Марсель, подымают знамя восстания; в скоромь будущем к ним примкнут все крупные центры. Это движение не имеет ничего общего с тем, что происходило в средние века. 
 Освобождаясь от ига феодальных владельцев, освобождалась-ли средневековая коммуна от гнета буржуазии, которая путем торговли увеличила свои капиталы и приобрела в частную собственность крупные владения в самом центре городов? Нисколько! 
 Разрушив замки своих сеньёров, городские жители смотрели, как вырастали роскошные дворцы богатых купцов и как эти последние стремились поработить их силой своего капитала. 
 История внутренней жизни коммун средних веков, это — история ожесточенной борьбы бедняка с богачем, борьбы, которая неизменно приводила к вмешательству короля. Видя, что аристократия растет с каждым днем и подчиняет себе все проявления жизни Коммуны, народ, освободившийся от гнета своих прежних господ и подпавший под иго богачей, понял, что ему нечего ждать от Коммуны. Он покинул валы и ограды, воздвигнутые им для завоевания свободы и ставшие, благодаря индивидуалистическому режиму, путями к новому рабству. Так как народу терять было нечего, он предоставил богачам самим защищать свои владения, и они, конечно, были побеждены; изнеженные роскошью, расслабленные пороками, без поддержки народа, они должны были уступить требованиям герольдов короля и передать им ключи городов. В некоторых же коммунах богачи сами отперли ворота своих городов императорским и королевским армиям, чтоб избегнуть народной мести, готовой обрушиться на них. 
 Коммуна XIX века поставит себе целью уничтожить социальное неравенство. Она постарается завладеть всем общественным капиталом и предоставит его тем, которые будут работать над улучшением благосостояния всего общества. Она будет стремиться сломить силу капитала и предупреждать возможность возникновения аристократии, которая была причиной гибели коммун средних веков. Возьмет-ли она в союзники священника и монаха? Будет-ли она подражать предкам, которые, создавая Коммуну, учредили государство в государстве и, уничтожив власть короля, создали в коммуне ту же власть, забывая, что стены города не избавят этой власти от присущих ей недостатков? Будут-ли пролетарии нашего века подражать флорентинцам, которые, уничтожая титулы или сохраняя их, как клеймо, не препятствовали возникновению новой аристократии, аристократии туго набитого кошелька? Захотят-ли они, подобно своим предшественникам, воссоздать ту иерархию власти, которую они только что низвергли? Будуте-ли они заменять одних людей другими, не касаясь самих учреждений? 
 Конечно, нет! Коммуна XIX века не повторит старых ошибок. Она будет не только коммуналистической, но и коммунистической. Она произведет полный переворот как в политике, так и вопросах производства и обмена. Коммуна будущего не будет разрушать государства, чтоб сейчас же восстановить его; она положит конец представительному правительству и не передаст своих прав случайно избранным. 
 II 
 Свергнув тяжелое иго своих господ, попыталась-ли Коммуна средних веков нанести им окончательное поражение? помогла-ли она сельскому населению, предоставила-ли ему свое оружие, защитила-ли тех несчастных, на которых гордо смотрела с высоты своих стен? — Далеко нет! Руководимая чисто эгоистическим чувством, средневековая Коммуна заперлась в своих укреплениях. Сколько раз она поднимала мосты и запирала ворота перед рабами, тщетно пришедшими искать у неё спасения; с преступным равнодушием смотрела она, как их истребляли на её глазах. Гордая своей свободой, она не стремилась распространить ее на тех, которые изнемогали под тяжестью рабства. Ценой этого рабства не одна коммуна получила свою независимость. Да и, собственно говоря, богатым буржуа было выгодно, чтоб рабы были вечно прикреплены к земле, не знали ни промышленности, ни торговли и были-бы вынуждены обращаться к городу за железом, металлами и всеми продуктами производства. Ремесленники пытались иногда протянуть руку рабам, но они были бессильны перед буржуа, которые захватили власть, владели оружием и платили наемным войскам. 
 Теперь дело обстоит совершенно иначе. Парижская Коммуна, будь она победительницей, не ограничилась бы тем, что дала бы себе более или менее свободные городския учреждения. Если бы парижскому пролетариату удалось разорвать свои цепи, настала-бы социальная революция, которая из Парижа распространилась-бы на все сельския коммуны. Парижская Коммуна в момент самой отчаянной борьбы за свое существование не забыла-бы крестьянина и кричала-бы ему: „Бери землю, всю землю!” Она не ограничилась-бы одними словами и, если-бы это понадобилось, её доблестные сыны с оружием в руках пошли-бы в отдаленные деревни помогать крестьянину совершить свою революцию, изгнать скупщиков, завладеть всей землей и передать ее тем, кто хочет и умеет извлекать из неё урожай. Коммуна средних веков стремилась запереться в своих стенах; Коммуна XIX века стремится расшириться, стать всемирной. Она отказалась от привилегий данной коммуны во имя интересов и солидарности всего человечества. 
 Коммуна средних веков могла до некоторой степени изолировать себя от соседних. Её сношения с другими коммунами ограничивались заключением договоров для защиты прав городов или для взаимного охранения членов Коммуны во время их дальних путешествий. Лиги, заключенные отдельными городами, как это было в Ломбардии, Испании и Бельгии, были слишком непрочны, вследствие разнородности интересов и различия привилегий; они быстро распадались на отдельные группы, или же гибли под давлением соседних государств. 
 Группы, которые образуются теперь, не будут иметь с ними ничего общего. Самая маленькая коммуна не просуществует и недели без того, чтоб не быть принужденной войти в сношения с промышленными, торговыми и артистическими центрами; эти центры, в свою очередь, почувствуют необходимость широко открыть свои двери жителям соседних деревень, окружающих коммун и отдаленных городов. 
 Пусть какой-нибудь крупный центр провозгласит себя „коммуной”, уничтожит у себя частную собственность и введет коммунизм, т. е. коллективное пользование общественным капиталом, орудиями и продуктами труда, и если этот город не будет окружен неприятельскими войсками, то по истечении нескольких дней бесконечные ряды подвод устремятся на его рынки, и поставщики из отдаленных портов будут присылать целые партии сырого материала; продукты же производства этого города, удовлетворив потребностям его жителей, пойдут искать себе покупателей во все концы света. Иностранцы целыми толпами устремятся в этот город, будут восторгаться его порядками и рассказывать у себя дома о чудной жизни свободного города, где все работают, где нет ни бедных, ни угнетенных, где каждый пользуется плодами своего труда и никто не стремится захватить львиной доли. Отчужденности бояться нечего: если коммунисты Соединенных Штатов и жалуются, то никак не на отчужденность, а на вмешательство соседней буржуазии в их дела. 
 В наше время торговля и обмен не только перешагнули через искусственные границы, но и разрушили стены средневековых городов. Они установили ту связь, о которой нельзя было и думать в средние века. Все населенные пункты Западной Европы так тесно связаны между собой, что отчужденность стала невозможной. Не найдется ни одной деревни, будь она расположена даже на вершине недоступной горы, которая не имела-бы своего промышленного и торгового центра, порвать с которым она уже не может. 
 Развитие крупных промышленных центров имело еще большее значение. 
 И в наше время личные интересы могут помешать объединению двух соседних коммун, возбудить между ними раздоры и вызвать ожесточенную борьбу. Но если эти причины и будут препятствовать союзу двух коммун, то он все же будет заключен, благодаря вмешательству крупных центров. Часто встречаются два мелких соседних городка, которые ничем между собой не связаны: их редкия сношения приводят чаще к столкновениям, чем объединению. Но оба они поддерживают непрерывные сношения с одним и тем же центром, без которого они не могут существовать; как-бы сильна ни была вражда между ними, их принуждает объединиться тот большой город, в который они возят свои продукты и откуда получают запасы. Каждый из них должен будет примкнуть к одной и той же федерации, чтоб поддерживать сношения с этим центром и группироваться вокруг него. 
 Но этот центр не будет имет значительного преобладания над окружающими коммунами. Благодаря бесконечному разнообразию нужд торговли и промышленности, все населенные места имеют по несколько центров; по мере развития потребностей городов, они будут примыкать еще к новым центрам, которые будут удовлетворять их новым нуждам. Наши потребности так разнообразны и нарождаются с такой быстротой, что скоро одна федерация не будет в состоянии их удовлетворить. Коммуна почувствует необходимость заключать новые союзы, основывать новые федерации. Состоя членом одной группы, заведующей доставлением пищевых продуктов, коммуна должна будет стать членом второй группы для приобретения необходимых предметов, например, металлов, потом третьей, четвертой для приобретения материй и произведений искусства и т. д. Возьмите экономический атлас какой угодно страны, и вы увидите, что экономических границ не существует: зоны производства и обмена различных продуктов врезываются друг в друга, переплетаются и скрещиваются. Точно также федерации коммун, если бы они следовали своему естественному развитию, стали-бы врезываться друг в друга, переплетаться и образовали-бы сеть „единую и неделимую”, несравненно более компактную, чем современные государства. 
 Те, которые говорят, что коммуны, освободившись от опеки государства, будут постоянно сталкиваться, вести междуусобные войны и уничтожать друг друга, забывают, что теперь уже между отдельными местностями установилась тесная связь, благодаря тяготению к центрам промышленности и торговли, непрерывным сношениям между ними и многочисленности этих центров. Они не дают себе отчета в том, что представляли из себя средние века с их замкнутыми городами и караванами, медленно двигающимися по дорогам, охраняемым господами-разбойниками. Они забывают, что непрерывные потоки людей, товаров, писем, телеграмм и идей циркулируют теперь между нашими городами, подобно водам неизсякаемых рек; у них нет ясного представления о различии тех двух эпох, которые они пытаются сравнивать. 
 Да и история говорит нам, что федерации стали самой насущной потребностью человечества. Как только государство будет дезорганизовано по той или другой причине и правительственная машина потеряет свою силу, свободные союзы возникнут сами собой. Вспомните добровольные федерации, вооруженной буржуазии во времена великой революции. Вспомните федерации, возникшия в Испании и отстоявшия независимость страны, когда государство было потрясено в своих основах победоносными армиями Наполеона. Как только государство теряет возможность насильственно поддерживать вынужденные союзы, — свободные союзы, соответствующие естественным потребностям, возникают сами собой. Разрушьте государство, и на его развалинах вырастет федеративное общество; это будет общество действительно единое и неделимое, вполне свободное и истинно солидарное в силу своей свободы. 
 Но есть еще одно существенное различие, которое упускают из вида наши противники. Для буржуа средних веков Коммуна была изолированным государством с точно определенными границами. Для нас Коммуна уже не территориальная аггломерация; это скорее родовое понятие, синоним группировки „равных”, не признающей ни границ, ни стен. Социальная Коммуна в скором будущем перестанет представлять собою нечто целое и вполне определенное. Каждая группа Коммуны будет в силу необходимости вступать в сношения с тождественными ей группами других коммун, заключать с ними союзы не менее прочные, во всяком случае, чем союзы сограждан и образует Коммуну, основанную на общности интересов и имеющую членов во всех городах и деревнях. 
 Каждый индивидуум найдет удовлетворение своим потребностям только тогда, когда он будет группироваться с индивидуумами других коммун, имеющими те же потребности. 
 Уже теперь с каждым днем нарождаются новые свободные общества, которые покрывают постепенно необъятное поле всей человеческой деятельности. Не только для удовлетворения своих научных, литературных или артистических потребностей человек создает общества. Не только для классовой борьбы заключаются теперь лиги. 
 Трудно найти хоть одну из многочисленных и разнообразных отраслей человеческой деятельности, которая не имела бы своим представителем свободного общества, организованного на добровольном соглашении; их число растет с каждым днем, завоевывая все более и более обширное поле деятельности вплоть до тех отраслей, которые раньше состояли исключительно в ведении самого государства. Литература, искусство, наука, образование, торговля, промышленность, производство, развлечения, гигиена, музеи, дальния предприятия, полярные экспедиции, даже защита территории, помощь раненым и суды... все служит источником для проявления частной инициативы, облеченной в формы свободного сообщества. Такова тенденция, такова отличительная черта второй половины XIX века. 
 Эта тенденция, свободная в своем развитии, найдет новое обширное поле для применения и послужит основой для общества будущего. Социальная Коммуна организуется путем свободной группировки, которая разрушит стены и уничтожит границы. Возникнут миллионы коммун, но не территориальных, а готовых протянуть друг другу руки через реки, горные хребты, океаны и объединить в одну единую и однородную семью „равных” всех индивидуумов, рассеянных по различным концам земного шара.

Парижская Коммуна
I 
 18 марта 1871 года Париж восстал против ненавистного и всеми презираемого правительства и провозгласил себя свободным и независимым. 
 Это низвержение центральной власти произошло само собой, без ужасов, сопровождающих революции: в этот день не было ни одного выстрела, не было крови, пролитой на баррикадах. Правители исчезли при виде вооруженного народа на улицах; войска очистили город; сановники поспешили скрыться в Версаль, унося с собой все, что было возможно. Правительство испарилось, как гнилое болото, осушенное весенним ветром, и девятнадцатого Париж, не пролив ни капли крови, был свободен от смрада, заражавшего великий город. 
 Эта мирная революция открыла новую эру в серии революций, ведущих человечество от рабства к свободе. Под именем Парижской Коммуны возникла новая идея, призванная стать исходным пунктом всех будущих революций. 
 Как все великия идеи, она не была продуктом концепций философа или ученого: она создалась коллективной мыслью и работой целого народа. Эта идея была крайне неопределенна вначале; даже те, которые стремились привести ее в исполнение и посвятили ей свою жизнь, не понимали всего её значения. Они не отдавали себе отчета в революции, которую сами создавали; не понимали величия того нового принципа, который стремились осуществить. Только в последующей работе мысли этот новый принцип выяснился, определился и предстал во всей своей красоте и справедливости. 
 За пять, за шесть лет до Коммуны, в эпоху усиленного развития социализма, перед подготовителями будущей социальной революции предстал следующий основной вопрос: надо было найти способ политической группировки обществ, наиболее соответствующий той великой экономической революции, которой требует от нашего поколения существующий промышленный строй и которая приведет к уничтожению частной собственности и предоставлению во всеобщее пользование богатств, накопленных предыдущими поколениями. 
 Интернациональный Союз Трудящагося Народа дал ответь на этот вопрос. Группировка, — говорит он,—не может ограничиться одной нацией: она должна перешагнуть через искусственные границы. И вскоре эта великая идея охватила умы народов, овладела их сердцами. Преследуемая лигой всех реакций, она не погибла; как только препятствия, мешающия её развитию, падут по повелению восставших народов, она возродится, полная силы и могущества. 
 Но что будет представлять из себя подобная обширная ассоциация? 
 Две могучих идеи ответили на этот вопрос: Народное Государство или Анархию. 
 Немецкие социалисты говорят, что все накопленные богатства должны быть сосредоточены в руках государства, которое предоставит их рабочим ассоциациям, организует производство и обмен и будет следить за жизнью и работой общества. 
 На это более опытные социалисты латинской расы им возражают, что подобное государство, — если-бы даже оно могло существовать, — было-бы самой ужасной из тираний. Этому идеалу, заимствованному из прошлого, они противопоставляют новый идеал — анархию, т. е. полное уничтожение государства и организацию, основанную на свободном союзе народных сил, на добровольном соглашении производителей и потребителей. 
 Многие сторонники Народного Государства, наименее зараженные правительственными предрассудками, признают в Анархии наиболее совершенную организацию; но анархические идеалы, по их мнению, так далеки от нас, что нам незачем ими заниматься. С другой стороны, анархической теории не доставало ясной и конкретной формулы, чтоб определить свою исходную точку, оформить свои концепции, доказать, что она опирается на стремления самого народа. Союз ремесленных корпораций и потребительных групп, распространяющийся за искусственные границы, выходящий за пределы существующих государств, казался в то время невозможным. Кроме того, было ясно, что он не может охватить всего разнообразия человеческих проявлений. Надо было найти для анархии более ясную и доступную формулу. 
 Если-бы дело шло исключительно о выработке теоретических формул, мы-бы сказали: оставим все теории! Но пока новая идея не получила ясного и точного определения, она не овладевает умами, не вдохновляет на решительную борьбу. Народ боится неизвестности и не берется за дело, пока у него нет, как точки опоры, вполне определенной и ясно формулированной идеи. 
 Эту точку опоры указала ему сама жизнь. 
 В течение пяти месяцев осады изолированный Париж узнал как велик избыток его экономических, интеллектуальных и моральных средств, какова сила его инициативы. Он видел, что шайка болтунов, захватившая власть, неспособна организовать ни защиты Франции от внешних врагов, ни её внутреннего благоустройства. Он понял, что центральная власть препятствует всякому свободному проявлению мысли и сил великого города, что правительство бессильно отражать удары и не может облегчить эволюцию человечества. Во время осады он видел самую ужасную нищету, нищету своих рабочих и защитников наряду с наглой роскошью правителей бездельников. Он понял, что центральная власть была причиной гибели всех его стремлений к свободе, его попыток разрушить этот гнусный режим. Естественно возникла у него мысль преобразовать Париж в независимую коммуну, способную осуществить все то, что продиктует ей свободная мысль народа! Слово „Коммуна” вырвалось тогда из всех уст. 
 Коммуна 1871 года — первая попытка. Рожденная на исходе войны, стиснутая двумя армиями, готовыми протянуть друг другу руки, чтоб раздавить народ, она не посмела вступить на путь экономической революции. Она не объявила себя открыто социальной коммуной, не решилась приступить к экспроприации капиталов, к организации труда. Она не порвала окончательно с традициями государства и представительного правительства, не постаралась осуществить в Коммуне той организации, которую она представляла себе, провозглашая независимость и свободную федерацию коммун. Если-бы Парижская Коммуна просуществовала еще несколько месяцев, естественный ход событий натолкнул-бы ее на путь экономической революции. Потребовалось четыре года непрерывных восстаний, чтоб монархия стала буржуазной республикой; неудивительно, что парижский народ не сумел в один миг превратить государство грабителей в анархическую коммуну. Будущая революция будет коммунистической и осуществит все то, чего не успела сделать Парижская Коммуна. 
 Коммуна пала, и буржуазия мстила народу за страх, который он ей причинил своими попытками к освобождению. 
 Она доказала, что современное общество действительно разделено на два класса; с одной стороны рабочие, отдающие буржуазии больше половины своего производства и легко прощающие своим господам их обиды; с другой — бездельники с инстинктами дикого зверя, ненавидящие своих рабов и готовые их растерзать за малейшую провинность. 
 Оцепив Париж войсками и закрыв народу все выходы, они напустили на него целую армию солдат, озверевших от казарм и вина и сказали им: „Убивайте этих волков, волчиц и волчат!” 
 Народу же они сказали[7]: 
 „Что бы ты ни делал, ты погибнешь! Застанут тебя с оружием в руках, — смерть! Сложишь ты оружие, — смерть! Будешь сопротивляться,— смерть! Будешь молить о пощаде — смерть! Куда ты ни взглянешь: направо, налево, вперед, назад, вверх, вниз, всюду — смерть! Ты не только вне закона, ты вне человечества. Ни возраст, ни пол не спасут ни тебя, ни твоих. Ты умрешь, но раньше ты насладишься агонией твоей жены, сестры, матери, дочерей, сыновей, младенцев, взятых из колыбели! На твоих глазах будут вытаскивать раненых из госпиталей, рубить их шашками, добивать ружейными прикладами. Ты увидишь, как твоих братьев, обезумевших от боли, будут тащить за сломанную ногу и окровавленную руку и бросать в канавы, как кучу нечистот. 
 „Смерть! Смерть! Смерть!” 
 А после диких оргий и надругательств над грудами трупов, после массового истребления — месть! месть самая мелочная и отвратительная: плети, кандалы, каторга, нищета, оскорбления, голод и все самые утонченные проявления безумной жестокости! 
 Забудет-ли народ все эти ужасы? 
 „Подавленная, но не побежденная”, Коммуна возрождается сегодня. Возрождается она, не как мечта побежденных, ласкающих в своем воображении красивый мираж, — нет! Коммуна стала определенной и близкой целью наступающей революции; эта идея проникла в массы, стала их лозунгом, объединила все народы под одним знаменем. 
 Мы верим, что наше поколение совершит социальную революцию в Коммуне, положит конец гнусной эксплуатации буржуазией, освободит народы от опеки государства, откроет в эволюции человечества новую эру свободы, равенства и солидарности. 
 II 
 Десять лет прошло с тех пор, как парижский народ, низвергнув правительство предателей, захвативших власть в день падения Империи, учредил Коммуну и провозгласил свою полную независимость[8]. И все же этот день остался самым светлым в воспоминании народа, все же к нему обращены наши взоры и надежды. Годовщину 18 марта 1871 года предлагают друг другу торжественно праздновать пролетарии Старого и Нового Света. Завтра вечером сотни тысяч сердец будут биться в унисон при воспоминании о смелом восстании парижского пролетариата; рабочие Европы, Соединенных Штатов и Южной Америки протянут друг другу руки через границы и океаны. 
 Идея, за которую французский пролетариат проливал кровь в Париже и долгие годы страдал на берегах Новой Каледонии, — одна из тех необъятных революционных идей, которые несут в изгибах своего знамени все стремления народов, идущих к освобождению. 
 Конечно, если мы ограничимся рассмотрением реальных и осязательных фактов, сопровождавших Парижскую Коммуну, мы придем к заключению, что эта идея недостаточно обширна, что она охватила лишь минимальную часть революционной программы. Но если мы проникнемся настроением, вдохновлявшим 17 марта народные массы, если мы оценим стремления, пытавшияся пробиться наружу и задавленные грудами трупов, — мы поймем все значение этого восстания и разделим симпатии к нему рабочих масс всего мира. Коммуна привлекает и вдохновляет не тем, что она сделала, а тем, что она обещает дать в скором будущем человечеству. 
 Откуда эта неодолимая сила движения 1871 года, притягивающая к себе симпатии всех угнетенных? Почему идея Парижской Коммуны так привлекательна для пролетариев всех стран, всех национальностей? 
 Ответ очень прост. — Революция 1871 года была народным движением. Созданная самим народом, родившаяся внезапно в его недрах, она в угнетенных массах нашла своих защитников, своих героев и мучеников. Этого характера „canaille” не простит ей никогда буржуазия. Основной идеей этой революции, — еще не определившейся, но уже ясно намеченной, — была идея социальной революции, пришедшей дать миру, после многих веков борьбы, настоящую свободу, настоящее равенство. 
 Эта была революция народа, идущего завоевывать свои права. 
 Напрасно стараются исказить её смысл и представить эту революцию, как простую попытку завоевать независимость Парижа и учредить таким образом маленькое государство во Франции. Париж никогда не стремился изолироваться, как не стремился подчинить себе оружием остальной Франции. Он не хотел укрыться в своих стенах, как бенедиктинец в монастыре, не вдохновлялся узкой замкнутой жизнью. Когда он требовал независимости, когда он стремился помешать вторжению в свои дела какого-бы то ни было центрального правительства, он видел в этом средство для совершения социального переворота, для спокойной выработки основ будущей организации. Он мечтал о революции, которая преобразует современный режим производства и обмена, изменит людския отношения и создаст общество, основанное на равенстве, справедливости и солидарности. 
 Независимость была только средством в глазах Парижа; целью его была социальная революция. 
 И он достиг бы этой цели, если-бы революция 18 марта не была прервана в своем бурном течении, если-бы парижский народ не был расстрелян картечью, изрублен шашками по приказанию версальских убийц. Найти ясное, определенное и доступное выражение для всего того, без чего не могла совершиться революция, было главною задачей Парижа с первого же дня его освобождения. Но великия идеи не созревают в один день, как-бы усиленно ни работала мысль, как бы ускоренно ни выработывались и ни пропагандировались новые идеи в периоды революций. Им нужно время, чтоб развиться, проникнуть в массы, перейти в действия, а этого времени не было у Парижской Коммуны. 
 Рожденная в переходное время, на рубеже двух периодов развития современного социализма, она не успела исполнить своей задачи. Что мог дать свободным мыслителям 1871 года признающий власть и правительство и даже религию коммунизм 1848 года? Где было найти парижанина, который согласился-бы запереться в фаланстерскую казарму? С другой стороны, коллективизм, стремящийся впречь в одну телегу заработную плату и коллективную собственность, оставался непонятым, мало привлекательным и представлял непреодолимые затруднения при практическом применении. А свободный, анархический коммунизм только что зарождался; он едва смел отражать нападки приверженцев правительства и власти. 
 Нерешительность царила в умах, и социалисты, не имея перед собой определенной цели, не смели приступить к уничтожению частной собственности. „Обеспечим себе победу, а там посмотрим что делать”, говорили они, успокаиваясь на этом шаблонном рассуждении. 
 Обеспечить победу! Но разве можно основать свободную Коммуну, не коснувшись собственности! Разве можно победить врагов, пока народ не заинтересован в торжестве революции, не уверен, что она принесет человечеству матерьяльное, умственное и нравственное благосостояние! Они пытались учредить Коммуну, откладывая навремя социальную революцию, когда единственным средством учреждения Коммуны является социальная революция! 
 Провозглашая Свободную Коммуну, парижский народ провозгласил принцип преимущественно анархический. Но, так как в это время анархическия идеи не проникли еще в сознание народа, он остановился на пол-пути. В своей Коммуне он высказался за старый принцип власти и учредил Совет Коммуны, на подобие Городской Думы. 
 Раз мы признаем, что центральное правительство абсолютно не нужно для регулирования соотношений между коммунами, неужели мы допустим его необходимость для регулирования взаимных отношений между группами, составляющими Коммуну! Раз мы предоставляем свободной инициативе коммун право входить в соглашения относительно предприятий, касающихся нескольких коммун, неужели мы откажем в этом праве группам, составляющим каждую коммуну? Правительство в Коммуне не имеет большего raison d'être, чем правительство над Коммуной. 
 В 1871 году, парижский народ, низвергший столько правительств, впервые восстал против самой правительственной системы; но он не сумел освободиться от правительственного фетишизма и тоже учредил у себя правительство. Мы знаем, каковы были последствия. Он послал своих сынов в Городскую Думу. Там, вынужденные управлять, когда их убеждения требовали работы совместно с народом, вынужденные рассуждать, когда надо было действовать, они поняли всю бессмысленность своего положения, все свое бессилие. Утратив вдохновение, вдали от народа, этого очага революции, они в свою очередь парализовали народную инициативу. 
 Зарожденная в переходное время, в период глубокого перерождения социализма, осуществленная на исходе войны, в изолированном очаге, под громом пушек, Парижская Коммуна должна была погибнуть. 
 Но своим пролетарским характером и социальными идеями, она положила начало новой эре в серии революций и была предвестницей Великой Социальной Революции. Массовыми избиениями, неслыханными жестокостями, гнусным издевательством своих палачей над заключенными, буржуазия вырыла непроходимую пропасть между собой и пролетариатом. Своей местью и оргиями каннибалов, она произнесла над собой смертный приговор. Теперь народ знает, с кем он имеет дело; знает, что его ожидает, если во время будущей революции он не одержит решительной победы. 
 Когда Франция покроется сетью восставших Коммун, народ не изберет уже себе правительства и не будет ждать его приказаний. Изгнав всех паразитов, насевших на него, он завладеет общественными богатствами, и отдаст их во всеобщее пользование, согласно принципам анархического коммунизма. Он уничтожит частную собственность, правительство и государство и устроит свою жизнь на свободных началах, продиктованных ему силой необходимости. Разорвав цепи и разбив идолы, человечество откроет себе путь к лучшему будущему. В своем гордом шествии к завоеванию свободы оно забудет, что были рабы и хозяева, и будет поклоняться только тем великим мученикам, которые своею кровью и страданиями положили начало его эмансипации. 
 III 
 Празднества и публичные собрания, организованные в память 18 марта во всех городах, где есть социалистическия группы, заслуживают внимания, так как они ярко выражают настроение социалистов всего мира. Это праздники труда, праздники пролетария. На этих митингах социалисты высказывают свои новые идеи и стремления и обсуждают события 1871 года. Они не ограничиваются тем, что восхваляют героизм парижского пролетариата и призывают мстить виновникам майских избиений. Они стремятся доказать, что предрассудки о частной собственности и власти, царившие в то время в пролетарских организациях, помешали осуществлению Коммуны, не дали революционной идее развиться и осветить мир своими живительными лучами. 
 1871 год послужил уроком для пролетариев всех стран. Они поняли, какова должна быть их будущая революция и порвали со старыми предрассудками. 
 Будущее восстание коммун не будет уже простым коммунистическим движением. Народ опередил тех, которые думают, что надо учредить Коммуну и потом в ней производить экономическия реформы. Он знает, что только коренным социальным переворотом и уничтожением частной собственности будущия коммуны обеспечат себе независимость. 
 В день торжества социальной революции, когда правители будут изгнаны, и буржуазия, поддерживаемая ныне государством, потеряет свою силу — восставший народ не провозгласит уже нового правительства и не будет ждать, чтоб оно со свойственной ему мудростью, объявило экономическия реформы. Он уничтожит частную собственность насильственной экспроприацией и завладееть, во имя народа, всеми общественными богатствами, добытыми тяжелым трудом предыдущих поколений. Он покинет свои сырые подвалы и переселится в светлые дома буржуев. Он немедленно примется за обработку естественных богатств и постарается утилизировать ценности, накопленные в городах. Он сам возьмется за производство и будет пользоваться общественным капиталом так, как будто он никогда не был похищен у него буржуазией. Когда капиталисты будут отстранены от промышленности, производство, уничтожив убивающия его спекуляции, переродится и будет развиваться соответственно требованиям свободного труда. — „Никогда не пахали во Франции так усердно, как в 1793 году, когда земля была вырвана из рук сеньеров”, говорит Мишле. — Никогда не работали так, как будут работать в тот день, когда труд станет свободным и успех каждого рабочего будет источником благосостояния для всей Коммуны. 
 Среди социалистов существуют различные взгляды на общественную собственность. Школа коллективистов, заменяя коллективизм старого Интернационала доктринерским коллективизмом, стремится установить различие между капиталом, предназначенным для производства, и капиталом, идущим на удовлетворение первых нужд. Машины, мастерския, сырой материал, пути сообщения и земля с одной стороны, жилища, мануфактурные продукты, одежда и съестные припасы с другой. Первые должны быть коллективной собственностью, вторые — частной. 
 Но народ, со свойственным ему здравым смыслом, убедился, что это различие — кажущееся и что точно установить его невозможно. Он понял, что дома, укрывающие нас; уголь и газ, сжигаемые нами; пища, поддерживающая нашу жизнь; одежда, защищающая нас; книга, дающая нам знания, и даже развлечения — являются необходимыми условиями нашего существования. Они не менее способствуют успехам промышленности и прогрессивному развитию человечества, чем машины, сырой материал и другие предметы производства. Народ понял, что сохранить частную собственность на эти предметы, значило-бы сохранить неравенство, угнетения, эксплуатацию и заранее парализовать все результаты частичной экспроприации. Перескочив через препятствия, поставленные теоретическим коллективизмом, народ идет к коммунизму, не признающему власти (commnnisme anti-autoritaire). 
 На революционных собраниях пролетарии предъявляют свои права на все общественные богатства и требуют уничтожения частной собственности, как для потребительных, так и для производительных ценностей. „В день Социальной Революции мы завладеем всеми естественными богатствами, всеми ценностями, накопленными в городах, и предоставим их во всеобщее пользование”, говорят представители рабочих масс. 
 „Пусть каждый берет из общей кучи все, что ему нужно, и будьте уверены, что в житницах наших городов хватит пищи, чтоб прокормить весь мир до дня объявления свободы производства, достаточно одежды, чтоб одеть всех, и даже предметов роскоши хватит на весь мир”. 
 Одним словом, пролетарския массы требуют от революции: немедленного введения анархического коммунизма и свободной организации производства. Эти два пункта окончательно установлены. Коммуны надвигающейся революции не повторят ошибок своих предшественников, которые своими страданиями и пролитой кровью открыли человечеству путь к лучшему будущему. 
 Относительно взглядов на правительство среди социалистов существуют различные мнения. 
 Одни говорят, что в день наступления революции надо учредить правительство и передать ему власть. Сильное и решительное, оно произведет революцию, издавая соответствующия постановления и строго следя за их исполнением. 
 „Печальное заблуждение!” — говорят другие. — „Центральное правительство, составленное из разнородных элементов и призванное управлять одной нацией, будет служить помехой для революции, так как в силу самой природы власти оно должно быть консервативным. Неспособное вселить революционный дух в отсталые коммуны, оно будет препятствовать развитию революции в коммунах, идущих впереди движения. Внутри-же восставшей Коммуны правительство или будет санкционировать факты, уже совершившиеся и следовательно станет излишним и даже вредным; или же будет действовать по своей воле, т. е. регламентировать то, что должно быть свободно выработано народом, применять теории там, где должна действовать свободная творческая сила социального организма, создающего новые формы общественной жизни. Люди, облеченные властью, запершись в канцеляриях будут тратить на праздные споры те способности и силы, которые при совместной работе с народом могли-бы быть употреблены на основание новых организаций Бессильное там, где нужно настоящее дело, правительство будет служить тормазом для рационального развития человечества”. 
 Как бы естественно и справедливо не было это рассуждение, оно сталкивается с вековыми предрассудками и встречает противодействие со стороны тех, кому выгодно поддерживать религию правительства на ряду с религией собственности и религией божества. 
 Бог, Собственность и Правительство — вот самые опасные препятствия для будущей революции. 
 Однако, эти предрассудки уже сильно поколеблены. „Мы сами устроим свои дела, без вмешательства правителей. Нам не нужна опека священника, собственника и правителя”, говорят уже пролетарии. Анархисты в свою очередь энергично борются с поклонением этим принципам и надо надеяться, что ко дню наступления революции они будут достаточно поколеблены, чтоб не увлечь пролетарския массы на ложный путь. 
 Однако, есть существенный пробел в деятельности революционных союзов. Дело в том, что почти ничего не сделано для деревни. Все ограничилось городами. Деревня, казалось, не существовала для городских рабочих. Ораторы даже избегают упоминать в своих речах о деревне и о земле. Не зная стремлений крестьян, они не решаются говорить от их имени. Нужно-ли доказывать, на сколько это опасно? — Эмансипация пролетариата неосуществима, пока революционное движение не охватит деревни. Восстание не продержится более года, если оно не встретит сочувствия среди крестьян. Когда налоги и подати будут уничтожены, конечно, крестьяне поймут преимущества революции. Но было бы крайне неосторожно рассчитывать на то, что революционные идеи проникнут из городов в деревни без предварительной пропаганды. Надо узнать, каковы стремления крестьянина, каковы его взгляды на земельную собственность, как он понимает надвигающуюся революцию. Надо познакомить его с деятельностью городских пролетариев и доказать ему, что они не будут вредить земледельцу. Необходимо, чтоб рабочие привыкли уважать крестьянина и действовать с ним за одно. 
 Рабочие должны содействовать пропаганде в деревнях. В каждом городе должна быть маленькая специальная организация, ветвь Аграрной Лиги, для пропаганды среди крестьян. Необходимо, чтоб к этой пропаганде относились так же, как к пропаганде в промышленных центрах. 
 От этого зависит успех революции. Только в тот день, когда рабочий и земледелец, рука об руку, пойдут завоевывать Равенство для всех, революция победит мир и принесет счастье всему человечеству, как в убогую хижину, так и в богатые сооружения крупных промышленных аггломераций.

Аграрный вопрос
I 
 Вопрос первостепенной важности предстал сейчас перед Европой и требует немедленного разрешения. — Аграрный вопрос, вопрос о том, какова должна быть новая форма владения и обработки земли? Кому будет принадлежать земля? Кто будет ее обработывать и как? Никто не станет отрицать всей важности этого вопроса. Те, которые внимательно следят за крестьянским движением в Ирландии, в Англии, в Испании, в Италии и в некоторых частях Германии и России, знают, что в деревнях, среди всеми презираемого класса земледельцев, готовится сейчас грандиозная революция. 
 Социалистам все еще продолжают возражать, что социальные вопросы интересуют исключительно городских рабочих, не затрагивая крестъян. Если уничтожение частной собственности и экспроприация фабрикантов и заводчиков встречают сочувствие в городах, то дело обстоит совершенно иначе в деревнях. Крестьяне не доверяют социалистам и, если когда-нибудь городские рабочие захотят привести в исполнение свои планы, то деревенские жители сумеют помешать им. 
 Это возражение имело действительно некоторое значение лет тридцать, сорок тому назад. Тогда крестьяне, менее нуждающиеся и более покорные, не выражали признаков неудовольствия и предавали себя на волю Божию. Теперь дело обстоит совершенно иначе. Концентрация недвижимых имуществ в руках богачей, развитие все растущего деревенского пролетариата, тяжелые налоги, подавляющие земледелие, вторжение машинного производства, конкурренция Америки и Австралии и, наконец, быстрый обмен идей значительно изменили положение дел за последние тридцать лет. Теперь вся Европа охвачена сильным аграрным движением, которое растет с каждым днем и придаст будущей революции значение, какого она никогда-бы не достигла, если-бы ограничилась только большими городами. 
 Кто из нас не знает, что происходит сейчас в Ирландии? Восстание против помещиков охватило больше половины страны. Крестьяне не платят владельцам земли арендных денег; если-бы между ними и нашлись желающие это сделать, то они не посмели-бы ослушаться Аграрной Лиги — могучей тайной организации, имеющей свои отделения во всех деревнях и строго карающей за неисполнение своих приказаний 
 Помещики не решаются требовать следуемых им денег, так как пришлось бы прибегнуть к вооруженной силе, а это неизбежно вызвало бы восстание. Если-бы кто-нибудь из помещиков вздумал изгнать крестьянина за невзнос платы, то на защиту последнего выступили-бы тысячи вооруженных крестьян. Да и ферма такого помещика не нашла бы себе арендатора, так как Лига или какая-нибудь другая тайная организация приговорили-бы изменника к смерти, а крестьяне сожгли-бы его нивы и истребили скот. Положение становится невыносимым для самих помещиков; в одних уездах стоимость земли пала на две трети, в других помещики являются лишь номинальными владельцами своих имений: они не смеют даже показаться крестьянам без охраны полиции. Земля остается невозделанной, и, по словам Financial Reformer за 1879 год, ценность урожаев пала на 250 миллионов франков, а количество обрабатываемых земель уменьшилось на 33.000 гектаров. 
 Положение дел принудило Гладстона дать ирландским представителям формальное обязательство представить в парламент проект закона, по которому владения крупных помещиков будут отчуждены и употреблены на общественные нужды, земля будет объявлена собственностью нации и продана народу на условиях ежегодных погашений в течении 25 лет. Такой закон не мог быть, конечно, вотирован английским парламентом, так как он нанес бы смертельный удар принципу земельной собственности в Англии. Уладить конфликт мирным путем не предвидится никакой возможности. Повсеместное восстание крестьян может быть предотвращено еще раз, как в 1846 году; но не далек тот день, когда ирландский народ выйдет, наконец, из терпения после стольких ненужных страданий и обманутых надежд. Как только произойдет малейшая дезорганизация власти в Англии, ирландский крестьянин, подстрекаемый тайными обществами, поддерживаемый мелкой деревенской буржуазией, жаждущей для своей выгоды наступления нового 1793 года, выйдет из своих берлог и осуществит все то, о чем ему говорили агитаторы. Он подожжет дворцы, завладеет хлебами помещиков и захватит земли, о которых он мечтает уже столько лет. 
 Перенесемся на другой конец континента, в Испанию, и посмотрим, что делается там. В Андалузии и Валенсии, где земельная собственность сосредоточена в руках небольшого числа лиц, целые легионы голодных крестьян ведут непрерывные войны с помещиками. Под прикрытием ночи они истребляют стада, поджигают амбары, уничтожают плантации; каждому, посмевшему выдать предводителей, и судье, привлекающему их к ответственности, не избежать смерти. В Валенсии стачка мелких фермеров, отказывающихся платить арендные деньги, продолжается годами; горе дерзнувшему нарушить это взаимное соглашение! 
 Могучая тайная организация, вывешивая по ночам на деревьях прокламации, постоянно напоминает своим союзникам, что если они изменят общему делу, им грозит истребление жатв и скота, и даже смерть. 
 В других частях Испании, где собственность раздроблена, само государство делает все возможное, чтоб вызвать недовольство. Оно отягощает мелких собственников бесконечными налогами: национальными, провинциальными, городскими, постоянными и временными Десятки тысяч мелких поместий конфискуются государством и не находят себе покупателей на публичных торгах. Население деревень совершенно разорено почти во всех провинциях и голод заставляет крестьян объединяться и восставать против налогов. 
 Таково-же положение в Италии. Во многих провинциях земледельцы разорены в конец. Доведенные до нищеты государством, они не платят налогов, и правительство отнимает у них последний клочек земли. В течение года 6644 мелких имений, стоимостью в среднем по 99 франков, были отобраны. Удивительно-ли, что в этих провинциях царит непрерывное восстание! То фанатик, проповедующий религиозный коммунизм, увлекает за собой тысячи крестьян и настраивает их так, что разогнать сектантов можно лишь градом пуль; то целые деревни захватывают невозделанные поля помещиков и обработывают их для себя; то громадные толпы крестьян собираются на площадях перед Городской Думой и требуют, под угрозой восстания, хлеба и работы. 
 Пусть не говорят нам, что это единичные факты! До мая 1789 года восстания французских крестьян повторялись не чаще и были менее сознательными, а между тем они послужили основой для революции больших городов! 
 На восточной окраине Европы, в России, аграрный вопрос своим течением напоминает положение Франции до 1789 года. Крепостное право уничтожено и каждая община владеет землей; но наделы так малы, земля местами так неплодородна, а подати, налоги и выкупные платежи так велики, что больше трех четвертей крестьян доведены до самой ужасной нищеты. Хлеба не хватает, и достаточно одного неурожайного года, чтоб голод свирепствовал в целых губерниях, унося многочисленные жертвы. 
 Но прошло то время, когда крестьяне безропотно переносили всю тягость своего положения. Новые идеи и стремления к лучшему будущему зарождаются в деревнях, имеющих сношения с крупными центрами, благодаря сети шоссейных дорог. Крестьяне со дня на день ждут событий, которые положат конец современному экономическому строю и отдадут им во владение землю, принадлежащую народу по праву. Если какой-нибудь Артур Юнг объедет сейчас Россию, как он объезжал Францию накануне 1789 года, он услышит из уст русских крестьян те же слова надежды и заветные желания, которые записаны в его книге. Повсеместно начались крестьянские бунты. Недовольство растет, и стоит только политическим событиям вызвать малейшее замешательство в правительстве, чтоб среди голодных крестьян, поддерживаемых мелкой деревенской буржуазией, возникло сильное аграрное движение. Мятежи вспыхнут во всех концах, восстание охватит всю Россию, будет продолжаться годами и, изнурив армию и правительство, положит начало грандиозной революции, имеющей громадное значение для всей Европы. 
 Но если аграрное движение примет во всех этих странах значительные размеры, если в них произойдет экспроприация земель, если вся старая Европа будет окружена, как огненным кольцем, крестьянскими бунтами, неужели все это не отразится на центре Европы, на так-называемых цивилизованных странах? В этом не может быть сомнения. Если мы ознакомимся с аграрным положением Англии, Франции, Германии и Швейцарии, если мы обратим внимание на могучее влияние нового элемента, заставляющего Англию бить тревогу, если мы вникнем в новые идеи и стремления, захватившия крестьян, мы придем к убеждению, что аграрный вопрос требует немедленного разрешения во всей Европе: как в России, так и в Англии, как в Италии, так и во Франции. Мы поймем, что положение стало невыносимым, что так дальше итти нельзя. Не далек тот день, когда современный общественный строй должен будет уступить место новому порядку вещей, порядку, который переродит режим собственности и обработки земли. Тогда крестьянин не будет больше парием общества, он займет достойное место на пиру жизни и прогресса. Тогда деревня перестанет быть очагом невежества и будет центром, испускающим лучи счастья и благосостояния на всю страну. 
 II 
 В предыдущей главе мы видели, насколько плачевно, вернее возмутительно положение крестьян в Ирландии, в Италии, во Франции и в России. Здесь аграрное восстание — вопрос дня. Но в Англии, Германии, Франции и даже Швейцарии, в этих странах, которые мнят себя цивилизованными, положение земледельца также невыносимо. 
 Возьмем для примера Англию. Двести лет тому назад — это была страна, в которой земледелец, обрабатывая землю принадлежащую ему, пользовался некоторым благосостоянием. Теперь — это страна баснословно богатых помещиков и доведенного до нищеты земледельческого пролетариата. 
 Четыре пятых пахатной земли, около 23.976.000 гектаров, составляют собственность 2.340 крупных помещиков; треть Англии принадлежит 710 лордам, такой-то маркиз проезжает 30 миль, не выходя за пределы своих владений; такому-то графу принадлежит целая провинция; между тем, как остальные собственники, приблизительно пол миллиона семейств, должны довольствоваться одной третью гектара на долю каждого. 
 Две тысячи триста сорок семейств получают баснословные доходы, от 100.000 франков до 10.000.000 франков в год. Маркиз Вестминстерский получает 25.000 франков в день т. е. 1.000 франков в час — больше чем рабочий в течение целого года. А в это время сотням тысяч семейств землевладельцев едва удается заработать тяжелым трудом от 300 до 1.000 франков в год. Крестьянин, обработывающий землю, считает себя счастливым, если, работая по четырнадцати или даже шестнадцати часов в сутки, он получит от 12 до 15 франков в неделю — ровно столько, чтоб не умереть с голоду. 
 Позорное богатство и бессмысленные траты бездельников наряду с вечной нищетой крестьянина. 
 Вы читали, должно быть, что, благодаря сосредоточению собственности в руках небольшого числа лиц, Англия стала самой культурной страной. Лорды не обработывают сами своих земель и отдают их в аренду фермерам, но за то фермеры — говорят вам — делают из этих владений образцы рационального земледелия. 
 Это все было верно когда-то; теперь же дело обстоит совсем иначе. 
 Огромные пространства остаются невозделанными или обращаются в парки, чтоб осенью помещик мог устраивать в них охоту для своих гостей. Несколько тысяч людей нашли бы себе пропитание на этих землях. Но хозяину нет до этого дела: он безумно расточает свое состояние и для удовлетворения своих прихотей отнимает у крестьянина последний клочек земли. 
 Огромные пространства, которые когда-то возделывались, отданы теперь под пастбища. Тысячи и тысячи земледельцев были изгнаны помещиками, их поля, кормившия народ, превращены в луга для разведения быков, служащих пищею богачам. Количество засееваемой земли со дня на день уменьшается. 
 Даже фермеры, возделывающие от 50 до 100 гектаров земли, эти мелкие буржуа, стремящиеся стать господами и жить чужим трудом, раззоряются теперь. Внося громадные арендные деньги, они не могут улучшать своего хозяйства и бороться с конкуренцией Америки и Австралии. Газеты полны объявлений о продаже с торгов их ферм. 
 Вот каково аграрное положение Англии. Народ, оторванный от земли, стремится в большие города, в мануфактурные центры, где идет ожесточенная конкуренция между голодающими. Земля сосредоточена в руках горсти помещиков, получающих баснословные доходы и расточающих их на бессмысленную и непроизводительную роскошь. Посредники, фермеры хотели-бы стать мелкими собственниками, но, разоренные непомерной арендной платой, они переходят на сторону народа, чтоб помочь ему вырвать землю из рук крупных помещиков. Это ненормальное положение земельной собственности отражается на жизни всей страны. 
 Удивительно-ли, что крик „Национализация земли!”и стал девизом всех недовольных. Лига Земли и Труда еще в 1869 году требовала конфискации земель крупных помещиков; теперь эта идея получила широкое распространение. Лига деревенских рабочих, насчитывающая у себя 150.000 членов, стала также требовать экспроприации земель помещиков, между тем, как десять лет тому назад единственною её целью было поднять заработную плату путем стачек. 
 Ирландская Лига Земли ведет широкую пропаганду в Шотландии и Англии и везде встречает сочувствие. Мы знаем каковы будут её дальнейшия действия. Она объявит, что арендная плата уменьшена на одну четверть, по решению Лиги. Она будет всеми силами препятствовать изгнанию крестьян, вносящих три четверти арендной платы и терроризировать трусов, вносящих деньги сполна. Став организованной силой, она вооружит крестьян и объявит отмену арендной платы. В решительный момент она сделает то, что делали французские крестьяне от 1789 до 1793 года: огнем и мечем принудит помещиков отказаться от своих прав на землю. 
 Трудно предвидеть, какова будет новая форма владения землей в Англии после революции; это зависит от продолжительности революции и от противодействия, которое аристократия и буржуазия окажут революционным идеям. Однако несомненно, что Англия идет к уничтожению частной собственности и что этот переворот не произойдет мирным путем; для осуществления своих целей английский народ будет принужден прибегнуть к оружию. 
 III 
 Франция 
 Как будет возмущено население французских деревень, если оно прочтет, что пишут про его жизнь господа депутаты и экономисты. В своих красивых книгах они говорят: „почти все крестьяне состоятельны и вполне довольны своей судьбой: у них достаточно земли и скота; им не трудно платить налоги; арендная плата не высока, крестьяне получают большие доходы и ежегодными сбережениями увеличивают свое состояние”. Крестьяне от души ругают этих господ, и они вполне правы. 
 Рассмотрим, из каких элементов состоит двадцати четырех миллионное деревенское население и каково число тех, которые довольны своим положением. 
 Начнем с того, что во Франции около 8.000 помещиков владеют землями, приносящими от десяти до двухсот тысяч франков в год. 
 Они, конечно, довольны своей судьбой. Проведя несколько летних месяцев в своих поместьях, забрав доходы, полученные благодаря тяжелому труду наемных рабочих и фермеров, они устремляются в города, где спускают эти деньги. 
 Там они пьют шампанское полными бокалами с женщинами, которым бросают горсти золота, живут в роскошных дворцах и не знают чем украсить свой обеденный стол. Их ежедневного расхода хватило-бы на прокормление целой семьи в течение полугода. От этих сытых баловней судьбы вы не услышите, конечно, жалоб; если они и недовольны чем-нибудь, то исключительно тем, что крестьянин со дня на день становится менее сговорчивым и отказывается работать даром. 
 Не будем говорить о них. В день революции они услышат наше слово. 
 Ростовщики, маклера и торговцы, как коршуны, набрасываются на деревню и, придя из города почти без гроша, возвращаются туда богатыми собственниками и банкирами; нотариусы и адвокаты возбуждают и ведут процессы против крестьян; инженеры и чиновники грабят народ и бессовестно расточают государственные и общественные деньги. Вся эта шайка, как моль, съедает деревню и разоряет города. Они, конечно, довольны существующим строем и не желают никаких преобразованей. Крестьяне, доведенные до нищеты векселями; фермеры, разоряющиеся на процессы; бедняки, из которых высасывают последние соки окружающие их пауки, — вот все, что нужно этим ростовщикам. Города и деревни, беспрекословно повинующиеся правителям; государство, расточающее общественное достояние, — вот все, что нужно чиновникам. Когда Франция будет окончательно разорена, они пойдут набивать карманы в Венгрию, в Турцию и даже в Китай. Ростовщичество не имеет родины. 
 Эти эксплуататоры довольны своим положением. Но сколько их? Пятьсот тысяч? Миллион, может быть? Вполне достаточно, чтоб разорить в несколько лет деревни, но слишком мало, чтоб оказать сопротивление восставшим крестьянам. 
 Рассмотрим положение помещиков, имеющих от 50 до 200 гектаров земли. Им нет дела до благосостояния человечества, до чужой нищеты; в случае каких-нибудь преобразований, единственной их заботой будет удержать свои владения. Если они находятся в нужде, их не покидает надежда выйти скоро из этого положения: счастливая спекуляция, выгодное предприятие, смерть богатого родственника, кончившего жизнь самоубийством, — и благосостояние вернется. Нужда и труд им не знакомы. Для обработки своих земель, они нанимают рабочих, платя им за тяжелый труд от 250 до 300 франков в год. 
 Они, несомненно, будут врагами революции; уже теперь они враги свободы и равенства, оплот эксплуатации. Этих помещиков около 200,000, и они представляют значительную силу. Государство считается с ними, а их богатство обеспечивает им большое влияние. Что станут делать эти эгоисты во время революции? Конечно, не сопротивляться потоку восставших народов. Они благоразумно запрутся у себя и будут ждать окончания борьбы. 
 Помещиков, имеющих от 10 до 50 гектаров земли, значительно больше. Их около 250,000, приблизительно 1.200,000 считая и семьи. Четверть пахотной земли всей Франции принадлежит им. 
 Эти не порвали еще с деревней и пользуются там большим влиянием. Они обработывают сами свои поля и остались до сих пор, в сущности говоря, крестьянами. На их консервативный дух и рассчитывают реакционеры. 
 В первой половине нашего века этот класс земледельцев, продукт великой революции, пользовался некоторым достатком; тогда он был против всяких преобразований, так как боялся потерять все завоеванное им во время революции. Теперь условия значительно изменились. Во всей Франции, за исключением некоторых частей (юго-запада, например), земледельцы этой категории терпят уже нужду. Они не могут делать сбережений и увеличивать своих имений, которые раздробляются вследствие разделов. В то же время арендные условия стали так тяжелы, что им приходится платить бешеные деньги за землю. 
 Владея клочками земли, рассеянными там и сям, они получают скудные доходы и с трудом выплачивают повинности. Хлебопашество не приносит почти ничего, а скотоводство дает самые незначительные барыши. 
 Государство обременяет этих мелких помещиков налогами и община тоже не щадит их: лошадь, повозка, удобрение — все обложено податью. Налоги растут с каждым днем и своими размерами напоминают времена монархии. Крестьянин опять стал вьючным скотом для государства. 
 Ростовщики разоряют их; подати обременяют; фабриканты эксплуатируют, заставляя платить за каждое орудие тройную цену. Они только воображают себя владельцами своих имений, но на самом деле не пользуются их доходами и работают для обогащения ростовщиков, для прокормления чиновников, для доставления шелковых платьев и богатых выездов женам фабрикантов, для услаждения жизни всем городским паразитам. 
 Вы думаете, крестьяне этого не понимают! Как же! Они прекрасно все знают и как только почувствуют в себе силу, не замедлят стряхнуть с себя иго этих господ, живущих на их счет. 
 Мы рассмотрели положение одной десятой деревенского населения. — Поговорим теперь об остальных. 
 Остальные — это четыре миллиона отцев семейств (всего около 18.000,000 человек), имеющих в лучшем случае пять или три гектара земли, иногда одну десятую гектара, а большею частью — ничего. Из них 8.000,000 едва сводят концы с концами, возделывая свой жалкий клочек земли и посылая ежегодно в город на заработки десятки тысяч своих детей; 7.000,000 живут тяжелым поденным трудом, в редких лишь случаях имея домик и маленький сад; один миллион истощенных, умирающих с голоду живет изо дня в день, питаясь картофелью и хлебом... — Вот основное население французских деревень. 
 Экономисты не принимают в рассчет этой массы. Для вас же она все; она — народ, а остальные — грибы-паразиты, присосавшиеся к стволу старого дуба. 
 И про этих людей нам говорят, что они богаты, довольны судьбой, не хотят перемен и не станут слушать социалистов! 
 Заметим прежде всего, что каждый раз, как мы говорим с крестьянами, просто и ясно излагая наши мысли, они охотно выслушивают нас. Мы им не предлагали, правда, выбрать нас депутатами, не излагали в длинных речах теорий научного социализма, не советовали отдать землю в руки правительства, которое будет распределять ее по усмотрению своих чиновников. Если-бы мы им предложили подобные глупости, они бы действительно повернули нам спину и были-бы совершенно правы. 
 Мы излагали крестьянам свои взгляды на революцию и всегда встречали сочувствие; они говорили, что их идеи и стремления вполне совпадают с нашими. 
 Вот, что мы говорили крестьянам: 
 „Раньше земля принадлежала коммунам, состоящим из земледельцев, которые сами обработывали свои имения. Но путем обманов, силы и ростовщичества, спекуляторы завладели всей землей. Теперь крестьянин не имеет клочка земли для обработки и не может прокормить своей семьи, между тем как богачи не обработывают сами своих владений и выжимают из них последние соки для удовлетворения своих безумных прихотей. 
 Надо, чтобы крестьяне, организовав коммуны, вернули себе свои земли и отдали их в пользование тем, которые сами будут их обработыват. 
 Заклад недвижимых имуществ — явная несправедливость. Никто не имеет права за то, что одолжил вам денег, присвоить себе вашу землю, потому что земля приобрела цену, благодаря труду ваших отцев, которые ее возделывали, строили деревни, проводили дороги, осушали болота; теперь она производит только благодаря вашему труду. Интернационал будет считать своим долгом сжечь все ипотечные бумаги и положить конец этому постыдному установлению. 
 Налоги, взимаемые с вас, поедаются шайкой чиновников, никому ненужной и безусловно вредной. Упраздните же их. Провозгласите вашу полную независимость и объявите, что вы сами возьметесь за свои дела. 
 Вы хотите провести шоссейную дорогу? — Сговоритесь с соседними коммунами и вы это сделаете лучше, чем министерство общественных работ. — Вам нужна железная дорога? Заинтересованные коммуны проложат ее гораздо лучше, чем подрядчик, который захочет нажить миллионы на этом предприятии. — У вас нет школ? Устраивайте их сами, не прибегая к помощи разных господ из Парижа. 
 Придется-ли вам защищаться от врагов? Устраивайте сами свою защиту и не прибегайте к помощи генералов, которые обязательно изменят вам. 
 Помните, что никогда ни одна армия не могла остановить нашествия завоевателей, между тем как народ, когда он хотел сохранить свою независимость, побеждал самые сильные армии. 
 Вам нужны орудия, машины? 
 Войдите в соглашение с городскими рабочими, и они будут доставлять вам их в обмен на продукты; вы их получите за свою цену, не переплачивая фабриканту, который наживается, обирая крестьянина-покупателя и рабочего, изготовляющего эти орудия. 
 Грозная сила правительства не страшна. Все эти правительства, как-бы они не казались несокрушимыми, рухнут под первыми ударами восставшего народа. Не трудно предвидеть, что через несколько лет вся Европа будет охвачена революцией, которая подорвет авторитет власти. Воспользуйтесь этим моментом, чтоб произвести вашу революцию. Прогоните крупных помещиков и объявите их владения общественной собственностью, уничтожьте ростовщичество, положите конец ипотеке и провозгласите вашу полную независимость. Городские рабочие произведут тем временем свою революцию в городах. Тогда организуйтесь свободно, основывайте коммуны; остерегайтесь тех, которые под видом благодетелей крестьянина будут навязывать вам свои услуги. Делайте все сами, не надейтесь на других”. 
 Вот, что мы говорили крестьянам. 
 Единственное возражение, которое мы встретили с их стороны, касаюсь не сущности наших принципов, а их практического применения. 
 — „Все это верно и было-бы осуществимо, говорили они, если-бы крестьяне могли сговориться!” 
 Так поможем-же им сговориться! Будем пропагандировать наши идеи, распространять прокламации, облегчать сношения между деревнями, а в день революции пойдем сражаться с ними, за них. 
 День этот гораздо ближе, чем это предполагают.

Представительное правительство
I 
 Наблюдая развитие человеческих обществ, не считаясь с его второстепенными временными признаками, мы убеждаемся, что политический режим всегда является выразителем экономического. 
 Политическая организация не может быть преобразована по желанию законодателей; она, правда, меняет свои названия: предстает сегодня под видом монархии, завтра — республики, но не претерпевает при этом соответствующих изменений; она всегда подделывается под экономический режим и служит его выражением, освящением и оплотом. 
 Если политический режим страны в своей эволюции отстанет от совершающагося в ней экономического перерождения, то в решительный момент он подвергается внезапным изменениям и приспособляется к существующему экономическому строю. 
 Обратно: если, в случае революции, политический режим опередит экономическое состояние страны, он остается мертвой буквой, формулой, записанной в хартиях, без практического применения. Декларация Прав Человека, какова бы ни была её роль в истории, является теперь лишь историческим документом; слова Liberté, Egalité, Fraternité останутся красивой мечтой, вернее, ложью, пока свобода и равенство не станут основами экономического строя. 
 Всеобщая подача голосов не совместима с рабством, так же, как деспотизм не имеет места в обществе, основанном на так называемой свободе мировых сделок, вернее, свободе эксплуатации. 
 Рабочие классы Западной Европы поняли уже эту простую истину. Они знают, что человечество будет продолжать прозябать при современном политическом строе, пока существует капиталистический режим. Они знают, что все политические институты, не смотря на их красивые названия, основаны на господстве сильного, возведенном в систему, на разврате, на подавлении всякой свободы, всякого прогресса и что изменить все это можно только установлением экономических отношений, основанных на принципе коллективной собственности. Они знают, что глубокая и плодотворная политическая революция немыслима без экономической. 
 Обратно, при связи, существующей между политическим и экономическим режимом, переворот в способах производства и распределения продуктов не может произойти без политической революции. 
 Уничтожение частной собственности и эксплуатации, установление коллективистического или коммунистического режима неосуществимы при наших парламентах и королях. 
 Новый экономический режим требует нового политического; эта истина проникла в сознание масс: народная мысль стремится разрешить одновременно оба эти вопроса. Она работает над созданием лучшего экономического и политического будущего; рядом со словами „Коллективизм” и „Коммунизм” мы слышим слова: Рабочее Государство, Свободная Коммуна, Анархия, или: анархический Коммунизм, коллективистическая Коммуна. 
 „Вы хотите, чтобы ваша работа была плодотворна? Освободитесь прежде всего от тысячи предрассудков, которые вам внушили!” — Этими словами начинал свои лекции один знаменитый астроном: они приложимы ко всем отраслям знания; к социальным же наукам, более чем к естественным. С первых же шагов в этой области мы наталкиваемся на массу предрассудков, завещанных нам прошлыми веками, ложных идей, распространенных с целью обмануть народ, софизмов, тщательно выработанных — чтобы направить на ложный путь народную мысль. 
 Среди всех этих предрассудков наибольшего внимания заслуживает тот, который лежит в основе современных политических организаций и проявляется почти во всех социальных теориях. Этот предрассудок — вера в представительное правительство. 
 В конце прошлого века французский народ свергнул монархию и последний из королей искупил на эшафоте свои грехи и грехи своих предшественников. 
 Тогда же выяснилось, что все великое, хорошее, что дала революция, было делом отдельных лиц или групп, достигших своей цели, благодаря дезорганизации и слабости центрального правительства. Казалось, что именно в эту эпоху народ не должен был искать ига нового правительства, основанного на тех же принципах, как и только-что свергнутое. 
 Но, находясь под влиянием предрассудков и введенный в заблуждение кажущейся свободой и мнимым благосостоянием конституционных государств Америки и Англии, французский народ поспешил учредить у себя конституцию, — конституции, которые он преобразовывал без конца, не изменяя однако принципу представительного правительства. Монархия или республика, не все ли равно! Народ не свободен: он управляется представителями, более или менее удачно выбранными. Он провозглашает свою свободу, свои права, и сам же спешит отречься от них. Он избирает депутатов и поручает им разобраться в бесконечном разнообразии смешанных интересов и сложных человеческих отношений. 
 Во всех государствах континентальной Европы эволюция приняла тот же характер. Все они, одно за другим, свергают абсолютные монархии и вступают на путь парламентаризма. Даже деспотический Восток следует их примеру: Болгария, Турция, Сербия пытаются учредить у себя конституцию; Россия, и та стремится свергнуть иго камарильи, чтобы заменить его более сносным игом представительного собрания. 
 Ужаснее всего то, что Франция, открывая новые пути, не может освободиться от старых предрассудков. Народ, разочарованный в конституционной монархии, свергает ее, но на следующий же день он провозглашает новое правительство, основанное на старых началах — правительство, готовое предать народ в руки какого-нибудь злодея, который навлечет на прекрасные долины Франции нашествие неприятелей. 
 Через двадцать лет он повторяет ту же ошибку. Видя, что Париж покинут войсками и правительством, народ, предоставленный самому себе, не пытается установить той новой формы политической жизни, которая привела-бы к новому экономическому режиму. Заменив слово Империя — Республикой, а это последнее — Коммуной, он и здесь прибегает к представительной системе. Он передает свои права выборному собранию и поручает ему создать ту новую форму человеческих отношений, которая дала-бы Коммуне силу и жизнь. 
 Конституции, разорванные в клочки, разлетаются подобно мертвым листьям, увлекаемым в реку осенним ветром! Освободиться от старых предрассудков не так легко; уничтожив шестнадцатую конституцию, народ создает семнадцатую. 
 Даже в теории мы встречаем то же поклонение представительному принципу. Многие реформаторы, рассматривая современное экономическое положение, требуют полного преобразования способов производства и обмена и уничтожения капиталистического режима. Но как только дело дойдет до их политического идеала, они не решаются коснуться представительной системы: в Рабочем Государстве, и даже в свободной Коммуне они стремятся сохранить представительное правительство. 
 К счастью, престиж этого принципа падает. Проследим за развитием представительного правительства. Мы имеем возможность это сделать. Оно функционировало и функционирует на открытой арене Западной Европы во всем разнообразии своих форм — от умеренной монархии до революционной коммуны. На него возлагали столько надежд, а оно явилось орудием интриг и личного обогащения, препятствием для развития народа и проявления его инициативы. Поклонение принципу представительства не имеет большего raison d'être, чем поклонение королевской власти. Теперь уже понимают, что недостатки представительного правительства не являются продуктом социального неравенства; осуществленное в среде, в которой капитал и труд равномерно распределены между всеми, оно приведет к тем-же печальным последствиям. Не далек тот день, когда эта форма правления, возникшая, по удачному выражению Дж. Ст. Милля, из стремления защитить себя от когтей и клюва короля коршунов, уступит место политической организации, созданной насущными потребностями человечества и основанной на следующем принципе: настоящая свобода заключается в том, чтобы каждый сам устраивал свои дела, не предоставляя их на волю Провидения или выборного собрания. 
 Такое же заключение должен сделать всякий, кто поймет, что главные недостатки правительственной системы присущи ей, как таковой, а не зависят от формы и места её применения. 
 II 
 „Современные обычаи предохраняют нас от престижа королевской власти, — писал Огюстен Тьерри в 1828 году, — теперь мы должны опасаться авторитета легального порядка и представительного правительства”[9]. Бентам говорил приблизительно то же самое. Но в то время их предупреждения остались незамеченными. Вера в парламентаризм была сильна, и этим критикам возражали следующим аргументом: „парламентский режим не сказал еще своего последнего слова; о нем нельзя судить, пока в его основу не ляжет всеобщая подача голосов”. 
 С тех пор всеобщая подача голосов введена. Буржуазия, после долгих сопротивлений согласилась принять ее. В Соединенных Штатах всеобщая подача голосов функционирует уже около века в условиях полной свободы; во Франции и Германии она тоже проложила себе путь. Но представительный режим остался тем, чем был во времена Тьерри и Бентама; всеобщая подача голосов не изменила его; она только способствовала выяснению его недостатков. Вот почему теперь не только такие революционеры, как Прудон, восстают против этой системы; люди более умеренные, как Миль[10] и Спенсер[11] кричат: „остерегайтесь парламентаризма!” Можно, основываясь на общепризнанных фактах, написать целые томы о непригодности этой системы и найти сочувствие среди читателей. Представительное правительство было предано суду — и приговорено. 
 Его приверженцы постоянно указывают нам на заслуги этого режима. Мы обязаны ему, говорят они, нашей политической свободой, о которой не могло быть и речи при абсолютной монархии. 
 Но, в сущности говоря, не представительный режим нам дал и гарантировал свободу, которую мы завоевали вот уже больше века. Эту свободу, так же как и народное представительство вырвал у правительств могучий поток народной мысли, рожденный революцией; дух свободы и восстания сумел сохранить их, несмотря на постоянные посягательства правительств и парламентов. Представительное правительство добровольно не дает народу никаких прав и не пренебрегает деспотизмом. Права приходится у него вырывать и защищать с оружием в руках, как во времена неограниченной монархии. Да и это возможно лишь в странах, где состоятельный класс жаждет этих прав и готов их защищать противоправительственной агитацией. Там же, где этот класс молчит, политическая свобода не может существовать, будет-ли в стране народное представительство или нет. Палата в этих странах уподобляется прихожей королей. Примером тому служат парламенты Балканского полуострова, Австрии и Турции. 
 Приверженцы представительного правительства постоянно указывают на свободу и права английского народа и приписывают их парламенту. Они забывают, каким рядом мятежей и восстаний эти права были завоеваны. Свобода печати, свобода союзов, свобода собраний, — все это было вырвано у парламента под угрозой восстания. 
 Трэд-юнионами, стачками против парламентских постановлений и разгромом фабрик, английские рабочие завоевали себе право союзов и стачек. Избивая полицию балясниками решетки Hyde-Park'a, лондонский народ принудил конституционное министерство дать ему право манифестаций на улицах и в парках столицы. Не парламентскими дебатами, а противо-парламентской агитацией и угрозой поднять сотни тысяч бедняков, готовых разгромить министерства и дворцы аристократов, английская буржуазия защищает свою свободу. Что касается парламента, то он все время посягает на политическия права народа и упраздняет их одним росчерком пера, не хуже любого короля, когда ему грозит восстание масс. Куда девалась неприкосновенность жилищ и корреспонденции, как только буржуазия уступила эти права правительству, чтобы оно защищало ее от революционеров. 
 Приписывать парламентам то, что сделано человечеством, надеяться, что конституция может дать свободу — это грешить против исторической правды. 
 Дело не в том, каковы преимущества представительного режима перед правлением царедворцев, обращающих себе на пользу капризы неограниченного монарха. Если он утвердился в Европе, значит, именно этот режим соответствовал той фазе капиталистической эксплуатации, которую мы пережили в XIX веке. Он гарантировал безопасность промышленникам и коммерсантам, которым предоставил власть, вырванную из рук аристократии. 
 Но и монархия, не смотря на свои недостатки, имела некоторые преимущества перед правлением феодальных князей. Она в свое время тоже была необходима. Должны-ли мы были из-за этого оставаться навеки под гнетом королевской власти? 
 Нам, людям конца XIX века, надо выяснить, каковы недостатки представительного правительства, не является-ли оно в наше время тем препятствием для развития человечества каким была монархия в прошлом веке, и нельзя-ли преобразованиями приспособить его к той экономической фазе, наступление которой мы предчувствуем? Вот чем мы должны заняться вместо того, чтобы вести бесконечные споры об исторической роли политического режима буржуазии. 
 Ответить на этот вопрос не трудно. 
 Представительный режим — этот компромисс со старым режимом, сохранил правительству все атрибуты неограниченной власти и подчинил его действия фиктивному контролю народа. Теперь он отжил свой век и служит тормазом для прогресса человечества. Его недостатки не зависят от лиц, стоящих у власти, они присущи самой системе и так глубоко вкоренились в него, что никакое преобразование не приспособит его к требованиям нашего времени. 
 Представительный режим — это организованное господство буржуазии, исчезнет вместе с ней. Наступающая экономическая фаза требует новой политической организации, не имеющей ничего общего с представительством. 
 Представительному правительству присущи все недостатки правительства. Оно не только не умеет их сгладить, но даже создает новые. Знаменитые слова Руссо о правительстве вообще применимы к нему, как нельзя лучше. „Чтоб можно было передать свои права выборному собранию”, говорит он, „оно должно состоять из ангелов. Да и у них выростут рога и когти, как только они примутся за управление людьми —„этим стадом скотов!” 
 Представительное правительство, называется-ли оно Парламентом, Конвентом, Советом Коммуны или каким-нибудь другим нелепым именем, назначено-ли оно префектами Бонапарта или архи-свободно избрано населением восставшего города, — всегда стремится подобно деспотам расширить свои права, вмешиваясь во все проявления жизни, заменяя законами свободную инициативу отдельных лиц и групп. Оно забирает в свои когти человека с самого детства и ведет его до могилы от закона к закону, от угрозы к наказанию, никогда не выпуская его из под своей опеки. Приходилось-ли вам слышать, чтобы выборное правительство объявило себя некомпетентным по какому-либо вопросу? 
 Подчинять своим законам все проявления человеческой деятельности, вникать в мельчайшия подробности жизни „своих подданных” — вот цель государства и правительства. Правительство, будь оно конституционным или нет, стремится распространить свою власть, регламентировать все функции общества, не останавливаясь ни перед какими преградами, кроме агитации и восстания. Парламентское правительство, — оно уже доказало это, — не составляет исключения. 
 Государство, говорят нам, имеет целью защищать слабого от сильного, бедного от богатого, трудящиеся классы от классов привилегированных. Мы знаем, как правительства исполнили эту миссию: они поняли ее в обратном смысле. Верные своему происхождению, правительства, вообще, являются покровителями привилегированных против угнетенных. Представительное правительство, в частности, организовало защиту промышленной и коммерческой буржуазии от аристократии, с одной стороны, и эксплуатируемого народа с другой; изысканно вежливое и заискивающее перед аристократами, оно поражает своей жестокостью по отношению к пролетариям. Вот почему самый пустяшный закон, охраняющий труд, должен быть вырван у парламента путем упорных восстаний. Вспомните, ценой какой борьбы, каких усилий удалось добиться от английских парламентов, швейцарского федеративного совета и французских палат, нескольких жалких законов об ограничении рабочего дня. Впервые они были получены в Англии; рабочим удалось завоевать их лишь путем разгрома фабрик. 
 В странах, где революция не лишила аристократии её значения, дворянство прекрасно уживается с буржуазией. — „Признай, аристократ, за мною право издавать законы, говорит буржуа, а я буду охранять твои дворцы”. И он честно исполняет свое обещание, пока ему не грозит опасность. 
 Потребовалось сорок лет непрерывных волнений, доходящих временами до восстаний и поджогов деревень, чтобы заставить английский парламент гарантировать фермерам тот излишек дохода, который получается с арендованной земли, благодаря произведенным ими улучшениям. А знаменитый „аграрный закон”, вотированный для Ирландии? После какой тяжелой борьбы он достался народу! Страна должна была восстать, отказаться наотрез от взноса арендной платы и защищать свое имущество бойкотом и поджогами. Сам Гладстон признает, что это был единственный способ принудить буржуазию вотировать этот жалкий закон, который только с виду защищает голодную страну от притеснений лордов. 
 Но когда капиталистам угрожает хоть малейшая опасность со стороны восставшего народа, тогда представительное правительство, этот орган господства капитала, сумеет показать свою силу. Оно избивает восставших с таким спокойствием, с такой жестокостью и подлостью, на которые не способен ни один деспот. Закон против социалистов в Германии не уступает нантскому эдикту; ни Екатерина II после Пугачевского бунта, ни Людовик XVI после мучной войны (guerre des farines), не проявляли той жестокости, с которой национальные собрания 1848 и 1871 года обрушились на беззащитную толпу. „Убивайте этих волков, волчиц и волчат!” — кричали члены этих собраний и поздравляли, опьяненных кровью, солдат с их блестящей победой. 
 Безымянный зверь о 600 головах превзошел Людовика XI и Иоанна Грозного. 
 Положение дел не изменится, пока будет существовать представительное правительство, будет-ли оно регулярно избираться народом или само провозгласить себя при первых искрах восстания. 
 Может быть, настанет экономическое равенство, и тогда равноправные и свободные граждане не передадут своих прав в руки избранных, — они создадут новую политическую организацию и сами будут вести свои дела. 
 Или опять меньшинство, какое-нибудь четвертое сословие, состоящее из привилегированных буржуа, захватит в свои руки экономическое господство над массами и тогда — горе угнетенным! Представительное правительство, избранное этим меньшинством, будет действовать в его интересах. Оно издаст законы, охраняющие привилегии этой новой буржуазии, и силой оружия подчинит себе непокорных. 
 Немыслимо здесь разобрать все недостатки представительного правительства. Для этого надо было бы написать целые томы. Ограничимся рассмотрением только самых существенных недостатков. Один из них заслуживает особенного внимания. 
 Удивительное дело! Представительное правительство имело целью положить конец единоличному правлению; оно должно было передать власть в руки целого класса, а между тем мы видим, что оно стремится подчиниться одному лицу. 
 Причина этой аномалии ясна. В наше время правительство вооружено тысячами и тысячами полномочий; ему вручены все дела страны и дан бюджет в несколько миллиардов. Может-ли беспорядочное парламентское собрание взять на себя ведение всех этих неисчислимых дел? Пришлось назначить исполнительную власть, — министерство, — которое облечено всеми атрибутами королевской власти. Как ничтожна, в самом деле, власть Людовика ХИV, дерзнувшего сказать: — „государство — это я”, — по сравнению с властью конституционного министерства наших дней! 
 Палата может, конечно, заменить одно министерство другим; но новое будет облечено теми же полномочиями и иметь те же недостатки, что и старое; если бы палата была последовательна, оно не просуществовало бы более недели. Вот почему она мирится с существующим министерством, пока страна не высказывает своего протеста; тогда она заменяет его тем, которое было у власти два года тому назад. Гладстон — Биконсфильд, Биконсфильд — Гладстон, это не меняет сущности дела; страна управляется одним человеком. 
 Но если палата нападет на ловкого министра, который гарантирует стране „порядок”, т. е эксплуатацию внутри государства и сбыт на внешних рынках, — тогда она подчиняется всем его капризам и вооружает его все новыми и новыми полномочиями. С каким бы презрением он ни относился к конституции, каково бы ни было его правление, палата мирится со всем; преследуя его в мелочах, она дает ему полную свободу действий во всех важных случаях. Примером тому служат Бисмарк для нас, Питт, Гизо и Пальмерстон для прошлых поколений. 
 Это вполне понятно: всякое правительство стремится стать единоличным; таковы его происхождение и сущность. Избран-ли парламент путем всеобщей подачи голосов или нет, будет-ли он состоять исключительно из рабочих, — он одинаково будет стремиться подчиниться одному лицу и передать ему все заботы о правлении. Пока мы будем поручать решение всех вопросов экономических, политических, военных, финансовых, промышленных и т. д. небольшой группе, она, подобно отряду солдат во время похода, будет стремиться найти себе начальника. 
 Таково положение дел во время затишья. Но, пусть на границе появится неприятель, пусть внутри страны вспыхнет гражданская война — и тогда первый попавшийся властолюбец, какой-нибудь авантюрист, захватит в свои руки управление государственной машиной. Правительство не посмеет препятствовать ему, напротив, оно будет парализовать сопротивление народа. Оба авантюриста, носящие имя Бонапарта, не были случайным явлением, они неизбежное последствие концентрации власти. Относительно того, насколько парламенты способны сопротивляться государственным переворотам, Франция может нам рассказать много интересного. Разве палата спасла Францию от Coop d'Etat Мак-Магона? Ее спасли противо-парламентские комитеты. Нам опять приведут в пример Англию. Но пусть она не хвастает, что её парламентския постановления остались неизменными в течение XIX века. Она сумела за это время избегнуть классовой борьбы, но все предвещает её приближение и не трудно предсказать, что парламент не выйдет целым из этой борьбы: его гибель неизбежна. 
 Если мы хотим во время будущей революции открыть двери реакции, может быть даже монархии, достаточно передать наши дела представительному правительству. Реакционная диктатура не заставит себя ждать; имея в своем распоряжении все орудия власти, она не замедлит утвердить свое господство. 
 Но не способствует-ли представительное правительство, этот источник стольких несчастий, мирному и прогрессивному развитию общества? Содействует-ли оно децентрализации власти, препятствует-ли возникновению войн? Способно-ли оно понять потребности времени и пожертвовать устарелыми институтами, чтобы избегнуть гражданской войны? Обеспечивает-ли оно прогресс внутри страны? 
 Какой горькой иронией дышат эти вопросы! История нашего времени убеждает нас, что представительное правительство не идет навстречу ни одной из этих потребностей. 
 Парламенты, верные традициям королевской власти и её видоизменению — якобинству, сконцентрировали власть в руках правительства. Крайний бюрократизм — характеристика представительного правительства. С начала века идут разговоры о децентрализации, автономии, а правительство усиливает централизацию, уничтожает всякие признаки автономии. Швейцария уже подверглась этому влиянию, Англия готова ему подчиниться. Если бы не сопротивления промышленников и коммерсантов, мы теперь испрашивали бы у Парижа разрешения зарезать быка в отдаленной деревне Франции. Правительство понемногу подчиняет своей власти все проявления государственной жизни; ему не удается только захватить в свои руки ведение промышленности, торговли, производства и потребления. Но социал-демократы, ослепленные правительственными предрассудками, мечтают о дне, когда они будут в берлинском парламенте заведывать организацией производства и потребления для всей Германии. 
 Спасает-ли нас это, якобы миролюбивое, правительство от разрушительных войн? Конечно, нет! Никогда не истребляли друг друга с такой яростью, как при представительном режиме. Буржуазия ищет преобладания на рынках, а его можно завоевать лишь гранатами и картечью. Адвокаты и журналисты жаждут военной славы и с этой целью изощряются в красноречии, ведут дипломатические споры, которые большею частью кончаются кровопролитием. 
 Идет-ли парламент навстречу требованиям времени? Упраздняет-ли он институты, пришедшие в упадок? Как у членов Конвента приходилось с оружием в руках вырывать признание уже свершившихся фактов, так теперь только упорным восстанием можно добиться от „представителей народа” малейшей реформы. 
 Что касается усовершенствований самого представительного режима, то никакое обновление не вдохнет в него жизнь. Он пришел в упадок и теперь близок к смерти. Во времена Людовика-Филиппа уже говорили о разложении парламента. Теперь, это смрадное болото вызывает отвращение у всех близко стоящих к нему. 
 Но, может быть, новый элемент, элемент рабочих, вольет в него струю свежей крови. Приглядимся к представительным собраниям, проследим за их деятельностью и мы поймем, что мечтать об их обновлении так же наивно, как сочетать браком короля с крестьянкой в надежде получить новое здоровое поколение молодых королей! 
 III 
 Недостатки представительных собраний покажутся нам вполне естественными, если мы вспомним, как набираются их члены и приглядимся к их деятельности. Не стану воспроизводить ужасной и омерзительной картины выборов. В буржуазной Англии и демократической Швейцарии, во Франции и Соединенных Штатах, в Германии и Аргентинской республике — везде повторяется одна и та же гнусная комедия. Не стану рассказывать, как агенты и избирательные комитеты проводят своих кандидатов, как они раздают направо и налево обещания: в собраниях сулят политическия реформы, частным лицам — места и деньги; как они проникают в семьи избирателей и там льстят матери, хвалят ребенка, ласкают собачку страдающую астмой, или любимого котенка. Как они рассыпаются по ресторанам, заводят между собой вымышленные споры, завязывают с избирателями разговоры, стараясь поймать их на слове, подобно шулерам, стремящимся завлечь вас в азартную игру. Как после всех этих махинаций кандидат заставляет себя просить и наконец появляется среди „дорогих избирателей” с благосклонной улыбкой на губах, со скромным взором и вкрадчивым голосом, — совсем как старая мегера, старающаяся поймать жильца ласковой улыбкой и ангельскими взглядами. 
 Не стану перечислять лживых программ — одинаково лживых, — будь они оппортунистическими или социал-революционными, программ, которым не верит ни один из кандидатов, защищающих их с жаром, с дрожью в голосе, с пафосом, достойным сумасшедшего или ярмарочного актера. Не даром народ в своих комедиях стал теперь изображать на ряду с мошенниками, Тартюфами и банковскими плутами — народных представителей, бегающих за избирателями и выманивающих у них голоса. 
 Не стану приводить здесь сметы расходов по выборам; газеты нас достаточно хорошо знакомят с этим вопросом. Не стану воспроизводить списков расходов избирательных агентов, в которые занесены телячьи окорока, фланелевые жилеты и разные сладости, купленные кандидатом для „дорогих детей” избирателей. Не стану упоминать о расходах на моченые яблоки и тухлые яйца, предназначенные „для смущения противника”, которые отягощают бюджет Соединенных Штатов, также как и о расходах на разные объявления и „маневры в последний час перед выборами”, которые играют такую видную роль при выборах во всех государствах Европы. 
 А когда выступает правительство с своими „местами”, сотней тысяч „мест”, предлагаемых тому, кто больше за них заплатит, с своими орденами, с своей протекцией, обещанной в местах азартной игры и разврата, с своей постыдной прессой, с своими шпионами, с мошенниками, судьями и агентами... 
 Но довольно, оставим эту грязь! Есть ли хоть одна страсть, самая низкая, самая гнусная, которая не появилась бы на сцену в день выборов? Обман, клевета, лицемерие, ложь, самые низкия проявления человека-зверя — вот картина страны во время выборов. 
 Таково положение дел, и оно не изменится, пока люди будут назначать себе начальников и терпеть их господство. Создайте общество из свободных и вполне равноправных рабочих, и в тот день, когда они захотят избрать себе правителей — у них повторится та же гнусная история. Может быть не будут больше подносить телячьих окороков, но ложь и лесть останутся в силе и моченые яблоки не будут забыты. Да и можно ли ждать чего-либо хорошего, когда люди торгуют своими самыми священными правами. 
 В самом деле, мы поручаем избирателям найти человека, которому можно было бы передать право подчинять законам все проявления нашей жизни, распоряжаться всем, что у нас есть самого дорогого: нашими детьми, трудом и правами. Найти человека, который вместе с другими избранными, губил бы наших детей, запирал их на три, а если ему вздумается на десять лет, в казармы и посылал бы на верную смерть, когда ему захочется вести войну. Человека, который мог бы по своему желанию открывать и закрывать университеты, принимать и исключать студентов. Этот новый Людовик XIV будет по своему усмотрению покровительствовать одной отрасли промышленности, убивать другую; жертвовать севером для юга, югом для севера; уступать одну провинцию, присоединять другую. Он будет располагать в год тремя миллиардами, отнятыми у бедняков. У него будет царское право назначать исполнительную власть, которая своим деспотизмом и тиранией не уступит королевской. Людовик XVI имел в распоряжении десятки тысяч чиновников, а он — сотни тысяч; король употреблял на удовлетворение своих прихотей несколько жалких мешков золота, а конституционный министр нашего времени искусственным повышением бумаг на бирже в один день „честно” наживает миллионы. 
 Неудивительно, что страсти разгораются, когда дело идет о выборе повелителя, облеченного такою властью. Когда испанский престол был объявлен свободным, удивлялся ли кто-нибудь, что флибустьеры сбегались со всех сторон? Пока будут торговать царскими правами, ничто не может быть изменено: выборы останутся ярмаркой тщеславия и совести. 
 Если бы даже уменьшили права депутатов и обратили бы каждую общину в маленькое государство, то положение дел не изменилось бы. 
 Мы не отрицаем окончательно права передачи своей власти выборным делегатам. Сто — двести человек, встречающиеся ежедневно на общей работе и хорошо знающие друг друга, обсудили со всех сторон какой-нибудь вопрос и пришли к вполне определенному заключению; тогда они выбирают кого-нибудь из своей среды и посылают его для переговоров по этому делу с другими делегатами. Таким образом выборы происходят вполне сознательно; каждый имеет ясное представление о том, что он может поручить своему делегату. Да и этот последний должен будет только передавать другим делегатам те соображения, которые привели его доверителей к данному заключению. Не будучи уполномоченным решить дела своею властью, он будет стремиться придти к какому-нибудь соглашению с другими делегатами; их предложения он передаст своим доверителям, которые по своему усмотрению могут принять их или нет. Таково происхождение делегаций; когда одни коммуны посылали своих делегатов в другия, у них не было иных полномочий. Так же поступают в наши дни метеорологи и статистики, когда они устраивают международные конгрессы; к тому же прибегают делегаты железнодорожных компаний и почтовых администраций различных государств. 
 Но, что требуется теперь от избирателей? 
 — Десять, двадцать тысяч человек, которые не знают друг друга, никогда не встречались, не имели общего дела, должны выбрать одного представителя. Ему они поручат не изложение определенного дела или защиту данной резолюции: он должен будет знать все, решать всевозможные вопросы, и его решение будет законом. 
 Такого всеведущего человека не найти. Но вот способный, здравомыслящий, честный гражданин, получивший некоторое образование. Будет ли он избран? Конечно, нет! Едва двадцать человек, товарищей по училищу, знают его и ценят его способности. Он никогда не прибегал к рекламе, презирает все приемы легкого успеха, не стремится стать популярным среди избирателей. При таких условиях он не получит больше 200 голосов; да кандидатура его и не будет выставлена. В число депутатов попадет какой-нибудь адвокат или журналист, краснобай или писака, которые перенесут в парламент нравы трибуны и газеты и будут увеличивать избирательное стадо министерства или оппозиции. Может быть, проскочит какой-нибудь негоциант, жаждущий получить звание депутата, готовый издержать хоть 10,000 франков, чтоб приобрести некоторую известность. А там, где нравы по преимуществу демократические, как, напр., в Соединенных Штатах, где комитеты легко учреждаются и до некоторой степени ослабляют влияние капитала, там в депутаты изберут худшего из всех: это будет человек, занимающийся политикой по профессии, гнусное существо, ставшее язвой великой республики, шарлатан, который смотрит на политику, как на промышленность, и применяет к ней все ухищрения крупной промышленности, — рекламу, обман и разврат. 
 Изменяйте избирательную систему сколько вам угодно: замените баллотировку по округам баллотировкой по избирательным спискам, введите двухстепенные выборы, как в Швейцарии (я говорю о подготовительных собраниях), применяйте ваши системы в наиболее благоприятных условиях, преобразовывайте сколько угодно избирательные коллегии, — избавиться от недостатков, присущих избирательной системе, как таковой, вам не удастся. Наибольшее число голосов (за редкими исключениями, большею частью, в партиях преследуемых правительством) получит человек, ничтожный, без определенных убеждений, словом тот, который сумеет удовлетворить всех. 
 Вот почему, — как это давно уже заметил Спенсер, — парламенты стоят на таком низком уровне. Палата, говорит он в своем введении, всегда ниже среднего уровня страны, как в нравственном, так и в умственном отношении. Если бы страна поклялась выбрать своими представителями круглых невежд, она не сумела бы сделать этого лучше, чем при теперешних выборах. Что касается честности депутатов, мы знаем, какова ей цена. Прочтите только, что говорят о ней экс-министры, которые успели узнать депутатов и их оценить. 
 Как жаль, что нет специальных поездов для избирателей, чтоб они могли приехать полюбоваться своей „палатой”. 
 Они скоро почувствовали бы к ней полное отвращение. Древние народы напаивали рабов пьяными, чтоб вселить в детях отвращение к пьянству. Парижане, подите в палату, послушайте ваших представителей, и вы навсегда откажетесь от представительного правительства. 
 И этому-то сброду ничтожностей народ передает все свои права, за исключением права заменять от времени до времени одних депутатов другими. Но новое собрание, составленное по старой системе, облеченное той же властью, будет иметь те же недостатки, как и предыдущее; вот почему большая часть избирателей перестала интересоваться этой комедией и ограничивается лишь незначительными изменениями, принимая тех кандидатов, которые наиболее настойчиво навязываются. 
 Но если выборы заражены неисправимыми пороками, то что же сказать о том, как собрание выполняет возложенные на него обязанности. Вдумайтесь на мгновение, и вы поймете всю бесплодность и нелепость задачи, которую мы предлагаем этому собранию. 
 Ваш представитель должен будет подавать голос и иметь определенное мнение относительно всего ряда бесконечно-разнообразных вопросов, которые возникают в этой огромной машине, именуемой централизованным государством. 
 Он должен будет установлять налоги на собак и утверждать реформы по высшему образованию, когда ноги его не было в университете, и он никогда не видел деревенских собак. Он должен будет защищать преимущества одной системы ружей перед другими, выбирать место для помещения управления государственного коннозаводства, высказывать свое мнение относительно филоксеры, гуано, табаку, начального обучения и оздоровления городов, говорить о Кохинхине и Гвиане, о парижской обсерватории и устройстве каминов. Не имея понятия о военном искусстве, он будет размещать военные корпуса; не зная жизни арабов, он должен будет преобразовывать мусульманский земельный кодекс в Алжире. Он будет подавать голос за кивер или кепи, сообразуясь с вкусами своей супруги. Он будет покровительствовать сахарному производству, в ущерб возделыванию пшеницы, убивать виноделие, стремясь способствовать его развитию, подавать голос за лесоводство, и в то же время покровительством полеводству убивать лесное дело. Он выскажется против прорытия данного канала, за проведение такой-то железной дороги, не зная даже, в какой части Франции они проэктируются. Он введет новые статьи в уложение о наказаниях, не заглянув даже в него. Всеведующий и всемогущий, сегодня военный, завтра скотовод, потом банкир, академик, доктор, астроном, аптекарь, фабрикант, купец, в зависимости от порядка дня в палате, он никогда ни в чем не будет сомневаться. Привыкший, как адвокат, журналист и оратор публичных собраний, говорить о том, чего он не знает, он будет смело решать все дела, с той только разницей, что своей газетой он забавлял праздную публику, на суде пробуждал речами дремлющих судей и присяжных заседателей, а в палате его мнение будет законом для тридцати, сорока миллионов жителей. 
 Но так как немыслимо понимать и иметь определенное мнение относительно всех вопросов, предложенных палате на решение, он будет проводить время за выпивкой, сплетничать с соседями и писать письма, чтоб разжечь энтузиазм своих „дорогих избирателей”, в то время, как министр будет читать начиненный цифрами доклад, написанный к этому дню его секретарем. В момент же голосования, ваш представитель выскажется за или против доклада, в зависимости от знака, поданного главарем его партии. 
 Возникнет ли вопрос о прокормлении свиней или экипировки солдат — это послужит только поводом для парламентской стычки между партиями министерской и оппозиционной. Вашим представителям совершенно безразлично нуждаются ли свиньи в корме, не нагружены ли солдаты подобно вьючным животным; они интересуются только тем, чтоб своим голосом обеспечить больший успех своей партии. Одержит ли верх министерство или оппозиция, это парламентское сражение одинаково ляжет тяжелым бременем на солдата, земледельца и рабочего. 
 Бедный Прудон, я себе представляю его разочарование: с детской наивностью изучал он все вопросы, входящие в порядок дня, выступал перед собранием с широкими планами, рядом точных данных и цифр, с смелыми и глубокими идеями, — а его даже не слушали. Вопросы окончательно решаются до заседания, причем руководствуются следующим простым соображением: выгодно ли это или нет для данной партии? Опрос голосов произведен заранее; те, которые готовы подчиниться требованиям данной партии, зарегистрированы; противящиеся же им тщательно опрошены и сосчитаны. 
 Речи произносятся лишь для вида: их слушают только, если они художественны или могут вызвать скандал. 
 Все думают, что Руместан своим красноречием склонил палату к данному решению, а Руместан после заседания обсуждает с друзьями, как повыгоднее разделаться с обещаниями, которые он щедро раздавал, чтоб провести свое предложение. Его красноречие — это кантата, составленная для данного случая, спетая для завоевания популярности, для забавы публики. 
 „Провести свое предложение!” Но кто будет его обсуждать и своим голосом колебать парламентские весы? Кто будет составлять и проваливать министерства, даровать стране политику реакции или внешних авантюр, выбирать между министерством и оппозицией? 
 Те, которых так метко прозвали „болотными жабами”! Те, у которых нет никаких убеждений, которые всегда садятся между двух стульев и виляют между двумя основными партиями палаты. 
 Именно эта группа людей, человек пятьдесят ничтожных и безвольных, лавирующих между либералами и консерваторами, подкупленных обещаниями, местами, лестью и паникой, — и решает все дела страны. Она издает законы, составляет министерства и изменяет направление политики. — Страна управляется группой в пятьдесят человек, самых ничтожных и жалких; — вот к чему сводится парламентский режим. 
 И это неизбежно, каков бы ни был состав парламента. Сколько бы в нем ни было звезд первой величины и честных людей — последнее слово будет принадлежать „болотным жабам”. Ничто не может быть изменено, пока будет в силе принцип подчинения меньшинства большинству. 
 Указав вкратце основные недостатки представительных собраний, мы должны были бы перейти к рассмотрению их деятельности. Нам бы следовало показать, что все они, от Конвента до Совета Коммуны 1871 года, от английского парламента до сербской скупщины, заражены одними и теми же пороками, что вся их деятельность — по выражению Бокля — ограничивается заменой старых законов новыми, завоеванными народом путем восстаний и ценою крови. Но это отвлекло бы нас в сторону. 
 Впрочем, те, в ком предрассудки, внушенные нашим порочным воспитанием, не убили окончательно здравого смысла, найдут в истории современного представительного правительства достаточно примеров для подтверждения нашей мысли. Они поймут, что будет ли представительное собрание состоять из рабочих или буржуа, войдут ли в него даже социалисты-революционеры, — оно сохранит все недостатки представительного собрания, так как эти недостатки зависят не от состава данного собрания, а присущи самой системе. 
 Рабочее Государство, управляемое выборным собранием, одно из самых зловредных мечтаний, внушенных нам воспитанием, признающим власть и авторитет. 
 Хороший парламент также неосуществим, как желание видеть в Риензи и Александре III хороших царей. Будущее социализма пойдет по иному пути: оно откроет человечеству новые горизонты для усовершенствования политического строя. 
 IV 
 Сделаем беглый обзор истории представительного режима, вспомним, каково его происхождение, проследим каким образом он извращался по мере развития государства, и мы поймем, что время его прошло, и он должен уступить место новому способу политической организации. 
 Перенесемся в XII век и рассмотрим эпоху освобождения коммун. 
 В недрах феодального общества зарождается освободительное движение. Города свергают иго своих господ; их жители „клянутся” друг другу в взаимной поддержке, стремятся к независимости, организуются и объединяются для производства и обмена, промышленности и торговли. Они созидают города, которые потом три, четыре века служили убежищем свободному труду, искусству, науке, освободительным идеям, и положили начало той цивилизации, которой мы гордимся еще в наши дни. 
 Одни ученые утверждают, что коммуны романского происхождения, другие — что германского; между тем, они являются естественным продуктом средних веков, плодом все растущего значения городов, как торговых и промышленных центров. Так, мы видим, что почти одновременно, в Италии, во Фландрии, в Галлии, в Скандинавии и даже среди славян, где романское влияние сводилось к нулю, а германское было совсем ничтожно, в XI и XII веке возникают свободные и независимые города. В течение трех веков они ведут самостоятельную жизнь, а потом становятся составными элементами современных государств. 
 Союзы буржуазии вооружаются для своей защиты и организуются вполне независимо от власти светской, духовной и даже королевской. Свободные города процветают и, не смотря на свое стремление к господству над деревнями, заражают крестьян духом свободы. Nus sumes homes cum il sunt. — „Мы такие же люди, как они”, поют крестьяне, — и верными шагами идут к уничтожению рабства. 
 Свободные города, эти „приюты, открытые для трудовой жизни”, по своему внутреннему устройству уподобляются лигам независимых корпораций. У каждой корпорации своя юрисдикция, администрация и милиция. Каждый житель решает самостоятельно все вопросы, касающиеся не только его ремесла или торговли, но и всех тех отраслей общественной жизни, которые позже вошли в ведение государства: обучение, санитарные меры, уголовные и гражданския дела, военная защита страны. Эти корпорации, как органы политические, промышленные и торговые, объединяются при помощи форума, народ сзывается набатом и обсуждает дела, касающияся всего города; он разрешает споры между отдельными корпорациями и устанавливает соглашения относительно общих крупных предприятий. 
 В коммуне средних веков мы не замечаем еще признаков представительного правительства. Вся корпорация, весь город, в полном составе, принимают участие в решении общих дел; принцип большинства не признается, вопросы обсуждаются до тех пор, пока сторонники различных мнений не придут к общему соглашению. 
 Но возможно ли такое соглашение? — Ответом служат нам произведения искусства, которыми мы восторгаемся и до сих пор, тщетно пытаясь им подражать. Все памятники, завещанные нам концом средних веков, принадлежат этим городам. Соборы, эти величественные сооружения, говорящия вам своими точенными камнями об истории и стремлениях коммун, построены свободными корпорациями, которые работали из благочестия, любви к искусству и привязанности к своему городу; они соперничали между собой в украшении этих городов, строили роскошные ратуши и воздвигали величественные укрепления. 
 Освобожденным коммунам обязаны мы возрождением искусства. Корпорациям купцов, чаще всем жителям города, принимавшим участие в снаряжении каравана или флота обязаны мы развитию торговли, которое привело к Ганзейским союзам и морским открытиям. Корпорациям промышленников, так глупо осмеянным невежеством и эгоизмом производителей, обязаны мы возникновению крупной промышленности, которая приносит нам теперь большие барыши. 
 Но Коммуна средних веков должна была погибнуть: ее подтачивали одновременно внутренние и внешние враги. 
 Торговля, войны, эгоистическое господство над деревнями, способствовали усилению неравенства между членами Коммуны, обогащая одних и разоряя других. В течение некоторого времени, корпорация препятствовала развитию пролетариата в городах, но вскоре она погибла в неравной борьбе. 
 Торговля, поддерживаемая грабежом, и непрерывные войны обогащали одних и разоряли других. Нарождающаяся буржуазия сеяла раздор и способствовала усилению имущественного неравенства. Население городов разделялось на богатых и бедных, „белых” и „черных”; зародилась классовая борьба, и с нею выступило на сцену Государство. По мере того, как бедняки разорялись, порабощенные богачами путем ростовщичества и муниципального представительства, в Коммуне утверждалось выборное правительство, т. е. правительство богачей. Коммуна преобразовалась в представительное государство с его муниципальной кассой, наемной милицией, вооруженными кондотьерами, государственной службой и чиновниками. Как маленькое государство, она естественно должна была стать добычей большого государства, которое уже зарождалось под покровительством королевской власти. Подточенная изнутри, Коммуна пала под натиском внешнего врага — короля. 
 Централизованное государство зародилось еще в период процветания свободных городов. 
 Оно развивалось вдали от шума форума, вдали от стремлений, вдохновлявших независимые города. Нарождающаяся королевская власть могла утвердиться лишь в новом городе, в Париже, в Москве. Чем был король до тех пор? Начальником шайки разбойников, который взимал дань со всех желающих купить у него мир и спокойствие. Что мог сделать такой король, запертый в стенах свободного и независимого города? Если он пытался из защитника укреплений стать хозяином города, форум его немедленно изгонял. Тогда он находил себе приют в нарождающейся аггломерации, в новом городе. Там, пользуясь трудом рабов, он накоплял значительные богатства. Не встречая препятствий со стороны народа, он, путем денег, обмана, интриг и оружия, способствовал развитию централизации. Верными его союзниками были непрерывные войны и нашествия, которые толкали все европейские народы на тот же путь. 
 Коммуны, пришедшия уже в упадок и ставшия сами государствами, послужили ему исходным пунктом и образцом. Надо было соединить эти Коммуны, захватить в свои руки все их исполнительные органы и воспользоваться ими, как орудием для развития королевской власти. Так и поступали короли; очень осторожные вначале, они становились все грубее и бесцеремоннее по мере того, как росли их силы. 
 Писанные законы зародились в хартиях Коммун. Они послужили основой для Государства. Позже, римское право санкционировало как государство, так и королевскую власть. Теория императорской власти, взятая из римских учебников, усердно пропагандировалась в интересах короля. Церковь, в свою очередь, поспешила благословить ее и, после тщетной попытки учредить всемирную Империю, заключила союз с королем, при помощи которого она надеялась захватить в свои руки власть над всей землей. 
 В течение пяти столетий королевская власть всеми силами способствовала процессу аггломерации: она восстановляла Коммуны и рабов против сеньоров, а потом подавляла восстания при помощи тех же сеньоров, ставших её верными служителями. Королевская власть льстила Коммунам и в то же время ждала, чтоб междуусобные войны открыли ей их двери, предоставили кассы и уступили укрепления, куда она поставит своих наемников. Признавая за Коммунами некоторые привилегии, королевская власть все же стремилась их поработить. 
 Король в то время был исключительно начальником своих солдат, которые повиновались ему до тех пор, пока он мог предоставить им добычу. При нем всегда состоял совет из его помощников. В XIV или IV веке совет этот превратился в Совет Дворянства. Позже к нему присоединился Совет Духовенства. Когда король распространил свою власть на Коммуны, он стал призывать ко двору — главным образом в критическия эпохи — представителей от „своих дорогих городов”, чтобы просить у них субсидии. 
 Таково происхождение парламентов. Но, заметьте это, права этих представительных органов, также как и королевская власть, были очень ограничены. К ним обращались только за денежной помощью для войны, да и эта помощь, вотированная делегатами, должна была быть ратификована городом. Во внутреннее управление Коммун король не вмешивался. — „Такой-то город готов дать такую то субсидию, чтоб предотвратить нашествие. Он согласен принять ваш гарнизон для укрепления стен и отражения врага”, — вот какие мандаты давались в то время представителям. Сравните это с теми неограниченными полномочиями, охватывающими все вопросы жизни, которые мы даем теперь нашим депутатам! 
 Но ошибка была допущена, и последствия её стали неизбежны. Королевская власть, развившаяся благодаря борьбе между бедными и богатыми, утвердилась под знаменем национальной защиты. Представители Коммун, видя, как королевский двор безрассудно расточает их субсидии, решили положить этому конец. Они попытались ограничить королевскую власть и взять в свои руки управление национальной кассой. В Англии им это удалось, благодаря поддержке аристократии. Во Франции, после разгрома Пуатье, они были близки к завоеванию этих прав; но Париж, восставший под влиянием Этьена Марселя, и Жакерия должны были уступить натиску королевской власти, которая почерпнула в этой победе новые силы. 
 С тех пор все способствует централизации власти в руках короля. Субсидии обращаются в налоги, и буржуазия спешит предоставить к услугам короля свои администраторския способности. Упадок коммун, подчиняющихся одна за другой власти короля; бессилие крестьян, доведенных до рабства, — если не личного, то экономического; теория римского права, извлеченная из архивов юристами, непрерывные войны, — все способствует утверждению королевской власти. Короли начинают вмешиваться во все проявления жизни своих подданных, и дело доходит до того, что Людовик XIV решается сказать: „Государство — это я!” 
 После того короли подчиняются влиянию своих куртизанок, и их авторитет сильно падает; Людовик XVI в начале своего царствования стремится поднять его либеральными мерами, но скоро он падает жертвой своих проступков. 
 Великая Революция стала возможной только благодаря дезорганизации центральной власти, проявлявшей в течение четырех лет полное свое бессилие и сведенной на роль машины, записывающей факты, уже совершившиеся. Восстание городов и деревень, отказавшихся повиноваться и платить налоги, окончательно вырвало власть из рук правительства. 
 Буржуазия не могла примириться с таким положением вещей. 
 Она прекрасно знала, что народ, уничтожив привилегии аристократии, не захочет признать привилегий городской и деревенской буржуазии. Она решила взять в свои руки власть над ним, и это ей удалось. С этой целью она стала апостолом представительного правительства и в продолжении четырех лет с присущими ей организаторскими способностями и энергией работала над проведением в жизнь этой идеи. Её идеал совпадал с идеалом Этьена Марселя; он состоял в том, чтоб король, облеченный в теории неограниченной властью, на деле был лишен всякой власти парламентом, состоящим конечно, из представителей буржуазии. Всемогущество буржуазии, осуществленное парламентом, под прикрытием королевской власти, — вот её цель. Народ заставил буржуазию принять республику, но она была против неё и поспешила положить ей конец. 
 Уничтожение центрального правительства, децентрализация и раздробление власти предоставили бы народу решение всех дел страны и привели бы к настоящей народной революции. Вот почему буржуазия стремилась усилить центральное правительство, облечь его властью, о которой король и не смел мечтать, подчинить ему всю Францию, — и потом захватить все в свои руки при помощи Национального Собрания. 
 Этот идеал якобинцев остался до сих пор идеалом всей буржуазии, представительное же правительство служит ей орудием для борьбы. 
 Но может ли этот идеал быт нашим идеалом? Могут ли социалисты мечтать о новой буржуазной революции? Могут ли они стремиться усилить центральное правительство, предоставляя ему экономическое господство; передадут ли они управление всеми делами, политическими, экономическими и социальными представительному правительству? Должен ли этот компромисс между королевской властью и буржуазией стать идеалом социалистов? 
 Конечно, нет! 
 Новой экономической фазе соответствует новая политическая фаза. Глубокий переворот, о котором мечтают социалисты, не совместим с политическими формами прошлого. Новое общество, основанное на полном равенстве всех условий, на коллективном владении орудиями труда, не сумеет приспособиться к представительному режиму, какими бы преобразованиями ни пытались оживить этот труп. 
 Представительный режим отжил свой век. Его исчезновение так же неизбежно, как некогда было неизбежно его возникновение. Этот режим — режим буржуазии. На нем основано её господство и он должен исчезнуть вместе с ней. Мы, стремящиеся к Социальной Революции, должны найти новый способ политической организации, который соответствовал бы новому способу экономической организации. 
 Способ этот уже намечен. Это переход от простого к сложному, это образование свободных групп, организующихся для удовлетворения многочисленных потребностей всех членов общества. 
 Современное общество идет уже по этому пути. Повсюду свободная группировка, свободная федерация стремятся вытеснить пассивную покорность. Насчитывают уже десятки миллионов свободных групп; новые возникают ежедневно — и скоро все отрасли человеческой деятельности будут в их руках. Наука, искусство, промышленность, торговля, даже защита территории, общественная безопасность и суды — все будет в их ведении. Свободные группы разростаются, и в скором будущем в их руках будет все то, что прежде составляло прерогативы короля и парламента. 
 Будущее принадлежит свободной группировке заинтересованных лиц, а не правительственной централизации, — свободе, а не власти. 
 Но прежде чем наметить в общих чертах организацию, которая возникнет из свободной группировки, мы должны разрушить все политические предрассудки, живущие и до сих пор в нашем обществе. Этим мы и займемся в следующих главах.

Закон и Власть
I 
 „Когда невежество господствует в обществе, а беспорядок царит в умах, новые законы нарождаются с каждым днем. Люди ждут всего от законодательства, и каждый новый закон является новым разочарованием; они требуют от закона того, что должно исходить от них самих, чего можно ждать от их воспитания, от состояния их нравов”. — Приведенные строки принадлежат не революционеру, даже не реформатору. Это слова Dalloz, автора сборника французских законов, известного под названием „Répertoire de la législation”. Эти строки, написанные составителем и поклонником законов, характеризуют как нельзя лучше анормальное состояние нашего общества. 
 В современных государствах на новый закон смотрят, как на верное средство от всех бедствий. Вместо того, чтобы самим преобразовывать все, признанное негодным, требуют издания закона, предписывающего реформы. Стала ли непроходимой дорога между двумя деревнями, — крестьянин требует издания закона о проселочных дорогах. Обошелся ли грубо с кем нибудь лесной сторож, оскорбленный требует издания закона, предписывающего вежливость лесным сторожам. Замечается ли застой в торговле или земледелии? „Нам нужны покровительственные законы”, говорят земледельцы, скотоводы и спекуляторы на хлебе. Даже старьевщик требует закона, охраняющего его жалкую торговлю. Понизит ли хозяин заработную плату, увеличит ли он число рабочих часов, — „нужен закон, который положит конец этому произволу!” — кричат депутаты вместо того, чтоб внушить рабочим, что есть простое и верное средство „положить навсегда конец этому произволу”: — отобрать у хозяина все, что он отнял у целых поколений рабочих. Словом, везде закон! Закон о проселочных дорогах, закон о способах производства, закон о бешенных собаках, закон о добродетели, закон, как преграда всем порокам, всем бедствиям — этим плодам человеческой беспечности, малодушия и подлости! 
 Мы все до того испорчены воспитанием, которое с раннего детства убивает в нас всякое стремление к свободе и самосостоятельности и развивает поклонение авторитету и подчинение власти, до того развращены нашим существованием под ферулой закона, регулирующего все: наше рождение, наше воспитание, развитие, любовь, дружбу, — что, если это будет продолжаться так дальше, мы потеряем всякую инициативу, всякую способность мыслить самостоятельно и свободно. Наше общество не способно понять, что можно жить при ином режиме, чем режим закона, выработанного представительным правительством, применяемого горстью правителей; когда ему удается освободиться от ига старого режима, оно спешит провозгласить новую власть, новых правителей. „Год I Свободы” просуществовал не более дня; провозгласив свою независимость, народ сейчас же стал искать нового ига Закона и Власти. 
 Вот уже тысячи лет, как наши правители твердят нам на все лады: „Уважайте закон, подчиняйтесь власти!” Отец и мать воспитывают детей своих в поклонении этим принципам. Школа стремится их утвердить и доказывает их необходимость, убивая в детях способность к самостоятельному и свободному мышлению и давая им лишь специально подобранные, жалкие обрывки знания; поклонение закону она возводит в культ, подчинение требованиям учителей — в религиозные обряды. Героями она считает тех, кто беспрекословно подчиняется закону и охраняет его от посягательства всех свободных людей. 
 Когда ребенок вступает в жизнь, общество и литература непрерывно, подобно капле, долбящей камень, продолжают внедрять ему тот же предрассудок. Книги по истории, политической экономии и общественным наукам дышат тем же уважением к закону; даже естественные науки они умудрились заставить служить этому фетишу. Всеми силами стараются затемнить наш разум, и все это для того, чтоб внушить нам уважение к этому пресловутому закону. Газеты преследуют те же цели; вы не найдете в них ни одной статьи, где бы не проповедывали поклонения закону, хотя бы на следующей же странице констатировали всю бессмысленность этого закона и показывали, как смешивают его с грязью те, которые призваны его охранять. Рабское подчинение закону стало добродетелью; я думаю, не найдется ни одного революционера, который не быль бы в молодости ярым защитником закона против так называемых „злоупотреблений”, этих естественных и неизбежных следствий самого закона. 
 Искусство вторит науке. Герой скульптора, художника и музыканта защищает своим щитом закон и, вдохновенный, с горящими глазами, готов пронзить всякого, посмевшего посягнуть на его святыню. Закону воздвигают храмы, посвящают верховных жрецов, коснуться которых не смеют даже революционеры. Да и революция, разрушая в своем могучем потоке пережитки прошлого, старается законом санкционировать свое дело. 
 Все эти правила, завещанные нам рабством, крепостничеством, феодализмом и королевской властью и именуемые Законом, заменили те каменные чудовища, которым приносились человеческия жертвы и к которым порабощенный язычник не смел прикоснуться из страха перед громами небесными. 
 Культ закона воцарился со времен французской революции, с момента усиления буржуазии. При старом режиме мало говорили о законах; только Монтескье, Руссо и Вольтер стремились противопоставить их причудам королевской власти. Каждый должен был подчиняться капризам короля и его лакеев под угрозой быть брошенным в тюрьму или повешенным. Но во время и после революции адвокаты, достигшие власти, употребили все усилия, чтоб утвердить этот принцип, на котором они думали построить в будущем свое господство. Буржуазия приняла его, как якорь спасения, как плотину от надвигающагося народного потока. Церковь поспешила санкционировать его, чтоб спасти свою ладью, готовую погибнуть в волнах этого могучего потока. Наконец, народ согласился принять его, видя в нем некоторую гарантию от произвола и жестокостей прошлого. 
 Надо перенестись в XVIII век, чтоб понять отношение народа к закону. Надо проникнуться всеми ужасами и жестокостями, которые творились в ту эпоху всемогущими аристократами, их издевательством и надругательством над простым народом, чтоб понять магическое влияние на простолюдина слов „равенство перед законом, подчинение закону, без различия происхождения и состояния”. С простолюдином обращались до сих пор хуже, чем со скотом; он не мог добиться суда или защиты и, доведенный до исступления возмутительными поступками аристократа, убивал его из мести, и платился за это головой. Закон, в теории по крайней мере, признавал равенство аристократа и простолюдина в их личных правах. Каков бы ни был этот закон, он обещал одинаково относиться к аристократу и простолюдину, он провозглашал равенство перед судом богатого и бедного. Мы знаем теперь, что это обещание было ложью, — но в ту эпоху оно было шагом вперед, некоторой уступкой справедливости. Вот почему, когда буржуазия была в опасности, её спасители, Робеспьеры и Дантоны, основываясь на трудах философов буржуазии, Руссо и Вольтеров, провозгласили „почитание закона равного для всех”. Народ, истощенный продолжительной и кровавой борьбой, видя перед собой хорошо организованного противника, пошел на компромисс. Он подставил шею под ярмо Закона, чтоб избавиться от произвола случайных господ. 
 Буржуазия с тех пор усердно эксплуатирует этот принцип. Закон и представительное правительство вот все, что дала философия XIX века — этого века буржуазии. Буржуазия проповедывала свою философию в школах, создала свою науку, свое искусство; она всюду вводила закон, как ханжа сует свои молитвы. Её усердие и энергия довели народ до того, что в момент пробуждения своего сознания, стремясь к свободе и уничтожению всякой власти, он обращается к своим правителям с просьбой поддержать его преобразованием законов, созданных этими же самыми правителями. 
 Но за последнее столетие настроение умов сильно изменилось. Все чаще и чаще встречаются люди, которые отказываются подчиняться Закону, если им не выяснять каково его происхождение, есть ли в нем необходимость, откуда взялось обязательство признавать его и подчиняться ему. Надвигающаяся революция — „Революция”, а не простое восстание, уже потому что в наши дни восставшие подвергают своей критике все основы современного общества и прежде всего тот фетиш, которому оно поклоняется, — Закон. 
 Они анализируют происхождение закона и убеждаются, что в его основе лежат или бог — это создание стихийного страха дикарей, — или кровавая победа, достигнутая огнем и мечем. Они изучают характер закона и убеждаются, что отличительная черта его — неподвижность, косность, а не эволюция, между тем как человечество развивается непрерывно. Они пытаются узнать, чем поддерживается закон, и перед ними предстают ужасы византизма, жестокости инквизиции, пытки средних веков, цепи, палица, топор палача, темные подземелья тюрем, страдания, стоны, плач и проклятия. В наши дни — все то же: топор, ружье, веревка и тюрьма. С одной стороны, заключенный, посаженный подобно дикому зверю в железную клетку, доведенный до полного упадка умственных и нравственных сил, с другой — судья, лишенный всякого человеческого чувства, живущий в мире юридических фикций, посылающий людей на гильотину с сладострастием и холодным спокойствием сумасшедшего, не сознающий даже, до какого падения он дошел. 
 Перед нами целое племя законодателей, издающих законы, не отдавая себе отчета в том, что они делают, вотирующих закон о санитарном состоянии городов, не имея ни малейшего понятия о гигиене, издающих приказы о вооружении войск, не зная ни одной системы ружей, обсуждающих реформы по народному образованию и воспитанию, не будучи в состоянии дать порядочного воспитания своим собственным детям. Но, издавая законы вкривь и вкось, они никогда не забывают придумать наказания для голышей, точно и определенно решить вопрос о тюремном заключении, ссылке на каторгу и преследовании тех, которые не подчиняются их требованиям. Перед нами тюремщик, идущий верными шагами к потере всякого человеческого чувства, жандарм, дрессированный не хуже гончей собаки, сыщик, любующийся своими деяниями, донос возвеличенный в доблесть, разврат, возведенный в систему. Самые гнусные стороны человеческой природы, самые низкие пороки поддерживаются и поощряются для торжества Закона. 
 Мы видим все это, и вот почему, вместо того, чтоб бессмысленно повторять старую формулу: „Уважение к закону”, мы говорим — „Презрение к закону и ко всем его атрибутам!” Гнусные и трусливые слова: „Подчинение закону”, мы заменяем словами: „Отрицание всяких законов и восстание против них!” Вспомните злодеяния, совершенные во имя закона, взвесьте добро и зло, принесенное им, — и вы увидите, что мы правы. 
 II 
 Закон появился сравнительно недавно; целые века человечество жило, не имея никаких законов, ни писанных, ни даже высеченных на камнях, в виде изображений, при входе в храмы. В ту эпоху отношения между людьми определялись обычаями и привычками, строгое следование которым вселяло к ним уважение. Каждый, с раннего детства, приобретал привычку исполнять их наравне с умением добывать себе пищу охотой, скотоводством и земледелием. Все человеческия общества прошли через эту примитивную фазу, да и теперь большая часть человечества не имеет писанных законов. Мелкия племена до сих пор руководствуются своими обычаями, у них есть свое „обычное право”, как говорят юристы, свои социальные привычки, и этого вполне достаточно для поддерживания хороших отношений между членами отдельных деревень, племен и общин. То же самое происходит и у культурных народов; вне больших городов взаимные отношения между жителями устанавливаются не по писанным законам законодателей, а по старинным обычаям, получившим право гражданства. В России, Италии, Испании и даже в большей части Франции и Англии, крестьяне не имеют никакого представления о писанном законе. Они сталкиваются с ним только при своих сношениях с государством; для взаимных же отношений, иногда очень сложных, они пользуются старинными обычаями. 
 Изучая обычаи первобытных народов, мы замечаем, что их порождают два совершенно различных течения. 
 Вследствие того, что человек живет в обществе, в нем выработываются чувства и привычки, необходимые для сохранения общества и размножения расы. Без социальных чувств, без стремлений к солидарности, совместная жизнь была бы невозможна. Их создал не закон: они существовали раньше всяких законов. Их провозгласила не религия: они предшествовали какой бы то ни было религии и встречаются у всех животных, живущих обществами. Эти чувства и стремления развиваются сами собой, в силу необходимости, подобно тем привычкам животных, которые назвали инстинктами; они являются плодами естественной эволюции и поддерживают общество в его борьбе за существование. Дикари перестают поедать друг друга и приходят к заключению, что им выгоднее приобщиться к какой-нибудь культуре, чем сохранить за собой право раз в год полакомиться человеческим мясом. Среди племен, вполне независимых, не признающих ни законов, ни властей, убийства из за разных пустяков становятся все реже и реже, так как привычка к совместной жизни выработала в них некоторые чувства братства и солидарности. Гостеприимство первобытных народов, уважение к человеческой жизни, чувство взаимной ответственности, храбрость и сострадание, доходящия до самопожертвования, — все эти качества развиваются у человека помимо законов, независимо от религии, как у всех общественных животных. Эти чувства и привычки не присущи человеку (как это утверждают священники и метафизики), а являются естественным результатом жизни в обществе. 
 Но на ряду с этими обычаями, без которых немыслима жизнь обществ и сохранение расы, в человеческих ассоциациях зарождаются еще другия стремления, страсти и желания, а следовательно, и другие нравы и обычаи. Стремление господствовать над себе подобными и подчинять их своим желаниям, стремление захватывать продукты труда у соседних племен, стремление порабощать людей, заставлять их работать и производить все необходимое, чтоб самому предаваться наслаждениям и праздности, — вот что порождает другое эгоистическое течение, которое отразилось в наших нравах и обычаях. Священник, — этот шарлатан, который эксплуатирует невежество народа и, освободившись сам от суеверного страха перед дьяволом, стремится внушить его другим, и воин — этот храбрец, подстрекающий других к нападениям и грабежу, чтоб самому захватить как можно больше добычи и рабов, употребили все усилия, чтоб подчинить себе первобытные общества и распространить те обычаи, которые должны были обеспечить им господство над массами. Пользуясь беспечностью, малодушием, страхом и инертностью толпы, они сумели упрочить те обычаи, которые служат и теперь исходным пунктом их господства. 
 Для этого они особенно усердно эксплуатировали рутинный дух, присущий человеку и достигающий поразительного развития у детей, диких народов и животных. Человек, зараженный суеверием, боится всяких новшеств и поклоняется всему старому. Наши отцы придерживались таких то взглядов, они прожили свой век, воспитали нас и были более или менее счастливы; следуйте их примеру!” — говорят старики молодым людям, когда эти последние стремятся ввести какия-либо преобразования. Неизвестное их страшит; они цепляются за прошлое даже если в этом прошлом нет ничего кроме нищеты, угнетения и рабства. Надо заметить, что чем человек несчастнее, тем больше он боится изменить свое положение из страха стать еще несчастнее. Луч надежды и тень благосостояния должны посетить его убогую хижину, чтобы он стал стремиться к лучшему, критиковать свою прежнюю жизнь и жаждать перемен. До тех пор пока надежда не зародится в его душе, пока он не освободится от опеки тех, которые ловко эксплуатируют его суеверие и страх, он предпочитает не изменять своего положения. Как только молодежь пытается ввести какия-либо преобразования, старики бьют тревогу и восстают против новаторов. Любой дикарь предпочтет умереть, чем отступить от обычаев своей страны, так как с раннего детства ему внушали, что малейшее отступление от установленных обычаев принесет ему несчастие и станет причиной гибели всего его племени. Да и в наши дни сколько политических деятелей, экономистов и, якобы, революционеров поддаются тому же страху и цепляются за уплывающее прошлое. Сколько пылких новаторов ищут прецедентов и стремятся слепо копировать предшествующия революции. 
 Этот дух рутины, порожденный суеверием, малодушием и трусостью, во все времена был могучим оружием в руках угнетателей; в первобытных обществах священники и военно-начальники ловко эксплуатировали его, стремясь увековечить те обычаи, которые могли обеспечить им власть над племенами. 
 Пока начальники могли держать в своих руках власть над народом, ловко эксплуатируя консервативный дух его; пока естественные неравенства между людьми не увеличились в десять и даже в сто раз благодаря концентрации власти и капитала — не было нужды в законе и поддерживающих его судах и наказаниях. 
 Но когда общество разделилось на два враждебных класса, из которых один хотел установить свое господство, а другой стремился избежать его ига, между ними завязалась борьба. В наши дни победитель старается закрепить совершившийся факт, сделать его неоспоримым, святым и почитаемым, пользуясь всем тем, чему поклоняются побежденные. 
 Закон появляется на сцену; его санкционирует священник, а воин предоставляет к его услугам свой меч. Закон стремится утвердить обычаи, выгодные для господствующего меньшинства, а военная сила берет на себя обязанность поддерживать полное подчинение закону. Эта новая функция является в руках военных новым орудием для утверждения их власти; они уже не грубая военная сила: они защитники Закона. 
 Но если Закон представлял бы собою сборник предписаний, выгодных только для господствующих классов, то он не был бы принят, и никто не подчинился бы ему. Вот почему законодатели положили в основу своего кодекса оба течения обычаев, о которых мы говорили: принципы морали и солидарности, выработанные совместной жизнью, и положения, санкционирующия неравенство. Обычаи, необходимые для существования общества, ловко совмещены в этом кодексе с принципами, выгодными для господствующих классов и требуют к себе одинакового уважения со стороны народа. — „Не убивай!” говорит кодекс и „плати священнику”, сейчас же прибавляет он. — „Не воруй”, говорит кодекс и вслед за этим: „Если ты не заплатишь налога, тебе отрежут руку”. 
 Вот каков Закон; свой двойственный характер он сохранил и до сих пор. Его происхождение — стремление господствующих классов увековечить обычаи, искусственно навязанные народу для своей выгоды. Его характер — ловкое совмещение обычаев полезных для общества — обычаев, которым не нужен закон, чтоб их почитали, — с обычаями, которые предоставляют все выгоды господствующим классам, вредны для масс и исполняются лишь под страхом пыток. 
 Закон, так же как и частный капитал — этот плод обмана и насилия, развившийся под покровительством Власти, — не имеет права на уважение. Рожденный насилием и суеверием, установленный в интересах священника, победителя и богатого эксплуататора, закон должен быть уничтожен в тот день, когда народ захочет разорвать свои цепи. 
 Мы в этом убедимся, изучая в следующей главе позднейшее развитие Закона под покровительством религии, власти и современного парламентского режима. 
 III 
 Мы видели, что закон произошел из установившихся обычаев и привычек, и что он представлял из себя с самого начала ловкое совмещение общественных обычаев, необходимых для сохранения человеческой расы с другими обычаями, навязанными теми, кто эксплуатирует в свою пользу народные суеверия и право сильного. Этот двойственный характер Закона определяет его дальнейшее развитие у культурных народов. Но между тем, как сущность обычаев общественных, записанных в Законы, претерпевает в течение веков лишь медленное и незначительное изменение, — другая часть обычаев быстро развивается в пользу господствующих и в ущерб угнетенных классов. 
 Только от времени до времени удается вырвать у господствующих классов какой-нибудь закон, который представляет или, вернее, должен представлять некоторую гарантию для обездоленных. Но этот закон только и делает, что уничтожает предшествующий, изданный исключительно в интересах — господствующих классов. „Лучшими из законов, говорит Бокль, были те, которые совершенно уничтожили предшествующие законы”. Но скольких нечеловеческих усилий, каких потоков крови стоило уничтожение каждого из тех институтов, при помощи которых господствующие классы держат народ в железных цепях. Чтоб уничтожить последние остатки рабства и феодальных прав, чтоб сломить силу королевской камарильи, Франция должна была пережить четыре года непрерывной революции и двадцать лет войны. Чтоб отменить самый ничтожный из несправедливейших законов, завещанных нам прошлым, нужны десятки лет ожесточенной борьбы; да и то, эти законы исчезают только в эпохи революций. 
 Социалисты уже много раз выясняли нам, каков генезис Капитала и доказывали, что он плод войн, грабежа, рабства, крепостничества, обмана и современной эксплуатации. Они показали, как он был вскормлен кровью народа, и как он понемногу покорил весь мир. Они должны теперь дать нам историю генезиса и развития Закона. 
 Народная мысль, как всегда, опередила уже кабинетных ученых; она создала философию этой истории и поставила её основные вехи. 
 Придуманный, чтоб охранять плоды грабежа, захвата и эксплуатации, Закон прошел через те же фазы развития, как и Капитал. Эти близнецы шли рука об руку, питаясь страданиями и нищетой человечества. Их история почти одна и та же во всех странах Европы. Стоит только бросить беглый взгляд на развитие Закона во Франции или Германии, чтоб ознакомиться в общих чертах с фазами его развития почти во всех европейских странах. 
 Вначале, Закон был договором или национальным контрактом. На Марсовом поле войска и народ принимали этот контракт; Майское поле примитивных коммун Швейцарии является памятником той эпохи, несмотря на изменения, которому оно подверглось благодаря вмешательству буржуазной и централизующей цивилизации. Конечно, этот контракт не всегда являлся добровольным соглашением; богатый и сильный уже в ту эпоху стремились подчинить все своей власти. Но тогда они встречали сопротивление своим завоевательным попыткам со стороны народных масс, постоянно напоминающих им о своей силе. 
 По мере того, как церковь и сеньор порабощали народ, право издавать законы ускользало из рук всей нации и переходило в руки привилегированных. Церковь расширяла свои права; поддерживаемая богатствами, скопившимися в её несгораемых сундуках, она все больше и больше вторгалась в частную жизнь и под предлогом спасения душ налагала свои руки на труд рабов; она взимала налоги со всех классов общества и расширяла свою юрисдикцию; она умножала число преступлений и наказаний и обогащалась на счет совершенных преступлений, так как все штрафы стекались в её сундуки. Законы перестали считаться с национальными интересами: „они, казалось, издавались собором религиозных фанатиков, а не законодателями”, замечает один из специалистов по истории французского права. 
 В то же время сеньор расширял свои права и распространял свою власть на земледельцев и городских ремесленников; он стал судьей и законодателем. В X веке единственными источниками публичного права служили трактаты, определяющие повинности, барщину и подати рабов и вассалов сеньора. Законодатели той эпохи — это шайка разбойников, которые организовывались для грабежа и угнетения народа, который становился все более и более миролюбивым по мере того, как он предавался земледелию. Они эксплуатировали для своей выгоды чувство справедливости, присущее всем народам; они захватили в свои руки судебную власть, обратили проведение принципов справедливости в источник дохода и издавали законы, которые должны были служить оплотом их господства. 
 Эти законы, собранные и классифицированные законоведами, и легли в основу наших современных кодексов. И нам еще предлагают уважать эти кодексы — это наследие священника и барона? 
 Первой революции, революции Коммун, удалось уничтожить лишь некоторую часть этих законов. Хартии освобожденных коммун были по большей части компромиссом между сеньоральным или епископским законодательством и новыми взаимоотношениями, зарожденными в недрах самой Коммуны. Но какая разница между теми законами и нашими современными законами! Коммуна не позволяла себе заключать в тюрьмы и посылать на гильотину своих граждан ради государства; она ограничивалась тем, что изгоняла всех вступивших в заговор с врагами Коммуны. Большею частью, так называемые „преступления и проступки” она облагала штрафами; в Коммунах ХИИ века признавался тот вполне естественный и забытый теперь принцип, что вся Коммуна отвечает за проступки каждого своего члена. Общество того времени смотрело на преступление, как на случайность или несчастие — таков и до сих пор взгляд русского крестьянина, — не признавало личной мести, проповедуемой библией, и понимало, что вина за каждый проступок падает целиком на все общество. Потребовалось все могучее влияние византийской церкви, перенесшей на Запад утонченную жестокость восточных деспотов, чтобы ввести в обычаи галлов и германцев смертную казнь и пытки; потребовалось все влияние римского гражданского кодекса, этого продукта разложения императорского Рима, чтоб ввести начала неограниченной земельной собственности и уничтожить коммунистические обычаи первобытных народов. 
 Мы знаем, что свободные Коммуны должны были погибнуть: они сделались добычей королевской власти. По мере усиления королевской власти право законодательства сосредоточивалось в руках горсти царедворцев. Обращались к народу только для санкционирования налогов, назначенных королем. Парламенты, сзываемые на расстоянии двух веков по капризу двора, „экстренных советов”, „заседаний нотаблей”, где министры едва выслушивали „жалобы” королевских подданных, — вот их законодательные органы. Позже, когда вся власть сосредоточилась в руках одного лица, провозглашавшего „Государство — это я”, — „в тайниках королевского совета”, в зависимости от минутной фантазии министра или короля-самодура фабриковались различные указы, которым под страхом смерти должны были покоряться все подданные. Судебные гарантии были уничтожены, народ стал рабом королевской власти и горсти царедворцев; применялись самые ужасные наказания: колесование, сжигание на кострах, четвертование и всевозможные пытки, — продукт больной фантазии монахов и буйно-помешанных, находящих наслаждение в мучениях своих жертв, — вот что появилось на сцену в ту эпоху. 
 Великая революция положила начало уничтожению законов, завещанных нам феодализмом и королевской властью. Разрушив некоторые части старого здания, революция передала законодательное право в руки буржуазии, которая в свою очередь начала воздвигать новое сооружение законов, предназначенных стать основой и поддержкой её господства над массами. В своих парламентах буржуазия издает бесчисленное множество законов, и груды бумаг накопляются с неимоверной быстротой. Но что, в сущности говоря, представляют из себя эти законы? 
 Большая часть из них имеет целью покровительствовать частной собственности, т. е накоплению богатств путем эксплуатации человека человеком; они стремятся открыть капиталу новое поле для эксплуатации, санкционировать новые формы, которые принимает эксплуатация по мере того, как Капитал захватывает все новые и новые отрасли человеческой жизни: железные дороги, телеграф, электрическое освещение, заводскую промышленность, литературу, науку и т. д. Остальные законы преследуют ту же цель; они поддерживают правительственную машину, которая гарантирует Капиталу эксплуатацию и захват всех богатств. Судебная власть, полиция, армия, народное просвещение, финансы — все служит одному и тому же богу: Капиталу, все стремится облегчить эксплуатацию рабочего капиталистом. Проанализируйте законы, изданные за последние восемьдесят лет, — и вы убедитесь в этом. Защитники Закона говорят, что его миссией является ограждение прав отдельных лиц, но, в сущности говоря, в нашем законодательстве это ограждение занимает последнее место; в современном обществе нападения на отдельных лиц из личной мести или жестокости заметно исчезают. Теперь убивают большей частью ради грабежа, а не из личной мести и, если число подобного рода преступлений уменьшается с каждым днем, то мы этому обязаны, конечно, не законодательству, а гуманитарному развитию нашего общества и его социальным привычкам. Пусть завтра уничтожать все законы, ограждающие права отдельных лиц, пусть перестанут преследовать за подобные преступления, и число покушений, внушенных личной местью или жестокостью, нисколько не увеличится. 
 Нам возразят, может быть, что за последние пятьдесят лет было издано достаточное количество либеральных законов. Но стоит только вникнуть в сущность этих законов, и мы поймем, что они только отменяют законы, завещанные нам варварством предыдущих веков. Все либеральные законы, все радикальные программы могут быть выражены словами: уничтожение законов, ставших помехой даже для самой буржуазии, и возврат к свободе коммун XII века, распространенной на всех граждан. Уничтожение смертной казни, суд присяжных для всех „преступлений” (суд присяжных, более либеральный чем современный, существовал в XII веке), выборная магистратура, право предания суду чиновников, упразднение постоянного войска, свобода собраний, свободное обучение, словом, все, что приписывают современному либерализму, является возвратом к свободе, существовавшей до тех пор, пока церковь и король не наложили своих цепей на человечество. 
 Покровительство эксплуатации, — прямое в издании законов о праве собственности и косвенное в поддержке государства, — вот сущность современных кодексов, вот главная забота дорого-стоющих уловок нашего законодательства. Но пора перестать обмениваться фразами и дать себе отчет в том, что из себя представляют в действительности законы. Законы, которые были вначале сборником обычаев, необходимых для охранения общества, — стали теперь исключительно орудием для поддержки эксплуатации и господства праздных богачей над трудящимися массами. Культурная миссия Закона теперь сведена к нулю, единственным его назначением является поддержка эксплуатации. 
 Вот что нам говорит история развития Закона. Неужели мы должны поклоняться одному имени Закона! Конечно, нет! Он не имеет права на наше уважение, так же как и капитал, этот продукт грабежа. Революционеры XIX века должны будут первым делом предать ауто-да-фе все существующие законы, как они это сделают с документами на собственность. 
 IV 
 Изучая миллионы законов, которые тяготеют над человечеством, мы видим, что они могут быть разделены на три главных категории: покровительство собственности, покровительство правительству, покровительство отдельным лицам. Анализируя эти три категории, мы приходим к следующему логическому и необходимому заключению: бесплодность и вред Закона. 
 Что касается покровительства собственности, социалисты хорошо знают, какова ей цена. Законы о праве собственности не гарантируют ни отдельным индивидуумам, ни обществу пользования продуктами их труда. Напротив, они отнимают у производителя часть его производства и закрепляют за некоторыми привилегированными ту часть продуктов, которую эти избранные похитили у производителей или у общества. Когда закон утверждает права данного лица на какой-нибудь дом, он утверждает его право не на хижину, построенную им самим, и не на дом, воздвигнутый им с помощью нескольких друзей, — никто не стал бы оспаривать у него этого права. Закон утверждает права этого лица на дом, который не является продуктом его труда, во-первых потому, что его строили те, которым он не уплатил всей стоимости их работы, и во-вторых потому, что этот дом представляет собой общественную ценность, которую он не мог бы произвести один: закон утверждает права этого лица на часть общественного достояния, принадлежащего всем и никому в частности. Стоимость дома всецело зависит от того, заброшен ли он где-нибудь в Сибири или стоит в центре большого города; здесь он приобрел ценность благодаря труду нескольких десятков поколений, которые основали этот город, украсили его, снабдили водою, газом, красивыми бульварами, построили университеты, театры, магазины, железные дороги и всевозможные пути сообщения. Признавая права данного лица на какой-нибудь дом в Париже, Лондоне или Руане, закон — несправедливо — отдает ему в собственность часть продуктов труда всего человечества. Именно потому, что такое присвоение является вопиющей несправедливостью (все остальные формы собственности носят тот же характер), пришлось для его утверждения противопоставить здравому смыслу человечества и чувству справедливости, присущему всем людям, целый арсенал законов и многочисленную армию солдат, полицейских и судей. 
 Половина наших законов, — гражданские кодексы всех стран, — имеют целью способствовать этому присвоению, поддерживать эту монополию нескольких избранных в ущерб всему человечеству. Три четверти дел, разбираемых в наших судах, это ссоры между монополистами — ворами, делящими добычу. Большая часть наших уголовных законов преследует ту же цель: они стремятся удержать рабочего в состоянии полного подчинения хозяину и способствуют эксплуатации. 
 Но нет ни одного закона, который брал бы на себя обязанность гарантировать производителю продукты его труда. Это настолько просто и естественно так вошло в нравы и привычки человечества, что закон даже не подумал об этом. Открытый грабеж с оружием в руках немыслим в наше время; люди труда не отнимают друг у друга продуктов своего труда; в случае каких-либо недоразумений, они обращаются не к закону, а к содействию третьего лица; если кто-нибудь и решается присвоивать продукты чужого труда, то это именно хозяин — собственник, который предъявляет свои права на львиную долю. Что же касается человечества вообще, оно и без специальных законов всегда признавало и уважает право каждого на продукты его труда. 
 Все эти законы о правах собственности, составляющие целые томы и изданные на радость нашим адвокатам, преследуют одну единственную цель: покровительство несправедливому присвоению монополистами продуктов труда всего человечества, и потому они не имеют никакого raison d'être; социалисты-революционеры твердо решили освободиться от них в день революции. С полным сознанием своего права мы предадим ауто-да-фе все законы, касающиеся так называемых „прав собственности”, все документы на собственность, все архивы, — словом все то, что имеет отношение к этому институту, который, подобно рабству и крепостничеству прошлых веков, является позорным пятном в истории человечества. 
 Все, что мы говорили относительно законов о правах собственности, применимо и ко второй категории законов, — к законам конституционным, к законам поддерживающим правительство. 
 Это целый арсенал законов, указов, предписаний и т. п., покровительствующих всевозможным формам представительного правительства, из-под ига которого стремятся освободиться все человеческия общества. Мы прекрасно знаем — анархисты неоднократно нам доказывали это беспощадной критикой существующих форм правления, — что единственной миссией всех правительств — монархических, конституционных и республиканских, является покровительство и поддержка путем вооруженной силы привилегий имущих классов: аристократии, духовенства и буржуазии. Большая часть наших законов, — законов „основных”, законов о налогах, пошлинах, организации министерств и их канцелярий, об армии, полиции, церкви и т. д. — их наберется несколько десятков тысяч в каждой стране, — имеет единственною целью поддерживать, обновлять и развивать правительственную машину, которая, в свою очередь, заботится исключительно о привилегиях имущих классов. Вникните в смысл всех этих законов, проследите за их действиями изо дня в день, и вы убедитесь, что они все должны быть уничтожены — все, начиная от тех, которые отдали коммуны, связанные по рукам и ногам, во власть священнику, буржуа и префекту, и кончая той знаменитой конституцией (девятнадцатой или двадцатой со времен 1780 года), которая дала нам палату кретинов и грабителей, ведущую нас к диктатуре какого-нибудь авантюриста или к правлению коронованного сумасброда. 
 Словом, относительно законов этой категории не может быть никакого сомнения. Не только анархисты, но и все более или менее революционно настроенные буржуа пришли к заключению, что все законы, касающиеся организации правительства, должны быть преданы огню. 
 Остается еще третья категория законов, самая важная, так как с ней связано множество предрассудков: законы об ограждении прав отдельных лиц, о наказаниях и о предупреждении „преступлений”. Если теперь и считаются с законом, то исключительно потому, что эту третью категорию законов признают безусловно необходимой для обеспечения полной безопасности отдельным членам общества. Это те законы, которые развились из обычаев, необходимых для существования человеческих обществ и ловко эксплуатировались господствующими классами для санкционирования их господства. Власть начальников племени, богатых семейств в коммунах и короля была основана на том, что эти люди исполняли должности судей; и до сих пор, когда утверждают необходимость существования правительства, указывают главным образом на его функцию, как верховного судьи. — „Без правительства люди передушат друг друга”, говорят деревенские мудрецы. — „Конечно, цель всякого правительства, говорит Борк, дать каждому обвиняемому двенадцать честных присяжных заседателей”. 
 Но, не смотря на все существующие предрассудки, анархисты должны заявить во всеуслышание, что и эта категория законов так же не нужна и даже вредна, как и предшествующия. 
 Две трети и даже три четверти так называемых „преступлений” совершаются с целью захвата богатств, принадлежащих другому лицу. Эта категория „ преступлений и проступков” исчезнет в тот день, когда перестанет существовать частная собственность. 
 „Но, скажут нам, среди нас есть люди — скоты, которые будут покушаться на жизнь граждан, наносить друг другу удары ножами при малейшей ссоре, мстить за пустяшную обиду убийством, если не будет законов и наказаний, чтоб их сдерживать”. Вот припев, который нам постоянно повторяют, как только мы высказываем сомнение относительно права общества прибегать к наказаниям. На это мы можем возразить следующим установленным положением: строгость наказаний не уменьшает числа „преступлений”. Вешайте, четвертуйте, если это вам угодно, убийц, число убийств от этого нисколько не уменьшится. И потому, уничтожьте смертную казнь; по крайней мере, одним убийством будет меньше. Статистики и законоведы признают, что уменьшение строгости наказаний никогда не приводило к увеличению числа покушений на жизнь граждан. 
 С другой стороны, хороший урожай, дешевизна хлеба, тепло, солнце — уменьшают число убийств. Статистикой доказано, что число преступлений растет пропорционально цене съестных припасов и в зависимости от хорошей или дурной погоды. Я не говорю, что причиной всех убийств служит голод. Но хороший урожай, дешевизна съестных припасов делает людей менее несчастными и более жизнерадостными; они не предаются мрачным мыслям, угрюмым страстям и не убивают из за пустяков себе подобных. 
 Кроме того, мы знаем что страх перед наказанием никогда не останавливал ни одного убийцу. Тот, кто решился убить своего соседа из мести или нужды, мало заботится о последствиях своего преступления; нет убийцы, который бы не верил в возможность избежать преследования. Впрочем, пусть каждый проанализирует сущность преступлений и наказаний, вникнет в их мотивы и последствия и, если он способен мыслить, не поддаваясь влиянию предвзятых идей, то он неизбежно придет к следующему заключению: 
 Не только в обществе будущего, где человек будет получать хорошее образование, где развитие всех его способностей и возможность их применения к любимому делу будут доставлять ему такое наслаждение, что из боязни лишиться его, он не совершит убийства, но даже в нашем обществе, с теми печальными продуктами нищеты, которые мы видим в кабаках больших городов, —число убийств не увеличится в тот день, когда наказания перестанут угрожать убийцам; возможно даже, что оно уменьшится, так как придется исключить число убийств, совершенных рецидивистами, озверевшими в наших же тюрьмах”. 
 Защитники власти нам постоянно говорят о благотворном влиянии закона и о целительном свойстве наказаний. Но пытались ли они когда либо сопоставить благодеяния, приписываемые закону и наказаниям, с растлевающим влиянием наказаний на человечество? Пусть они себе представят, сколько низких страстей пробуждали в зрителях те ужасные пытки, которым подвергались преступники на наших улицах. Кто лелеял и развивал в человеке инстинкты жестокости (инстинкты, незнакомые животным и превратившие человека в самого жестокого зверя), как не король, судья и священник; вооружившись законом, они безумно терзали свои жертвы: ломали им кости, выворачивали конечности, вырезали куски мяса, заливали свежия раны кипящей смолой — и все это для поддержания своей власти и во имя закона! Пусть они вглядятся в могучий поток разврата, который вносит в наше общество система доносов, поддерживаемая судьями, оплачиваемая звонкой монетой правительства, под предлогом раскрытия преступлений. Пусть они пойдут к заключенным и посмотрят, чем становится человек, лишенный свободы, в развращающей атмосфере наших тюрем; пусть они поймут, что, чем больше преобразовывают наши дома заключения, тем они становятся отвратительнее и что современные образцовые тюрьмы действуют более растлевающим образом, чем подземелья средневековых замков. Пусть проследят за развратом мысли, поддерживаемом в нашем обществе идеями подчинения, — этой основой Закона, — идеями наказания и власти, имеющей право судить и карать; пусть представят себе все растлевающее влияние существования должностей палача, тюремщика, доносчика, — словом, все зло, приносимое этим сложным сооружением, именуемым Законом и Властью. Пусть они вникнут во все это; и тогда они согласятся с нами, что закон и карательные меры — это ужасы, которые должны исчезнуть. 
 Народы, менее культурные и, следовательно, менее зараженные предрассудками о необходимости власти, прекрасно понимают, что тот, кого называют „преступником”, в сущности говоря, несчастный человек; они знают, что бесцельно сечь, заковывать в цепи, гноить в тюрьмах или приговаривать к смертной казни преступника; надо помогать ему, облегчать его страдания братской заботливостью, обращаться с ним, как с равным, поселить его среди честных людей. Мы надеемся, что будущая Революция крикнет человечеству: 
 — „Сожжем гильотины, разрушим тюрьмы, прогоним судей, полицейских, доносчиков — все это гнусное отродье; будем обращаться, как с братьями, с теми, которых страсти довели до преступления; лишим всех крупных преступников, эти гнусные продукты буржуазной праздности, возможности выставлять на показ свои пороки под соблазнительными формами, — и тогда в нашем обществе почти не будет преступлений! 
 Преступлениям способствуют (кроме праздности) Закон и Власть: законы о правах собственности, законы о правительстве, законы о преступлениях и наказаниях и Власть, которая берет на себя обязанность издавать законы и следить за их исполнением”. 
 Долой законы, долой судей! Свобода, Равенство и Солидарность, — вот те принципы, та неразрушимая плотина, которую мы можем противопоставить антисоциальным инстинктам известной части нашего общества.

Революционное правительство
I 
 Современные правительства должны пасть, чтоб свобода, равенство и братство перестали быть словами и облеклись в реальную форму. Все виды правительства, испытанные до сих пор, были лишь различными формами угнетения и должны быть заменены новой формой группировки; на этом сходятся все, более иди менее революционно настроенные, члены нашего общества. Да и не надо быть новатором, чтоб придти к этому заключению; пороки современных правительств и невозможность их преобразовать так очевидны, что бросаются в глаза каждому мало-мальски разумному наблюдателю. Мы знаем, что в известные эпохи низвергнуть правительство почти ничего не стоит. Есть моменты, когда правительства, подобно карточным домикам, рушатся почти сами собой от малейшего натиска восставшего народа. Мы это видели в 1848 и в 1870 году; мы это увидим в скором будущем. 
 Низвергнуть правительство — вот конечная цель для революционера-буржуа. Для нас же это только начало Социальной Революции. Когда Государственная машина лопнет, когда иерархия чиновников будет дезорганизована, и солдаты потеряют доверие к своим начальникам, словом, когда армия защитников Капитала будет побеждена, — перед нами предстанет великое дело разрушения институтов, стремящихся увековечить экономическое и политическое рабство. Положим, свобода действий приобретена, — что же будут делат революционеры? 
 На этот вопрос только анархисты отвечают: „Долой правительство, да здравствует анархия!” Все же остальные провозглашают „революционное правительство”. Разногласие между ними происходит лишь относительно формы, которую нужно будет дать правительству, избранному путем всеобщей подачи голосов, в Государстве или в Коммуне. Некоторые же высказываются за революционную диктатуру. 
 „Революционное правительство!” Как странно звучат эти два слова для тех, которые понимают чем должна быть Социальная Революция и что такое правительство. Эти два слова противоречат друг другу, взаимно уничтожаются. Мы знаем, что из себя представляет деспотическое правительство: стоять за реакцию против революции, стремиться к деспотизму — вот сущность всякого правительства; но никто никогда не видел революционного правительства. Революция — это синоним „беспорядка”, низвержения в несколько часов вековых институтов, насильственного разрушения установившихся форм собственности, уничтожения каст, внезапного перерождения взглядов на нравственность, вернее на заступающее её место лицемерие, синоним личной свободы и свободы действий, — словом отрицание правительства, этого синонима „порядка”, консерватизма, сохранения существующих институтов, отрицания частной инициативы и свободы действий. И, тем не менее, нам беспрестанно говорят об этом „белом дрозде”, как будто бы „революционное правительство” — самая обыденная вещь на свете, столь же знакомая всем и каждому, как королевство, империя или папство. 
 Революционеры из буржуазии должны проповедывать эту идею; оно вполне понятно. Мы знаем, что они называют революцией. Это подштукатуривание буржуазной республики; это захват, так называемыми, республиканцами, доходных должностей, сосредоточенных сейчас в руках бонапартистов и роялистов; это разрыв брака между Церковью и Государством, замененный их конкубинатом; это секвестрация церковных имуществ в пользу Государства, вернее, в пользу управляющих этими имуществами; быть может, это референдум или что-либо в этом роде... Но что революционеры социалисты стали апостолами этой идеи — абсолютно непонятно, если не допустить следующих двух предположений. Или её защитники так заражены буржуазными предрассудками, которые они почерпнули, может быть, даже бессознательно, в литературе и, главным образом, в истории, сфабрикованной специально для буржуазии самими буржуа, так проникнуты духом рабства, этим плодом долгих веков крепостничества, что они не способны даже представить себе, что могут быть свободными. Или же приверженцы этой идеи вовсе не хотят той Революции, о которой они беспрестанно говорят: они удовлетворятся некоторым преобразованием существующих институтов, лишь бы это обеспечило им власть. Они борются с правительством исключительно для того, чтоб как можно скорее занять его место. С ними мы и не станем рассуждать. Поговорим с теми, которые искренно заблуждаются. 
 Разберем первую из двух провозглашенных форм „революционного правительства” — правительство выборное. 
 Королевская власть низвергнута, армия защитников Капитала побеждена, везде брожение, жажда работать для общего дела, стремление вперед. Возникают новые идеи, сознается необходимость коренных перемен, — надо действовать, надо приняться за беспощадную работу разрушения, чтоб очистить путь для новой жизни. Что же предлагают нам делать? — Созвать народ для выборов, провозгласить правительство и передать ему ту работу, которую каждый из нас должен делать сам, руководствуясь своей собственной инициативой. 
 Так и сделал Париж после 18 марта 1871 года. — „Я никогда не забуду, — говорил мне один приятель, — этих чудных моментов освобождения. Я спустился из своей маленькой комнаты в латинском квартале, чтоб войти в этот огромный клуб под открытым небом, чтоб смешаться с толпой, наводнявшей улицы Парижа. Все обсуждали общее дело; всякая личная забота была на время отложена: дело шло не о купле и продаже, все были готовы душой и телом ринуться в неизвестное будущее. Даже буржуа, захваченные общим порывом, с ликованием смотрели, как открывался новый мир. „Если нужна социальная революция, — произведем ее: пусть все станет общим достоянием; мы готовы!” Элементы революции были на лицо: надо было употребить их в дело. Придя вечером домой, я подумал: „Как человечество прекрасно! Его не знают и всегда клевещут на него!” Потом наступили выборы, члены Коммуны были назначены, — и понемногу потухла сила самоотвержения и усердие к делу. Каждый принялся за свою обычную работу, говоря: „Теперь у нас есть честное правительство; предоставим ему поступать как оно хочет”... Мы знаем, каковы были последствия. 
 Народ, вместо того, чтоб действовать самостоятельно, идти впереди, смело ринуться навстречу новому порядку вещей, передал своим правителям право инициативы. Вот первое последствие — неизбежный результат выборов. Что же будут делать эти правители, облеченные всеобщим доверием? 
 Никогда выборы не были так свободны, как в марте 1871 года. Даже враги Коммуны признали это. Никогда избиратели не были так проникнуты желанием поставить у кормила правления лучших людей, людей будущего, революционеров. Так они и сделали. Все известные революционеры были избраны подавляющим большинством; якобинцы, бланкисты, интернационалисты, все три революционных фракции имели своих представителей в Совете Коммуны. Выборы не могли дать лучшего правительства. 
 Мы знаем, каковы были результаты. Запертые в Городской Думе, обязанные действовать, придерживаясь форм установленных предшествующими правительствами, эти ярые революционеры, эти реформаторы потеряли способность что-либо создать. Не смотря на их страстное желание, на их храбрость, они не сумели организовать даже защиту Парижа. Теперь в этом обвиняют отдельных личностей; но причина неудачи не в них, а в самой системе. 
 В самом деле, собрание, избранное при всеобщей подаче голосов, будет в лучшем случае состоять из представителей среднего уровня понятий, распространенных в данное время в массах; но в начале революции эти представители не понимают даже, что предстоит совершить и абсолютно не знают, как взяться за дело. Ах, если бы большая часть нации или Коммуны могла до начала движения сговориться и определить, что делать, как только правительство будет низвергнуто! Если бы эта мечта кабинетных утопистов могла бы быть осуществлена, у нас никогда бы не было кровавых революций: когда желание большинства нации было бы определенно высказанно, меньшинство добровольно подчинилось бы ему. Но на деле выходит иначе. Революция разражается задолго до того, как может быть установлено общее соглашение, и те, которые понимают, что надо делать на другой день после взрыва, составляют в этот момент лишь незначительное меньшинство. Большая часть народа лишь в общих чертах представляет себе ту цель, к осуществлению которой она стремится, и не знает, какие пути ведут к её достижению. Практическое решение выяснится лишь в тот момент, когда начнутся преобразования: оно будет продуктом самой революции, продуктом работы народа, или же оно будет —ничем, выдумкой отдельных лиц, абсолютно неспособных найти то решение, которое должно быть рождено жизнью самого народа. 
 Это положение вещей неизбежно отражается на собрании, избранном путем всеобщей подачи голосов, даже если оно не заражено пороками, присущими вообще всем представительным правительствам. Представители революционной идеи данной эпохи слишком малочисленны и теряются среди представителей революционных школ прошлого и защитников существующего порядка вещей. Эти люди в дни революции должны быть среди народа, чтоб широко распространять свои идеи, привести массы в движение и уничтожить институты прошлого; а между тем они сидят тут, прикованные к зале Собраний, и ведут бесконечные споры, стремясь вырвать уступки у умеренных и переубедить своих противников, которых только осуществление новой идеи может обратить в её сторонников. Правительство превращается в парламент со всеми недостатками буржуазных парламентов. Это „революционное” правительство становится непреодолимым препятствием для революции и народ, если он хочет перестать топтаться на месте, должен отставить тех, которых еще вчера он приветствовал, как своих избранных. Но это уже не так легко. Новое правительство успело организовать целую иерархию администраторов для расширения своей власти и подчинения себе народа, теперь оно уже добровольно не уступит своего места. Стремясь удержать власть в своих руках, оно цепляется за нее со всей энергией молодого правительства, которого еще не успело коснуться старческое разложение. Оно готово противопоставить силу силе и, чтоб его свергнуть, надо снова взяться за оружие, произвести новую революцию. — И все это для того, чтоб освободиться от тех, на кого было возложено столько надежд! 
 И вот, революция распалась! Потеряв столько времени на ожидание, она теперь будет тратить свои силы на распри между приверженцами нового правительства и теми, которые сознали необходимость освободиться от него! И все это потому, что никто не хочет понять следующей простой истины: новая жизнь требует новых форм, нельзя произвести революцию, цепляясь за старые формы, революция и правительство несовместимы, одно, — под каким бы видом оно ни было представлено, — всегда уничтожает другое; вне анархии — нет революции! 
 То же самое можно сказать о другой форме „революционного правительства” — революционной диктатуре. 
 II 
 Опасность, которой подвергается Революция, когда над ней господствует выборное правительство, так очевидна, что целая школа революционеров совершенно отказалась от этой идеи. Они понимают, что восставший народ не может путем выборов провозгласить правительство, которое не являлось бы представителем прошлого и не мешало народу совершить тот грандиозный экономический, политический и нравственный переворот, который мы называем Социальной Революцией. Они окончательно отказываются от мысли о „легальном” правительстве, по крайней мере, на период восстания против легальности, и провозглашают „революционную диктатуру”. 
 Та партия, — говорят они, — которая свергнет правительство, захочет сама занять его место. Она захватит власть в свои руки и будет действовать революционным путем. Она примет все необходимые меры, чтоб обеспечить успех восстанию, разрушит старые институты и организует защиту территории. Всем, кто не захочет признать её власти, — гильотина; всем, будь они из народа или буржуазии, которые откажутся подчиняться её приказам, изданным с целью регулировать ход революции, — тоже гильотина!” Вот как рассуждают будущие Робеспьеры, которые из великой эпопеи прошлого века запомнили лишь период упадка и речи прокуроров республики. 
 Мы, анархисты, произнесли окончательный приговор над диктатурой, как одного лица, так и одной какой нибудь партии, — в сущности говоря, это одно и то же. Мы знаем, что одно лицо или одна группа не могут дать должного направления социальной революции. Мы знаем, что революция и правительство несовместимы; что одно должно убить другое, какова бы ни была форма правления: диктатура, королевство или парламент. Мы знаем, что сила нашей партии заключается в следующей основной формуле: — „Только свободная инициатива народа может создать что либо ценное и прочное, а всякая власть стремится убить эту инициативу”. Вот почему, если бы наши идеи не должны были пройти через горнило народа, чтоб быть осуществленными, если бы мы стали хозяевами того замысловатого хитро-сплетения, — правительства, — которое позволяет каждому действовать сообразно своей фантазии, то лучшие из нас через неделю стали бы достойны смертной казни. Мы знаем, что всякая диктатура, как бы честны ни были её намерения, ведет к смерти революции. Мы знаем, наконец, что идея диктатуры есть не что иное, как зловредный продукт правительственного фетишизма, который вместе с религиозным фетишизмом всегда стремился увековечить рабство. 
 Но теперь мы обращаемся не к анархистам. Мы хотим поговорить с теми революционерами, приверженцами правительства, которые заражены предрассудками, внушенными им воспитанием, которые искренно заблуждаются и охотно выслушают наши доводы. Мы станем на их точку зрения, и так будем говорить с ними. 
 Защитники диктатуры не замечают сами, что, поддерживая этот предрассудок, они подготовляют почву для торжества своих противников. Я бы посоветовал поклонникам Робеспьера твердо помнить следующия его слова. Он в принципе признавал диктатуру. Но... — „Остерегайся больше всего диктатуры” — резко оборвал он Мандара, когда этот попробовал заговорить о ней. „Диктатором был бы Бриссо!” Да, Бриссо, этот хитрый жирондист, ожесточенный противник стремлений народа к равенству, ярый защитник собственности (которую он сам когда-то называл воровством), Бриссо, который преспокойно заключил бы в тюрьму Марата и всех умеренных якобинцев! 
 Но эти слова относятся к 1792 году! В эту эпоху Франция уже три года была объята революцией! Фактически королевской власти уже не существовало: оставалось только нанести ей последний удар; феодальный режим был уже уничтожен. И не смотря на это, даже в ту эпоху, когда революция свободно и смело несла свои волны, все же контр-революционер Бриссо имел все шансы быть провозглашенным диктатором! А что было бы раньше, в 1789 году? Мирабо был бы призван стать во главе правительства! Мирабо, этот человек, который торговал своим красноречием, продавал его королю, — вот в чьи руки в ту эпоху перешла бы власть, если бы восставший народ, опираясь на штыки, не провозгласил своего могущества и не воспользовался победами Жакерии, чтоб сделать призрачной всякую власть, утвержденную в Париже или в департаментах. 
 Но, правительственный предрассудок так ослепляет тех, которые думают о диктатуре, что они предпочитают подготовить диктатуру какого-нибудь нового Бриссо или Наполеона, чем отказаться от мысли навязать нового повелителя человечеству, разрывающему свои цепи. 
 Тайные общества времен реставрации и Людовика-Филиппа в значительной степени способствовали развитию принципа диктатуры и поддерживали этот предрассудок. Буржуа республиканцы той эпохи, опираясь на трудящияся массы, составили целый ряд заговоров, чтоб свергнуть королевскую власть и провозгласить республику. Не отдавая себе отчета в том, какое глубокое перерождение должно произойти во Франции, даже для того, чтоб установился буржуазный республиканский режим, они воображали, что путем одной только конспирации они сумеют свергнуть короля, захватить власть и провозгласить республику. В течение тридцати лет, эти тайные общества работали с безграничным самоотвержением, поразительной настойчивостью и геройством. Если республика была естественным следствием восстания февраля 1848 года, то этим она обязана тайным обществам и их усердной пропаганде действием в течение тридцати лет. Не будь их самоотверженной работы, республика была бы не мыслима и до сих пор. 
 Они думали захватить власть и утвердиться, как республиканская диктатура. Но, как и следовало ожидать, это им не удалось. Как всегда, в силу самой необходимости вещей, королевская власть была свергнута не путем заговоров. Конспираторы только подготовили её падение. Они широко распространили в массах идею республики, и, благодаря их героям и мученикам, она стала идеалом народа. Но последний натиск, решительный удар, который положил конец власти короля буржуазии, был слишком силен, чтоб быть делом тайных обществ: это был натиск всего народа. 
 Мы знаем, каковы были результаты. Партия, которая подготовила падение королевской власти — она не была допущена даже на порог Городской Думы. Люди, слишком осторожные, чтоб подвергаться опасностям конспирации, но более известные, более умеренные, выжидающие удобного момента для захвата власти, заняли те места, которые конспираторы завоевали под гром пушек. Публицисты, адвокаты, краснобаи, которые работали над созданием себе имени, в то время, как настоящие республиканцы ковали оружие или томились в каторге, захватили власть. Одни из них, самые известные, были призваны к власти разными бездельниками; другие навязывались сами, и были приняты только потому, что их имя ничего не говорило толпе, или, вернее, давало программу, приспособленную во всем вкусам. 
 Пусть не говорят нам, что это были промахи, недостаток практического ума со стороны действующей партии; что другия сделают лучше... Нет, тысячу раз нет! Действующая партия остается за бортом, а интриганы и краснобаи захватывают в свои руки власть — это такой же непреложный закон, как законы движения светил. Эти говоруны более популярны в той массе, которая произвела последний натиск. Они получат наибольшее число голосов; их будут приветствовать все, а главным образом, враги революции, которым выгодно выдвинуть ничтожностей; в правители попадут противники движения или же люди вполне безразличные. 
 Человек, который был самим воплощением конспиративной системы, человек, который всю жизнь провел в тюрьме из за преданности этой системе, накануне смерти бросил миру следующия слова, представляющия собой целую программу: ни Бога, ни Учителя! 
 III 
 Главная ошибка всех революционных организаций, народившихся в недрах республиканской буржуазии с 1820 года, состоит в следующем: они думают что правительство может быть низвергнуто тайными обществами и что эти общества могут занять его место. Все последующие факты способствовали выяснению этой ошибки. Какое самоотвержение, сколько настойчивости, сколько самоотречения проявляли тайные республиканския общества молодой Италии, какая гигантская работа, сколько жертв, жертв перед которыми бледнеют подвиги русской революционной молодежи, сколько борцов похороненных в казематах австрийских крепостей, погибших от ножа и пуль палачей! — И все это досталось в наследие разным пролазам из буржуазии и приближенным короля. 
 То же самое в России. Вряд ли найдется в истории тайная организация, которая, располагая столь незначительными средствами, достигла бы таких громадных результатов, как Исполнительный Комитет, проявивший столько энергии и силы. И все же, было бы наивно думать, что Исполнительный Комитет станет когда-нибудь во главе правления. 
 Люди осторожные, создававшие себе имя в то время, как революционеры изнемогали в рудниках и погибали в Сибири, — интриганы, краснобаи, адвокаты и литераторы, которые проливали слезы над свежей могилой героев и объявляли себя друзьями народа, — вот кто займет вакантное место правительства и грубо крикнет: Назад! тем „незнакомцам”, которые подготовили революцию. 
 Это неизбежно, это не может быть иначе. Не тайные общества и даже не революционные организации наносят правительствам решительный удар. Их функция, их историческая миссия состоят в том, чтоб подготовить умы к революции. Когда же их идеи достаточно распространены, — внешния обстоятельства помогают, — последний натиск производится не группой инициаторов, а массами, находящимися вне всякой организации. 31 августа Париж был глух ко всем призывам Бланки. Четыре дня спустя, он провозгласил падение правительства; но уже не Бланкисты были инициаторами этого движения, а сам народ. Правительство пало, и толпа приветствовала крикунов, имена которых непрерывно жужжали в её ушах в течение двух последних лет. Когда революция готова разразиться и в воздухе чувствуется напряжение, когда успех почти обеспечен, тысячи новых людей, на которых тайные организации не имели непосредственного влияния, присоединяются к движению, присасываются к нему подобно воронам, слетевшимся на поле брани делить добычу. Они наносят последний удар и сейчас же начинают искать себе новых правителей не среди конспираторов, честных и непримиримых, а среди людей без убеждений, среди флюгеров. О том, что можно обойтись без правителей, они и не думают. 
 Конспираторы, поддерживая предрассудки о диктатуре, бессознательно работают над тем, чтоб власть перешла в руки их противников. 
 Но, если все что мы говорили, справедливо по отношению к революциям, или вернее восстаниям политическим, — то это тем более справедливо для революции, о которой мы мечтаем, — Революции Социальной. Позволить утвердиться какому бы то ни было правительству, власти сильной и способной заставить подчиняться себе, — это преградить путь революции с самых её первых шагов. Польза, приносимая этим правительством, сводится к нулю, вред же его — неизмерим. 
 В самом деле, что понимаем мы под этой Революцией? Это уже не перемена правителей. Это захват народом всех общественных богатств. Это уничтожение всякой власти, — власти, которая непрерывно препятствовала развитию человечества. Но может ли эта грандиозная экономическая революция быть совершена декретами, исходящими от правительства? Мы знаем, что польский революционный диктатор, Костюшко, еще в прошлом веке декретировал уничтожение личного рабства, — рабство существовало после того еще восемьдесят лет. Мы знаем, что Конвент, всемогущий Конвент, грозный Конвент, как говорили его поклонники, — декретировал поголовный раздел всех общественных земель, отобранных у сеньоров. Этот декрет, подобно многим другим, остался мертвой буквой, так как для приведения его в исполнение деревенский пролетариат должен был бы произвести новую революцию, а революции не производятся декретами. Чтоб народ завладел всеми общественными богатствами, он должен себя чувствовать вполне свободным, должен свергнуть рабство, к которому он уж слишком привык, должен действовать по своей собственной инициативе и смело идти вперед, не дожидаясь никаких приказаний. Всему этому будет препятствовать диктатура, как бы честны ни были её намерения; сама же она не способна двинуть ни на шаг дело революции. 
 Но если правительство, — будь оно даже идеалом революционного правительства, — не способно создать новой силы, не способно содействовать работе разрушения, то тем более мы не должны рассчитывать на него при работе созидания. Экономический переворот — этот результат Социальной Революции будет так велик и глубок, и так изменит все взаимоотношения, основанные теперь на собственности и обмене, — что одному или нескольким индивидуумам будет невозможно выработать те социальные формы, которые должны народиться в обществе будущего. Только коллективный труд всего народа может выработать эти новые социальные формы, только гибкость коллективной мысли целой страны может удовлетворить бесконечному разнообразию условий и потребностей, которые народятся в день падения частной собственности. Всякая внешняя власть будет лишь препятствием, помехой органической работе; она явится источником вражды и раздора. 
 Но давно пора распроститься с мыслью о революционном правительстве, пора покинуть эту мечту, неоднократно обманувшую нас. Пора понять политическую аксиому, что правительство не может быть революционным. Нам говорят о Консепте; но не надо забывать, что те меры, принятые Конвентом, которые носили хоть сколько-нибудь революционный характер, были только санкцией фактов, уже совершенных народом, но считавшимся в то время ни с каким правительством. Конвент, подобно всем предшествующим и последующим правительствам, был исключительно препятствием для созидательной работы народа. 
 Факты, которые дает нам история, так убедительны; безмысленность революционного правительства, бесполезность всего того, что называют этим именем, так очевидны, что, казалось бы, невозможно объяснить, почему известная школа, именующая себя социалистической, с такой яростью защищает идею революционного правительства. Но, в сущности говоря, это вполне понятно. Дело в том, что последователи этой школы, сколько бы они ни называли себя социалистами, совершенно иначе смотрят на будущую революцию. Для них, — как для всех радикалов буржуа, — Социальная Революция дело далекого будущего, и об её осуществлении сейчас не может быть и речи. Они мечтают, не смея впрочем признаться в этом, об установлении правительства, подобного правительствам Швейцарии или Соединенных Штатов, которые стремятся присвоить Государству все то, что они называют „services publics”. Это нечто среднее между идеалом Бисмарка и идеалом портного, который мечтает получить место президента в Соединенных Штатах. Это компромисс между социалистическими стремлениями масс и аппетитами буржуазии. Эти „социалисты”, хотели бы, конечно, полной экспроприации, но они не смеют приступить к ней, откладывают ее на будущий век и задолго до начала битвы вступают в переговоры с врагами. 
 Для нас же ясно, что момент нанести смертельный удар буржуазии настал, что недалеко то время, когда народ завладеет всеми общественными богатствами и доведет до полного бессилия класс эксплуататоров. И потому, мы без всяких колебаний ринемся в Социальную Революцию и, так как всякое правительство, каким бы именем оно себя ни называло, будет служить нам помехой, мы сметем с нашего пути всех честолюбцев, которые вздумают распоряжаться судьбой народа.

Все социалисты!
С тех пор, как идеи социализма стали проникать в рабочия массы, замечается следующее интересное явление. Враги социализма поняли, что лучший способ подавить это течение состоит в том, чтоб прослыть его сторонниками и спешат объявить себя социалистами. Поговорите с одним из тех толстых буржуа, которые немилосердно эксплуатируют рабочего, работницу и ребенка. Поговорите с ним о возмутительном неравенстве распределения богатств, о кризисах и нищете, которую они порождають; поговорите с ним о необходимости изменения режима собственности для улучшения положения рабочих; и если ваш буржуа умен, если он добивается успеха в политике, а главное, если вы его избиратель, он поспешит вам сказать: 
 — Помилуйте, я тоже социалист! — Социальный вопрос, сберегательные кассы, нормировка труда; — я вполне разделяю ваши мысли относительно всего этого. Только, знаете что? Нельзя все перевернуть в один день, будем действовать осторожно! — И, покинув вас, он идет „осторожно” обирать „своих рабочих”, предвидя те убытки, которые социалистическая агитация причинит ему в скором будущем. 
 Прежде, он повернул бы вам спину. Теперь, он стремится вас заставить поверить, что вполне разделяет ваши мысли; таким путем он надеется легче справиться с вами, когда представится возможность. 
 Это явление стало особенно заметным после выборов 1881 года, во Франции. Достаточно было в любом избирательном собрании поднять вопрос о социализме, чтобы те, которые добивались избрания, сейчас же объявили себя приверженцами социализма, — настоящего социализма, — конечно, социализма плутов и обманщиков. 
 Две трети делегатов дали понять избирателям, что они в Палате думают заняться социальным вопросом. Клемансо объявил себя социалистом; Гамбетта был близок к этому; если бы он не предвидел высшего счастья пожать когда-нибудь руку какому нибудь Величеству, он, наверное, откровенно объявил бы себя социалистом. Бисмарк и не колебался: он выдавал себя за ярого социалиста, социалиста par excellence; в Англии нередко приходилось слышать, что, если бы лорд Биконсфильд прожил бы дольше, он „разрешил бы социальный вопрос”. Все, вплоть до носителей клобука и рясы, заняты этим. Проповедники при Берлинском Дворе превозносят социализм, а во Франции монахи издают журнал, в котором объявляют себя знатоками настоящего социализма. 
 Словом, все социалисты! Биржевик, который спекулирует на повышении и понижении цен на хлеб, чтоб купить бриллианты своей жене; хозяин, который доводит работниц до чахотки и детей до полного истощения; правители, которые арестовывают в Берлине и вешают в Петербурге; жандармы которые обыскивают — все, если они и роются в наших бумагах, арестовывают и вешают социалистов, истребляют работниц и детей, хозяйничают в политике и финансах, они это делают, чтоб ускорить приближение торжества социализма! 
 А между тем, находятся социалисты, которые так наивны, что слагают гимны победы при виде этого зрелища, —„Господин, такой то объявил себя социалистом; Гамбетта признал существование социального вопроса! Вот вам новое доказательство, что наша идея завоевывает себе место”, — спешат они объявить в своих газетах. — Как будто нам нужна чья бы то ни была санкция, доказывающая, что идеи социализма находят широкое распространение в среде народа! 
 Нас же это зрелище ничуть не радует. Оно, с одной стороны, убеждает нас в том, что буржуазия составляет заговор против социализма и стремится применить к нему ту политику надувательства, которую оно когда то применило к республиканской идее, с другой стороны, оно показывает нам, что те, которых мы считали когда то социалистами, отреклись теперь от основных идей социализма и перешли в лагерь буржуазии, сохранив, чтоб замаскировать свой переход, кличку социалистов. 
 Какова же была, в самом деле, идея, на которой основан социализм? 
 — Необходимость уничтожения заработной платы, частной собственности на землю, дома, средства и орудия производства, словом, на общественный капитал. Тот, кто не признавал этой основной идеи, не проводил ее в своей частной жизни, отрекаясь от какой бы то ни было эксплуатации, — не мог считаться социалистом. 
 — „Признаете ли вы необходимость уничтожения частной собственности? — Признаете ли вы необходимость экспроприации общественного капитала в пользу всех? — Обязуетесь ли вы жить согласно этим принципам?” 
 Вот что спрашивали когда то, прежде чем протянуть вам руку, как социалисту. 
 Очевидно, что задавая вам эти вопросы, вас не спрашивали, признаете ли вы необходимость уничтожения частной собственности через двести или две тысячи лет! Кто станет себе задавать праздные вопросы о том, что нужно будет делать через двести лет! Когда говорили об уничтожении частной собственности, признавали необходимость его немедленного осуществления, и решено было сделать первые попытки в момент наступления будущей революции. — „Будущая революция” — говорили социалисты десять лет тому назад (а те, которые остались социалистами, повторяют это и сейчас), — „будущая революция не должна быть простой переменой правительства, сопровождаемой некоторыми улучшениями в государственной машине: это будет Социальная Революция”. 
 Сознание необходимости подготовиться к экспроприации ко дню наступления будущей революции составляла основную идею социалистов; вот чем они отличались от тех, которые признавали необходимость некоторого улучшения быта рабочих и готовы были согласиться, что коммунизм идеал будущего общества, но не могли допустить мысли о его немедленном осуществлении. 
 Исповедуя эти идеи, социалисты были уверены, что их не спутают с их противниками. Они были уверены, что именем социалиста не воспользуются те, которые просто на просто стремятся поддержать современную эксплуатацию. 
 Теперь все это изменилось. 
 В среде самой буржуазии образовалось гнездо авантюристов, которые поняли, что, не прицепив к себе ярлыка социалиста, невозможно достичь власти. Надо было найти способ заставить себя признать партией, не принимая её принципов. В том же смысле действовали те, которые поняли, что подавить социализм можно только войдя в ряды его приверженцев, извратив его принципы и направив на ложный путь его тактику. 
 К сожалению, нашлись социалисты, социалисты прошлого, которые захотели сгруппировать вокруг себя как можно больше народа; они охотно принимали в свои ряды всех, согласившихся прицепить к себе ярлык социалиста, и широко открыли двери всем, якобы обращенным. Они сами отказались от основной идеи социализма и под своим покровительством образовали новый вид социалистов, который от старой партии сохранил только имя. 
 Подобно тому русскому жандармскому полковнику, который говорил одному из наших друзей, что он преклоняется перед коммунистическим идеалом, но что, так как этот идеал может быть осуществлен только через 200 или даже 500 лет, надо преследовать и лишать свободы всех, занимающихся пропагандой коммунизма; повторяю, подобно тому жандармскому полковнику, новые социалисты объявляют, что надо отложить на далекое будущее уничтожение частной собственности и экспроприацию, забыть все эти фантазии и утопии, приступить к осуществимым реформам и не считаться с теми, которые твердо стоят за идею экспроприации и препятствуют этим немедленному проведению реформ. — „Подготовим, говорят они, почву не для экспроприации земли, а для захвата государственной машины, и тогда примемся за улучшение положения рабочих. Подготовим для будущей революции не завоевание мастерских, а завоевание муниципалитетов. 
 Как будто буржуазия, если бы капитал остался в её руках, позволила бы им делать социалистические опыты, даже если им бы удалось захватить власть! Как будто бы завоевание муниципалитетов возможно без завоевания мастерских! 
 Последствия всего этого заставляют себя уже чувствовать. 
 Теперь, когда перед вами один из этих новых социалистов, вы не знаете с кем вы имеете дело: с каким нибудь господином, вроде русского жандармского полковника, или с настоящим социалистом. Они все признают, что когда нибудь, — через тысячу лет, может быть, — собственность должна стать коллективной; но теперь они занимаются избранием какого нибудь члена Палаты, который потребует у неё уменьшения числа рабочих часов. Разница между социализмом жандармского полковника и социализмом нео-социалистов почти неуловима: Все социалисты! Рабочий, который не имеет возможности следить за тридцатью газетами, скоро не будет знать, где социалисты и где извратители социалистической идеи. В день Революции, рабочим придется перенести много испытаний, пролить много крови, прежде, чем они поймут, кто их друзья и кто их враги.

Дух восстания
I 
 В жизни человечества бывают эпохи, когда революция становится насущной необходимостью, когда она неизбежна. Новые идеи нарождаются с каждым днем, стремятся проявиться и найти себе применение в жизни, но они на каждом шагу сталкиваются с инертностью защитников старого режима и гаснут в удушливой атмосфере старых предрассудков и традиций прошлого. Принятые в нашем обществе взгляды на политический строй Государств, на законы социального равновесия, на политическия и экономическия взаимоотношения граждан не выдерживают никакой критики; они разбиваются каждый день, при каждом удобном случае, как в трудах философов, так и в обыденной беседе, как в роскошных салонах, так и в убогих харчевнях. Политические, экономические и социальные институты рушатся; старые здания, развалины, в которых жизнь стала уже невозможна, — они не дают развиваться зачаткам, зародившимся в расселинах их полуразрушенных стен. 
 Чувствуется потребность чего-то нового. Нравственный кодекс, которым до сих пор руководствовалась большая часть людей в своей обыденной жизни, потерял всякое значение, стал явной безмыслицей. 
 Все, что мы еще так недавно уважали, с чем мирились, признается теперь вопиющей несправедливостью; нравственность вчерашнего дня поражает своей ужасающей безнравственностью. Столкновения между новыми идеями и старыми традициями становятся все чаще и ожесточеннее; они вносят разладь во все слои общества и даже в семью. Сын вступает в борьбу с отцом: он приходит в ужас от всего того, что отец находил естественным всю свою жизнь; дочь возмущается теми принципами, которые мать старается ей передать, как плоды своего многолетнего опыта. Народное сознание, народная совесть восстают ежедневно против всех безобразий, происходящих в среде привилегированных и праздных классов, против преступлений, которые совершаются во имя права сильного, чтоб удержать в своих руках привилегии. Те, которые жаждут торжества справедливости и стремятся провести в жизнь новые идеи, не могут не признать, что их самоотверженные и гуманные идеи, — идеи, способные дать человечеству возрождение, неосуществимы при современном общественном строе: они сознают необходимость революционной бури, которая очистит мир от плесени, покрывшей его, вдохнет жизнь в оцепеневшия сердца и принесет человечеству благородство, самоотвержение и героизм, без которых общество заражается пороками и разлагается. 
 В эпохи бешенной погони за обогащением, в эпохи лихорадочных спекуляций и кризисов, внезапных крахов крупных промышленностей и эфемерного развития некоторых отраслей производства, в эпохи быстрого накопления постыдных богатств и столь-же быстрого их расточения, — общество начинает сознавать, что экономическия учреждения, заведующия производством и обменом, не дают того благосостояния, которое они призваны гарантировать. Вместо порядка они зарождают хаос, вместо благосостояния нужду, неуверенность в завтрашнем дне; вместо гармонии интересов, они создают непрерывную войну, войну эксплуататора с производителем, эксплуататоров и производителей между собой. Общество распалось на два враждебных лагеря и разделилось в то же время на тысячи мелких групп, ведущих между собой ожесточенную борьбу. Утомленное бесконечными войнами, изнемогая под тяжестью нищеты и лишений, оно усиленно ищет новой организации; оно решительно требует полного преобразования режима собственности, производства и обмена и всех вытекающих из него экономических отношений. 
 Правительственная машина, призванная поддерживать существующий порядок, еще функционирует. Но при каждом повороте её заржавленных колес она спотыкается и останавливается. Её работа становится все более и более затруднительной, и недовольство, возбуждаемое её недостатками, все растет. Каждый день возникают новые требования. — „Преобразуйте это, переделайте то-то!” кричат со всех сторон. — „Война, финансы, налоги, суды, полиция, — все должно быть преобразовано и установлено на новых началах”, говорят реформаторы. Но все понимают, что невозможно переделать что-нибудь одно; все должно быть преобразовано сразу; но как приступить к работе, когда общество открыто разделено на два враждебных лагеря? Удовлетворить одних недовольных — это значит создать других. 
 Правительства не способны приступить к реформам, так как для этого нужно было бы перейти на сторону революции; в то же время они слишком бессильны, чтоб открыто вступить на путь реакции; вот почему они прибегают к полумерам, которые никого не могут удовлетворить и только создают новые недовольства. Посредственности, которые в переходные эпохи забирают в свои руки управление правительственной ладьей, думают лишь об одном: они стараются как можно скорее разбогатеть, предвидя близкий разгром. Осажденные со всех сторон, они неумело защищаются, лавируют, делают глупость за глупостью и наконец обрывают последнюю нить спасения: топят правительственный престиж в своей тупости и несостоятельности. 
 В такия эпохи революция неизбежна. Она является социальной необходимостью; положение становится революционным. 
 Изучая генезис и развитие революционных потрясений, мы находим в трудах наших историков в главе: „Причины Революции”, поразительную картину положения общества накануне событий. Там, — и нищета народа, и отсутствие общественной безопасности, и принудительные меры правительства, и ужасные скандалы, выводящие на свет гнусные пороки общества, и новые идеи, стремящияся проявиться и непрерывно сталкивающияся с несостоятельностью представителей старого режима. Изучая эту картину, мы приходим к заключению, что революция действительно была неизбежна, и единственным исходом было вступление на путь восстания. 
 Рассмотрим, например, положение общества до 1789 года. Крестьянин жалуется на подати и налоги и таит в своем сердце непримиримую вражду к сеньору, монаху, скупщику, кулаку, интенданту. Буржуа жалуется на потерю муниципальных свобод и изливает на короля целый поток проклятий. 
 Народ поносит королеву, возмущается рассказами о поступках министров и беспрестанно повторяет, что налоги невыносимы и подати разорительны, урожаи плохи и зимы суровы, съестные припасы дороги и кулаки ненасытны, деревенские адвокаты съедают жатву крестьянина и лесники разыгрывают из себя царьков, почта плохо организована и чиновники слишком ленивы... Словом, все жалуются, все не ладно. „Это не может итти так дальше, это кончится скверно!” — говорят со всех сторон. 
 Но от этих мирных рассуждений до восстания — далеко; между ними лежит целая пропасть, та пропасть, которая отделяет у большей части людей рассуждение от действия, мысль от воли, желание от поступка. Как перешагнули через эту пропасть? Как эти люди, которые вчера еще, покуривая трубку, спокойно жаловались на свою судьбу, ругали жандармов и в то же время униженно кланялись им, — решились взяться за дубины и пошли громить дворцы сеньора, этой грозы вчерашнего дня? Благодаря каким чарам эти люди, которых жены презирали и справедливо называли трусами, превратились в героев, идущих под пулями и картечью завоевывать свои права? Каким чудом эти слова, которые столько раз произносились и умирали в воздухе подобно бесцельному звону колоколов, превратились в действия? 
 Ответ очень прост. 
 — Работа меньшинства, работа непрерывная и продолжительная, произвела это превращение. Смелость, самоотверженность, способность жертвовать собой так же заразительны, как трусость, покорность и паника. 
 Какия формы приметь агитация? — Да самые разнообразные, все, которые будут продиктованы ей обстоятельствами, средствами, темпераментами. То мрачная и суровая, то задорная, но всегда смелая, то коллективная, то чисто индивидуальная, она пользуется всякими средствами, всеми явлениями общественной жизни, чтоб пробуждать мысль, распространять и формулировать недовольство, возбуждать непримиримую ненависть к эксплуататорам, выставлять в смешном виде правителей, доказывать их слабость и, главным образом, всегда и везде пробуждать смелость и дух восстания. 
 II 
 Когда в стране готовится революция, но дух восстания недостаточно силен в массах, чтоб проявляться бурными манифестациями, мятежами и восстаниями, — меньшинство только действием может пробудить смелость и стремление к независимости, без которых немыслима ни одна революция. 
 Люди, смелые и неподкупные, которые не довольствуются одними словами, не примиряются с разладом между словом и делом, предпочитают тюрьму, ссылку и смерть — жизни, противоречащей их принципам, люди, говорящие: „надо сметь, чтоб победить”, — вот те одинокие „передовые”, которые начинают битву гораздо раньше, чем массы достаточно возбуждены, чтоб открыто поднять знамя восстания и итти с оружием в руках завоевывать свои права. 
 Среди жалоб, разговоров и теоретических споров, вырывается вдруг какой-нибудь поступок, вызванный крайним возмущением, поступок индивидуальный или коллективный, который служит ярким показателем господствующих стремлений. Возможно, что вначале массы относятся к нему безразлично. Преклоняясь перед смелостью отдельных лиц или целой группы, они прислушиваются к речам благоразумных и осторожных людей, которые спешат объявить этот поступок „безумием” и сказать, что „горячия головы, безумцы, погубят все дело”. Они рассчитали, эти благоразумные и осторожные люди, что их партия, спокойно продолжая свою работу, через сто, двести, может быть, триста лет, завоюет весь мир, — и вдруг врывается что-то неожиданное: неожиданное, т. е. то, чего не ожидали они, эти благоразумные и осторожные. Кто хоть несколько знаком с историей и не лишен способности отдавать себе отчет в своих мыслях, прекрасно знает, что теоретическая пропаганда революции неизбежно переходит в действие гораздо раньше, чем того хотят теоретики; но все же, благоразумные теоретики возмущаются поступками безумцев, предают их анафеме и изгоняют из своей среды. Однако, эти безумцы находят тайное сочувствие в народе, который восторгается их смелостью и готов следовать их примеру. Большей частью, они идут умирать в тюрьмы и на каторгу, но сейчас же являются новые безумцы, которые продолжают их работу. Бурные проявления нелегального протеста, поступки, вызванные возмущением и жаждой мести, — все учащаются. 
 Оставаться индифферентным теперь уже невозможно. Люди, которые вначале даже не задумывались над тем, чего хотят „безумцы”, принуждены теперь дать себе в этом отчет, выяснить их идеи и стремления и стать на ту или другую сторону. Поступки этих „безумцев” привлекают всеобщее внимание, и в несколько дней делают больше, чем тысячи брошюр. Новые идеи проникают в сознание и завоевывают все больше и больше сторонников. 
 Пропаганда действием пробуждает дух восстания и зарождает смелость. — Старый режим с его судьями, полицейскими, жандармами и солдатами казался непоколебимым, но и Бастилия была неприступна в глазах безоружного народа, собравшагося под её высокими стенами, укрепленными заряженными пушками, готовыми открыть огонь. Но вскоре замечают, что установленный режим не так силен, как это казалось. Одного смелого поступка было достаточно, чтоб расстроить в несколько дней правительственную машину, чтоб поколебать этот колосс. Один смелый порыв поставил вверх дном целую провинцию, и грозные войска должны были отступить перед горстью крестьян, вооруженных камнями и дубинами. Народ замечает, что чудовище не так страшно: несколько энергичных усилий, и оно погибнет. Надежда зарождается в сердцах и, — заметьте это, — если отчаяние вызывает иногда мятежи, то только надежда, надежда победить, создает революции. 
 Правительство пытается устоять; оно не хочет показать своей слабости и безумно свирепствует. Но, если раньше репрессии могли убивать энергию угнетенных, то теперь в эпохи возбуждения, они производят обратное действие. Репрессии вызывают новые взрывы, новые протесты, индивидуальные или коллективные; они доводят восставших до героизма и понемногу революционные действия усиливаются и распространяются. 
 Революционная партия растет благодаря притоку новых элементов, которые раньше относились к ней враждебно или же прозябали в полной индифферентности. В правительстве и среди правящих и привилегированных классов произошел разлад: одни стоят за упорное сопротивление, другие высказываются за уступки, третьи, наконец, готовы отказаться на время от своих привилегий, чтоб успокоить непокорных, в надежде в скором будущем окончательно подавить восстание. Связь между правительством и привилегированными классами порвана. 
 Правители могут, конечно, обратиться к последнему средству: прибегнуть к бешенной реакции. Но теперь уже поздно; борьба от этого станет только ожесточеннее, а грядущая революция зальется кровью. С другой стороны, малейшая из уступок со стороны правящих классов ободряет восставших, так как она сделана слишком поздно, вернее, вырвана силой. Народ, который раньше удовлетворился бы этой уступкой, замечает, что враг сдается; он предвидит победу и чувствует как растет его сила; люди, которые раньше под бременем нищеты и страданий ограничивались одними вздохами, гордо подымают голову и смело идут к завоеванию лучшего будущего. 
 Наконец, разражается революция, и чем ожесточеннее была борьба, тем бурнее будет революция. 
 Направление, которое примет революция, зависит, конечно, от всей суммы разнообразных обстоятельств, которые подготовили наступление катаклизма. Но оно может быть определено заранее по силе революционных действий, совершенных в подготовительный период различными партиями. 
 Такая то партия тщательно выработала теории, проповедуюмые ею, и активно пропагандировала пером и словом свою программу. Но её стремления не были достаточно подкреплены делами, которые являлись бы осуществлением её основных идей и принципов. Она не предприняла ничего решительного против своих самых опасных врагов, не коснулась учреждений, которые ей предстояло разрушить; она была сильна созданной ею теорией, но у неё не было дел; она не сумела пробудить духа восстания и направить свои действия против того, чему должен быть нанесен решительный удар в момент наступления революции. И вот, эта партия осталась менее известной; с её именем не связаны дела, слух о которых дошел бы до самых отдаленных хижин; её стремления не проникли в народные массы, не прошли через горнило толпы и улицы, не нашли себе ясной формулы, выраженной несколькими словами, ставшей лозунгом всего народа. 
 Писатели, представители этой партии, известны читателям, как мыслители, но у них нет ни репутации, ни способностей людей дела; в тот день, когда толпа устремится на улицу, она пойдет за теми, чьи теоретическия идеи, может быть, и менее ясны, стремления менее благородны, но которые успели показать себя в деле. 
 Та партия, которая вела более широкую агитацию и проявила больше жизни и смелости, станет во главе движения в тот момент, когда надо будет действовать, когда надо будет произвести революцию. Но, если у неё не хватило смелости заявить о себе революционными действиями в подготовительный период, если у неё нет достаточной силы убеждения, чтоб внушить отдельным индивидуумам или группам чувство самоотречения и непреодолимое желание привести в исполнение свои идеи, — если бы это желание существовало, оно перешло бы в действие гораздо раньше, чем народ устремился бы на улицу, — если знамя её не стало знаменем народа и стремления её недостаточно осязаемы и понятны, — эта партия не будет иметь возможности привести в исполнение ни одного пункта своей программы. Она будет побеждена активными партиями. 
 Вот что нам говорит история о периодах, предшествующих революциям. Революционная буржуазия прекрасно поняла это: стремясь уничтожить монархический режим, она не пренебрегала ни одним из способов агитации, чтоб пробудить дух восстания. Французский крестьянин прошлого века инстинктивно понимал это, когда он боролся за уничтожение феодальных прав. Интернационал придерживался тех же принципов, когда он стремился пробудить в среде городских рабочих дух восстания и направить его против естественного врага наемника, — хищника, который захватил в свои руки орудия и средства производства. 
 III 
 Интересно и необходимо было бы изучить те средства агитации, которыми пользовались в различные эпохи революционеры, чтоб ускорить наступление революции, уяснить массам значение грядущих событий, указать народу его главных врагов и пробудить в нем дух смелости и восстания. Мы знаем прекрасно, почему такая то революция была неизбежна, но только инстинктивно мы можем объяснить себе процесс зарождения революции. 
 В Пруссии главный штаб издал для армии целый научный труд о том, как подавлять народные восстания, дезорганизовывать мятежи, вносить разлад в среду борцов и рассеивать их силы. Теперь хотят наносить сразу верные удары, душить народ по правилам. Изучение, о котором мы только что говорили, могло бы дать ответ на этот труд и на многие другие, разбирающие те же вопросы, может быть даже с меньшим цинизмом. Оно показало бы нам, как дезорганизовать правительство, как рассеять его силы, как поднять нравственный уровень народа, подавленного нищетой и гнетом. 
 До сих пор еще ничего не сделано в этом направлении. Историки дали нам яркую картину великих моментов эволюции человечества в его стремлении к освобождению, но они почти не останавливались на периодах, предшествующих революциям. Поглощенные тем, чтоб набросать самую драму, они лишь вскользь говорят о прологе. А нас больше всего интересует этот пролог. 
 Какую захватывающую, грандиозную и прекрасную картину представляют собой усилия великих борцов, подготовлявших революции! Какую неутомимость проявляли крестьяне и некоторые деятели из буржуазии в своей работе до 1789 года; какую упорную борьбу вели республиканцы, начиная с реставрации Бурбонов в 1815 году до их падения в 1830 году; сколько самоотверженности было в деятельности тайных обществ во время царствования толстого буржуа Людовика-Филиппа! Каким ужасом веет от заговоров, составляемых итальянцами с целью свергнуть австрийское иго, — от их героических попыток, от невыразимых страданий их мучеников. Как мрачна и грандиозна была бы трагедия, описывающая все преследования, которым подвергалась тайная работа русской молодежи, подкапывающейся под правительство, стремящейся преобразовать капиталистический и земельный режим, — работа, продолжающаяся с 1860 года до наших дней! Сколько благородных личностей предстало бы пред современным социалистом, если бы он прочел эти драмы; сколько самоотверженности и величественного самоотречения увидел бы он в них, какое революционное воспитание, не только теоретическое, но и практическое, могли бы они дать нашему поколению! 
 Мы не станем тут заниматься подобным изучением. Ограничимся несколькими примерами, в которых покажем какими средствами пользовались наши отцы для революционной агитации. 
 Бросим беглый взгляд на один из периодов, предшествующих 1789 году, и, оставив в стороне подробный анализ обстоятельств, создавших к концу прошлого века революционное положение, ограничимся указанием нескольких приемов агитации, употребленных нашими предшественниками. 
 Революция 1789—1793 года дала нам два крупных явления. Низвержение королевской власти и появление буржуазии у кормила правления, с одной стороны; окончательное уничтожение рабства и ленных податей в деревнях, с другой. Оба они тесно связаны между собой, немыслимы одно без другого. Эти два течения замечаются в агитации предшествующей революции: агитация против королевской власти в среде буржуазии, агитация против прав сеньоров среди крестьян. 
 Бросим беглый взгляд на оба эти течения. 
 Газета в ту эпоху не имела того значения, которое она приобрела сейчас; её место занимали брошюры, памфлеты и листки в три, четыре страницы. Брошюры распространяли в массах идеи философов и экономистов, предшественников революции; памфлеты и летучие листки способствовали агитации, направляя весь яд своего сарказма на трех главных врагов народа: короля и его двор, аристократию и духовенство. 
 Тысячи летучих листков говорят о развращенности королевы, о пороках и преступных развлечениях двора, срывают с него обманчивые покровы, осмеивают его и стремятся обнажить всю его подлость и глупость. 
 Любовные истории короля, придворные скандалы, безумная расточительность, знаменитый Pacte de Famine — союз между правителями и скупщиками хлеба, заключенный с целью нажиться, заставляя голодать народ, — вот о чем говорят памфлеты. Их авторы всегда на стороже и пользуются всяким случаем общественной жизни, чтоб нанести удар своим врагам. Как только в обществе заговорят о каком-нибудь событии, — памфлет и летучий листок спешат дать ему свое толкование. Они удобнее чем газета для такого рода агитации. Газета — целое предприятие; её прекращение может поставить в затруднительное положение всю партию, и потому приходится призадуматься прежде чем решиться на что-нибудь рискованное. Памфлет же и листок компрометируют только автора и типографа, — а попробуйте-ка их найти!.. 
 Авторы этих листков, очевидно, должны были первым делом освободиться от цензуры. Тогда не прибегали еще к милой уловке современного иезуитства, к судебному преследованию прессы, которое лишает всякой свободы революционного писателя; авторов и типографов арестовывали по тайным повелениям, по грубым, но, по крайней мере, откровенным „lettres de cachet”. 
 И поэтому авторы печатали свои памфлеты или в Амстердаме, или еще где-нибудь, — „за сто верст от Бастилии, под деревом Свободы”. Они не стеснялись в своих нападках; поносили короля, королеву и её любовников, сановников и аристократию. С этой подпольной прессой полиция, конечно, не могла справиться; сколько она ни обыскивала книжные магазины, ни арестовывала газетчиков, — авторы не попадались ей в руки и спокойно продолжали свое дело. 
 Песня, — слишком правдивая, чтоб быть напечатанной, переходившая из уст в уста с одного конца Франции на другой, — была всегда одним из самых удачных способов пропаганды. Она обрушивалась на установленные власти и общепризнанные авторитеты, осмеивала коронованных особ, сеяла везде, вплоть до семейного очага, презрение к королевской власти, ненависть к духовенству и аристократии, надежду на скорое наступление революции. 
 Но, главным образом, агитаторы прибегали к объявлениям, вывешиваемых на улицах. Объявление заставляло говорить о себе, вызывало больше толков и волнений, чем памфлет или брошюра. И объявления, печатные или писанные, появлялись при всяком удобном случае каждый раз, как происходило что-либо интересующее общество. Они срывались, но на следующий день появлялись снова и приводили в бешенство правителей и их сыщиков. —„Ваши предки не попались нам в руки, но вам не избежать нашей мести!” читает сегодня король на листках, приклеенных к стенам его дворца. Завтра королева плачет от злости, видя, что на улицах вывешивают объявления, говорящия о мельчайших подробностях её постыдной жизни. Тогда еще зародилась в народе ненависть, проявленная им впоследствии, к женщине, готовой уничтожить весь Париж, чтоб остаться королевой и удержать в своих руках власть. 
 Вздумают-ли царедворцы отпраздновать рождение Дофина, — объявления угрожают поджечь город, вызывают панику и подготовляют умы к чему то необыкновенному. Или вдруг появятся на улице объявления, возвещающия, что в день такого-то празднества „король и королева будут под конвоем отведены на Гревскую площадь, потом в городскую думу для исповеди и наконец взойдут на эшафот и будут сожжены живыми” Созовет-ли король собрание нотаблей, сейчас же вывешиваются объявления: „новая труппа комедиантов, набранная господином Калоном (первый министр) начнет свои представления 29 числа такого-то месяца и даст аллегорический балет „Бочка Данаид”. Или же, становясь все ядовитее и злее, объявления проникнут в ложу королевы и возвестят ей, что тираны скоро будут казнены. 
 Но объявления направляются, главным образом, против скупщиков хлеба, главных арендаторов и интендантов. И каждый раз, как в народе замечается усиленное возбуждение, они объявляют Варфоломеевскую ночь для интендантов и главных арендаторов. Фабрикант, хлеботорговец, интендант, которых ненавидит народ, — приговариваются этими объявлениями к смерти от имени „народного совета”, „народного парламента” и т. п.; и во время восстания народная месть обрушится, конечно, на тех из эксплуататоров, имена которых особенно часто попадались в объявлениях. 
 Если бы можно было собрать все неисчислимое количество объявлений, появившихся в течение десяти, пятнадцати лет, предшествующих революции, — мы бы поняли, какое громадное значение имел этот род агитации для подготовления всеобщего восстания. Объявления эти, игривые и насмешливые вначале, становились все более угрожающими по мере приближения развязки; всегда живые и остроумные, всегда готовые отозваться на каждое явление текущей политики и ответить на запросы масс, — они возбуждали в народе недовольство, указывали ему на его главных врагов, пробуждали в крестьянах, рабочих и буржуазии жажду мести и возвещали о близком дне расплаты, дне освобождения. 
 Совершение казней над изображениями преступников было очень распространенным обычаем в прошлом столетии. Это был один из самых употребительных способов агитации. Каждый раз, как замечалось в народе усиленное возбуждение, на улицу выносилось изображение врага данного момента, кукла, которую вешали, сжигали, или четвертовали. — „Ребячество!” — скажут молодые старики, мнящие себя разумными. Но пусть они знают, что нападение на помещение, в котором происходили выборы в 1789 году, казни Фулона и Бертье, изменившия совершенно характер революции, — были только осуществлением того, что агитаторы подготовили и внушили народу путем казней над соломенными куклами. 
 Рассмотрим несколько примеров. Парижский народ ненавидел Мопу, одного из любимых министров Людовика XVI. И вот, как-то появляется на улице толпа, раздаются крики и кто-то объявляет „по постановлению парламента, господин Мопу, канцлер Франции, приговаривается к сожжению, и пепел его должен быть раскидан по ветру!” Вслед за этим, толпа направляется к статуе Генриха ИV с куклой, изображающей канцлера, со всеми знаками отличия, и сжигает эту куклу при одобрении всех присутствующих. В другой раз привешивают к фонарю изображение аббата Terray в рясе и белых перчатках. В Руане четвертуют изображение Мопу и, так как жандармы не допускают скопления народа, толпа ограничивается тем, что вешает вверх ногами изображение скупщика, у которого из носа, ушей и рта обильным дождем сыплется пшеница. 
 Вот вам и пропаганда! пропаганда во всяком случае более действительная, чем абстрактная пропаганда, доступная небольшому числу избранных. 
 Чтоб подготовить восстания, предшествующия великой революции, надо было приучить народ выходить на улицу, громко выражать свои взгляды в общественных местах, не бояться полиции, войска и кавалерии. Вот почему революционеры той эпохи не пренебрегают ни одним из способов, бывших в их распоряжении, чтоб привлечь народ на улицу и вызвать скопища. 
 Они пользуются всяким явлением общественной жизни, как в Париже, так и в провинциях. Когда общественному мнению удается принудить короля удалить нелюбимого министра, начинаются празднества и иллюминации. Чтоб привлечь народ, устраивают фейерверки, пускают ракеты. Если не хватает денег, останавливают, по словам современников, прохожих и „вежливо, но твердо просят немного денег для увеселения толпы”. Как только соберется народ, ораторы начинают говорить, объясняют и комментируют события; вскоре образовываются целые клубы под открытым небом. Войска, явившияся рассеять толпу, не решаются употребить насилия против этих мирно настроенных людей, а фейерверки и ракеты, разрывающиеся в воздухе при радостных возгласах и хохоте народа, умеряют пыл слишком ревностных блюстителей порядка. 
 В провинциальных городах вдруг показываются на улицах трубочисты, которые представляют и высмеивают заседание парламента, на котором присутствует король. Раздаются взрывы хохота; толпа весело встречает людей, с измазанными сажей физиономиями, изображающих короля или королеву. Акробаты и жонглеры собирают на площадях тысячную толпу и потешают своих зрителей забавными рассказами, задевающими правителей и богачей. Страсти разгораются, возбуждение растет, и горе тому правителю или богачу, который в этот момент попадется в руки толпе: он будет растерзан ею. 
 Лишь бы мысль работала в этом направлении, — и сколько удобных случаев найдет смышленный человек, чтоб вызвать скопища, собрать на улицах толпу из болтунов и насмешников вначале, а потом из людей, готовых действовать, готовых жертвовать собой, особенно если возбуждение в народе подготовлено самим положением дел и отчаянными поступками безумцев. 
 Революционное положение и всеобщее недовольство с одной стороны, объявления, вывешенные на стенах, памфлеты, песни и совершение казней над изображениями, с другой — ободряют народ и придают ему смелость; понемногу скопища на улицах становятся все чаще и принимают более угрожающий характер. Сегодня напали в темном закоулке на парижского архиепископа, вчера чуть было не утопили какого то графа или герцога; властей встречают и провожают с гиканием и свистом. Словом, проявления народного возмущения становятся все чаще и разнообразнее, и подготовляют день, когда достаточно будет малейшей искры, чтоб эти скопища превратились в мятеж, а мятеж в революцию. 
 — „Это восстания черни, восстания негодяев и бездельников”, — говорят теперь наши честные историки. 
 — Да, это верно, революционеры буржуа искали себе союзников не среди людей состоятельных, которые в салонах поносили правителей, а на деле гнули перед ними спину; в пригородных кабачках, пользующихся дурной славой, брали они себе товарищей, вооруженных дубинами, когда дело шло о нападении на его святейшество парижского архиепископа. 
 IV 
 Если бы революционные действия ограничились нападками на отдельных правителей и на правительственные институты, не касаясь институтов экономических, могла ли Великая Революция быть тем, чем она была на самом деле, всеобщим восстанием народных масс, — крестьян и рабочих против привилегированных классов? Продолжалась ли бы революция четыре года? Подняла ли бы она на ноги всю Францию? Нашла ли бы в себе ту непобедимую силу, которую она противопоставила королям? 
 Конечно, нет! Историки могут петь хвалебные гимны Учредительному Собранию, Конвенту и всем „messieurs du Tiers”, — но мы знаем в чем тут дело.Мы знаем, что революция достигла бы лишь минимального конституционного ограничения королевской власти и не коснулась бы феодального режима, если бы крестьянское население всей Франции не восстало и не поддерживало бы в стране в течение четырех лет анархию — добровольную революционную работу отдельных групп и индивидуумов, освободившихся от какой бы то ни было правительственной опеки. Мы знаем, что крестьянин остался бы вьючным скотом сеньора, если бы Жакерия не свирепствовала с 1788 до 1793 года, — до того времени, когда Конвент был принужден санкционировать законом то, чего уже добились крестьяне: уничтожение без выкупа ленных податей и возвращение Коммунам всех богатств, отнятых у них при старом режиме богачами. Тщетно было бы ждать справедливости от Собраний; они ничего бы не дали народу, если бы голыши и санкюлоты не бросили на парламентские весы своих пик и дубин. 
 Но, ни агитация против министров, ни вывешивание в Париже объявлений, направленных против королевы, не могли подготовить восстания в деревнях. Восстание это было результатом общего состояния страны, результатом агитации людей, которые вышли из народа и направляли свои нападки на его непосредственных врагов: сеньора, священника—собственника, скупщика хлеба и толстого буржуа. 
 Этот род агитации еще менее известен, чем тот, о котором мы только что говорили. У нас есть история Парижа, но историей деревни никто еще не начинал заниматься серьезно; история не знает крестьянина; но те немногия сведения, которые дошли до нас, дают нам о нем некоторое представление. 
 Памфлеты и летучие листки не проникали в деревню; крестьяне в то время были, большей частью, неграмотны. Пропаганда производилась при помощи простых и понятных картин, напечатанных или нарисованных. На этих лубочных картинах надписывали несколько слов, — и этого было достаточно, чтоб воображение народа создало целые романы, в которых действующими лицами были король, королева, графы, куртизанки, сеньоры, эти „вампиры, высасывающие кровь народа”. Картины эти переходили из деревни в деревню и возбуждали умы. 
 Вывешивались иногда на деревьях объявления, которые призывали к восстанию, предвещали скорое наступление лучших дней и рассказывали о мятежах, непрерывно вспыхивающих во всех концах Франции. 
 В деревнях под именем „Jacques” образовывались тайные общества, которые поджигали амбары сеньора, уничтожали его урожаи и даже убивали его. Часто находили в каком-нибудь дворце труп пронзенный ножем, носящим надпись: De la part des Jacques! Случалось, нападали на какого-нибудь сеньора, едущего в своем громоздком экипаже по краю оврага. С помощью ямщика его связывали, клали ему в карман бумагу с надписью: De la part des Jacques! и бросали его в овраг. 
 Или же ставили на перекрестке двух дорог виселицу с надписью: Если сеньор посмеет взимать подать, он будет повешен на этой виселице; кто посмеет платить сеньору подвергнется той же участи! И крестьянин, не принуждаемый властями, не вносил податей и был доволен, что нашел возможность избавиться от этой повинности. Он понемногу привыкал к мысли, что можно не вносить платежей, не повиноваться сеньору, вскоре он уж сам не хотел платить и угрозами принуждал сеньора отказаться от взимания каких бы то ни было податей. 
 В деревнях непрерывно появлялись объявления, возвещавшия, что отныне взимание податей отменено, что надо сжигать дворцы и поземельные росписи, что Народный Совет издал указ в этом смысле. — „Хлеба! Отмены налогов и податей!” вот тот лозунг, который обходил все деревни. Понятный и близкий всем, он проникал в душу матери, дети которой не ели в течение трех дней, пронизывал мозг крестьянина, преследуемого властями, которые вырывали у него силой недоимки. „Долой скупщиков!” — и склады их взламывались, обозы с хлебом захватывались, и мятеж переходил из провинции в провинцию. „Долой пошлины на съестные припасы!” — и заставы сжигались, а города, которым не хватало денег, в свою очередь восставали против центральной власти, требующей от них платежей. — „Сжигайте реестры налогов, счетные книги, архивы муниципалитетов!” — и в июле 1789 года канцелярския бумаги горели, власть дезорганизовывалась, сеньоры эмигрировали, и революция охватывала своим огненнымь кольцом всю страну. 
 Все что разыгралось в Париже, было лишь отражением того, что происходило в провинциях, отзвуком революции, которая бушевала в каждом городе, каждой деревне, которую народ был готов всецело направить не против центрального правительства, а против своих непосредственных врагов: эксплуататоров, этих пиявок, присосавшихся к его организму. 
 Словом, революция 1788—1793 года показала нам, как народная революция (революция преимущественно экономическая, как все народные революции) дезорганизует Государство. 
 Во Франции много раньше 1789 года замечалось революционное настроение, но дух восстания еще недостаточно созрел, чтоб разразилась революция. И революционеры направляли все свои усилия на развитие этого духа непокорности и смелости, духа непримиримой вражды к существующему социальному строю. 
 В то время, как революционеры из буржуазии устремляли свои нападки на правительство, революционеры из народа, — те, чьих имен нам даже не сохранила история, — подготовляли свое восстание, свою революцию и направляли все свои действия против сеньоров, агентов государственной казны и всякого рода эксплуататоров. 
 В 1788 году непрерывные народные бунты возвещали приближение революции. Король и буржуазия стремились подавить ее уступками, но могли ли остановить народную волну Генеральные Штаты, иезуитския уступки 4-го августа, жалкие указы Законодательного Собрания? — Таким путем можно успокоить политическия волнения, но этого слишком мало, чтоб улеглось народное восстание. Волна подымалась все выше; стремясь поглотить собственность, она подтачивала Государство. Она делала невозможным утверждение какого бы то ни было правительства, и народное восстание, направленное против сеньоров и богачей, кончилось тем, что через четыре года королевская власть и абсолютизм были уничтожены. 
 Таков ход всех великих революций. Таков будет ход и развитие будущей Революции, если она — в чем, конечно, мы не сомневаемся, — будет не простой переменой правительства, а настоящей народной революцией, катаклизмом, который переродит режим собственности.

Теория и практика
Когда мы говорим о новом порядке вещей, который, по нашему мнению, установится после будущей революции, нам обыкновенно возражают: 
 — „Все это — теория; оставим ее на время в стороне и займемся практическим делом (решением вопросов о выборах, например). Подготовим переход власти в руки рабочего класса и тогда мы увидим, что может дать революция”. 
 Но есть что-то недоговоренное в этих словах, и это заставляет усомниться в справедливости и даже в искренности этого рассуждения. Дело в том, что у каждого из возражающих нам есть своя определенная теория относительно того, как должно организоваться общество на другой день, или, вернее, в день революции. Они все пользуются своими теориями, твердо держатся за них и пропагандируют свои идеи; их поступки являются логическим следствием их убеждений. 
 В сущности говоря, слова: — „Не обсуждайте теоретических вопросов” сводится к следующему: — „Не оспаривайте нашей теории и помогите нам осуществить ее”. 
 В самом деле, вы не найдете ни одной статьи в газете, в которой бы не проскальзывали взгляды автора на то, какова должна быть в будущем организация общества. Слова: „Рабочее Государство”, „организация Государством производства и обмена”, „коллективизм” (ограничивающийся коллективной собственностью на орудия производства и отвергающий предоставление в общее пользование всех продуктов), „тактика партии”, и т. п., — все эти слова непрерывно встречаются во всех газетах и брошюрах. Те, которые делают вид, что не придают никакого значения „теориям”, на деле усердно пропагандируют свои теории. И в то время, как мы избегаем подобного рода обсуждений и споров, другие распространяют свои идеи и концепции, сеят новые ошибки, с которыми нам придется бороться. Достаточно будет упомянуть о книге „Квинт-эссенция Социализма”, Шеффле, австрийского экс-министра, который под предлогом защиты социализма стремится спасти буржуазный порядок во время предстоящего разгрома. Книга эта, в которой так сильно чувствуется экс-министр, не имела, правда, успеха среди немецких и французских рабочих; но его идеи, приправленные несколькими революционными фразами, пропагандируются ежедневно. 
 Да это вполне естественно. Человеческому уму не свойственно приниматься за работу разрушения, пока у него нет хоть некоторого представления о том, чем он заменит разрушенное им. — „Учредят революционную диктатуру”, говорят одни. — „Провозгласят правительство, состоящее из рабочих, и ему поручат организацию производства”, говорят другие. „В освобожденных Коммунах все будет предоставлено в общее пользование”, говорят третьи. Но все без исключения составили себе определенное понятие о том будущем, к которому они стремятся, и это сознательно или бессознательно отражается на их способе действия в подготовительный период. 
 Мы ничего не выигрываем, избегая споров о „теоретических вопросах”; наоборот, чтобы быть „практичными”, мы должны ставить их на обсуждение и всеми силами оспаривать и защищать наш идеал анархического коммунизма. 
 Если теперь, в период сравнительного затишья, мы не будем разбирать этих вопросов, когда же мы это сделаем? 
 В день революции, среди дымящихся баррикад, на развалинах старого здания, когда уже широко будут открыты двери будущему? когда надо будет иметь определенное решение и непреклонное желание привести его в исполнение? — Тогда будет уже не время рассуждать. Надо будет действовать, действовать немедленно, в том или другом смысле. 
 Предыдущия революции не дали французскому народу того, чего он от них ожидал, не потому, конечно, что он заранее слишком усердно обсуждал цель надвигающейся революции. Определение этой цели и обсуждение дальнейшего образа действия народ всецело предоставлял своим предводителям, которые неизменно обманывали его. Не существование определенной теории помешало народу действовать, а отсутствие какой бы то ни было теории. Буржуазия в 1848 и в 1870 году прекрасно знала, что она будет деелать в тот день, когда народ низвергнет правительство. Она знала, что она захватит власть, заставит народ выборами санкционировать свое правительство, вооружит мелкого буржуа против крестьянина и рабочего и, имея в своем распоряжении войска, пушки, пути сообщения и деньги, сумеет справиться с трудящимися массами, если они посмеют предъявить свои права. Буржуазия знала, что она будет делать в день революции. 
 Но народ не знал этого. В вопросах политических он слепо следовал буржуазии; в 1848 году он повторял за ней: „Республика и всеобщее избирательное право”; в марте 1871 года, он вместе с мелкой буржуазией провозглашал Коммуну. Ни в 1848, ни в 1871 году, у него не было никакого представления о том, как приступить к решению самого насущного вопроса, вопроса о хлебе и труде. „Организация труда”, этот лозунг 1848 года (призрак, воскрешенный недавно немецкими коллективистами в несколько измененном виде), был настолько неопределенный и расплывчатый, что ничего не говорил народу; то же самое мы можем сказать о коллективизме Интернационала 1869 года во Франции. Если бы в марте 1871 года кто-нибудь спросил всех работающих над осуществлением Коммуны, как приступить к решению вопроса о хлебе и труде, какую ужасную какофонию противоречивых ответов ему пришлось бы услышать! Надо ли было от имени Парижской Коммуны захватить мастерския? Можно ли было коснуться домов и объявить их собственностью восставшего города? Надо ли было захватить все съестные припасы и произвести раздел? Надо ли было объявить все богатства, накопленные в Париже, собственностью всего французского народа и воспользоваться этим могучим средством для освобождения всей нации? — Ни на один из этих вопросов народ не мог дать определенного ответа. Интернационал, отвлеченный непрерывной борьбой, не успел основательно обсудить всех этих вопросов. — „Вы разводите теории”, говорили всем, кто только приступал к их разрешению, а Социальную Революцию определяли расплывчатыми и неясными словами: Свобода, Равенство и Солидарность. 
 Мы далеки от мысли выработать вполне законченную программу на случай революции. Подобная программа задерживала бы только работу; она послужила бы поводом к следующего рода софизмам: — „Раз мы не можем сейчас осуществить нашей программы, будем ждать и беречь нашу драгоценную кровь для более подходящего случая”. 
 Мы прекрасно знаем, что всякое народное движение есть шаг вперед к приближению Социальной Революции. Оно пробуждает дух восстания и приучает смотреть на установленный порядок (или вернее установленный беспорядок), как на нечто неустойчивое и непостоянное. Только немецкий парламентарист, —с его глупым высокомерием, — способен спрашивать: „Что дала Великая Революция, что дала Коммуна?” Если Франция теперь — авангард революции, если французский народ революционер по своему уму и темпераменту, — то это объясняется только тем, что он испытал столько революций — революций, непризнанных доктринерами и невеждами. 
 Мы должны ясно и точно определить цель, к которой стремимся. И не только определить эту цель, но и подтвердить ее словом и делом, сделать достоянием всего народа, чтоб в день восстания она вырвалась из всех уст. Совершить эту работу гораздо необходимее и труднее, чем это предполагают; если цель наша и стоит как живая перед глазами небольшого числа избранных, то она совсем не ясна для большей части народа, на который непрерывно влияет пресса буржуазная, либеральная, коммуналистическая, коллективистическая и т. д., и т. д. 
 От этой цели зависит наш образ действий, как сейчас так и в будущем. Различие между коммунистом-анархистом, коллективистом-авторитаристом, якобинцем и коммунистом-автономистом заключается не только в их понимании будущего идеала. Оно проявится не только в день революции, оно заметно и сейчас в каждой мелоче, в оценке каждого поступка, в каждом слове. В день революции, коллективист-государственник засядет в Парижской Городской Думе и будет оттуда издавать декреты относительно преобразования режима собственности; он постарается утвердиться как правительство, грозное, входящее во все проявления народной жизни, вплоть до самых мелочей. Коммуналист-автономист тоже поспешит в Городскую Думу, тоже утвердится там, как правительство, и попытается повторить историю Коммуны 1871 года, запрещая народу коснуться святой собственности до тех пор, пока Совет Коммуны не найдет это своевременным. А коммунист-анархист завладеет немедленно мастерскими, домами, хлебными амбарами, словом всеми общественными богатствами, организует в каждой коммуне, каждой группе производство и потребление всеми членами сообща, и постарается удовлетворить всем потребностям групп и коммун. 
 Это различие отражается в мельчайших проявлениях нашей жизни, на нашей ежедневной работе. Каждый человек стремится установить некоторое согласие между своими поступками и той целью, к которой он стремится; и потому между коммунистом-анархистом, коллективистом-государственником и коммуналистом-автономистом существуют непримиримые разногласия относительно их образа действия в данный момент. 
 Это различие существует, и мы должны с ним считаться. Пусть каждый выскажет откровенно свою цель и свои идеи; они будут обсуждаться в собраниях групп, и из столкновения разноречивых взглядов и мнений выработается общая идея, к которой присоединится большая часть народа. 
 Да и теперь есть несколько пунктов, на которых сходятся все группы; это — борьба с капиталом и защитником капитала — правительством. Все искренние социалисты, каков бы ни был их идеал будущей организации общества, сходятся на том, что экспроприация капитала будет результатом будущей революции. Каждый социалист, к какой-бы партии он ни принадлежал, должен поддерживать борьбу, подготовляющую экспроприацию. Чем чаще будут встречаться различные группы, чем больше они будут обсуждать интересующие их вопросы и явления, тем скорее произойдет соглашение относительно того, что предпринять во время Революции. 
 И если мы хотим, чтоб в день разгрома, народ единодушно выставил наше требование, мы должны непрерывно распространять свои идеи и ясно выставить свой идеал будущего общества. Если мы хотим быть практичными, мы должны заняться тем, что реакционеры называют „утопиями и теориями” Теория и практика должны составлять одно целое, чтоб победа была на нашей стороне.

Экспроприация
I 
 Теперь уже не одни революционеры говорят, что Европа находится накануне Великой Революции. Буржуазия начинает понимать истинное положение дел и говорить об этом в своих газетах[13]. Times посвящает этому вопросу целые статьи. Насмехаясь над теми, кто проповедует спартанския добродетели, этот столичный орган приглашает буржуазию подумать о положении рабочих в нашем обществе и сделать им некоторые уступки, так как они имеют полное право быть недовольными. Le Journal de Geneve заявляет, что республика слишком мало занималась социальным вопросом. Другия газеты, которые нам даже противно назвать, органы крупной буржуазии, проливают горькия слезы над судьбой хозяев, которым в скоромь будущем придется самим работать, и констатируют, что поток народной ненависти к богачам становится все могучее и грознее. 
 События в столице Австрии, глухое недовольство на севере Франции, события в Ирландии и России, народное движение в Испании и тысячи других признаков, солидарность между французскими рабочими и рабочими других стран, эта неосязаемая связь, заставляющая биться в унисон сердца всех рабочих и объединяющая их в одно неразрывное целое, — грозный союз, сила которого заключается уже не в одном комитете, — вот что подтверждают наши предсказания. 
 Наконец, внутреннее состояние Франции, переживающей опять такую фазу, когда все партии, стремящияся стать у власти, готовы протянуть друг другу руку, чтоб отразить ударь, усиленная деятельность дипломатов, предсказывающих приближение европейской войны, столько раз предупрежденной и потому ставшей теперь неизбежной; всеобщее восстание народа в разоренной и побежденной стране; — все эти факты, происходящие в наше время, столь богатое событиями, доказывают, что день Революции приближается. 
 Буржуазия понимает это и готовится противопоставить народному потоку — силу и жестокость, так как она не знает и не хочет знать других средств. Она будет сопротивляться до последней возможности и пожертвует жизнью ста, двух сот тысяч рабочих, жизнью пятидесяти тысяч их жен и детей, чтоб поддержать свое господство. Она не остановится ни перед какими жестокостями и избиениями. Она это доказала в 1790 году на Марсовом поле, в 1831 в Лионе, в 1848 и 1871 в Париже. Чтоб спасти свой капитал и оставить за собой право предаваться праздности и порокам, эти люди пойдут на все. 
 Их тактика уже установлена. — Можем ли мы сказать тоже самое про нашу? 
 Для буржуазии система избиений — целая программа; она заботится только о том, чтоб были солдаты — французы, немцы или турки, — которые согласились бы привести ее в исполнение. Буржуазия стремится поддержать существующий строй, продолжить statu quo, хотя бы на пятнадцать лет, — и потому весь вопрос для неё сводится к простой вооруженной борьбе. Совершенно иначе обстоит дело для рабочих: они стремятся изменить существующий порядок вещей; их задача не так проста. Кровавая битва, которую нам предстоит выдержать, лишь один из этапов нашей борьбы с капиталом. Мы ничего не достигнем, если ограничимся терроризированием буржуазии и оставим положение дел неизменным. Наша цель гораздо шире, стремления глубже. 
 Нам предстоит положить конец эксплуатации человека, уничтожить неравенство, пороки и преступления, которые происходят от праздного существования одних наравне с экономическим, умственным и нравственным рабством других. Нам предстоит сложная задача. Но раз прошлые века завещали эту задачу нашему поколению, раз нам выпала на долю историческая необходимость работать над её разрешением, мы возмемся за это дело. Нам не придется искать ощупью этого разрешения. Оно нам было продиктовано историей одновременно с самой задачей. Оно провозглашается уже во всех странах Европы и является завершением экономического и умственного развития нашего века. Это решение — экспроприация и анархия. 
 Если социальное богатство останется в руках тех, кто им владеет сейчас, если мастерския, верфи и мануфактура не перестанут быть собственностью хозяев, если железные дороги и пути сообщения останутся в руках компаний или отдельных лиц, захвативших их, если городские дома и виллы богачей останутся собственностью их теперешних владельцев вместо того, чтоб быть предоставленными бесплатно в распоряжение всех трудящихся; если все богатства, накопленные в банках и богатых домах не перейдут немедленно в коллективную собственность, — ведь все работали над их производством, — если восставший народ не захватить всех съестных припасов, собранных в больших городах, и не организует их раздачи всем нуждающимся; наконец, если земля останется собственностью банкиров и ростовщиков, которым она теперь принадлежит фактически, если крупные поместья не будут отобраны у помещиков и отданы тем, кто хочет сам обработывать землю, если утвердится класс правителей, который будет управлять подданными — восстание не будет Революцией и все придется начинать сначала. Рабочий, сбросив с себя на мгновенье тяжелое иго, должен будет снова подставить свою шею под то же иго, опять переносить бич хозяина, наглое высокомерие начальников, пороки и преступления праздных классов, — не говоря уже о белом терроре, о ссылке, казнях и бешенной пляске опьяненных кровью убийц над трупами рабочих. 
 Экспроприация — вот что должно быть лозунгом будущей революции, если она хочет исполнить свою историческую миссию. Полная экспроприация для всех тех, кто имеет хоть какую нибудь возможность эксплуатировать человека. Возвращение нации в общую собственность всего того, что может служить в руках отдельного лица орудием эксплуатации. 
 Жизнь в свободном труде, человек не принужденный продавать своего труда и свободы тем, кто накопляет богатства, пользуясь трудом рабов, — вот что должна дать будущая революция. 
 Десять лет тому назад эта программа (по крайней мере, её экономическая часть) была принята всеми социалистами. Кто называл себя социалистом, тот признавал ее без всяких оговорок. Но с тех пор, рыцари промышленности так усердно эксплуатировали социализм в своих личных интересах, так обкарнали эту программу, что теперь одни только анархисты признают ее в её первоначальном виде. 
 Эту программу изувечили, набили пустыми фразами, которые каждый может комментировать в свою пользу и приспособили не ко вкусам рабочих; — если рабочие принимают социализм, то они обыкновенно принимают его целиком, — а ко вкусам буржуазии, чтоб проникнуть в её ряды. Вот почему огромная работа распространения и развития идеи экспроприации падает только на одних анархистов. Они не должны рассчитывать ни на чью помощь. 
 Было бы грубой ошибкой думать, что идея экспроприации проникла в сознание всех трудящихся и стала одним из тех убеждений, из за которых честный человек готов пожертвовать собой. Далеко нет! Миллионы людей никогда ничего не слышали об экспроприации, а если и слышали, то только из уст её противников. Да и среди её приверженцев, как нивелико число тех, которые ее понимают и исследовали со всех точек зрения! Мы знаем, конечно, что идея экспроприации приобретет наибольшее число сторонников во время самой революции, когда все будут интересоваться общим делом, будут читать, говорить, действовать, и когда точные и ясно высказанные идеи будут способны захватить массы. Если бы во время революции были только две партии: буржуазия и народ, то весь народ принял бы идею экспроприации, как только самая незначительная группа предложила бы ее. Но кроме буржуазии, у социальной революции есть и другие враги. — Все побочные партии, которые возникли между буржуазией и социалистами революционерами; все, кто до мозга костей пропитан робостью мысли, этим неизбежным следствием долгих веков поклонения и покорности власти; наконец, все те, которые постараются спасти во время бури часть своих привилегий и будут сами восставать против тех привилегий, которыми они готовы пожертвовать на время, — с тем, конечно, чтоб потом снова вернуть их себе; — все эти посредники, со свойственной им энергией, заставят народ выпустить из рук добычу и удовлетвориться завоеванием её тени. Тысячи людей будут сочувственно говорить народу, что лучше взять немногое, чем все потерять; эти люди заставят народ терять даром время, истощать свой революционный пыл на тщетную борьбу с незначительными людьми и пустяками и помешают ему решительно взяться за разрушение существующих институтов; они захотят разыграть из себя Робеспьеров вместо того, чтобы, — как это сделали крестьянам прошлого века, захватить социальное богатство, утвердить на него свои права и немедленно употребить его на пользу всего народа. 
 Мы должны немедленно приняться за усердную пропаганду идеи экспроприации, чтоб отразить опасность; все наши слова и поступки должны исходить из этой основной идеи; понятие экспроприации должно проникнуть во все отдаленные уголки страны; оно должно обсуждаться в каждой деревне и стать для каждого рабочего, для каждого крестьянина составной частью понятия „Анархия”. Тогда, и только тогда, слово „экспроприация” вырвется в день революции из всех уст, станет грозным требованием всего народа; тогда мы будем уверены, что кровь народа прольется не даром. 
 Эта идея должна руководить работой анархистов всех стран. Времени мало, но это дает нам новые силы, новый прилив энергии; если мы не сумеем достигнуть намеченной нами цели, усилия и жертвы народа пропадут опять даром. 
 II 
 Прежде чем изложить наш взгляд на экспроприацию, — мы должны ответить на одно возражение, которое нам постоянно делают, возражение, не выдерживающее никакой критики, но очень распространенное в нашем обществе Политическая экономия, — это псевдо-наука буржуазии, — непрерывно поет хвалебные гимны частной собственности: — „Смотрите, говорит она, какие чудеса совершает крестьянин, как только он становится собственником возделываемой им земли; смотрите, как усердно он обработывает свой клочек земли, какие урожаи извлекает из самой неплодородной почвы! Смотрите какие успехи сделала промышленность с тех пор, как она отчасти перешла в частные руки! Всеми этими чудесами мы обязаны существованию частной собственности!” 
 Но экономисты после этих слов не приходят к естественному заключению: „Земля тому, кто ее обрабатывает!”, а спешат сказать: „Земля помещику, который будет ее обрабатывать с помощью батраков!” Многие поддаются этим рассуждениям и повторяют их, не задумываясь над их значением. Что касается нас „утопистов”, — именно потому, что мы „утописты”, — мы стремимся вникнуть в суть дела, проанализировать эти вопросы, и вот к какому заключению мы пришли. 
 Мы утверждаем, что крестьянин начинает лучше обработывать землю, как только она становится его собственностью. Но с кем господа экономисты сравнивают мелкого земельного собственника? — С земледельцем коммунистом. С одной, например, из тех духоборческих общин, которые перебравшись на берега Амура, предоставляют в общее пользование свой скот и труд своей молодежи, пашут, впрягая в плуг по четыре, по пяти пар быков, строят сообща свои дома и через год становятся богатыми и благоденствуют, между тем как одинокий эмигрант, который стремился расчистить свой болотистый клочек земли, просит, как милостыни, у государства несколько фунтов муки? Или с одной из тех американских общин, описанных Nordhof, которые, предоставив своим членам помещение, одежду и пропитание, назначают каждому по сто долларов на покупку музыкальных инструментов, произведений искусства и предметов роскоши, которых нет в магазинах коммуны? 
 Нет! отыскивать и разъяснять противоречивые факты, чтоб подтвердить или отвергнуть свою гипотезу, — это хорошо для Дарвина; официальная наука предпочитает их не знать. Она довольствуется тем, что сравнивает крестьянина-собственника... с рабом, половинщиком, арендатором! 
 Но раб, обработывая землю своего хозяина, знал, что из урожая, который он соберет, ему достанется лишь немного ржи и гречихи, — ровно столько, чтоб не умереть с голода, что сколько бы он ни надрывался над работой, весной ему придется примешивать лебеды в муку, как это делают до сих пор русские крестьяне, как это делали французские до 1789 года; он знал, что стоит только ему поправить немного свои дела, — и он станет мишенью преследований хозяина. И крестьянин работал как можно меньше, возделывал землю как можно хуже. Удивительно-ли, что его внуки, зная, что им будут принадлежать плоды их труда, усерднее обработывают свои земли? 
 Положение половинщика представляет некоторые преимущества по сравнению с положением раба. Он знает, что половину урожая ему придется отдать собственнику земли, но за то другая половина будет принадлежать ему. И, не смотря на эти условия — возмутительные с нашей точки зрения, вполне естественные и справедливые, — по мнению экономистов, — он умудряется вносить усовершенствования в обработку возделываемой им земли, конечно, настолько, насколько это возможно только благодаря его труду. 
 Арендатор, если условия его аренды не слишком тяжелы и договор заключен на достаточное количество лет, если он имеет возможность откладывать кое-какия сбережения или у него есть деньги для оборота, делает еще шаг вперед по пути усовершенствования обработки земли. Наконец, крестьянин собственник, если он не влез по уши в долги при покупке своего клочка земли, если он может делать хоть какия-нибудь сбережения, обработывает землю лучше, чем раб, половинщик, или арендатор. Он знает, что, за исключением налогов и львиной доли кредитора, весь урожай, добытый им тяжелым трудом, будет принадлежать ему. 
 Но какой можно сделать вывод из этих фактов? — Да никакого, разве тот, что никто не любить работать на других, и что никогда земля не будет хорошо обработываться, если земледелец будет знать, что лучшая часть его урожая пойдет на прокормление какого-нибудь бездельника — сеньора, буржуа, кредитора, — или на уплату государственных налогов. Надо быть человеком слишком предубежденным, чтоб найти в этих фактах хоть какой-нибудь повод для сравнения частной собственности с коллективным владением; — для этого в них нет никаких данных. 
 Но мы сделаем все же некоторые выводы из этих фактов. 
 Работа половинщика, арендатора и, главным образом, мелкого собственника, интенсивнее, чем работа раба или крепостного. Но все же, земледелие не процветает при обработке земли половинщиком, арендатором и даже мелким собственником. Полвека тому назад думали, что в мелкой земельной собственности лежит разрешение аграрного вопроса; в ту эпоху крестьянин-собственник пользовался действительно некоторым довольством, которое резко выделялось на фоне ужасной нищеты прошлого столетия. Но золотой век мелкой земельной собственности скоро прошел. Теперь крестьянин, владеющий маленьким клочком земли, едва сводит концы с концами. Он влезает в долги и становится добычей ростовщика и торговца скотом и землей. Векселя и ипотека разоряют деревню больше даже, чем тяжелые налоги, взимаемые государством и общиной. Мелкая собственность бьется в изнеможении, и если крестьянин и носить еще имя собственника, то, в сущности говоря, он является рабом банкиров и ростовщиков. Он думает разделаться когда-нибудь с долгами, но они все растут. Несколько сот человек благоденствуют, а миллионы людей гибнут в руках ростовщиков и освободятся от этого ига лишь в день революции. 
 Но откуда этот установившийся факт, доказанный статистическими данными, — который опровергает все теории о благе частной собственности? 
 В чем его объяснение? — Оно не в конкуренции Америки, — факт этот предшествовал ей; оно даже не исключительно в налогах: сократите их, — процесс будет замедлен, но не приостановлен. Объяснение этого факта в том, что земледелие в Европе после пятнадцативекового застоя, за последние пятьдесят лет заметно усовершенствовалось; оно отчасти в непрерывно возрастающих потребностях самого земледельца, в легкости займа и рассрочке платежа, которые ему предоставляют банки, мастерския, маклера и ростовщики, чтоб его завлечь в свои сети; оно, наконец, в высоких ценах на землю, захваченную богачами, частью для своих поместий, частью для нужд промышленности и торговли. 
 Разберем первый из этих факторов, самый значительный с нашей точки зрения. Чтоб крестьянин мог пользоваться успехами земледелия и соперничать с теми, кто обработывает землю при помощи машин и увеличивает свои урожаи химическим удобрением, он должен иметь капитал, который позволил бы ему внести некоторые усовершенствования в обработку возделываемой им земли. Без основного капитала заниматься земледелием положительно невозможно. Хозяйство расстраивается, лошадь стареет, корова перестает давать молоко, плуг притупляется: надо их заменить, починить. Но, кроме того, необходимо добыть некоторые усовершенствованные орудия, удобрить свою землю. Для этого нужно несколько тысяч рублей, а их никогда не достать крестьянину. 
 Что же он делает тогда? Не смотря на то, что он придерживается „системы единственного наследника”, которая обезлюдила Францию, ему не удается свести концы с концами. Тогда он посылает своего сына в город, — увеличивать городской пролетариат, — закладывает свою землю, влезает в долг и становится рабом, — рабом банкира, как он прежде был рабом сеньора. 
 Вот какова сейчас участь мелкой собственности. Те, которые поют ей хвалебные гимны, опоздали на пол века: они обсуждают факты, происходившие пятьдесят лет тому назад; они не знают современной действительности. 
 Слова: „Земледелие невозможно без основного капитала”, — содержат в себе целую систему, над которой не мешало бы призадуматься „национализаторам земли”. 
 Пусть завтра приверженцы Генри Джорджа отберут у английских лордов их поместья, раздадут эти земли тем, кто их будет сам обработывать, уменьшат арендную плату или даже вовсе уничтожат ее; — наступит сравнительное благосостояние на двадцать, тридцать лет; а потом придется начинать все снова. 
 Земля требует постоянного ухода. Можно неимоверно увеличить урожаи, если очистить землю от камней, осушить ее, распахать, удобрить, исправить дороги. Надо много работать, чтоб удовлетворить непрерывно возрастающим потребностям все увеличивающагося населения. 
 Это требует значительных расходов и огромного труда, который не может быть произведен одной семьей, — вот почему земледелие не идет вперед. Для получения усиленных урожаев приходится тратить, иногда на осушение одного гектара земли, от четырех до пяти тысяч рабочих дней (двадцать тысяч франков). Это вполне доступно капиталисту, но совершенно не под силу мелкому собственнику при тех жалких сбережениях, которые ему удается сделать, лишая себя самого необходимого. Земля просит человека принести ей свой живительный труд и обещает осыпать его дождем золотистых колосьев — а человек не идет. Он сидит в промышленных казармах и выработывает чудные ткани для индийских раджей, африканских рабовладельцев, для жен банкиров; он всю жизнь ткет одежды для египтян, для туркестантских татар, и рад, когда приходится ходить со сложенными руками вокруг молчаливых фабрик, — а земля, которая может дать пропитание и даже довольство миллионам людей, остается невозделанной. Мясо до сих пор во Франции — предмет роскоши для двадцати миллионов населения. 
 Земля, кроме тех, кто ее обработывает изо дня в день, в известные периоды требует работы миллионов рук, чтоб удобрить поля, расчистить их от камней, создать при помощи естественных сил природы плодородную почву и убрать во время в амбары обильные жатвы. Она просит город прислать ей рабочия руки, машины, моторы, а моторы, машины и руки остаются в городе, одни предаваясь праздности, другие — работая для удовлетворения тщеславия богачей. 
 Частная собственность далеко не является источником богатства для страны; наоборот, она служить тормазом для развития земледелия. В то время, как ученые открывают новые пути к усовершенствованию земледелия, обработка земли находится в застое почти во всей Европе, — благодаря частной собственности. 
 Следует ли из этого, что Социальная Революция должна уничтожить все границы мелкой собственности, разрушить сады и огороды и перепахать всю землю усовершенствованными орудиями, чтоб дать всем людям проблематичные блага крупного хозяйства, как об этом мечтают реформаторы, приверженцы власти? 
 Мы, конечно, против того. Мы не тронем земли крестьянина, который возделывает ее сам, с помощью своих детей, не прибегая к наемному труду. Но мы экспроприируем все земли, которые не обрабатываются руками тех, кому они сейчас принадлежат. Когда Социальная Революция будет совершившимся фактом, когда городские рабочие будут работать не на хозяина, а для удовлетворения нужд всего человечества, толпы рабочих, веселые и довольные, устремятся в деревню обрабатывать экспроприированные поля, и в несколько дней места, поросшия вереском, превратятся в плодоносные долины, приносящия богатства всей стране, доставляющия всем — „бери, останется еще”—обильные и разнообразные урожаи, которые земля, свет и теплота будут давать, давать — без конца. Неужели вы думаете, что мелкий собственник не поймет тогда преимущества общинного хозяйства, что он не захочет стать членом нашей обширной семьи? 
 Теперь, во время сбора урожаев, город посылает в деревню тысячи рабочих рук, лондонские оборванцы, hop-pickers, толпами идут помогать кентским земледельцам; такая помощь должна оказываться деревне не столько во время сбора урожаев, сколько во время обработки земли. Земледелие, как промышленность преимущественно периодическая, требует временами прилива рабочих сил и потому, когда обработка земли станет общинной, она будет связующим звеном между деревней и городом: она сольет их в один общий сад, возделываемый одной общей семьей. 
 Будущее принадлежит не частной собственности, не крестьянину, прикованному к своему жалкому клочку земли, который едва может его прокормить: оно в общинной обработке земли. Только тогда мы будем извлекать из земли все, что она может нам дать. 
 Обратимся к промышленности, может быть тогда мы увидим, в чем блого частной собственности? 
 Не будем распространяться над бедствиями, которые частная собственность и капитал приносят промышленности. Социалисты прекрасно изучили это. Нищета рабочего, необеспеченность завтрашнего дня, голод, кризисы, безработица, эксплуатация женщин и детей, вырождение человечества, зловредная роскошь праздных классов и сведение рабочего на положение вьючного скота, лишенного возможности приобщиться к знанию, искусству и науке, — все это слишком хорошо известно, и мы не будем здесь говорить об этом. Войны внешния, за экспорт и преобладание на рынках, войны внутренния, колоссальные армии, ужасающие бюджеты, истребления целых поколений, разврат праздных классов, ложное направление науки, искусства, этических принципов, правительства, ставшия необходимыми для борьбы с народными восстаниями, — закон с его преступлениями, палачами и судьями; угнетение, покорность, рабство, порождающие разврат, — вот плоды частной собственности и её неизбежного следствия, власти, сосредоточенной в руках нескольких избранных. 
 Но может быть, несмотря на эти пороки, на эти бедствия, частная собственность оказывает нам какия либо услуги, которые уравновешивают все зло, приносимое ею? Может быть, правы наши правители, когда они говорят, что при человеческой глупости, нет другого средства поддержать общество? Может быть, ей мы обязаны промышленным и научным прогрессом нашего века? „Ученые” утверждают это. Но посмотрим, на чем основаны их утверждения, каковы их аргументы? 
 Их аргументы? — Вот единственный, высказанный ими: „Смотрите, говорят они, какие успехи сделала промышленность за последние сто лет, с тех пор, как она освободилась от оков правительства и корпорации! Смотрите на эти железные дороги, телеграфы, машины, заменяющия каждая работу ста, двухсот человек, вырабатывающия все, от махового колеса весом в несколько сот тонн, до тончайших кружев! Всем этим мы обязаны частной собственности и жажде наживы отдельных лиц”. 
 Конечно, успехи промышленности за последние сто лет громадны, и потому теперь явилась необходимость в соответствующем изменении распределения продуктов. Но произошли ли эти успехи благодаря интересу к делу и энергии богачей? Не было ли других, более важных факторов, которые могли не только привести к тем же результатам, но и уничтожить зловредное влияние алчности промышленников? 
 Факторы эти нам известны: во-первых, паровой мотор, — удобный, подвижный, всегда готовый работать, революционировавший промышленность, затем, создание химической промышленности, уровень которой, по словам технологов, служит мерилом промышленного развития нации. Этот род промышленности — продукт нашего столетия; вспомните, чем была химия в прошлом веке! Наконец, поток новых идей, который возник в конце XVIII века, освободил человека от метафизических оков, дал ему возможность сделать все физическия и механическия открытия, столь сильно изменившия промышленность. Кто посмеет сказать после всего этого, что уничтожение мастерства и сословия цеховых присяжных оказали большее влияние на промышленность, чем великия открытия нашего столетия? Кто станет утверждать, что какой бы то ни был вид коллективного производства, при наличности этих открытий, не привел бы к более блестящим результатам, чем частная собственность. 
 Биографии великих людей доказывают нам, что их открытия не вызывались жаждой наживы. Большая часть ученых умирала в бедности. Мы знаем прекрасно, что капитал и частная собственность всегда служили тормозом для практического применения новых открытий. 
 Утверждать, что частная собственность имеет в этом отношении преимущества перед коллективным владением можно было бы только в том случае, если было бы доказано, что коллективное владение препятствует успехам промышленности. Но доказать этого нельзя, хоть бы потому, что никто не видел ни одной коммунистической группы, которая обладала бы достаточным капиталом для ведения крупной промышленности и препятствовала бы применению новых открытий. Наоборот, как бы несовершенны ни были эти ассоциации, кооперации и т. п., их нельзя упрекнуть в том, что они были глухи к прогрессу промышленности. 
 Мы можем указать на многие недостатки различных учреждений, носящих коллективный характер. Но — удивительное дело — главный упрек, который мы можем им сделать, заключается в том, что они не были достаточно коллективными. Крупным акционерным компаниям, прокладывающим путь через горные хребты, мы ставим в вину, что они создали новый вид анонимного патроната и усеяли человеческими костьми каждый метр своих каналов и тоннелей; рабочия корпорации мы упрекаем в том, что они создали привилегированную аристократию, которая эксплуатирует своих братьев. Но ни те, ни другия не могут быть обвинены в инертности и враждебном отношении к успехам промышленности. Единственный вывод, который мы можем сделать из деятельности существовавших до сих пор коллективных предприятий, состоит в том, что, чем меньше эгоизм и личный интерес противопоставляются интересу коллективному, тем лучше для дела. 
 Этот беглый анализ доказывает нам, как поверхностны все доводы в пользу частной собственности. Но оставим этот вопрос в стороне. Постараемся лучше определить, каким путем произойдет переход социального богатства в руки народа, ясно высказать современные стремления человечества и показать, какия формы примет экспроприация во время будущей революции. 
 III 
 Вопрос об экспроприации является сейчас одним из самых важных, и потому мы приглашаем наших товарищей заняться его изучением и обсудить его со всех точек зрения. От того, как, будет проведена экспроприация, зависит успех или временная неудача революции. 
 В самом деле, каждый из нас знает, что всякая попытка революции будет заранее осуждена, если она не удовлетворяет интересам большинства. Человек не может жить одними идеалами, возвышенными мыслями, красивыми фразами; ему прежде всего нужен хлеб. Если на другой день революции, народные массы будут иметь к своим услугам одни пустые слова, если они не будут уверены, что положение изменится в их пользу, если борьба приведет только к перемене лиц и формул — ничего из всего этого не выйдет. Только одним разочарованием будет больше! И нам снова придется приняться за неблагодарную Сизифову работу. 
 Революция будете не пустым звуком, реакция не сможет вернуть нас на другой же день к прошлому, только в том случае, если народ захочет стать на защиту завоеванных прав, если он будет уверен, что все голодные и угнетенные станут сытыми и свободными. Вспомните наивных республиканцев 1848 года, которые верили временному правительству и дали ему три месяца на издание обещанных законов, — три месяца народной нищеты. Народ согласился ждать и голодать, а когда время прошло, правительство вместо всего обещанного ответило ему массовыми высылками и ружейными залпами. Несчастные, они думали, что за три тяжелых месяца ожидания правительство успеет издать спасительные законы, которые превратят угнетенных в свободных людей и обеспечат им работу и хлеб. Чем просить правительство, — не вернее ли было бы взять? Чем выставлять на показ свою нищету, не лучше ли было бы положить ей конец? Самоотверженность — благородное чувство, но бросить на произвол судьбы всех несчастных, идущих за нами, не самоотверженность, а измена. Пусть борцы погибают, но смерть их должна быть плодотворна! Пусть смелые люди жертвуют собой, но их жертвы должны приносить пользу народу! 
 Только полная экспроприация может удовлетворить всех страждующих и угнетенных. Она должна перейти из теории в практику. Но чтоб уничтожить частную собственность и вернуть все общественное достояние народу, экспроприация должна быть произведена в широких размерах, — иначе ее примут за грабеж, а не за начало социальной реорганизации. Мы бы выказали полное незнание исторических законов, если бы вообразили, что целая страна может сразу стать полем деятельности для наших опытов. Франция, Европа, весь мир — не могут в одно мгновенье стать анархистами, по мановению волшебного жезла; но безумие правителей, их высокомерие, войны, банкротство, с одной стороны, и непрерывная пропаганда с другой, нарушат равновесие и вызовут взрывы. Наступит революция, и нам надо будет действовать. Сколько раз уже революционеры были застигнуты врасплох; события протекали, а они не могли употребить их себе на пользу. 
 Когда наступят дни восстания, — а от нас зависит их приближение,когда целые области, когда большие города с их пригородами освободятся от правителей, мы, следуя начертанной нами программе, приступим к делу: орудия производства перейдут целиком в собственность коммуны, общественное достояние, захваченное частными лицами, будет возвращено своему законному владельцу народу, — тогда каждый будет получать свою долю, мануфактура и производство будут свободно выработывать все необходимое, и общественная жизнь потечет с новой энергией по новому руслу. Мы должны захватить сады и поля, дающие нам съестные припасы; амбары и магазины, в которых хранятся все продукты труда; мастерския и заводы, доставляющие нам материи, металлы, предметы первой необходимости и предметы роскоши; средства защиты, железные дороги и другие пути сообщения, позволяющие нам обмениваться продуктами с соседними свободными коммунами; мы должны организоваться для самозащиты, — иначе мы обречены на верную гибель, подобно рыбе, которая без воды задохнется в море воздуха, окружающем ее. 
 Вспомним грандиозную стачку железнодорожных машинистов, вспыхнувшую несколько лет тому назад в Америке. Почти все общество признавало справедливость их требований; всем надоела наглость железнодорожных компаний, и публика торжествовала, что служащие разделаются с ними как следует. Но когда пути сообщения и локомотивы перешли в руки рабочих, когда железнодорожное сообщение было прервано, цены на съестные припасы и другие товары удвоились, общественное мнение моментально переменило фронт. „Мы предпочитаем гнет железнодорожных компаний, обворовывающих нас, самоуправству этих мерзавцев-стачечников, благодаря которым мы, пожалуй, скоро умрем с голода”! Мы должны помнить это! Инстинкты справедливости толпы, должны быть удовлетворены так же, как и все её требования и нужды. 
 Недостаточно признавать этот принцип в теории, надо проводить его в жизни. 
 Нам часто говорят: „Попробуйте коснуться клочка земли крестьянина, домишка рабочего, и вы увидите, что они вас встретят с поднятыми кулаками и с вилами в руках!” Прекрасно! Но ведь мы уже говорили, что мы не коснемся ни клочка земли крестьянина, ни домишка рабочего; мы не тронем наших лучших друзей, которые, сами того не сознавая, скоро станут нашими союзниками. Экспроприация будет, конечно, произведена в их пользу. Мы знаем, что существует средний уровень дохода, ниже которого умирают с голода, выше которого пользуются некоторым излишком. В каждом городе, в каждой стране, этот средний уровень различен; народный инстинкт не ошибается; без статистических таблиц, без толстых томов с точными данными, народ сумеет захватить все принадлежащее ему. В нашем обществе незначительное меньшинство завладело лучшей частью народного достояния, построило себе дворцы, внесло в банки на свое имя деньги, билеты, всевозможные ценные бумаги, эти плоды труда всего общества. Все это мы должны забрать в свои руки, и тогда мы сразу освободим несчастного крестьянина, умирающего с голода на своем заложенном клочке земли, мелкого торговца, живущего в вечном страхе при мысли о всевозможных стеснениях и неизбежном разорении, и весь голодный, угнетенный народ. В день экспроприации народ должен понять, что от него самого зависит, остаться-ли свободным или снова впасть в нищету и вечную тревогу. Неужели он с прежней наивностью опять выберет временное правительство из краснобаев и ловкачей? Не будет-ли он тогда раскаиваться, что заменил старых правителей новыми? Пусть народ сам возьмется за свои дела, если он хочет добиться чего-нибудь; пусть он их поручит своим делегатам, если ему нравится быть обманутым! 
 Одного рассудочного понимания мало. Народ сознает, конечно, что в его интересах жить без постоянной тревоги о завтрашнем дне, не подчиняясь правителям; — но этого недостаточно: необходимо, чтоб изменился взгляд на собственность и соответствующие ей принципы нравственности. Надо понять, что все продукты, сбережения и орудия производства являются плодом солидарного труда всего народа и принадлежат одному собственнику — всему человечеству. Надо понять, что частная собственность есть сознательное или бессознательное воровство, присвоение общественного достояния, и с радостью отдать все в общее пользование в день экспроприации. Во время прошлых революций, когда надо было заменить короля старшей линии королем младшей, или в „лучшей из республик” поставить одних адвокатов вместо других, — частная собственность оставалась неприкосновенной и социальный режим не подвергался никаким изменениям. И потому объявления: „Смерть ворам!”, которые вывешивали у входа во дворцы, вполне гармонировали с господствующей моралью; и если какой-нибудь бедняк решался украсть червонец или кусок хлеба, его расстреливали в назидание народу. 
 Достойный представитель национальной гвардии, воплощавший в себе всю гнусность и торжественность законов, изданных хищниками для защиты своей собственности, с гордостью указывал на труп, распростертый на ступенях дворца, а товарищи приветствовали его, как защитника права и закона. Объявления 1830 и 1848 года не появятся больше на стенах восставших городов. Там, где все принадлежит всем, — нет воровства. „Берите все, но не расточайте даром, так как все принадлежит вам и пригодится вам”. Но разрушайте немедленно все, что должно быть уничтожено: бастилии, тюрьмы, укрепления в городах, зараженные кварталы, где вы столько времени дышали отравленным воздухом. Переселитесь во дворцы и отели, предайте огню те полусгнившия развалины, которые служили вам убежищем. Инстинкт разрушения, столь же естественный и справедливый, как и инстинкт обновления, найдет себе широкое поле деятельности. Сколько старья придется уничтожить! Сколько нового создать! Да и не все ли придется переделать? дома, города, орудия земледелия, орудия производства... — да и само общество должно переродиться! 
 Каждое крупное историческое явление вызывает соответствующее изменение в области морали. Нравственные принципы людей равных не совпадают с принципами богача-благотворителя и признательного бедняка. Новому человечеству нужна новая вера, — а новое человечество уже зародилось! Не даром наши противники с ужасом повторяют: „Боги уходят! Короли уходят! Престиж власти падает!” Кто же заменит богов, королей и священников, как не свободная, верующая в свои силы личность освободившагося человека! Наивная вера уходит. Дорогу науке! Произвол и благотворительность исчезают. — Дорогу справедливости!

Примечания
Кропоткин П.А. Анархия, ее философия, ее идеал: Сочинения. М., 1999. С. 219. 
 2
Кропоткин П.А. Поля, фабрики и мастерские (Земледелие, промышленность и ремесла). М., 1908. С. 27, 36. 
 3
Introduction à l'histoire du XIX siécle. 
 4
La raison d'Etat. 
 5
Эти строки были написаны по поводу доклада Эммы Броун о детском труде в мануфактурах Массачузета. Ей пришлось посетить большую часть мануфактур государства и констатировать, что нигде не исполнялись законы, нормирующие труд детей. На каждой фабрике она видела массу детей, несчастных, истощенных созданий, с задатками всевозможных болезней: малокровия, физического уродства, чахотки и т. п. Почти половину (сорок четыре на сто) рабочих в Массачузете составляют дети моложе пятнадцати лет. Да и понятно. Работая по двенадцати часов в сутки, они получают лишь 24% платы взрослых рабочих. 
 Мы знаем, что, несмотря на так называемые охранительные законы для детей, все фабрики и заводы, вплоть до каменноугольных копей Европы, кишат детьми, которые работают по двенадцати часов в сутки. 
 6
L'Esprit révolutionnaire avant la Révolution. 
 7
Histoire populaire et parlementaire de la Commune de Paris par Arthur Arnould. 
 8
Написано 17 марта 1881 года. 
 9
Lettres sur l'histoire de France, lettre XXV. 
 10
La libertè; le Gouvernement Représentatif. 
 11
Introduction à l'ètude de la Sociologie; Principe de Sociologie: divers Essais. 
 12
Мое понимание великой французской революции резко отличается от понимания официального. Для историков, преклоняющихся перед буржуазией, великая драма разыгралась почти целиком в больших городах, главным образом, на парламентской арене. Население деревень подымается, правда, на несколько месяцев после того, как Париж дал ему первый сигнал взятием Бастилии; оно сжигает дворцы аристократов, и этим все кончается. Были, конечно, и после того восстания, но им нельзя придавать значения, так как они производились „разбойниками”, подкупленными контр-революцией. Могли ли честные республиканцы, патриоты, поддерживать беспорядок, когда „великие принципы 1789 года” были уже провозглашены, и Революция вступила на верный путь благодаря Учредительному Собранию, Законодательному Собранию и Конвенту! По моему, наоборот, восстания крестьян в деревнях и бедняков в городах усиливаются с 1788 года. Они становятся более многочисленными в деревнях и направляются на уничтожение феодальных прав с первых же месяцев 1789 года; продолжаются они непрерывно до 1793 года. Если буржуазия поражала своей смелостью в мае, июне и июле 1789 года, если 4-го августа аристократия проделала красивую комедию „принесения в жертву своих прав на алтарь отечества, — это объясняется тем, что с февраля вся Франция была объята восстанием: крестьянское население не платило податей и подымалось против сеньоров; городские бедняки, „la саnаиllе des grandes villes”, были уже готовы к окончательному взрыву. Восстание в Париже, от 11 до 14 июля 1789 года, восстание в Страсбурге и других больших городах — не простые возмущения, не протесты против падения Неккера: это настоящия восстания бедняков против богачей, восстания, которыми буржуазия сумела воспользоваться для свержения королевской власти. 
 То, что происходило в городах и деревнях в 1789 году, продолжается в течение всех четырех лет революции. Бесконечные бунты в деревнях, непрерывные восстания в городах. 
 Чтоб убедиться в этом, стоит только обратиться к докладу Григория, представленному им в феодальный Комитет в феврале или январе 1790 года. Из него мы видим, что Жакерия сильно разрослась. Декрет 18 июня 1790 года доказывает нам, что Жакерия неизбежно должна была продолжиться, чтоб уничтожить выкупные платежи и добиться возвращения Коммунам земель, захваченных сеньорами. Декрет этот предписывал сохранение некоторых „dimes tant ecclésiastiques qu' inféodées”, так же как уплату„jusqu'au rachat, des champarts, terrages, agriers et autres redevances, payables en nature”, и запрещал в то же время „á toutes personnes d'apporter aucun trouble aux perceptions des dimes, parts, etc., soit par des écrits, soit par des discours, soit par des menaces, a peine d'être punis corame perturbateurs du repos public”. Декрет этот, изданный через десять месяцев после знаменитой ночи 4 августа, почти через год после взятия Бастилии, показывает нам, что получил бы крестьянин, если бы Жакерия не продолжилась. 
 Вот почему Тэн, каким бы потоком грязи он ни обливал народ, — должно быть, чтоб отдать дань академическому стилю, — очень близок к истине, когда он упоминает о пяти, шести Жакериях непрерывно следующих одна за другой в продолжении Революции. В сущности говоря, восстание крестьян продолжалось больше четырех лет, — с 1788 до 1793 года, — до Конвента, который, признав факты, уже совершившиеся и обратившись к предшествующим декретам, касающимся феодальных прав и общинных земель, — постановил возвратить Коммунам земли, захваченные сеньорами и предоставить их крестьянам, как собственникам, так и пролетариям, и уничтожил окончательно не только феодальные права, но и выкуп этих прав, установленный Учредительным Собранием. Подобно всем Жакериям, восстание это не было ни повсеместным, ни непрерывным. Оно то затихало, то разгоралось; потухало в одном месте, чтобы возродиться в другом. 
 Не будь этого восстания, поддерживаемого восстаниями в городах, Революция была бы невозможна. Не даром великий историк XVIII века, Шлоссер, говорил аббату Григорию: „Как мог Робеспьер держать всю Францию в своих руках!” На это Григорий ответил ему словами, ярко характеризующими положение того времени: — „Робеспьер! воскликнул он, да в каждой деревне был свой Робеспьер!” Он должен был прибавить: — „Свой Марат, свой клуб неистовых!” 
 Только благодаря этому был положен конец неограниченной власти. Крестьяне восставали, преследуя свои личные цели; городские санкюлоты, стремясь ощупью найти путь к лучшему будущему, свергали одно правительство за другим, препятствуя таким образом утверждению сильной власти: буржуазия тем временем строила свою революцию на революции народной; она свергла королевскую власть и захватила в свои руки управление страной. Те, которые не хотят согласиться, что их предшественники буржуа произвели свою революцию, опираясь на народные массы, должны были бы обратиться к источникам истории, а не ограничиваться перепечатками из Монитера и Парламентской истории Buchez и Roux. Они поняли бы тогда, что их предки, столь корректные в истории официальной, не стеснялись рассылать по деревням воспламеняющие памфлеты „за печатью Национального Собрания” и набирать для своих манифестаций участников из посетителей пригородных кабачков. Тэн, также не стеснялся оскорблять тех „якобинцев” (для него все революционеры были якобинцами!), которые производили выборы с помощью дубин; он забывал, что только благодаря им, он теперь уже не подданный Его Величества Короля.