# Кропоткин Петр. Публицистика

Источник: «Библиотека Анархизма»

# Манифест анархо-патриотов

### Предисловие

В изданном в 1998 г. сборнике «Анархисты. Документы и материалы. 1917-1935» указан т.н. «Манифест анархо-патриотов» (он же «Декларация 16-ти анархистов»). Декларация была составлена П. А. Кропоткиным, некоторые поправки к ней предложены В. Черкезовым, Х. Корнелиссеном и Ж. Гравом. Документ представляется достаточно важным хотя бы потому, что непосредственно касается эволюции взглядов П. Кропоткина, выступившего его автором.

К сожалению, текст самого манифеста-декларации в издании не был приведен, поскольку, как отметил в своем примечании редактор и составитель сборника В. Кривенький, «в русскоязычной печати 1916 г. не обнаружен (кроме косвенных упоминаний)». Т.о., и после выхода указанного сборника содержание Декларации предлагалось реконструировать по критике его со стороны анархистов (как это предложено В. Кривеньким в том же примечании), либо со стороны В. Ленина и других большевиков (как это было принято в советской историографии).

«Манифест анархо-патриотов» действительно является труднодоступным даже для историка документом. В период его выхода (1916 г.) и ближайшее за этим время подавляющее большинство российских анархистов выступили с резким осуждением позиции Кропоткина, и ни о какой его публикации в русскоязычной анархической прессе не могло быть и речи.

Оригинал Декларации был составлен на французском языке. Насколько нам известно, русский перевод был опубликован в первый (и до настоящего момента в последний) раз в 1931 году в издании: «Интернациональный сборник посвященный десятой годовщине смерти П. А. Кропоткина» .Чикаго. Книгоиздательство Федерация Русских Анархо-Коммунистических Групп Соед\[иненных\] Штатов и Канады. 1931. Стр. 341-343. Текст приводится по этому изданию.

Пользуюсь случаем выразить благодарность Александру Скирда (Париж) и Сергею Шевченко (Донецк), без помощи которых эта публикация не состоялась бы.

Анатолий Дубовик.

### ДЕКЛАРАЦИЯ

С разных сторон поднимаются голоса, требующие немедленного мира: «Довольно крови и разрушения!» «Пора этому положить конец тем или иным способом!»

Больше чем кто бы то ни было мы уже давно выступали в наших газетах против агрессивной войны между народами и против милитаризма, под какой бы маской он ни скрывался – республиканской или императорской.

Мы также были бы рады увидеть обсуждение условий мира, - насколько это возможно, - европейскими тружениками, собравшимися на интернациональный конгресс. Тем более, что у немецкого народа, обманутого в августе 1914 г. и поверившего, что его мобилизация для защиты его территории, было достаточно времени, чтобы убедиться, что он был обманут и был вовлечен в завоевательную войну.

Действительно, немецкие труженики, по крайней мере, их передовые группировки, должны теперь понять, что планы вторжения во Францию, Бельгию и Россию подготовлялись давно, и если эта война не вспыхнула в 1875, в 1886, в 1911 или в 1913, то только потому, что военные приготовления не были еще закончены, чтобы сулить Германии победу – необходимо было закончить стратегические линии, расширить Кильский канал и усовершенствовать большие осадные орудия.

Теперь же, после двадцати месяцев войны и ужасных потерь, они должны были убедиться, что завоевания немецкой армии не могут быть удержаны. Тем более, что придется придерживаться принципа (признанного Францией еще в 1859-м году, после поражения Австрии), согласно которому население каждой территории должно решать, согласно ли оно или нет с тем, чтобы его аннексировали.

Если немецкие труженики начинают понимать положение так, как понимаем его мы и как его начинает понимать незначительное меньшинство их социал-демократов, и если они способны заставить своих правителей слушать себя, то общая база для дискуссий мира была бы возможна.

Но тогда они должны были бы заявить, что они абсолютно отказываются от аннексий и не одобряют их, что они отказываются от претензий на «контрибуцию» с наций (чьи земли захвачены), что они считают обязанностью немецкого правительства восстановить разрушения, причиненные соседним народам вторгнувшимися армиями и что они не намерены навязать этим народам, под именем торговых договоров, условий, носящих характер экономического рабства.

К несчастью, в этом отношении мы до сих пор не видим пробуждения немецкого народа.

Указывают на Циммервальдскую конференцию, но этой конференции не хватало главного: представительства немецких тружеников. Некоторые придавали большое значение беспорядкам, имевшим место в Германии в связи с дороговизной. Но они забывают, что подобные беспорядки всегда бывали во время больших войн, не оказывая, однако, влияния на их продолжительность. Из приготовлений немецкого правительства также видно, что оно предпримет весной новое наступление.

Зная, что весной Союзники выставят новые армии, вооруженные новыми ружьями и более могущественной артиллерией, немецкое правительство старается внести смуту в среду населения союзнических стран. С этой целью оно прибегает к помощи старого, как сама война, оружия: оно распространяет слух о близком мире, которому в лагере противника – мешают лишь военные, да армейские поставщики. Этой работе посвятил себя Бюлов со своими секретарями, во время его последнего пребывания в Швейцарии.

Но на какие условия мира он намекает?

«Новая Цюрихская Газета» считает – и официальный орган «Norddeutsche Zeitung» ей не возражает – что большая часть Бельгии будет эвакуирована, но под условием обеспечения, что Бельгия не повторит того, что произошло в августе 1914-го года, когда она воспротивилась проходу немецких армий через ее территорию.

Какой характер будет носить это обеспечение? Бельгийские угольные шахты? Конго? Об этом не говорят. Но зато требуют крупную ежегодную контрибуцию.

Франции будет возвращена завоеванная территория и часть Лотарингии, население которой говорит по-французски. Но за это Франция должна передать немецкому государству все русские займы, сумма которых доходит до восемнадцати миллиардов. Иначе говоря, французские промышленные и земледельческие труженики должны будут выплатить восемнадцать миллиардов контрибуции, ибо они ведь платят налоги. Восемнадцать миллиардов – цена выкупа десяти департаментов, которые, благодаря их труду, стали богатыми и изобильными и которые будут им возвращены разрушенными и опустошенными!

Что касается того, что думают в Германии об условиях мира, очевиден один факт: буржуазная пресса подготовляет нацию к полной аннексии Бельгии и северных департаментов Франции. И в Германии нет силы, способной бороться с этим. Труженики, которые должны были бы протестовать против завоеваний, этого не делают. Рабочие, члены профессиональных союзов, увлечены империалистической лихорадкой. Социал-демократическая партия – слишком слабая, даже в том случае, если бы она представляла собой целостную массу, чтобы оказывать влияние на правительство в вопросе о мире, - раскололась по этому вопросу на две враждебные фракции и большинство поддерживает правительство.

Германская империя ничего не имеет против, чтобы воспользоваться плодами побед, ибо она знает, что ее армия всего в 90 километрах от Парижа и что немецкий народ поддерживает ее в мечтах о новых завоеваниях. Империя считает, что она в состоянии диктовать условия мира, которые дадут ей возможность употребить новые миллиарды контрибуций на новые вооружения, а это позволит ей, когда только заблагорассудится, напасть, не опасаясь сопротивления, на Францию, забрать ее колонии, а равно и другие провинции.

Говорить в настоящий момент о мире – значит, играть на руку немецкой министерской партии, Бюлова и его агентов.

Что касается нас, то мы абсолютно отказываемся разделять иллюзии некоторых наших товарищей, касательно пацифистских настроений людей, управляющих судьбами Германии. Мы предпочитаем смотреть в лицо опасности и искать путей защиты. Игнорировать эту опасность значило бы увеличить ее.

Мы глубоко убеждены, что немецкое нападение было угрозой – приведенной в исполнение – не только против наших освободительных надежд, но и против всей человеческой эволюции. Вот почему мы, анархисты, антимилитаристы, враги войны, горячие сторонники мира и братства народов, встали в ряды защиты и не сочли возможным отделить свою участь от участи всего остального населения.

Излишне подчеркивать, что мы предпочли бы, чтобы само население взяло в свои руки дело собственной защиты. Но, принимая во внимание, что это невозможно, пришлось подчиниться неизбежному.

И вместе с теми, кто принимает участие в борьбе, мы считаем, что вопрос о мире не может стоять до тех пор, пока немецкое население не вернется к более здравым представлениям о справедливости и праве, пока не откажется быть орудием проектов господства пангерманской политики.

Несомненно, несмотря на войну и убийства, мы не забываем, что мы – интернационалисты, что мы стремимся к единению народов и к уничтожению границ. Стремясь к примирению народов, включая и немецкий народ, мы думаем, что надо бороться с нападающей силой, которая представляет собой уничтожение всех наших надежд на освобождение.

Говорить о мире, пока партия, обратившая в течение сорока лет Европу в обширное поле траншей, в силах диктовать свои условия, было бы ужаснейшей ошибкой, которую только можно было бы совершить. Защищать и помогать банкротству планов этой партии, значит подготовлять путь для немецкого населения, сохранившего здравый рассудок, и дать ему средства для освобождения от этой партии.

Пусть наши немецкие товарищи поймут, что это единственный плодотворный исход для обоих сторон и мы готовы работать с ними сообща.

28 Февраля 1916.

События заставили нас поторопиться с опубликованием этой Декларации, поэтому только шестнадцать товарищей, имена которых следуют ниже, могли согласиться с ее содержанием, когда мы передали ее французской и иностранной прессе:

Христиан Корнелиссен, Генри Фусс, Жан Грав, Жак Герен, Петр Кропоткин, А. Лэзан, Ф. Ле-Лев (Лориан), Шарль Малато, Жюль Муано (Льеж), Ант. Орфила (Алжир), М. Пьерро, Поль Реклю, Ришар (Алжир), Ишикава (Япония), В. Черкезов.

# Налог - средство обогащать богатых

Налог так удобен! Наивные люди - "дорогие граждане", как их именуют во время выборов, - привыкли видеть в налоге средство для совершения великих дел цивилизации, полезных для народа. Но правительства великолепно знают, что налог представляет им самый удобный способ создавать большие состояния за счет малых, делать народ бедным и обогащать некоторых, отдавать с большими удобствами крестьянина и рабочего во власть фабриканта и спекулянта, поощрять одну промышленность за счет другой и все вообще промышленности - за счет земледелия и в особенности за счет крестьянина или же всего народа.

Если бы завтра в палате депутатов решили ассигновать 20 млн. руб. в пользу крупных землевладельцев (как лорд Сольсбюри сделал в Англии в 1900 г., чтобы вознаградить своих избирателей-консерваторов), то вся страна завопила бы как один человек; министерство было бы немедленно низвергнуто. А при помощи налога правительство перекачивает те же миллионы из карманов бедняков в карманы богачей, так что бедные даже не замечают этой проделки. Никто не кричит, и та же цель достигается удивительным образом – настолько ловко, что это назначение налогов проходит незамеченным даже теми, кто делает своей специальностью изучение налогов.

Это так просто! Достаточно, например, увеличить на несколько копеек налоги, платимые крестьянином за каждую лошадь, телегу, корову и т.д., чтобы сразу разорить десятки тысяч земледельческих хозяйств. Те, кто уже с большим трудом едва-едва сводят концы с концами и кого малейший удар может окончательно разорить и отправить в ряды пролетариата, гибнут на этот раз от самого ничтожного увеличения налогов. Они продают свои участки земли и уходят в города, предлагая свой труд владельцам фабрик и заводов. Другие продают лошадь и с удвоенным усердием начинают работать лопатой, надеясь еще поправить свое положение. Но новое увеличение налогов, неизбежно вводимое через несколько лет, добивает их до конца, и они становятся также пролетариями.

Эта пролетаризация слабых государством, правительством производится постоянно из года в год, и никто не кричит об этом, кроме самих разоренных, голос которых не доходит до широких кругов публики. Мы видели, как это производилось в грандиозном масштабе в течение последних сорока лет в России, особенно в центральной России, где мечты крупных промышленников о создании пролетариата осуществлялись потихоньку при помощи налогов, между тем как если бы был издан закон, который стремился бы одним почерком пера разорить несколько миллионов крестьян, то это вызвало бы протесты всего мира, даже в России при самодержавном правительстве. Налог, таким образом, мягко достигает того, что правительство не смеет делать открыто.

И экономисты, присваивающие себе название «научных», говорят нам об установленных законах экономического развития, о «капиталистическом фатализме» и о «самоотрицании», между тем как простое изучение налогов легко бы объяснило добрую половину того, что они приписывают предполагаемой фатальности экономических законов. Таким образом, разорение и экспроприация крестьянина, которое происходило в XVII в. и которое Маркс назвал «первоначальным накоплением капитала», продолжается до наших дней из года в год при помощи такого удобного орудия – налога.

Вместо того чтобы увеличиваться согласно неизбежным законам, сила капитала была бы значительно парализована в своем распространении, если бы она не имела к своим услугам государства, которое, с одной стороны, создает все время новые монополии (рудники, железные дороги, вода для жилых помещений, телефоны, меры против рабочих союзов, судебное преследование забастовщиков и т.д.), а с другой стороны, создает состояния и разоряет массы рабочих посредством налога.

Если капитализм помог создать современное государство, то так же – не будем забывать этого – современное государство создает и питает капитализм.

Адам Смит в прошедшем столетии уже подчеркнул эту силу налога и наметил главные линии, по которым должно было идти изучение налога; но после Смита такое изучение не продолжалось, и чтобы показать теперь эту мощь налога, нам приходится собирать там и сям соответствующие случаи и примеры.

Так, возьмем земельный налог, являющийся одним из самых могучих орудий в руках государства. Восьмой отчет Бюро труда штата Иллинойса дает массу примеров, доказывающих, как – даже в демократическом государстве – создаются состояния миллионеров, просто при помощи того, как государство облагает земельную собственность в городе Чикаго.

Этот громадный город рос очень быстро, достигнув в течение пятидесяти лет 1 500 000 жителей. Облагая налогами застроенные земли, в то же время как незастроенные земли, даже на самых центральных улицах, облагались лишь слегка, государство создало состояния миллионеров. Участки земли на одной такой большой улице, которые стоили пятьдесят лет тому назад 2400 рублей за одну десятую часть десятины, ныне стоят до двух с половиною миллионов.

Притом вполне очевидно, что если бы налог был по стольку-то за каждую квадратную сажень застроенной или незастроенной земли или если бы земля была бы муниципализирована, то никогда подобные состояния не могли бы накапливаться. Город воспользовался бы ростом своего населения, чтобы понизить налоги на дома, населяемые рабочими. Теперь же наоборот; так как именно дома в шесть или десять этажей, населенные рабочими, выносят главную тяжесть налога, то, следовательно, рабочий должен работать, чтобы позволять богатым сделаться еще более богатыми. В вознаграждение за это он должен жить в нездоровых, плохих помещениях, что, как известно, останавливает духовный и умственный рост того класса, который живет в этих помещениях, и вместе с тем отдает всецело власть фабриканта. Восьмой двугодичный отчет Бюро рабочей статистики Иллинойса 1894 г. полон поразительных сведений на эту тему.

Или возьмем английский арсенал в Вуличе. Некогда земли, на которых вырос Вулич, представляли из себя дикие луга, обитаемые только кроликами. Но с тех пор, как государство построило там свой большой арсенал, Вулич и соседние деревни сделались большим городом с значительным населением, где 20 000 человек работают на фабриках государства, изготовляя орудия разрушения.

Однажды в июне 1890 г. один депутат потребовал от правительства увеличения заработной платы рабочим. «Зачем? – ответил министр-экономист Гошен. – Это все равно будет отобрано у них домовладельцами!.. В течение последних лет заработная плата увеличилась на 20%, но плата за квартиры рабочих за это время увеличилась на 50%. Увеличение заработной платы (цитирую дословно) вело, таким образом, только к тому, что в карманы домовладельцев (уже миллионеров) поступала гораздо большая сумма денег». Рассуждение министра, очевидно, верно, и факт, что миллионеры отбирают большую часть увеличения заработной платы, заслуживает того, чтобы его хорошенько запомнили. Он совершенно точен.

С другой стороны, все время жители Вулича, как жители всякого другого большого города, были принуждены платить двойные и тройные налоги для устройства канализации, дренирования, мощения улиц, и город, таким образом, из полного всяких болезней превратился теперь в здоровый город. Благодаря же существующей системе земельного налога, и земельной собственности вся эта масса денег пошла на то, чтобы обогатить уже богатых земледельцев и домовладельцев. «Они перепродают плательщикам налогов по частям те выгоды, которые они получили благодаря санитарным улучшениям и которые были оплачены этими самыми плательщиками», - замечает совершенно верно газета вулических кооператоров «Comradeship» («Товарищество»).

Или еще: в Вуличе завели паром для переезда через Темзу и сообщения с Лондоном. Сначала это была монополия, которую парламент создал в пользу одного капиталиста, поручив ему установить сообщение с паровым паромом. Затем, по прошествии некоторого времени, так как монополист ввел слишком высокие цены за переезд, муниципалитет выкупил у него право держания парома. Все это стоило плательщикам более 2 000 000 руб. налогов в течение восьми лет! И вот маленький кусок земли, расположенный у парома, поднялся в цене на 30 000 руб., которые, конечно, были положены в карман землевладельцем. И так как этот кусок земли будет продолжать всегда возрастать в цене, то вот вам новый монополист, новый капиталист в добавление к легионам других, уже созданных английским государством.

Но этого мало! Рабочие государственных заводов Вулича кончили тем, что основали профессиональный союз и в результате долгой борьбы удерживали свою заработную плату на более высоком уровне, чем на других заводах подобного рода. Они основали также кооператив и уменьшили этим на одну четверть свои расходы на существование. Но «лучшая часть жатвы» все-таки идет в карман господ! Когда кто-нибудь из этих господ решается продать кусочек своих земель, то его агент помещает в местных газетах следующее объявление (цитирую дословно):

«Высокая заработная плата, платимая арсеналом рабочим, благодаря их профессиональному союзу, и существование в Вуличе прекрасного кооператива делают эту местность в высшей степени подходящей для постройки домов с рабочими квартирами». Иными словами, это значит: «Вы можете дорого заплатить за этот кусок, господа строители домов с рабочими квартирами Вы получите все это назад очень легко с рабочих квартирантов». И строители платят, строят и затем с излишком собирают затраченные деньги с рабочего.

Но это еще не все. Вот несколько энтузиастов сумели после ужасных затруднений и колоссального труда основать в самом Вуличе род кооперативного городка с домиками для рабочих. Земля была куплена кооперативом, дренирована, канализирована; были проведены улицы; затем участки земли продавались рабочим, которые благодаря кооперативу могли на хороших условиях выстроить себе свои домики. Основатели радовались и торжествовали. Успех был полный, и они захотели узнать, на каких условиях им можно будет купить соседний кусок земли, чтобы увеличить кооперативный городок. Они платили раньше за свой участок 15 000 руб. за десятину, теперь же с них спросили 30 000… Почему?..

- Но, господа, ваш городок идет очень хорошо, и поэтому стоимость нашей земли удвоилась, - говорили им.
- Великолепно! Значит, так как государство создало и поддерживало земельную монополию в пользу какого-нибудь капиталиста, то кооператоры работали только затем, чтобы еще обогатить этого капиталиста и чтобы сделать дальнейшее распространение их рабочего города невозможным!
- Да здравствует государство!
- Работай для нас, бедное животное, раз ты веришь, что можешь улучшить свою судьбу кооперативами, не осмеливаясь затрагивать в то же время собственность, налог и государство!

Но оставим Чикаго и Вулич, - разве мы не видим в каждом большом городе, как государство, воздвигая дом в шесть этажей, гораздо больший, чем частный особняк богача, создает этим самым новую привилегию в пользу богача? Оно позволяет ему забирать себе в карман излишек стоимости, приданной его земле увеличением и украшением города, особенно домом в шесть этажей, в котором гнездится беднота, работающая за нищенскую плату над украшением города.

Удивляются тому, что города растут так быстро за счет деревни, и не желают видеть, что вся финансовая политика XIX столетия направлена к тому, чтобы обложить как можно больше налогами земледельца – истинного производителя, так как он умеет добыть из земли в три, четыре, в десять раз больше продуктов, чем раньше, в пользу городов, то есть в пользу банкиров, адвокатов, торговцев и всей банды прожигателей жизни и правителей.

И пусть нам не говорят, что создание монополий в пользу богатых не есть самая главная суть современного государства и симпатий, которые оно встречает среди богатых и образованных людей, прошедших через школы государства. Вот последний великолепный пример того, как употребляли налоги в Африке.

Всем известно, что главной целью войны Англии против буров было уничтожение бурского закона, не позволяющего принуждать негров работать в золотых копях. Английские компании, основанные для эксплуатации этих мин, не давали тех доходов, на которые они рассчитывали.

Вот что недавно заявил по этому поводу в парламенте лорд Грей: «Вы должны оставить навсегда идею о возможности разрабатывать ваши копи при помощи труда белых. Нужно найти способ, как притянуть к этому негров… Это можно было бы сделать, например, при помощи налога в один фунт на каждую хижину негров, как мы это уже делаем в Басутоланде, а также при помощи небольшого налога (12 шиллингов), который будет взиматься с тех негров, которые не смогут предъявить удостоверения о том, что они четыре месяца в году работали у белых» (Гибсон Дж.А. Война в Южной Африке. – Hobson. The War in South-Africa. P. 234).

Вот вам крепостное право, которое не осмеливались вводить открыто, но которое ввели при помощи налога. Представьте себе каждую жалкую хижину, обложенную налогом в десять рублей, и вы имеете перед собой крепостное рабство! И Рэдд, агент известного Родса, пояснил это предложение, написав следующее:

«Если под предлогом цивилизации, мы истребили от 10 000 до 20 000 дервишей нашими пушками Максима, то, конечно, не будет насилием заставить туземцев Южной Африки отдавать три месяца в году честному труду». Всегда те же два, три дня в неделю! Больше этого не нужно. Что же касается оплаты «честного труда», то Рэдд высказался по этому поводу очень определенно: от 24 до 30 руб. в месяц – это «болезненный сентиментализм». Четверти этого хватит за глаза (там же, с. 235). При таких условиях негр не разбогатеет и останется рабом. Нужно отобрать у него назад при помощи налога то, что он заработает как жалование; нужно помешать ему давать себе отдых!

Действительно, с тех пор, как англичане сделались господами Трансвааля и «черных», добыча золота поднялась с 125 млн руб. до 350 млн руб. Около 200 000 «черных» принуждены теперь работать в золотых копях, чтобы обогащать компании, которые были главной причиной возникновения войны.

Но то, что англичане сделали в Африке, чтобы довести черных до нищеты и навязать им силой работу в рудниках, государство делало в течение трех веков в Европе по отношению к крестьянам; и оно еще делает это теперь, чтобы навязать тот же принудительный труд рабочим городов.

А универсанты нам еще толкуют о «незыблемых законах» политической экономии!

Оставаясь все время в области новейшей истории, мы могли бы привести другой пример ловкой операции, проведенной при помощи налога. Это можно было бы назвать – «Как британское правительство взяло с народа 2 000 000 руб., чтобы отдать их крупным чаеторговцам – водевиль в одном акте». В субботу 3 марта 1900 г. в Лондоне разнеслось известие, что правительство собирается увеличить ввозные пошлины на чай на два пенса (8 копеек) на фунт. Немедленно после этого в субботу и понедельник 22 000 000 фунтов чаю, который лежал на лондонской таможне, ожидая уплаты пошлин, были взяты коммерсантами, уплатившими пока пошлину по старой ставке; а во вторник цена чая в лондонских магазинах была повсюду увеличена на два пенса. Если будем считать только 22 000 00 фунтов, взятых в субботу и понедельник, это составляет уже чистую прибыль в 44 000 000 пенса (около 4 600 000 франков или почти 2 000 000 руб.), взятых из карманов плательщиков и переложенных в карманы чаеторговцев. Но то же самое было проделано и в других таможнях – в Ливерпуле, в Шотландии и т.д., не считая чая, вышедшего из таможен раньше, чем узнали о предстоящем увеличении пошлины. Это, без сомнения, выразится в сумме около 5 000 000 руб., подаренных государством купцам.

То же самое с табаком, пивом, водкой, винами, - и вот вам, богатые обогатились приблизительно на десяток миллионов, взятых из карманов бедных. А посему: «Да здравствует налог! И да здравствует государство!»

И вас, детей бедных, учат в первоначальной школе (дети богатых узнают совсем другое в университетах), что налог был создан для того, чтобы дать возможность бедным жителям деревень не отбывать более принудительных работ, заменив их небольшим ежегодным взносом в кассу государства. И скажите вашей матери, согнувшейся под бременем многих лет труда и домашней экономии, что вас учат там великой и прекрасной науке – политической экономии!..

Возьмемте на самом деле образование. Мы прошли длинный путь с тех пор, когда коммуна находила сама дом для своей школы и для учителя, где мудрец, физик, и философ окружали себя добровольными учениками, чтобы передать им секреты своей науки или своей философии. Теперь мы имеем так называемое бесплатное обучение, доставляемое государством за наш же счет; мы имеем гимназии, университеты, академии, научные общества, существующие на субсидии от государства, научные миссии и так далее.

Так как государство всегда чрезвычайно радо расширять сферу своих отправлений, а граждане не желают ничего лучшего, как избавляться от обязанности думать о делах общего интереса и – «освободиться» от своих сограждан, предоставляя общие дела кому-нибудь третьему, все устраивается удивительным образом. «Образование? – говорит государство. – Прекрасно, милостивые государыни и милостивые государи, мы очень рады дать его вашим детям! Чтобы облегчить вам заботы, мы даже запретим вам вмешиваться в образование. Мы составим программы, - и, пожалуйста, чтобы не было никакой критики! Сначала мы забьем головы вашим детям изучением мертвых языков и прелестей римского права. Это сделает их податливыми и покорными. Затем, чтобы отнять у них всякую наклонность к непокорности, мы расскажем им о добродетелях государств и правительств и научим презирать управляемых. Мы внушим им, что они, выучив латынь, сделались солью земли, дрожжами прогресса, что без них человечество погибло бы. Это вам будет льстить, а что же касается до них, то они проглотят это с величайшим удовольствием и станут донельзя тщеславными. Это именно то, что нам нужно. Мы научим их, что нищета народных масс есть «закон природы», - и они будут рады узнать это и повторять. Видоизменяя, однако, народное обучение сообразно изменяющемуся вкусу времени, мы также скажем им, что такова воля Божия, что таков «незыблемый закон», согласно которому рабочий должен впасть в нищету, как только он начнет немного богатеть, потому что в своем благосостоянии он забывается до того, что хочет иметь детей. Все обучение будет иметь целью заставить ваших детей поверить, что вне государства, ниспосланного провидением, нет спасения! А вы будете нас хвалить за это, не правда ли?

После того, заставив народ заплатить расходы на народное образование всех ступеней – первоначальное, второй ступени, университеты, академии, - мы устроим дела таким образом, чтобы сохранить наиболее жирные, лучшие части бюджетного пирога для сыновей буржуазии. А этот большой добродушный богатырь, народ, гордясь своими университетами и своими учеными, даже не заметит, как из правительства мы устроим монополию для тех, кто сможет платить за роскошь гимназий и университетов для своих детей. Если бы мы сказали всем прямо и открыто о нашей цели, «что, мол, вами будут управлять, вас будут судить, защищать, учить и дурачить в интересах богатых», то они, конечно, возмутились бы и восстали. Это ясно. Но с помощью налога и нескольких хороших и очень «либеральных» законов – например, заявив народу, что для того, чтобы занять высокий пост судьи или министра, нужно пройти и выдержать по крайней мере двадцать различных экзаменов, - добродушный богатырь найдет, что все очень хорошо!

Вот каким образом, потихоньку и постепенно, управление народа аристократией и богатыми буржуа – против которых народ некогда бунтовал, когда он встречался с ними лицом к лицу, - теперь устраивается с согласия и одобрения народа – под маской налога!

О налоге военном мы не станем говорить, так как все должны бы уже узнать, что думать о нем. Когда же постоянная армия не была средством держать народ в рабстве? И когда регулярная армия могла завоевать страну, если ее встречал вооруженный народ?

Но возьмите какой угодно налог, прямой или косвенный: на землю, на доходы и на потребление, чтобы заключать государственные долги или под предлогом уплаты их (потому что они ведь никогда не выплачиваются, а все растут да растут); возьмите налог для войны или для народного образования – разберите, к чему он нас ведет в конечном счете, и вас поразит громадная сила, могущество, которое мы передали нашим правителям.

Налог – самая удобная для богатых форма, чтобы держать народ в нищете. Он дает средство для разорения целых классов землевладельцев и промышленных рабочих, когда они, после ряда неслыханных усилий, добиваются небольшого улучшения своего благосостояния. В то же время он есть самый удобный способ для того, чтобы сделать правительство вечной монополией богатых. Наконец, он позволяет под благовидными предлогами подготовлять оружие, которое в один прекрасный день послужит для подавления народа, если он восстанет.

Как морское чудовище старинных сказок, он даст возможность опутывать все общество и направлять все усилия отдельных личностей к обогащению привилегированных классов и правительственной монополии.

И пока государство, вооруженное налогом, будет существовать, освобождение пролетариата не сможет совершиться никаким образом – ни путем реформ, ни путем революции. Потому что если революция не раздавит это чудище, то она сама будет им задушена; и в таком случае она сама окажется на службе у монополии, как это случилось с революцией 1793 г.

# Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам

Среди рабочих всего мира происходит в настоящее время глубокое движение, с целью объединить рабочих различных ремесел в обширные профессиональные союзы и положить основы обширных международных организаций, охватывающих как отдельные отрасли труда (углекопов, ткачей, нагрузчиков на доках и т.д.), так и национальные федерации рабочих – вне существующих политических партий, в том числе и социал-демократической.

Стремление восстановить Международный Союз Рабочих, ведущий прямую, непосредственную борьбу труда против капитала – не через Парламент, а непосредственно, всеми доступными рабочим, и одним рабочим, средствами, проявляется в настоящую минуту с новою, поразительною силою.

Рабочие Западной Европы и Америки начинают замечать, что социальная революция, которой они ждали в конце 60-х годов и ради которой они основали Интернационал, отдаляется все более и более, по мере того как дело борьбы Труда с Капиталом переходит в руки политических партий, которых и теория, и практика ведут только к Уничтожению революционной энергии пролетариев и, сохраняя имя

«классовой борьбы», только приучают рабочих мириться с эксплуатацией капиталистами.

Рабочие Западной Европы понимают, кроме того, что при первой попытке установления будущего строя, – будь то в деревнях среди крестьян, или в отдельном городе, или в области, объявивших коммуну, – дело организации коммунистической жизни и производства на общих началах непременно выпадет на долю рабочих союзов, которые одни могут взять на себя громадное дело перестройки промышленности в интересах всего общества.

Вследствие этого как в Западной Европе, так и в Соединенных Штатах Америки усиливается с каждым годом движение, так называемое синдикальное, которое состоит в том, что рабочие сплачиваются между собою в профессиональные союзы, с целью прямой борьбы, прямого воздействия (action directe) против капитализма и капиталистов.

Понимая всю важность такого движения, часть наших западноевропейских товарищей анархистов посвятили себя вполне за последние 10-15 лет этой организационной работе, и в настоящее время анархисты настолько заслужили доверие объединенных в синдикаты товарищей рабочих, что в латинских странах – Франции, Испании, Французской Швейцарии и отчасти в Италии – они являются уже серьезной революционной силой среди рабочих союзов.

В то время, как социал-демократы смотрят на рабочие профессиональные организации как на подспорье для политической борьбы, которую они ведут в парламентах за власть, анархисты смотрят на рабочие союзы как на ячейки будущего социального строя и как на могучее средство для подготовления такого общественного переворота, который не ограничивался бы одною переменою правления, a также перевернул бы современные формы хозяйственной жизни, то есть, распределение производимых богатств и способов их производства.

Организация рабочих в профессиональные союзы еще молода в России, но уже начинается серьезное движение для образования обширных рабочих организаций, и рабочие уже успели доказать свою силу.

Что такое понимание сил рабочих союзов – верное, уже доказывает опыт Русской Революции. Рабочее движение в январе 1905 года в Петербурге, всеобщие стачки в Польше в мае и всеобщая стачка в октябре того же года и крестьянские восстания, начавшиеся с 1904 года, уже оказались более могучими силами в русской революции, они больше подвинули дело русской революции, чем все остальные силы вместе взятые.

При этом они поставили русское революционное дело на новое основание.

То, что уже достигнуто русской революцией, есть дело не той или другой политической партии. Оно – плод самопожертвования, прежде всего рабочих масс. И уже вследствие этого есть полное основание надеяться, что русская революция не ограничится простою переменою формы правления, а сделает хотя первые шаги по пути экспроприации земли и обобществления промышленного капитала.

Для пробуждения среди рабочих и крестьян понимания их собственной силы, их решающего голоса в революции, и того, чего они могут достигнуть в своих интересах, – русские анархисты, если они поймут эту свою задачу, могут оказать громадную пользу.

С созывом Думы, в которой собираются принять деятельное участие державшиеся до сих пор революционной тактики русские социал-демократы и социалисты-революционеры, революционные силы начнут все более и более отвлекаться на созидание буржуазно-конституционного строя. И тут рабочим и крестьянским организациям предстоит выступить как сила, борющаяся за свои рабочие права и в виду достижения каких-нибудь действительных экономических результатов от теперешней революции.

Только то, что крестьянам и рабочим удастся осуществить теперь, во время революции – прямым действием, а не через парламент, – только то и будет достигнуто русскою революцией.

Ввиду этого на русских анархистах лежит великая обязанность. Пора теоретических рассуждений в отдельных маленьких группах прошла. Мы выработали свои идеалы и цели, мы сложились, как люди, воодушевленные общею целью и согласившиеся в общих чертах относительно способов действия. Но жизнь быстро идет вперед и требует от нас большего: гораздо большего даже, чем отдельные акты героизма в борьбе с капитализмом и его защитниками в правительстве. Она требует от нас деятельного вмешательства в жизнь крестьянских и рабочих масс.

Нам говорят иногда, что городских рабочих организуют социал-демократы, а крестьян организуют социалисты-раволюционеры. Но помимо того, что и та и другая партия захватили лишь незначительную часть рабочих и крестьянских масс – первые по преимуществу среди рабочих в западной полосе России, а вторьте среди крестьян в некоторых лишь губерниях России, – и что громаднейшие массы рабочих, как в Петербурге, так и в Москве, сорганизовались независимо от той или другой партии, – нужно помнить, что и те и другие организации имеют в виду особые цели. Как только в России утвердится народное представительство на более широких началах, они намерены окунуться в парламентскую деятельность. А это будет смертью революции, если крестьяне и рабочие дадут себя уговорить в том, чтобы ожидать изменения общих экономических условий от Парламента, а не от своих собственных действий.

Обязанность анархистов – быть среди рабочих и не давать политическим партиям эксплуатировать рабочее движение в пользу парламентского постепеновства. Им предстоит – проводить в рабочую среду революционную мысль, с тем, чтобы из крестьянских и рабочих союзов создать силу, которая могла бы сама приступить, на Деле и на месте, к планомерной массовой экспроприации.

На практике перед анархистами выступает всегда вопрос: вступать ли в рабочие союзы, уже существующие, или же стремиться создавать новые синдикаты, анархического характера?

Наши западноевропейские товарищи не проводят никакой определенной программы в этом отношении и в каждом отдельном случае руководятся данными места и времени, а также личными склонностями каждого из них. Некоторым товарищам удавалось создавать в Испании и во Франции, и даже в Лондоне, синдикаты, которые, хотя и не включали значительных масс рабочих данного ремесла, а ограничивались лишь небольшим числом их, – оказывали, однако, своим почином и активной деятельностью глубокое влияние на всех рабочих своего ремесла. Находясь всегда впереди, во всякой стачке, и выказывая организаторские способности, им удавалось приобретать серьезное влияние в своей среде и даже в федерациях синдикатов.

Другие вступали в существующие рабочие союзы и вскоре приобретали в них такое влияние, что становились вдохновителями своих товарищей по ремеслу, отвлекая их от политиканов, постоянно стремящихся наложить руку на ремесла, и вносили в рабочую среду революционную мысль.

Третьи, наконец, и это было большинство, в особенности в Испании, оставаясь членами анархических групп, работали над основанием беспартийных рабочих союзов и, заслужив доверие товарищей по ремеслу, достигали того, что эти рабочие союзы шли рука об руку с анархистами, поручали ведение своих профессиональных газет анархистам и, как показал опыт, оставались заодно с анархистами даже в такие минуты, когда преследования правительства доходили до крайних пределов.

Мы думаем, что не следует применять по этому вопросу резко определенного решения раз навсегда. Одно только можно сказать, что если рабочий союз требует от своих членов признания социал-демократической программы, то тут анархисту, конечно, делать нечего, и ему приходится основывать новые, хотя и меньшие свободные рабочие союзы того же ремесла.

Анархист, проникнутый сознанием, что рабочие союзы представляют собою силу будущей организации, а в настоящее революционное время уже заявили себя силою революционной, обыкновенно сам найдет, в связи с товарищами, ту форму деятельности среди рабочих союзов, которая наиболее согласна с его складом ума и темпераментом. Ему следует только никогда не терять из вида, что рабочие союзы не должны никогда быть орудием политических парламентских партий; что их назначение – прямая борьба с капиталом и его охранителями в государстве, а не компромисс с ними в Парламенте. Их цель не замазывать отношений между эксплуататорами-капиталистами и рабочими путем фиктивных уступок, а стремиться к уничтожению капитализма и к реорганизации политической жизни на основах соглашения между вольными рабочими союзами.

Имея эти цели всегда в виду – не для введения только в первые теоретические пункты программы, а для проведения в самой жизни, – анархисты, работающие в синдикатах, никогда не рискуют затеряться в них и обратиться в орудие политических буржуазных партий.

# Обращение к украинскому народу

Братья Украинцы,

Не посетуйте на меня за моё к вам обращение. Всю свою жизнь я не только стоял за право на самостоятельное развитие каждой народности, но считал, что в такой свободе и в возможности самостоятельного развития всех народностей лежит залог высшего развития для всего человечества.

Только тогда, когда каждая народность — большая или малая — получит возможность вполне свободного развития не только своего родного языка, своей литературы и художественного творчества, но и всех своих бытовых и хозяйственных особенностей, — только тогда развитие человечества выйдет на истинный путь.

Только тогда возможен будет полный расцвет лучших сил человеческой природы и ума. Только тогда будет человечество свободно творить новый строй жизни, ведущий к объединению людей, а не к разъединению.

Большую часть своей жизни я посвятил распространению этих воззваний, и только поэтому позволяю я себе обратиться к вам с братским словом. Я вполне понимаю, какие чувства должны были развиваться в Украинском народе по отношению к Российской Империи, когда всякая попытка распространить образование на вашем родном языке, снова оживить вашу литературу, задавленную владычеством Польского и Российского государств, или возродить исконные формы общественной жизни, рассматривались чиновниками русского царя, как политическое преступление; когда всякая попытка развивать свои бытовые особенности, или даже собственное понимание религии, преследовалась как попытка отложиться от России и присоединиться к её врагам.

Создание такого враждебного отношения к целому народу естественно порождало в вас враждебное чувство. Но, братья, с 17-го февраля нынешнего года новая полоса развития открылась перед всеми народностями, обитающими громадные равнины Восточной Европы.

В совершившемся у нас перевороте нет ничего случайного. Его первыми провозвестниками были декабристы 90 лет т\[ому\] н\[азад\]. Его продолжали подготовлять Петрашевцы, как только в Западной Европе совершилась революция 1848 года. А начиная с 1861 года поколение за поколением без перерыва шло в тюрьму, на каторгу, на смерть, чтобы расшатать и разрушить гнусный государственный строй. Сыновья и дочери Украины гибли на тех же эшафотах, в тех же тюрьмах, при тех же расстрелах, что и сыновья и дочери великороссов, кавказцев, поляков, латышей, татар, восставшие против царского гнёта. В этой борьбе различные народности, населяющие Россию и Сибирь, сплотились так же тесно, как Эльзас и Лотарингия сплотились с французским народом во время Великой революции.

Переворот 27 февраля не случайность. Революция в России развивалась и крепла столетие, и возврат к прежнему строю безусловно невозможен.

Месяцы, прожитые Россиею без центральной власти, здравый смысл, высказанный народом, само время, в которое мы живём, и, наконец, полный провал императорской централизованной власти в срединных империях — всё это делает возврат к прежнему угнетению народностей, классов и личностей совершенно неправдоподобным.

При этом все народы Европы вступают в новую полосу развития, как они вступили после Великой Французской Революции и, судя по всему, в эту новую жизнь широко войдёт в Европе начало республиканской федерации, составившее силу США и Канады.

Прежнее сосредоточение законодательной власти в руках сильного централизованного правительства отжило свой век. Вернуться к нему в России так же невозможно, как вернуться к самодержавию. Россия неизбежно должна будет перейти в федерацию народностей и областей, имеющих каждая своё широкое самоуправление и вместе с тем так же тесно сплочённых между собой, как республики Швейцарии, Штаты Северо-Американской Республики или провинции Канады. И тогда при таком федеральном строе народы Украины, Польши, Литвы, Финляндии, Кавказа, Сибири и т.д. смогут выступить на путь пышного расцвета их умственной и хозяйственной жизни. В этом нет и не может быть сомнения.

Но, братья украинцы, всякая Федерация представляет договор между несколькими областями или народностями, и в данном случае договор не может быть заключён без согласия русского народа и других народностей, входящих в состав России. Но до созыва Учредительного Собрания нет органа, который мог бы заключить такой договор. Поэтому правильным путём для Украинского народа было бы — до окончания войны отложить разрешение коренного вопроса о федеративном союзе. А тем временем провести в жизнь Права человека и гражданина, признанные демократическою Россиею, как основы её Великой Хартии Вольностей; провести их в образование, провести в жизнь свободное исповедание религий и положить начала освобождению труда, — ни в каком случае не прерывая федеративной связи с русским народом, и, конечно, избегая всего того, что могло бы нарушить в будущем добрые отношения между обоими народами.

При этом, позвольте сказать вам, братья, что всё, чему научил меня долгий жизненный опыт, ведёт к заключению, что самою сильною помехою тому расцвету народной жизни, которого мы все желаем, было бы образование независимых государств из народностей и областей, входящих в состав Российской Империи.

В таких государствах повторилось бы то, что мы видим в балканских государствах (отчасти и в скандинавских).

Слишком малые по сравнению с соседями, балканские государства стали, как вы знаете, добычей честолюбивых царьков, ищущих покровительства у соседних царей, которые вселяют им всякие завоевательные планы, втягивают их в войны, а тем временем грабят экономически народы этих малых государств.

В то время, как лучшие люди второй половины 19 века (в том числе М.А.Бакунин) проповедовали республиканскую федерацию, т.е. Балканские Соединённые Штаты, как зачаток Соединённых Штатов Европы, соседние императоры, конечно, всеми силами противодействовали такому решению Балканского вопроса. Они создали теперешнюю шахматную доску царьков, обращающих балканские народы в прислужников и рабочую силу для соседних монархий.

Каковы бы ни были политические планы и ошибки отдельных лиц, нельзя допустить мысль, чтобы большинство украинского народа, видя, каковы планы Германии и Австрии на порабощение — экономическое и политическое — русского народа, зная, каковы были последствия германо-австрийской победы на Востоке, и понимая, что такая победа была бы только началом новых притязаний на порабощение и русского, и украинского народа, и всех других народов, обитающих Россию, — нельзя допустить, чтобы, зная и предвидя всё это, мыслящие люди Украины не подумали о том, что нанести такой удар в такую минуту русскому народу было бы одним из тех преступлений, которые потом тяготят как проклятие на судьбе народа, совершившего такое преступление. Но она же знает, какой тяжёлой ценой за них расплачивались преступные народы.

Братья, не рвите вековой связи. С обновлённой Россией вы сможете жить по-братски. А сливая воедино устроительную работу жизни двух столь близких народов, вы достигнете великих результатов в мировом строительстве Свободы, Равенства и Братства.

# Политические права

Буржуазная пресса ежедневно твердит нам на все лады о значении политической свободы и «политических прав человека»: всеобщей подачи голосов, свободы выборов, свободы печати, союзов, собраний и т. д. и т. д.

«Зачем восставать, зачем прибегать к оружию, — говорит она, — когда у вас есть все эти права, а следовательно, и возможность произвести все необходимые реформы!» Оценим же эти пресловутые политические права с нашей точки зрения, т. е., с точки зрения того класса, который ничего не имеет, никем не управляет и у кого очень мало прав и слишком много обязанностей.

Мы не скажем, как это говорилось раньше, что политические права не имеют в наших глазах никакой цены. Мы прекрасно знаем, что со времен крепостного права и даже с прошлого века в этом отношении кое-что сделано. Французский рабочий уже не то существо, лишенное всяких человеческих прав, каким он был раньше, когда аристократия смотрела на него как на рабочую скотину; вне своей мастерской он считает себя равным всем остальным гражданам. Французского крестьянина нельзя сечь на улицах, как это делается еще в России. Бурными революциями и пролитой кровью народ завоевал себе некоторые личные права, умалять значение которых мы не хотим.

Но есть права и права, и надо уметь их различать; некоторые из них имеют реальное значение, другие же лишены его; кто смешивает, только обманывает народ. Есть права, как, например, равенство перед законом аристократа и крестьянина, телесная неприкосновенность каждого гражданина и т. п., которые достались народу после упорной борьбы и настолько дороги ему, что малейшая попытка нарушить их вызовет восстание. И есть такие права, как всеобщая подача голосов, свобода печати и т. п., к которым народ был всегда равнодушен, так как он чувствует, что эти права, защищая буржуазию от самовластия правительства и аристократии, служат орудием в руках господствующих классов для порабощения народа. Их даже нельзя назвать политическими правами, так как они не охраняют интересов народа; это только наш политический язык — жаргон, выработанный правящими классами исключительно для своих нужд, — величает их этим громким именем.

В самом деле, что такое политическое право, как не оружие для защиты независимости и свободы тех, которые сами не могут внушить уважения к этим своим правам? Каково его назначение, если оно не может дать свободы всем тем, которые должны ею обладать? Люди, подобные Гамбетта, Бисмарку и Гладстону, не нуждаются ни в свободе печати, ни в свободе собраний; они и так пишут все, что хотят, устраивают какие угодно собрания, исповедуют те учения, которые им больше по вкусу; они и так свободны. А если кому-нибудь и нужно дать эту свободу слова, печати и собраний, то только тем, которые сами не могут обеспечить себе этих прав и проводить в жизнь свои идеи, свои принципы. Таково происхождение всех политических прав.

Но в наше время даются ли эти права тем, кто в них нуждается?

Конечно, нет. Всеобщее избирательное право может до некоторой степени оградить буржуазию от злоупотреблений центральной власти, не заставляя ее прибегать к оружию. Оно может служить для умиротворения соперников, оспаривающих друг у друга власть, и удержать их от кровопролития. Но это право бессильно там, где надо низвергнуть или ограничить власть и уничтожить господство привилегированных. Прекрасное орудие для мирного разрешения недоразумений между правителями, какую оно может принести пользу подданным?

История отвечает нам на этот вопрос. — Пока буржуазия думала, что всеобщая подача голосов будет в руках народа оружием для борьбы с привилегированными классами, они всеми силами противилась ей. Когда же в 1848 году она поняла, что это право не только не грозит ее привилегиям, но даже не мешает ей властвовать над народом, она сразу ухватилась за него. Теперь буржуазия стала его ярой защитницей, так как она знает, что это лучшее средство, чтобы удержать в своих руках господство над массами.

То же самое относительно свободы печати. — Какой довод был самым убедительным в глазах буржуазии в пользу свободы печати? — Ее бессилие! Ее несостоятельность! «Когда-то, — говорит Жирарден, — сжигали колдунов, потому что имели глупость считать их всемогущими; теперь делают ту же глупость относительно печати. Но печать так же бессильна, как средневековые колдуны. И потому — долой преследования печати!» Вот что говорил когда-то Жирарден. А какой аргумент выставляет теперь буржуазия и защиту свободы печати? — «Посмотрите, — говорит она, — на Англию, Швейцарию, Соединенные Штаты. Там полная свобода печати, а между тем нигде так не развита эксплуатация, нигде так властно не царит капитал. Пусть нарождаются вредные течения. Мы всегда сумеем заглушить голос их органов, не прибегая даже к насилию. А если когда-нибудь, в момент возбуждения, революционная пресса и станет опасной, мы всегда успеем уничтожить ее под каким бы то ни было предлогом».

Насчет свободы собраний те же рассуждения.

«Дадим полную свободу собраний, — говорит буржуазия, — народ не смеет коснуться наших привилегий. Мы должны больше всего бояться тайных обществ, а публичные собрания лучшее средство, чтобы положить им конец. Если же в момент сильного возбуждения публичные собрания и стали бы опасными, мы всегда можем их воспретить, гак как в наших руках правительственная власть».

«Неприкосновенность жилищ? — Пожалуйста! Записывайте ее в кодексы, прокричите повсюду! — говорят хитрые буржуа. — Мы не имеем ни малейшего желания, чтобы агенты полиции тревожили нас у семейного очага. Но мы учредим тайную канцелярию, мы заселим страну агентами тайной полиции, мы составим списки неблагонадежных и будем зорко следить за ними. Когда же мы почуем, что опасность близка, плюнем на неприкосновенность, будем арестовывать людей в постелях, допрашивать их, обыскивать жилища. Не будем останавливаться ни перед чем и тех, кто посмеет слишком громко заявлять свои требования, упрячем в тюрьмы. Если же нас будут обвинять, скажем: „Что же делать, господа! На войне как на войне!“»

«Неприкосновенность корреспонденции? — Говорите всем, пишите, что корреспонденция неприкосновенна. Если начальник почтового отделения в глухой деревне из любопытства распечатает какое-нибудь письмо, лишите его тотчас же должности, кричите во всеуслышание: „Чудовище! Преступник!“ Остерегайтесь, чтобы те мелочи, которые мы сообщаем друг другу в письмах, не были разглашены. Но если вы нападете на след предумышленного заговора против наших привилегий, — тогда нечего стесняться: будем вскрывать все письма, учредим целый штат специальных чиновников, а протестующим скажем, как это сделал недавно при аплодисментах всего парламента один английский министр:

„Да, господа, с глубоким отвращением вскрываем мы письма, но что же делать, ведь отечество (вернее, аристократия и буржуазия) в опасности!“

Вот к чему сводится эта так называемая политическая свобода.

Свобода печати, свобода собраний, неприкосновенность жилищ и все остальные права признаются только до тех пор, пока народ не пользуется ими как орудием для борьбы с господствующими классами. Но как только он дерзнет посягнуть на привилегии буржуазии, все эти права выкидываются за борт.

Это вполне естественно. Неотъемлемы лишь те права, которые человек завоевал упорной борьбой и ради которых готов каждую минуту снова взяться за оружие.

Сейчас не секут на улицах Парижа, как это делается и Одессе, лишь потому, что позволь себе это правительство, народ растерзает своих палачей. Аристократы не прокладывают себе пути ударами, щедро раздаваемыми лакеями, лишь потому, что лакеи самодура, позволившего себе что-либо подобное, будут убиты на месте. Известное равенство существует сейчас на улицах и в общественных местах между рабочим и хозяином, потому что, благодаря предыдущим революциям, чувство собственного достоинства рабочего не позволит ему снести обиды со стороны хозяина. Писаные же законы тут ни при чем.

В современном обществе, разделенном на рабов и хозяев, не может существовать настоящей свободы; о ней не может быть и речи, пока будут эксплуататоры и эксплуатируемые, правители и подданные. Но из этого не следует, что до того дня, когда анархическая революция уничтожит нее социальные различия, мы согласны, чтоб печать была порабощена, как в Германии, свобода собраний преследуема, как в России, неприкосновенность личности пренебрегалась, как в Турции.

Какими бы рабами капитала мы ни были, мы хотим печатать все, что найдем нужным, собираться и организоваться по своей воле, и все это, главным образом, для того, чтоб как можно скорее свергнуть постыдное иго капитала.

Но пора понять, что не у конституционного правительства мы должны просить помощи. Не в кодексе законов, который может быть уничтожен по первому капризу правителей, мы должны искать защиты своих естественных прав. Только когда мы станем организованной силой, способной и пушить уважение к своим требованиям, мы сумеем постоять за свои права.

Захотим ли мы свободы печати, свободы слова, собраний, союзов — мы не должны просить их у парламента, не должны ждать от сената, как милостыни, издания соответствующего закона. Станем организованной силой, способной показать зубы каждому, дерзнувшему посягнуть на наши права; будем сильны, и никто по посмеет тогда запретить нам говорить, писать и собираться. В тот день, когда мы сумеем вселить единодушие в среду эксплуатируемых, в эту молчаливую, но грозную армию, объединенную одним желанием — приобрести и защищать свои права, никто не дерзнет оспаривать их у нас. Тогда и только тогда мы завоюем себе эти права, которые мы тщетно бы просили десятки нет у какого бы ни было конституционного правительства; тогда они будут принадлежать нам вернее, чем если бы их гарантировали писаные законы.

Прав не дают, их берут!

# Русская «конституция» и петергофская диктатура

Мы уже заметили в одном из предыдущих номеров, что за весь этот год в России существовало, и по сию пору существует, два правительства: одно явное, другое тайное. Явное, с «конституционными» заигрываниями, было назначено Николаем II для успокоения русского общества, для западной Европы, чтобы задобрить общественное мнение и иностранных банкиров. Другое же правительство, тайное, тоже назначенное самим Николаем II, существовало для того, чтобы втихомолку противодействовать всем либеральным уступкам и подготовлять возврат к старому порядку.

Так было целый год. Теперь же «тайное становится явным». Петергофский Двор сбрасывает с себя маску и, под прикрытием белого террора, возвращается к вполне самовластному хозяйничанью в России. На днях, одним почерком пера, они уничтожили у нас мирское, общинное землевладение, в угоду крупным землевладельцам, боярам и великим князьям, которым нужны дешевые, голодные рабочие, для обработки их громадных земель.

Когда всеобщая стачка разразилась в октябре 1905 года и петергофские самодержцы увидали, что вся Россия дружно поднимается против их своеволия, а Николай II не мог найти среди своих приближенных никого, кто бы решился рискнуть своей головой для спасения самодержавия, — он согласился на уступки. Он подписал манифест 17-го октября\[1\]. Он обещал торжественно, что без Думы новых законов вводить не будет, что своих приближенных он сделает ответственными перед выборными народа.

Но на эти уступки он шел нехотя, проклиная условия, вынудившие этот шаг. А потому, призывая Витте для проведения в жизнь «конституционных» начал, от тут же создал около себя другое правительство, тайное, которого назначение было парализовать все конституционные уступки и подготовить под шумок полный возврат к старому. Для вида, для выигрыша времени, было посажено «министерство», был назначен «премьер», был объявлен созыв Думы... Но позади всего этого был поставлен Трепов\[2\], поселенный в самом дворце, облеченный всеми полномочиями, с Жандармским управлением, Охраною и войсками, отданными в его распоряжение, и ему было поручено все эти уступки, все эти «свободы» свести на нет.

Теперь, после недавних разоблачений, нет никакого сомнения, что дело происходит именно так.

Нужно помнить, что большинство Двора, почти все великие князья и сам Николай II убеждены, что все эти «свободы» — ничто иное, как временные уступки. Это тяжелый сон, кошмар, который пройдет, и тогда все вернется в старое русло. В них твердо сидит эта вера, как сидела такая же вера в Людовике XVI, вплоть до той самой минуты, когда его взвели на эшафот. Его уже везли на казнь, а он все еще был уверен, что его ни за что не посмеют казнить и что все со временем «образуется» на старый лад.

Нужно также знать, что Николай II вовсе не тот безвольный человек, каким его изображает добродушная молва и услужливые английские корреспонденты. Впрочем, даже Стэд\[3\] уже на что услужливее — и тот писал лет пять тому назад: «При всем этом, Николай II очень упрям, и люди, знающие его, сравнивают его, в этом отношении, с Николаем Первым. В этом, когда-нибудь, все убедятся». Замечание это совершенно верно. Когда Николай II колеблется между своих советников и не знает, кого слушаться, его внутреннее «я», его личное сочувствие всегда стоит на стороне реакции.

Разные правительственные, сенатские и другие отчеты, обнародованные за последнее время, а также письмо Лопухина\[4\], дают теперь возможность восстановить способ действий тайного петергофского правительства; и в этом отношении заслуживает внимания свод этих отчетов, недавно напечатанный в Лондоне, в октябрьской книжке Quarterly Review, под заглавием: «Русское правительство и избиения». Автор этой работы, англичанин, пользовался, кроме уже опубликованных в России материалов (речь кн. Урусова\[5\], обвинительный акт против Минского губернатора ген. Курлова\[6\], отчет д. с. с. Савича\[7\] о Гомельском погроме, отчет члена Совета министров Фриша\[8\] о погроме в Белостоке и т. д.), также и некоторыми неизданными документами, а именно: докладом Витте царю о событиях 17, 18 и 19 июля 1905, «ревизионными отчетами» сенатора Турау о киевских событиях 18-20 окт. 1905, таким же отчетом сен. Кузьминского о погромах в Одессе в эти дни\[9\] и частным отчетом о них проф. Щепкина\[10\], а также дневником одного англичанина в Харькове, с 22 окт. по 8 ноября 1905, и свидетельствами некоторых членов самого правительства.

Свод этих данных отлично обрисовывает способ действия тайного петергофского правительства\[11\].

«Кто были эти тайные силы?» — спрашивает автор названной статьи, и отвечает так: — «Общественное мнение называет покойного Трепова, который, как комендант Петергофа, держал в своих руках все ходы в Петергофский дворец, графа Игнатьева, князя Путятина\[12\] и других сановников, находящихся в близком соприкосновении с императором. Великий князь Николай Николаевич\[13\] и, в меньшей мере, великий князь Владимир Александрович\[14\] считаются покровителями этой группы. Г. Рачковский\[15\], очевидно, — один из ее официальных агентов. Генерал Богданович\[16\], бывший полицейский, и г. Дубровин\[17\] — тайные распространители ее воззваний. Адмирал Дубасов\[18\], генерал Курлов и г. Нейдгардт\[19\] были главными местными исполнителями идей этой группы» (Quarterly Review, № 409, стр. 613).

Трепов, продолжает тот же автор, был вдохновителем главного своего агента, Рачковского, а также Комиссарова\[20\] — того жандармского ротмистра, который печатал призывы к погромам в здании жандармского управления (то же делал г. Шебеко\[21\] в Вильне) и брался устраивать погромы и убийства. — «Погром, говорил он, мы можем устроить всякий: против десяти тысяч, или против десятка человек, если нужно»: другими словами, — простое убийство, если прикажут. И этот Комиссаров пользовался такой протекцией при Дворе, что Витте не посмел требовать его смещения, и жандармы были так утомлены борьбою, что желали одного — чтобы политическая смута улеглась как-нибудь.

Из духовенства, говорит тот же автор, главными зачинщиками избиений были: Епископ Гермоген\[22\] в Саратове и епископ Никон в Москве, состоявший членом специально для этого организованного комитета; а Московский митрополит Владимир\[23\] читал об этом даже проповедь. Итак, великие князья, столпы реакции, пустившиеся в коммерцию, крупные землевладельцы и всякие грабители — вот из-за кого лилась кровь целый год. Вот истинные враги русского народа.

Интересно было бы знать, как к этому относится император, подписавший конституцию. Подробности неизвестны; но трудно думать, чтобы Трепов мог действовать, как он действовал, если бы он не имел поддержки самого Николая II. Во всяком случае, вот один факт. Когда одесский градоначальник, устроитель избиений и погромов, Нейдгардт, вынужден был в виду Сенатской ревизии, подать в отставку, Николай II захотел дать ему высшее назначение. Витте изложил в докладе, почему это было бы неудобно; но Николай надписал на этом докладе своей рукою: «Я знаю, что “общественное мнение возбуждено против г. Нейдгардта”. Но что же из того? Я назначаю его вице-губернатором в Нижний Новгород». Теперь Нейдгардт подвизается в Москве. Он идет в гору и конечно доберется до почета в самом петергофском дворце.

Одним словом, из целой массы официальных документов вполне ясно, что в придворных сферах, в самом царском дворце был составлен заговор, чтобы не дать утвердиться в России какой бы то ни было форме представительного правления, и что для этого было учреждено особое тайное правительство.

Существование этого заговора подтвердилось недавно и из другого источника. Никто иной, как князь Мещерский\[24\], писал об этом в «Гражданине», — газете, издающейся, как известно, в самом Петербурге. Известный консерватор прямо писал, что среди лиц высокопоставленных в придворных сферах был составлен заговор, чтобы погубить все конституционное дело в России и вернуть Россию к полному самодержавию. Их план был — вызвать восстание, утопить его в крови, и этим «сделать Думу мертворожденною, так, чтобы вернуться к старому порядку».

Князь Мещерский — старый реакционер, работавший уже в шестидесятых годах, чтобы удавить реформы Александра Второго; но даже он «с ужасом» говорит об этом плане заговорщиков. — «Несколько крупных сановников в Петербурге признались мне в этом», — писал он в «Гражданине».

Заговорщики не теряли времени. Едва был подписан манифест 17-го октября, как их доверенный, генерал Трепов, выпустил свой манифест, посильнее царского: — «Патронов не жалеть!» И во все концы России сейчас же полетели гонцы с приказом, — воспользоваться шумными манифестациями толпы, праздновавшей первый луч свободы, и организовать избиения, расстрелы толпы.

Утопить конституцию в крови, таков был план заговорщиков. Так и поступали их подчиненные. — «Крови! побольше крови!» шел приказ сверху. «Погромов, зверств!» — чтобы мирные люди ужаснулись такой свободы и захотели назад, под власть петергофского двора!

Таков был дьявольский, адский план этих злодеев. Мы понимаем князя Мещерского. Даже он, старый столп реакции, пришел в ужас, когда узнал, на чем заговорщики петергофского Двора строили свои планы: на реках крови, пролитых по всей России.

Сомнений теперь быть не может. Отчет сенатора Турау об избиениях в Киеве, тотчас после объявления манифеста, ясно доказывает, что они были устроены по приказу из Петербурга. То же самое явствует из отчета другого сенатора, Кузьминского, об избиениях в Одессе и из отчета очевидца, профессора Щепкина.

То же самое было, наконец, в Харькове, Ревеле, Минске, в Лодзи, Вильне, Белостоке, Тифлисе, Николаеве, Александровске и других городах.

Везде агенты петергофских заговорщиков, посланные Треповым, Дурново\[25\], Рачковским, — везде жандармские офицеры, сыщики сыскного отделения, а не то и просто любители грабежа, распространяли печатанные на казенные деньги, в домах жандармского управления, тайные прокламации, призывавшие к избиению интеллигентов, а в Западном крае — евреев. Везде агенты тайного петергофского правительства вооружали группы грабителей казенными кинжалами, револьверами и казенными бомбами, и производили погромы и убийства, сопровождавшиеся такими зверствами, в которых русский народ никогда раньше не был повинен. Еще бы! эти зверства, мы теперь знаем, шли из Петергофа. Их требовали заговорщики.

И эти господа — эти ненавистники всего хорошего и честного на свете, эти люди, которым все, все ненавистно в России, кроме денег, выколачиваемых у русского мужика, эти господа, назвавшиеся «русскими людьми», смели обвинять русский народ, выставляя его зверем перед образованными странами... «Какой, однако, зверь, ваш русский народ, чтобы доходить до таких жестокостей!» — говорили нам англичане, французы...

И теперь оказывается, что это наши петергофские придворные заговорщики устраивали все зверства; они подбирали для них самых озверелых людей, они взвинчивали их обманом, они пользовались их темнотой, они одурманивали их ложью, а потом сами же ругали их скотами, зверьми, как Мефистофель\[26\] ругает в кабаке им же одурманенных пьяниц!..

Так вот на какие средства пустились эти господа, чтобы сохранить за собою право бесконтрольно грабить тот самый русский народ, который пухнет теперь с голода в 25-и губерниях, после того, как вынес на себе всю тягость их безумной войны, их пошлой неспособности, их самодурного управления и их звериной жестокости.

Маски долой! В революции надо избегать иллюзий. Нужно знать, кто действительные и действующие враги народа, — и действовать сообразно.

**П. Кропоткин.**

**Р. S.** Именно теперь, когда выяснилась жалкая роль, предназначенная Думе в «пожалованной» конституции, — мы узнаем, что партии, доныне называвшие себя революционными, т. е. социал-демократы, Бунд, часть социалистов-революционеров, Кавказские федералисты, польская, латышская, народно-социалистическая партия, решили принять участие в выборах в новую Думу.. Поломавшись во время прошлых выборов, они теперь не утерпели и решили разыграть в Таврическом дворце\[27\] роль, назначенную им петергофскими царедворцами. Мы понимаем, что буржуа, не дерзающие быть революционерами, идут в Думу. Их цель — вырвать у Двора хоть часть его власти, когда народ будет разрушать эту власть. Но, чтобы честный революционер, тем более, если он действительный социалист, добивался попасть в Думу, это — ложь, это — самообман, это — измена народному делу.

Революционер должен знать, что не Дума может вырвать власть у Двора. Вырвать ее может — всегда, везде вырывал — только народ, только силою. А потому, место революционера — не в Думе, не в избирательных комитетах, не в избирательном торгашестве «блоков». Его место — среди народа, на великой, необходимой работе подготовления широкого, могучего, массового революционного движения, которое не только сметет самодержавие, но и двинет Россию на путь социальной революции. Сидеть же в Думе и готовить революцию — нельзя, и они это знают.

Лопухин Алексей Александрович (1864-1928) — директор Департамента полиции с 9 мая 1902 г. по 4 марта 1905 г. Из дворян, окончил юридический факультет Московского университета, кандидат правоведения, с 1886 г. служил по судебному ведомству. В 1896 г. поступил на службу в Министерство юстиции, с 1889 г. — прокурор Московского окружного суда, с 9 мая 1902 г. — и. о. директора Департамента полиции; с 6 мая 1903 г. — директор Департамента полиции.

### Примечания

\[1\] В Манифесте 17 октября 1905 г. было обещано «даровать» народу «незыблемые основы гражданской свободы», неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и союзов; привлечь («в меру возможности») к выборам в Государственную Думу те слои населения, которые были лишены избирательных прав (рабочие, городская интеллигенция); признать Думу законодательным органом, без одобрения которого никакой закон не может войти в силу. 21 октября правительство объявило политическую амнистию, была отменена предварительная цензура печати (24 ноября 1905 г. и 26 апреля 1906 г.).

\[2\] Трепов Дмитрий Федорович (1855-1906) — генерал-майор (1900). Окончил Пажеский корпус, служил в лейб-гвардии в конном полку. С 1896 г. московский обер-полицмейстер. Поддерживал идеи «полицейского социализма». С 11 января 1905 г. петербургский генерал-губернатор с весьма широкими полномочиями, с апреля 1905 г. товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией и командующий отдельным корпусом жандармов, с октября — дворцовый комендант.

\[3\] Стэд (Stead) Вильям-Томас (1849-1912) — английский публицист, был приказчиком в магазине, но скоро сделался журналистом; в 1871 г. начал издавать «Northern Echo», в 1883 г. стал главным редактором распространенной радикальной газеты «Pall Mall Gazette», которую покинул в начале 1890 г. и основал ежемесячный дешевый иллюстрированный журнал «Review of Reviews». По политическим воззрениям Стэд приближался к радикалам. В 1905 г. совершил поездку по России, во время которой при покровительстве Министерства внутренних дел читал в разных городах лекции, посвященные России; в то же время писал в английских газетах и журналах статьи о России.

\[4\] В письме А. А. Лопухина к председателю Совета Министров П. А. Столыпину сообщалось о якобы готовившемся в Петербурге в ноябре 1905 г. погроме, о том, что только благодаря энергичной деятельности Совета рабочих депутатов его удалось предотвратить. Письмо Лопухина произвело сенсацию в общественных кругах России. Оно было зачитано в отрывках защитником Грузенбергом на процессе Петербургского Совета рабочих депутатов.

\[5\] Урусов Александр Петрович (1850 \[по др. данным 1851\]—1914) — князь, член II—IV Государственной Думы от Тульской губ. (фракция октябристов и умеренно правых).

\[6\] Курлов Павел Григорьевич (1860-1923) — генерал-лейтенант, с 1903 г. курский вице-губернатор; с 1905 г. минский губернатор; с 1906 г. член совета министра внутренних дел; в апреле-августе 1907 г. и. о. вице-директора Департамента полиции; с 1907 г. начальник Главного тюремного управления; с 1909 г. товарищ министра внутренних дел, заведующий полицией, командир отдельного корпуса жандармов. После убийства П. А. Столыпина отправлен в отставку и привлечен к суду. В 1914 г. особо уполномоченный по гражданскому управлению Прибалтикой. В 1916 г. в течение двух месяцев находился на должности товарища министра внутренних дел. После Февральской революции был арестован Временным правительством; освобожден. В 1918 г. эмигрировал.

\[7\] Савич Никанор Васильевич (1869-1942) — общественный деятель. После окончания физико-математического факультета Новороссийского университета жил в своем имении, был уездным и губернским земским гласным. Депутат III и IV Дум от Харьковской губ., октябрист; после раскола фракции вошел в думскую фракцию земцев-октябристов. Товарищ председателя комиссии государственной обороны (с 1912 г. — комиссия по военным и морским делам), в Думе считался специалистом по военным вопросам. С августа 1915 г. член Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства. 28 февраля 1917 г. назначен комиссаром Временного комитета Государственной Думы в Военное и Морское министерство. В мае 1918 г. уехал из Петрограда на Украину.

\[8\] Фриш Эдуард Васильевич (1833-1907) — государственный деятель. Образование получил в Училище правоведения. С 1876 по 1883 г. — товарищ министра юстиции, затем до 1893 г. главноуправляющий кодификационным отделом при Государственном Совете. С 1897 г. — председатель департамента гражданских и духовных дел Государственного Совета, а с 1900 г. — департамента законов. С 1906 г. — председатель Государственного Совета.

\[9\] Отчеты сенаторов Кузьминского Александра Михайловича (1845-1917) и Турау Евгения Федоровича (1845-1917) см.: Кузьминский А. М., Турау Е. Ф. Киевский и Одесский погромы в отчетах сенаторов Турау и Кузьминского. СПб., \[1907\].

\[10\] Щепкин Евгений Николаевич (1860-1920) — историк, педагог и общественный деятель. Внук актера М. С. Щепкина. Окончил Московский университет (1883) и был оставлен при кафедре всеобщей истории; с 1892 г. приват-доцент. С 1898 г. профессор Новороссийского университета (Одесса). Участник либерального движения начала XX в.; член I Государственной Думы от кадетской фракции. За подписание Выборгского воззвания в 1906 г. уволен со службы; преподавал в частных учебных заведениях Одессы. После Февральской революции 1917 г. вернулся в Новороссийский университет, примыкал к партии бороть- бистов.

\[11\] Весьма желательно было бы, чтобы такой же свод был сделан на основании официальных для России, для распространения в миллионах экземпляров. Письмо Лопухина, обнародованное с тех пор, еще лучше обрисовывает способ действия тайного, «душевного» петергофского правительства.

\[12\] Путятин Михаил Сергеевич (1861-1938) — князь, генерал-майор свиты его Императорского величества. В 1911-1917 гг. — начальник Царскосельского дворцового управления.

\[13\] Николай Николаевич (Младший) (1856-1929) — великий князь, сын Николая Николаевича (Старшего), генерал-адъютант (1894), генерал от кавалерии (1901). В 1895-1905 гг. — генерал-инспектор кавалерии. В 1905-1914 гг. командующий войсками гвардии и Петербургского военного округа и одновременно в 1905-1908 гг. председатель Совета государственной обороны. Во время Первой мировой войны 1914— 1918 гг. с 20 июля 1914 г. по 23 августа 1915 г. верховный главнокомандующий. Смещен по настоянию императрицы Александры Федоровны, опасавшейся усиления его влияния. С августа 1915 г. по 2 марта 1917 г. главнокомандующий войсками Кавказского фронта. 2 марта 1917 г. Николай II при отречении назначил Николая Николаевича верховным главнокомандующим, но ему пришлось под давлением Советов и Временного правительства отказаться от этой должности. Эмигрировал из Крыма в марте 1919 г. в Италию, а затем во Францию. Среди белой эмиграции считался одним из претендентов на российский престол.

\[14\] Владимир Александрович (1847-1909) — великий князь, третий сын Александра II, генерал от инфантерии, генерал-адъютант, член Государственного Совета, сенатор, Президент Академии художеств, почетный член Академии наук и Михайловской артиллерийской академии. Участник русско-турецкой войны 1877-1878 гг. (командир 12-го армейского корпуса). 2 марта 1881 г. был назначен командующим, а 14 августа 1884 г. — главнокомандующим войсками гвардии и Петербургским военным округом, находился на этой должности почти 24 года (до 26 октября 1905 г.).

\[15\] Рачковский Петр Иванович (1853-1910) — заведующий заграничной агентурой Департамента полиции (1885-1902). Вследствие отрицательного к нему отношения министра внутренних дел В. К. Плеве был отозван из Парижа и отправлен в отставку. В 1905 г. привлечен к работе в Департаменте полиции, выезжал в декабре 1905 г. в Москву, где руководил арестами участников вооруженного восстания. В 1906 г. вышел в отставку и к политической деятельности не возвращался.

\[16\] Богданович Евгений Васиильевич (1829-1914) — военный, политический и церковный деятель, генерал-лейтенант. Свою службу начинал в качестве гардемарина (1843), а затем мичмана (1846) на Черноморском флоте. С 1851 г. — прапорщик-адъютант при новороссийском генерал-губернаторе. Сделал карьеру в Министерстве внутренних дел, где занимался организацией пожарных команд в России, основал школу брандмейстеров и общество «Голубого Креста», которое работало с Императорским российским пожарным обществом. Долгое время, находясь на службе в Министерстве внутренних дел, занимался изучением фактов, связанных с причинами революционных волнений в обществе. 25 марта 1888 г. произведен в тайные советники и назначен членом совета министра внутренних дел. Убеждения Богдановича были православно-монархическими и консервативными. Он был автором ряда работ религиозно-нравственного и патриотического содержания.

\[17\] Дубровин Александр Иванович (1855-1918) — один из лидеров правомонархического движения в России, врач по профессии. В 1905 г. основал и возглавил Союз русского народа, создал газету «Русское знамя», организовал выпуск листовок и брошюр националистического толка. После раскола Союза русского народа возглавил т. н. Дубровинский Союз русского народа. После Февральской революции был заключен в Петропавловскую крепость. После Октябрьской революции вновь арестован (1918) и расстрелян.

\[18\] Дубасов Федор Васильевич (1845-1912) — генерал-адъютант (1905), адмирал (1906). Участник русско-турецкой войны 1877-1878 гг. В 1897-1899 гг. командующий Тихоокеанской эскадрой. В 1901- 1905 гг. председатель Морского технического комитета. В 1905 г. руководил подавлением крестьянских выступлений в Черниговской, Полтавской, Курской губерниях. Московский генерал-губернатор с ноября 1905 г. по июль 1906 г., руководил подавлением московского восстания в декабре 1905 г. 2 декабря 1906 г. на Дубасова было произведено покушение членами Летучего боевого отряда эсеровской партии Березиным и Воробьевым в Таврическом саду (Петербург). С 1906 г. член Государственного Совета. С 1907 г. член Совета государственной обороны.

\[19\] Нейдгардт Алексей Борисович (1863-1918) — политический и государственный деятель. С 1890 г. — земский начальник. С 1897 г. — нижегородский губернский предводитель дворянства (до 1917 г.), почетный мировой судья Княгининского уезда Нижегородской губернии. С 30 июля 1905 г. по 5 января 1906 г. — екатеринославский губернатор. Уволен в отставку по болезни с причислением к Министерству внутренних дел. С 1906 г. — член Постоянного совета дворянских обществ; член Государственного Совета от Нижегородского губернского земского собрания (до 1915). Первоначально входил в Группу центра, в 1911 г. организовал и возглавил Группу правого центра. С 1915 г. — член Государственного Совета по назначению. С 1911 г. — председатель Комитета для оказания временной помощи пострадавшим от военных бедствий, входил в состав Верховного Совета по призрению семей лиц, призванных на войну, а также семей раненых и павших воинов. Придерживался последовательно монархических взглядов. 7 июня 1918 г. был арестован за протест против закрытия православных храмов, монастырей и конфискации церковного имущества, обвинен в призыве к контрреволюционной деятельности и расстрелян.

\[20\] Комиссаров Михаил Степанович (1870-1933) — жандармский офицер. С 1904 г. возглавлял образованное при Департаменте полиции Секретное отделение по наблюдению за иностранными посольствами и военными агентами; в 1909-1915 гг. — начальник Енисейского, Пермского, Саратовского, Вятского ГЖУ; с 1915 г. — начальник Варшавского ГЖУ. В 1916 г. — градоначальник в Ростове-на-Дону, в том же году был уволен в отставку в чине генерал-майора.

\[21\] Возможно: Шебеко Николай Игнатьевич (1834-1904) — член Государственного Совета, генерал от кавалерии, либо Шебеко Вадим Николаевич — генерал-майор свиты, саратовский вице-губернатор, гродненский губернатор; с 17 февраля 1916 г. — московский градоначальник.

\[22\] Гермоген (Долганов Георгий Ефремович) (1858-1918) — епископ саратовский (1903-1912), член Святейшего Синода (1911-1912). В начале 1906 г. в Саратове, с благословения Гермогена, была основана монархическая партия, с его же благословения она была преобразована в местное отделение Союза русского народа. Гермоген вместе с иеромонахом Илиодором (Труфановым) участвовал в интриге против Григория Распутина. Смещен с должности в 1912 г., отправлен в Жировицкий монастырь, откуда отпущен на покой в Николо-Угрешский монастырь под Москвой, после отречения Николая II — епископ тобольский и сибирский, морально поддерживал царскую семью во время заключения в Тобольске, утоплен большевиками.

\[23\] Владимир (в миру Богоявленский Василий Никифорович) (1848— 1918) — духовный писатель и проповедник. Окончил Киевскую Духовную академию, был епископом старорусским, викарием новгородской епархии, епископом самарским и ставропольским, экзархом Грузии; с 1898 г. — митрополит Московский. В октябре 1905 г. распорядился прочитать во всех московских церквах составленное при его участии слово (проповедь) «Что нам делать в эти тревожные наши дни?», в котором повествуется о преступных антихристианских замыслах составителей Сионских протоколов. Сам владыка выступил с этим словом в Успенском соборе Московского Кремля. 25 января 1918 г. расстрелян большевиками.

\[24\] Мещерский Владимир Петрович (1839-1914) — князь, писатель и публицист. Начал печататься с I860 г. в «Северной пчеле», «Московских ведомостях», «Русском вестнике». Выступал как против революционного движения, так и против либеральных реформ. Близок к придворным и правительственным кругам, которые субсидировали его издания — «Гражданин» (1872-1914), «Добро» (1881), «Дружеские речи» (1905).

\[25\] Дурново Петр Николаевич (1843-1915) — государственный деятель, из дворян Московской губ. В прокурорском надзоре с 1870 г. (Владимир, Москва, Рыбинск, Киев); с 1881 г. — управляющий судебным отделом Департамента полиции; директор Департамента полиции (1884-1893); товарищ министра внутренних дел (1900-1903); начальник управления почт и телеграфов (1903-1905); министр внутренних дел (октябрь 1905 — апрель 1906); действительный тайный советник (с 1 января 1906); с апреля 1906 г. — статс-секретарь. Член Государственного Совета по назначению (1906-1915), лидер Группы правых.

\[26\] Мефистофель (Mephistopheles, Mephostophilis, Mephistophilus, возможно, греч. происхождения — «ненавидящий свет», от гае — не, phos — свет и philos — любящий; по др. версии, др.-евр. происхождения — от mephiz — разрушитель и tophel — лжец) — наименование одного из духов зла, демона, черта, беса, дьявола, чаще всего, по преданию, падшего ангела, сатаны.

\[27\] Таврический дворец в Петербурге построен в 1783 г. архитектором И. Е. Старовым по приказу императрицы Екатерины II, которая подарила его «герою Тавриды» кн. Г. А. Потемкину. В 1906-1917 гг. здесь проходили заседания Государственной Думы.

# Федерация - как путь к объединению

Идея о необходимости перехода для России к федеративному строю давно уже зреет в умах наших передовых людей; и как идея Российской федеральной республики, по образцу Северо-Американских Соединенных Штатов, проходит в России непрерывною нитью с начала 19-го века. Она выражена была Муравьёвым\[1\]\* среди декабристов и от них перешла к петрашевцам, к Чернышевскому, к Бакунину и к народникам семидесятых годов.

Но параллельно с этим течением мысли у нас шло, как всем известно, и другое, — течение централистское, нашедшее свое выражение у декабриста Пестеля\[2\]\* и с тех пор поддержанное целым рядом публицистов и, конечно, самодержавным правительством и его сторонниками.

К каким плачевным результатам привело это течение, мы видим теперь.

Уже с тех пор, как Александр III и его преемник, оба присягнувшие на верность Финляндской Конституции\[3\], начали систематически уничтожать ее; с тех пор, как тот и другой, подражая Пруссии, стали все более и более угнетать население Польши\[4\], запрещая даже ксендзам преподавать католическую веру в школах и поручая это русским учителям истории и географии; с тех пор, как при Николае II стали уничтожать последние следы автономии Грузии, истреблять Имеретию\[5\]\* и Гурию\[6\]\* после движений 1905- года, натравливать в Закавказье татар и армян, устраивать погром евреев и преследовать украинцев, я с ужасом спрашивал себя: — «Что же они делают! Какое безумие! Начнись война с Германией, Финляндия, Польша, а, может быть и Кавказ, станут врагом России и пособниками ее врагов!»

Увы, так и случилось. Совершенно естественно вследствие этого, что теперь растет мысль о необходимости для русского народа безусловно отказаться от стремления к преобладанию над окружающими его народностями. Всё яснее становится невозможность управлять из одного центра ста восьмьюдесятью миллионами людей, расселившимися по чрезвычайно разнообразной территории, гораздо большей, чем вся Европа. Всё яснее становится сознание, что истинная творческая сила этих миллионов людей вполне проявится только тогда, когда они почувствуют полную свободу вырабатывать свои бытовые особенности и строить свою жизнь сообразно со своими стремлениями, физическими особенностями своей территории и со своим историческим прошлым. Таким образом, мысль о федеративном союзе областей и народов, входивших в состав Российской Империи, быстро растет среди мыслящих людей. Мало того, — нарождается сознание, что только путем федеративного договора и союза может установиться единение, без которого равнины России рискуют обратиться в яблоко раздора между ее воинственными соседями, настоящими и будущими.

Что в этом направлении лежит действительный путь к объединению разнородных элементов, из которых сложилась Российская Империя, доказательством служит вся история новейших времен. Она полна примерами того, как федерация вела к объединению и как противоположный путь централизации вел к раздору и распадению. Вот несколько таких примеров.

Британская Империя дает нам особенно поразительный урок. В ней испробовали два пути: федерацию и централизацию, и результаты обеих налицо. Своим колониям в Канаде, Австралии и Южной Африке английский народ, следуя импульсу, данному ему либеральной партией, дал полную свободу, не только самоуправления местного, но и самоуправления политического, со своими законодательными палатами, своими финансами, коммерческими трактатами и войском. И в результате оказалось, что эти колонии не только блестяще развились экономически, но в ту минуту, когда для Англии наступило тяжелое время, они с любовью поспешили принести тяжелые жертвы, чтобы придти на помощь своей метрополии, как старшей сестре или матери. Точно такими же чувствами оказались воодушевлены мелкие самоуправляющиеся острова Джерсей\[7\], Гернзей\[8\] и Мэн\[9\]\*, которые настолько независимы в своей внутренней жизни, что в землевладении сохраняют до сих пор древненорманское обычное право, а в отношениях с иностранными государствами не допускают даже тех ввозных пошлин, которые удержались в Англии. Автономия, близкая к независимости, и федеративная связь оказались, таким образом, самым прочным способом объединения.

И рядом с этим — такой контраст в Ирландии, пробывшей весь девятнадцатый век под «твердою властью» «Дублинского замка»\[10\], т. е. под управлением генерал-губернаторов, взамен своего парламента и своей внутренней организации! Весь девятнадцатый век в Исландии шло обнищание населения, у которого отнимали его общинные земли, отдавая их «абсентеистам — помещикам»\[11\], т. е. господам, которые даже не живут на острове, а стараются присоединиться к государственному управлению, в то время, как в корень разоренные крестьяне мрут с голода или, несмотря на свое трудолюбие, доходят до такой нищеты, какой я нигде не видел раньше, кроме России. Мало того, как выразился однажды известный издатель Джемс Ноульз\[12\]\*, англичане, — люди римского права, совершенно не понимают ирландцев — людей обычного права, и совершенно неспособны управлять ими.

Вследствие этого Англия, — и все время от Наполеона 1-го вплоть до настоящей войны, имеет в Ирландии врагов, готовых соединяться с ее врагами для вооруженного восстания. И если в Ирландии не случилось того, что случилось у нас с Финляндией и Украиной, то только потому, что со времен Гладстона\[13\]\* в либеральной партии Англии нашлись люди, которые сами заразились «идеями обычного права», поняли, что земельные законы Ирландии требуют коренного изменения в интересах крестьян и отказались от желания управлять Ирландией и, таким образом, пробудили среди ирландцев надежду скорого освобождения.

Подобное же явление мы видим и в Соединенных Штатах в их отношениях к Кубе\[14\], с одной стороны, и к Филиппинским Островам\[15\], с другой. В 1898 году Соединенные Штаты помогли Кубе освободиться от действительно невыносимого ига испанцев и тотчас же они не замедлили признать освобожденную Кубу автономной республикой, под своим протекторатом. Сперва Куба оставалась под военным управлением Соединенных Штатов, но с 1909 года она стала уже совершенно независимой, и взаимные отношения между нею и Соединенными Штатами установились самые дружеские.

Наоборот, введенное в заблуждение первым американским губернатором, посланным на Филиппинские Острова после их освобождения от Испании в 1898 году, правительство Соединенных Штатов не решилось дать жителям этих островов полного самоуправления. Оно оставило их под управлением католических монахов и силою удерживало это правительство. Отсюда развилось недовольство, кончившееся восстанием Агвинальдо\[16\]\*. Теперь Соединенные Штаты поняли ошибку правителей. Филиппинским Островам дано полное самоуправление и широко поставлено народное образование; и с тех пор отношения между населением островов и Штатами стали настолько дружественными, что филиппинцы составили армию из 25 000 добровольцев, которые войдут в состав американской армии, и Агвинальдо, бывший вождь восстания, послал своего сына в лагерь для подготовки офицеров этой армии.

Мало того. Федеративные отношения колоний Англии к метрополии помогли колониям собрать в могучие федерации их разрозненные провинции, раньше не имевшие и не желавшие иметь никакой связи между собой. Так составилась Канадская федерация\[17\]\* из таких разнородных элементов, как французская Канада, с населением, стоящим на уровне французского дореволюционного крестьянства, промышленной средней Канады, заселенной преимущественно шотландцами, степной западной Канады с ее смешанным населением из американцев, русских духоборов, менонитов, шведов, галичан и т. д. и, наконец, Тихо-Океанской Канады, преимущественно английского происхождения. И все в Канаде понимают, что если бы не составилась эта федерация, то распадение Канады на части и гражданская война между ними были бы неизбежны. То же самое совершилось в Австралии и даже в Южной Америке, несмотря на нелепую и варварскую Бурскую войну\[18\]\*.

У нас, дома, мы имеем, наконец, примеры Сибири, Финляндии и Грузии.

Когда я был в Сибири, с 1862 по 1867 год, я близко присмотрелся к последствиям управления Сибирью из Петербурга. Мысль Сперанского\[19\]\*, когда он вырабатывал план административного управления Сибирью, была — дать каждой губернии и генерал-губернаторству Советы, составленные из представителей всех ведомств — юстиции, финансов, просвещения, военного и т. д. Эти Советы должны были решать местные дела, и только более важные из них генерал-губернатор пересылал со своими соображениями на утверждение в Петербург. Так создавались уже зачатки самоуправления. Но из благих намерений Сперанского, конечно, ничего не вышло.

Сам он скоро попал в немилость, а петербургские чиновники, как водится, ничего не выпускали из своих рук и в результате, безусловно, всё стали решать в петербургских канцеляриях. Нечего рассказывать, как, при каких условиях шло управление Сибирью, и как все реформы, не интересовавшие петербургских чиновников, клались под сукно на десятки лет.

Так шло до последнего времени. Так идет и теперь. Централизация — язва не только самодержавия. Она губила и губит колонии Франции и Германии, тогда как рядом с ними процветают те колонии Англии, которые пользуются широкою автономией, переходящей понемногу в федерацию.

Наконец, самый ужасный пример представляет Финляндия. В 1871 году, изъездив и отчасти исходив — как геолог, значительную часть Финляндии и близко познакомившись для моих геологических работ с ее управлениями: железнодорожным, землемерным и каналов, я не мог налюбоваться работами, выполняемыми во всех областях, этою бедною по природе страною, с ее скромными бюджетами и более чем скромным жалованием чиновников. И я не мог нарадоваться любви к своей стране, которой проникнуты были все эти работы.

В ту пору Финляндия имела свои железные дороги, которые выстроены были ею самой очень давно, свою почту и телеграф, свои финансы (в превосходном положении), свой государственный долг (очень небольшой), свои ввозные пошли и свою армию.

К русским в Финляндии, особенно в восточной ее части, не было особой любви, — память о войнах с Россией в начале 19-го века и об отказе Николая I признать финскую конституцию еще была свежа, но Александра ll-го любили, особенно в Гельсингфорсе, и когда началась война 1878 года с Турцией, финляндская армия (восемь стрелковых батальонов) с увлечением пошла в бой и всё время отличалась на полях битв. Ничего не осталось от этого после того, как Александр III, поощряемый Катковской партией московских фабрикантов, и Николай II, наставляемый иезуитом Победоносцевым, уничтожили автономию Финляндии и даже наложили руку на преподавание в ее университетах.

Мало того. Вследствие стеснений в университетах, тысячи финских юношей поехали учиться в германские университеты, — в результате теперь в рядах белогвардейцев они завоевывают Финляндию для Германии!

### Примечания

\[1\] Муравьев Никита Михайлович (1796-1843) — декабрист, капитан гвардии (1825). Учился в Московском университете; с 1813 г. на военной службе. Участвовал в заграничных походах русской армии 1813-1814 г. (в сражениях под Дрезденом, Лейпцигом и др.). Затем жил в Париже. Один из создателей в 1816 г. тайной организации декабристов «Союза спасения». В 1820 г. в «Союзе благоденствия» высказался за введение в России республиканского правления. После роспуска «Союза благоденствия» в 1821 г. — член Верховной думы и правитель Северного общества декабристов. Одновременно был избран членом директории Южного общества декабристов. Автор проекта конституции будущего русского государства. В декабре 1825 г. арестован и заключен в Петропавловскую крепость. Верховным уголовным судом осужден (смертная казнь заменена 20-летней каторгой). Каторгу отбывал в Нерчинских рудниках, в 1835 г. переведен на поселение в Иркутскую губ., где и умер.

\[2\] Пестель Павел Иванович (1793-1826) — декабрист, полковник. В 1805-1809 гг. учился в Дрездене, в 1810-1811 гг. в Пажеском корпусе, откуда выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Литовский полк. Участник Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813-1814 гг. В 1816 г. вступил в «Союз спасения», был основным автором его устава. В 1818 г. организовал в Тульчине (на Украине) управу «Союза благоденствия». Добился принятия членами Союза республиканской программы; обосновывал необходимость цареубийства, уничтожения всех членов императорской фамилии. В марте 1821 г. создал и возглавил Южное общество декабристов. Стремился к слиянию Северного общества с Южным. С 1821 г. разрабатывал проект социально-экономических и политических преобразований в России (в 1824 г. названный им «Русской правдой»), который был принят в качестве политической программы. Пестель был ярым поборником республики и государственной централизации. Согласно записке Пестеля «Конституция. Государственный завет» (представляющей собой конспект «Русской правды»), законодательным органом объявлялось однопалатное Народное вече, исполнительная власть вручалась Державной думе, а блюстительная — Верховному собору. В 1825 г. вел переговоры с представителями Польского патриотического общества о совместных революционных действиях. Арестован 13 декабря 1825 г. в Тульчине. Казнен вместе с четырьмя другими декабристами на Кронверке Петропавловской крепости.

\[3\] При присоединении к России (1809) Великое Княжество Финляндское получило свою конституцию, правительство (сенат), стал функционировать сейм. Формально Сенат подчинялся непосредственно императору, фактически же его деятельность контролировалась генерал-губернатором и статс-секретарем.

\[4\] Польша была поделена на три части между Россией, Австрией и Пруссией по итогам Венского конгресса 1814-1815 гг. В Королевстве Польском подписанная царем Александром I в 1815 г. относительно либеральная конституция вскоре стала ограничиваться царскими властями.

\[5\] Имеретия — историческая область в Западной Грузии; центр — г. Кутаиси. Массовые выступления крестьян в Имеретии, Раче и Лечхуми начались еще в феврале 1905 г. В конце 1905 г. восставшие рабочие совместно с «красными сотнями» захватили почти всю территорию Верхней Имеретии.

\[6\] Речь идет о крестьянском восстании в Гурии (Озур-гетский у. Кутаисской губ.) в конце 1904 г. — начале 1905 г. под руководством Гурийского комитета сельских рабочих.

\[7\] Джерси (Jersey) — самый большой из Нормандских островов. Столица — Сент-Элье. Джерси имеет свой собственный парламент, состоящий из 36 членов, избираемых жителями острова и утверждаемых губернатором.

\[8\] Гернсей (Guernsey) — один из Нормандских островов, главный город — порт св. Петра (St. Pierre).

\[9\] Мэн или Ман (Isle of Man) — остров в Ирландском море. Собрание, заведующее делами острова, состоит из двух палат; судебная власть находится в руках двух судей или димстеров (deemsters). Главный город и порт — Дуглас.

\[10\] Дублин (Dublin, от др.-ирл. Dubhlin, букв. — черная заводь), Бале-Аха- Клиах (ирл. Baile Atha Cliath — место у брода, заросшего лозой) — столица островного государства Ирландии.

\[11\] Абсентеизм (англ. Absenteeism, от absent — отсутствующий) — форма землевладения, при которой земля, как условие производства, отделена от землевладельца. Собственник земли, не принимая участия в процессе производства, получает денежный доход от ее эксплуатации. В этом отсутствии участия видели главную причину обеднения и одичания ирландского народа, поскольку благодаря этому у страны отнимались большие суммы денег, которые землевладельцы тратили вне ее.

\[12\] Ноульз, Ноульс (Knowles, Knouls) Джеймс (1831-1908) — английский архитектор, издатель журнала «Nineteenth Century» («Девятнадцатый век»). Сын архитектора Джеймса Томаса Ноульза. Обучался архитектуре в Италии, но предпочел литературную карьеру. В 1869 г. основал Метафизическое общество, целью которого было на основе дискуссий попытаться интеллектуально сблизить религию и науку. С 1870 г. работал редактором «Contemporary Review» («Современное обозрение»), а в 1877 г., оставив эту должность, основал журнал «Nineteenth Century» (в 1901 г. в заглавие были добавлены слова «и после»).

\[13\] См. комм. 223.

\[14\] Куба — островное государство в Атлантическом океане. Столица — Гавана. В 1511 г. Диего Веласкес завоевал Кубу; назначенный генерал-губернатором острова, он основал несколько городов, завязал сношения с Мексикой. После потери Испанией континентальных колоний в Южной Америке, значение Кубы для метрополии возросло, и испанское правительство стало принимать меры, чтобы удержать за собой Кубу. С 1821 г., однако, стала усиливаться на острове партия, стремящаяся к независимости Кубы, а с 1840 г. среди креолов Кубы возникло движение за присоединение страны к Северо-Американским Соединенным Штатам. В апреле 1898 г. США развязали войну с Испанией. Используя национально-освободительную борьбу кубинцев в своих целях, американцы при помощи Освободительной армии во главе с А. Масео завершили разгром испанских войск. Игнорируя революционное правительство Кубы, они в декабре 1898 г. подписали с Испанией Парижский мирный договор, по которому Испания отказалась от прав на Кубу и остров переходил под контроль США. В декабре 1901 г. на Кубе состоялись первые президентские выборы, в результате которых президентом Кубы стал связанный с правящими кругами США Т. Эстрада Пальма. 20 мая 1902 г. было официально провозглашено создание Кубинской республики, в Гаване был поднят национальный флаг (вместо флага США), началась эвакуация американских войск. Однако экономическая и социальная структура времен испанской колонизации продолжала в значительной степени сохраняться и при Эстраде Пальме. Усиленное внедрение капитала США на Кубу (к 1906 г. инвестиции США достигли 120 млн долл.) обусловило монокультурный характер ее экономики, сужение внутреннего рынка, хроническую безработицу, рост нищеты. Рост экономической зависимости сопровождался усилением политической зависимости. Для подавления антиимпериалистического и национально-освободительного движения США неоднократно высаживали на Кубу войска, оккупируя остров (1906-1909,1912 и др. годы).

\[15\] Филиппинские острова, Филиппины — государство в Юго-Восточной Азии, на островах Филиппинского архипелага в западной части Тихого океана. В 1521 г. были открыты экспедицией Ф. Магеллана (были названы Сан-Ласаро). В 1572 г. были захвачены испанскими войсками. Колонизация продолжалась до конца XIX в. Колонизаторы ввели на Филиппинах по образцу своих американских владений т. н. систему энкомиенд. 23 августа 1896 г. по призыву тайной патриотической организации Катипунана началось антииспанское восстание во главе с Э. Агвинальдо. 22 марта 1897 г. повстанцы провозгласили независимую республику, Агвинальдо стал ее президентом. Однако группировка Агвинальдо легко поддалась на обещание уступок со стороны Испании и в ноябре-декабре 1897 г. согласилась прекратить борьбу, подписала Биакнабатский договор и покинула Филиппины. В апреле 1898 г. США начали войну за захват испанских колоний. Американские представители договорились с Агвинальдо о совместных действиях, обещав признать независимость Филиппин. 12 июня 1898 г. в Кавите была вторично провозглашена независимость Филиппин, и вернувшийся Агвинальдо снова возглавил Революционное правительство. Филиппинская армия в июне-июле принудила к капитуляции испанские войска почти по всему архипелагу. Американский десант 13 августа по договоренности с испанским командованием без боя занял столицу — Манилу. 15 сентября открылся Революционный конгресс, выработавший и принявший конституцию Филиппинской республики. Однако 10 декабря 1898 г. правительство США, игнорируя провозглашение независимости Филиппин, подписало с Испанией мирный договор, по которому Испания «уступала» Филиппины США за 20 млн долл. Правительство Агвинальдо пыталось протестовать, но 4 февраля 1899 г. американские войска начали военные действия против республиканской армии, имея подавляющий перевес в численности и технике. К началу 1900 г. регулярная армия Филиппин распалась на отдельные отряды, перешедшие к партизанской борьбе (продолжалась до 1906 г., в отдельных районах на юге страны — до 1913 г.). 23 марта 1901 г. был взят в плен Агвинальдо, который согласился призвать филиппинцев прекратить борьбу. С 1913 г. американские власти начали т. н. филиппинизацию — расширение участия местного населения в государственном управлении; в 1916 г. она была завершена принятием конгрессом США закона Джонса, по которому на Филиппинах создавалось двухпалатное Законодательное собрание и провозглашено предоставление Филиппинам независимости.

\[16\] Агвинальдо (Aguinaldo) Эмилио (1869-1964) — филиппинский политический деятель. С 1899 г. президент Филиппинской республики, которая вела борьбу против американских колонизаторов. В 1901 г. был взят в плен американскими войсками и призвал народ прекратить сопротивление. В 1930-х гг. возглавлял Союз ветеранов революции и Национально-социалистическую партию. В 1935 г. безуспешно баллотировался в президенты.

\[17\] Канада — один из первых доминионов Великобритании (с 1867). Конституция состоит из большого числа законов и конституционных обычаев. Основной действующий конституционный закон — Акт о Британской Северной Америке 1867 г. По форме государственного устройства Канада — федерация. Функции главы государства выполняет генерал-губернатор, назначаемый английским королем по совету премьер-министра Канады. При генерал-губернаторе имеется Тайный совет (130 чел.), в который входят члены королевской семьи, министры, председатели (спикеры) палат парламента и др. Высший орган законодательной власти — парламент, состоит из двух палат.

\[18\] Англо-бурская война 1899-1902 гг. — война Великобритании против бурских республик — Южно-Африканской республики (Трансвааля) и Оранжевого Свободного государства (Оранжевой Республики), закончившаяся победой Британской империи.

\[19\] Сперанский Михаил Михайлович (1772-1839) — государственный деятель, граф (1839). С 1797 г. на государственной службе. В 1803- 1807 гг. директор департамента Министерства внутренних дел. Составил несколько проектов государственных реформ (важнейший — «Записка об устройстве судебных и правительственных учреждений в России», 1803). С 1807 г. статс-секретарь императора Александра I. С 1808 г. член Комиссии составления законов, товарищ министра юстиции. В 1809 г. по поручению Александра I подготовил план государственных преобразований — «Введение к уложению государственных законов». Сперанскому удалось провести некоторые административные мероприятия, крупнейшим из которых было учреждение Государственного Совета (1810). Однако деятельность Сперанского вызвала недовольство консервативного дворянства, которое обвинило Сперанского в государственной измене и добилось его падения. В 1812 г. он был сослан в Нижний Новгород, затем в Пермь. В 1816 г. был назначен пензенским губернатором, в 1819 г. — генерал-губернатором Сибири. Инициатор реформ управления Сибирью. В 1821 г. возвращен в Петербург, назначен членом Государственного Совета и Сибирского комитета, управляющим Комиссией составления законов. Составитель манифеста 13 декабря 1825 г. о вступлении на престол императора Николая I, член Верховного уголовного суда над декабристами. С 1826 г. фактически возглавлял II отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, осуществлявшее кодификацию законов. Под руководством Сперанского были составлены Полное собрание законов Российской империи в 45 т. (1830), Свод законов Российской империи в 15 т. (1832) и др. Сперанский был членом ряда высших государственных комитетов 1820-1830-х гг., в 1835-1837 гг. преподавал юридические науки наследнику престола (будущему императору Александру ll), с 1838 г. — председатель департамента законов Государственного Совета.

# Что такое анархия?

Анархия — это учение, которое стремится к полному освобождению человека от ига Капитала и Государства. Освобождение от ига Капитала есть основная цель социализма, а потому уже из этого определения видно, что анархизм есть одно из социалистических учений. Он и развился, действительно, в начале семидесятых годов среди социалистического рабочего движения в швейцарских, испанских и итальянских федерациях Международного Союза Рабочих.

Развился он из той мысли, что если бы для освобождения рабочих от ига Капитала, им пришлось обратиться в наёмников Государства, ставшего обладателем всех накопленных в современном обществе средств производства, то при таком общественном строе работникам грозила бы опасность стать рабами Государства и утратить даже ту небольшую личную свободу, которую они отвоевали себе в некоторых странах. Развивая эти мысли и приглядываясь к действительной жизни, анархисты пришли к заключению, что им следует отнестись отрицательно не только к мысли о государственном капитализме, проповедуемой многими социалистами, но и к той мысли, что социалисты должны сперва завоевать власть в современном буржуазном государстве, с тем, чтобы впоследствии преобразовать права собственности в этом государстве. Напротив того, рабочие организации, державшиеся анархических воззрений, пришли за эти тридцать с лишним лет к убеждению, что людям, стремящимся к освобождению от ига Капитала, не только не следует стремиться к захвату Власти в теперешнем Государстве, но что освобождение от ига Капитала возможно будет только при одновременном освобождении от ига Государства, что самые формы государственности были выработаны, чтобы помешать этому движению; и что освободительное движение только тогда будет достигать своей цели, когда оно будет ослаблять все время государственную власть, как в смысле представления наиболее широкой свободы и самодеятельности местной жизни, так и в смысле ограничения атрибутов государства, т. е. обязанностей, которые оно принимает на себя. Так, поясняя нашу мысль действительным примером, некоторые социалисты видят шаг вперёд на пути к социализму в том, что государство овладевает железными дорогами или банками, и поэтому вносят требование государственной монополии на железные дороги и банки в свою программу. Анархисты же видят в этом шаг к вредному усилению власти Государства. Даже в социалистическом обществе, говорим мы, сосредоточение такой важной отрасли народного хозяйства в руках государства, было бы опасностью для свободы всех. Но тем более опасно такое усиление власти в современном буржуазном государстве, так как оно дает лишнее могучее оружие в руки буржуазии против рабочих, поэтому анархисты предпочитают, чтобы железные дороги, будучи отняты у теперешних капиталистов, перешли в пользование групп самих железнодорожных рабочих (подобно тому, как земля, находится в пользовании у сельских общин) и чтобы отношения таких рабочих групп ко всем другим группам вырабатывались непосредственно, без вмешательства Государственной власти, путём взаимного договора. Анархисты-рабочие убеждены, что подобные отношения, которые выработались бы в революционный период из непосредственных договорных сношений между группами рабочих и общинами, были бы, во всяком случае, предпочтительнее тому, что могло бы выработать Государство, или какой бы то ни было национальный парламент.

Точно так же в области отношений между различными частями одной страны и разными нациями, анархисты не только признают, что всякая отдельная народность в теперешних государствах должна была бы иметь полное право устроить свою внутреннюю жизнь, хозяйственную и политическую, как она сама найдёт это нужным, но они думают также, что такими же обширными правами автономии и свободы должны пользоваться каждый город и каждая сельская община. Единение же между всеми городами, общинами и областями данной страны должно обусловливаться не общей одинаковой подчинённостью их центральному правительству, а добровольным объединением путём договора. Анархисты убеждены, что если объединение на договорном начале и будет местами причиной местных и временных раздоров, то никогда эти раздоры не дадут тех потоков крови, которые были уже пролиты и еще будут проливаться ради поддержания государственного сосредоточения власти и насильственного объединения различных областей под одною центральной властью.

Таким образом, в противоположность социал-демократическим партиям, которые стремятся к созданию государства, в котором вся власть была бы централизована в руках правительства и где все главные отрасли производства находились бы в ведении этой всесильной центральной власти, — анархисты стремятся к такому строю, где все главные отрасли производства находились бы в руках самих рабочих, объединенных в вольные производственные союзы, и в руках самих общин, организующих в своей среде пользование общественными богатствами так, как они сами найдут это нужным. Необходимость взаимных уступок гораздо лучше поможет выработать установление правильных взаимных отношений, чем какая бы то ни была государственная власть. При этом анархисты убеждены, что ни социалистам государственникам, ни даже анархистам, не удастся установить желаемый ими социалистический или коммунистический строй в один приём, одною революцией. Анархисты убеждены, что для перехода от капитализма к коммунизму потребуется не один переворот, а несколько. А потому они считают, что обязанность человека, понимающего задачи современного человечества, уже теперь состоят в том, чтобы отнюдь не давать свои силы на поддержку и усиление ига как капитала, так и государства, а напротив того, всеми силами содействовать ослаблению того и другого.

Подобно тому, как ни одному искреннему социалисту не придёт в голову, что лучшее средством для освобождения человечества от ига капитала — это стать эксплуататором человеческого труда, а потом обратиться в благотворителя вроде Карнеги или Нобеля, — так точно для всякого искреннего социалиста должно бы быть ясным, что его обязанность — не вступать в ту государственную машину, которая была выработана в интересах капиталистов и феодалов, а вместе с народом стремиться к выработке тех новых форм политического объединения, которые в социалистическом обществе смогут заменить ныне существующие политические формы, выработанные с целью помешать освобождению трудящихся классов. Нам по крайней мере совершенно ясно, что всякое усиление государственной власти в современном буржуазном обществе становится лишь новой помехой на пути освобождения человечества из-под ига Капитала. Вступление рабочих в государственное управление только даст прилив новых сил этой отживающей форме эксплуатации.

Сведем вкратце все сказанное: Конечная же цель анархистов состоит в том, чтобы выработать жизненным опытом такой общественный строй, в котором нет никакой верховной государственной власти, а страна представляет собою вольные союзы вольных общин и вольных производственных групп или артелей, возникающие на основах взаимного договора, и разрешающие возможные споры между собою не путем насилия и оружия, а путем третейского суда.

Как те, так и другие знают, что достигнуть социалистического или коммунистического строя невозможно сразу, без нескольких последовательных переворотов, которые они и стараются подготовить сначала в умах, а потом и в жизни на деле. В этот подготовительный период социалисты-государственники стремятся, однако, прежде всего к захвату власти и ради этого добиваются возможности заседать в парламентах, чтобы со временем составить своё правительство.

Анархисты же считают всякое такое усиление государственности вредным, мешающим противокапиталистической революции, мешающим ясному пониманию рабочими всего вреда капиталистического строя и поддерживающим те самые предрассудки, которыми держится теперь капиталистический строй. Поэтому они отказываются от всякого участия в государственной власти, точно так же, как они отказываются и от участия в капиталистической эксплуатации, от участия в войне за интересы буржуазии, и от участия в использовании религиозных верований. Они стремятся вызвать самодеятельность всего народа — сельского и городского, — а также каждой отдельной группы и личности для выработки новой формы вольного договора между производительными союзами и потребительными обществами, т. е. тех новых форм политической жизни, которых потребует новый строй жизни хозяйственной.

Слово «Анархия» (по-гречески — безвластие, безначалие) сыздавна употреблялось защитниками «порядка» и собственности для обозначения такого состояния общества, когда народ свергал иго установленных властей и начинал, выражаясь их языком, «потрясать священные основы власти и собственности»... На языке имущих и владеющих классов такое состояние было состоянием хаоса, неурядицы, беспорядка, но история говорит нам другое, а именно, что такие периоды были именно периодами революций, переворотов, когда ломались прогнившие основы старого общества и закладывались основы нового порядка, нового строя, в котором освобожденным рабам жилось впоследствии несколько лучше, чем прежде.

В том же смысле порицания и ненависти употреблялось слово «анархисты» во время Великой Французской Революции. Когда в 1792 г. в Париже взяла верх революционная коммуна, выбранная всем парижским народом для низвержения короля и для совершения народной революции, и по всей Франции взяли верх революционеры из народа, и когда эти революционеры стали требовать от своего парламента (Конвента) уничтожения крепостных прав без выкупа, налога на богатых, ограничения права владения землей и т. д., тогда имущие классы и их защитники в Конвенте, называвшиеся тогда Жирондистами, стали называть революционеров, выставлявших эти требования — «анархистами», врагами порядка, смутьянами, цель которых — хаос и неурядица. И они стали требовать немедленного ареста и казни всех этих анархистов, не желавших признать права собственности и установленного правительства.

Нужно сказать, однако, что во время французской революции кличка «анархисты» прилагалась безразлично ко всем тем, кто стремился уничтожить старый порядок и старые феодальные отношения революционным путем. Не только к тем немногим революционерам, которые действительно отрицали необходимость сильной государственной власти, и не признавали частной собственности, но и к тем, которые, подобно Робеспьеру и Сен-Жюсту, были сторонниками могучей централизованной власти, но хотели помочь народу совершить революцию против богатых. Всех, стоявших тогда на стороне народа и действительно совершавших ломку старого общества революционным путём и требовавших равенства, как основу свободы, называли тогда «анархистами», чтобы представить их врагами всякого порядка и всякого мирного развития общества.

Так складывалось в девятнадцатом веке понятие «анархиста» и только в середине столетия, в сороковых годах, Прудон дерзко поднял эту кличку и выставил учение об анархии — учение о безвластии — как освободительное, революционное учение, имеющее великое будущее. В том же положительном и революционном смысле название «анархисты» было принято и в Международном Союзе Рабочих (Интернационале) и тогда же были разработаны основы и принципы безгосударственного вольного коммунизма.

Со словом «анархия» произошло, таким образом, то, что происходит очень часто с кличками партий. Кличку дают враги. «Нищие», «голоштанники» или «санкюлоты» были сперва кличками, имевшими целью унизить эту партию в глазах общества. А потом кличка становилась именем, которое с гордостью удерживала за собою партия\[1\]. Так же произошло и со словом «анархия». Люди порядка употребляли его с целью вызвать неприязнь против народных революционеров. В этом отрицательном смысле употребляли его в 1793 г., а также и первые историки французской революции, писавшие об истории революции с буржуазной точки зрения. Но когда роль, сыгранная этими революционерами, стала выясняться и сделалось очевидным, что уничтожение даже такого зла, как крепостные обязательства, продолжало бы существовать и после революции, если бы те, кого тогда называли «анархистами», не совершили по всей Франции насильственного уничтожения этих прав, и не заставили бы Конвент узаконить это уничтожение, тогда слово «анархист» стали употреблять уже в другом смысле...

\[На этих словах рукопись прерывается\].

Напечатано в сб.: П. А. Кропоткин. 9 декабря 1842 / 27 ноября 1922. К 80-тилетию со дня рождения. М., 1922.

### Примечания

\[1\] В республиканском календаре 1793 г. остаточные пять дней в году за вычетом двенадцати месяцев по 30 дней — посвящены народным революционерам и назывались «санкюлотидами» в память народной безвластной революции.

# Анархия и ее место в социалистической эволюции

*1917, источник: издание Московской федерации анархических групп, 1917. — 31 с.*

### I.

Граждане и гражданки!

Вы, наверное, не раз спрашивали себя, какой смысл в существовании анархизма? Зачем, рядом со столькими существующими уже социалистическими школами, основывать ещё новую школу – анархистскую? На этот-то вопрос я и намерен ответить. И для того, чтобы наилучшим образом сделать это, позвольте мне перенестись к концу прошлого столетия.

Вы знаете всё, что охарактеризовало эту эпоху. Рассвет мысли; поразительное развитие естественных наук; неумолимая критика установившихся предрассудков; первые попытки объяснить природу истинно научным образом, наблюдением, опытом и рассуждением.

С другой стороны, критика политических учреждений, перешедших человечеству по наследству от прошлых веков: стремление к идеалу свободы, равенства и братства, который во все времена был идеалом народных масс.

Замедленное в своем свободном развитии деспотизмом и узким эгоизмом привилегированных классов, это движение, одновременно поддерживаемое и благоприятствуемое взрывом народного негодования, породило великую революцию, которой пришлось прокладывать себе дорогу среди тысячи внешних и внутренних препятствий.

Революция была побеждена, но идеи её остались. Преследуемые и оплеванные сначала, эти идеи стали лозунгом медленной эволюции целого века. Вся история XIX столетия сводится к усилиям перенести на практику принципы, выработанные в конце прошлого столетия. Такова судьба всех революций. Хоть и побеждённые, они дают содержание эволюции, следующей за ними.

В отношении политическом идеи эти сводятся к уничтожению привилегий аристократии, удавлению личного правительства, равенству перед законом. В экономическом отношении революция провозглашает свободу торговых сделок. «Всё, – говорит она – покупают и продают свободно. Продавайте предметы вашего производства, - если вы имеете возможность производить; а если у вас нет необходимых для этого орудий, если у вас имеются на продажу только руки, - продавайте их, продайте свою работу тому, кто больше даст, а государство не будет вмешиваться! Боритесь между собой, предприниматели! Никому никаких льгот. Естественный подбор позаботится уже о том, чтоб не убить оказавшихся на высоте индустриального прогресса и благоприятствовать тем, кто обгонит других.

Такова, по крайней мере, революционная теория третьего сословия. А если государство вмешается в борьбу, оказывая покровительство одним в ущерб другим – это можно было видеть недавно, когда шли споры о монополиях горнозаводских и железнодорожных компаний – либеральная школа будет говорить об этом, как о печальном уклонении от великих принципов революции, как о злоупотреблении, которое необходимо загладить. Результат? Увы, вы его слишком хорошо знаете, гражданки и граждане, собравшиеся в этой зале. Праздное довольство для немногих, неуверенность в завтрашнем дне, нищета – для громадного большинства. Кризисы, войны за преобладание на рынках; сумасшедшие расходы государств ради приобретения мест сбыта для промышленных предпринимателей.

Провозглашая свободу торговых сделок, наши отцы оставили в стороне один очень существенный пункт. И не потому, чтоб они забыли о нём; лучшие люди призывали к этому, но у них не хватило смелости его осуществить. Дело в том, что, провозгласив свободу торговых сделок, иначе говоря, борьбу между членами общества, общество не поставило друг против друга элементов, обладающих равной силой. И сильные, вооружённые для борьбы отцовским наследством, двинули его на слабых. Миллионы бедняков, поставленные против нескольких богачей, фатальным образом должны были оказаться побеждёнными.

Гражданки и граждане! Задавали ли вы себе когда-нибудь вопрос: откуда берётся огромное состояние богачей? – Результат их работы? Было бы наивной шуткой сказать это. Предположим, что г. Ротшильд работал всю свою жизнь. Но, ведь и вы тоже, каждый из рабочих, собравшихся здесь, тоже трудился. Почему же цифра состояния Ротшильда представляет собой сотни миллионов, а вашего – такой пустяк? Причина этого очень проста. Дело в том, что в то время, как вам суждено производить самим, г. Ротшильду дано собирать плоды работы других. В этом всё.

«Но каким же образом, - скажут мне – находятся миллионы людей, которые дают Ротшильдам и Маккаям скупать результаты своих трудов?» - Ответ прост: они не могли бы сделать иначе в силу своей обездоленности!

Действительно, вообразите себе город, все жители которого – при условии производства вещей, полезных для всех, - имеют обеспеченным жильё, одежду, пищу и работу. И вообразите, что в этот город является какой-нибудь Ротшильд с бочонком золота.

Если он станет тратить свое золото, бочонок опустеет очень быстро. Если он запрячет его под ключ, золото не станет сыпаться через края, ибо золото не всходит как бобы, и через год наш Ротшильд не найдёт в своём ящике 110 луи, если он положил туда только сто. А если он выстроит завод и предложит жителям города работать на нём за пять франков в день, тогда как они будут производить на десять, ему ответят: «У нас, сударь, вы не найдёте никого, кто согласился бы работать на подобных условиях! Ступайте в другое место, поищите город, населённый несчастными людьми, не имеющими ни обеспеченной работы, ни одежды, ни хлеба. Они, пожалуй, согласятся отдать вам львиную долю продуктов своего труда, лишь бы вы им дали на что купить хлеба. Ступайте туда, где мрут с голода! Там вы сумеете накопить состояние!».

Источник громадных состояний богачей – ваша нищета! Пусть не будет раньше обездоленных! Тогда не станет и миллионеров.

Это и есть то самое, чего революция прошлого столетия не сумела или не могла осуществить. Она поставила друг против друга, с одной стороны, бывших рабов, умирающих с голоду, а с другой стороны, тех, кто уже обладал состояниями. Она сказала им: боритесь! И бедняки были побеждены. У них не было никакого состояния: но они обладали кое-чем более драгоценным, чем золото всего света – собственными руками. И эти руки, этот источник всех богатств, были порабощены богачами.

И мы видели, как возникали огромные состояния, которые представляют характерную черту нашего века. Король прошлого столетия «Великий Людовик XIV» продажных историков - посмел ли он когда-нибудь мечтать о богатстве королей XIX столетия, Вандербильдов и Маккаев?

И с другой стороны, мы видели, как всё более становился в необходимость работать на другого; как мало-помалу исчезает производство на самого себя; и каждый день мы осуждены на труд для увеличения состояния богачей.

Люди стали искать средств предупреждения этих невзгод. Сказали: дадим всем равное образование. И стали распространять просвещение. Улучшили качество человеческих машин, но эти образованные машины всё-таки продолжают трудиться для обогащения других. Какой-нибудь знаменитый учёный или прославленный романист, несмотря на всё своё образование, весь свой талант, остаётся всё ещё вьючным животным капиталиста. Эксплуатируемый скот улучшается через образование, но эксплуатация остаётся.

Тогда стали говорить об ассоциациях. Но скоро стало ясно, что, ассоциируя свои несчастья, рабочие не справятся с капиталом. И даже те, которые питали больше всего иллюзий по этому предмету, должны были прийти к социализму.

Робкий с первых шагов социализм говорил сначала во имя чувства, во имя христианской морали. Нашлись люди, глубоко пропитанными моральными сторонами христианства, - основой человеческой морали, сохранённой религиями, - которые стали говорить: «Христианин не имеет права эксплуатировать своих братьев!» Но им отвечали, смеясь в глаза: «Проповедуйте народу христианскую безропотность, говорите именем Христа, что народ должен подставлять левую щёку тому, кто его бьёт по правой – милости просим! Что же до эгалитарных мечтаний, которые вы выискали в христианстве, - ступайте-ка в тюрьмы размышлять о своих находках!».

Позже социализм стал говорить, во имя государственной метафизики. Так как миссией государства, говорил он, является, главным образом, защита слабых от сильных, его долг – оказывать всяческую помощь и поддержку рабочим ассоциациям. Государство одно может поддерживать рабочие общества в их борьбе против капитала и противостоять капиталистической эксплуатации свободные кооперации рабочих со складами полного продукта их труда. – А им буржуазия ответила картечными залпами июня 48 года.

И только 20–30 лет спустя, когда народные массы были призваны вступить в Интернациональное Общество Рабочих, социализм стал говорить во имя народа. Только тогда, развиваясь мало-помалу на конгрессах большой Ассоциации и позже его последователями, он пришёл к следующему заключению:

«Все накопленные богатства являются продуктами труда всех – всего настоящего поколения и всех поколений предшествующих. Вот этот дом, в котором мы собрались сейчас, имеет ценность только потому, что он находится в Париже – в этом великолепном городе, где скоплены труды двадцати поколений. Перенесите его в снега Сибири, и ценность этого дома сведётся к нулю. Машина, которую вы изобрели и на которую получили патент, носит в себе знания пяти или шести поколений; и она ценна только как часть того огромного целого, что мы называем промышленностью девятнадцатого столетия. Перенесите вашу машину для выделки кружев к папуасам или в Новую Гвинею, и там ценность её будет ничтожной. Эта книга, наконец, это произведение вашего гения, - мы сомневаемся, удастся ли вам определить, сколь велика часть ваших знаний в ваших превосходных выводах! Факты? Целое поколение трудилось над собиранием их. Идеи? быть может, это локомотив, прорезающий поля, который внушил их вам. Красота формы? Вы нашли её, восхищаясь Венерой Милосской или произведением Мурильо. И только благодаря общему целому нашей цивилизации ваша книга имеет на нас какое-нибудь влияние.

Всё принадлежит всем! И мы сомневаемся, удастся ли кому бы то ни было определить принадлежащую каждому часть в общей сумме богатств. Вот громада инструментов, которую создал девятнадцатый век; вот миллионы железных рабов, которых мы называем машинами и которые строгают и пилят, ткут и прядут за нас, обрабатывают данные природой вещества и совершают чудеса нашей эпохи. Никто не имеет права перекупить какую-либо из этих машин и сказать другим: «Это – моё, если вы хотите воспользоваться этой машиной для производства, то должны заплатить мне налог с каждой вещи, которая будет вами сработана», - точно так же, как средневековый сеньор не имел права сказать земледельцу: «Этот холм, этот луг – мои, и вы заплатите мне налог за каждый сноп хлеба, что вы соберёте, за каждый стог сена, который вы сложите».

Всё принадлежит всем! И если мужчина и женщина вносят свою долю работы для производства необходимых предметов, они имеют право на свою долю из всей массы того, что будет произведено всеми!».

### II.

«Всё принадлежит всем! И если мужчина и женщина вносят свою долю работы для производства необходимых предметов, они имеют право на свою долю из всей массы того, что будет произведено всеми!».

«Но ведь это коммунизм?» – скажете вы. Да, это коммунизм. Но коммунизм, говорящий не во имя религии и не во имя государства, а во имя народа.

Вот уже пятьдесят лет как в среде рабочего класса свершилось грандиозное пробуждение. Предрассудок частной собственности падает. Всё более и более привыкает рабочий смотреть на фабрику, железную дорогу, копи не как на феодальный замок, принадлежащий сеньору, а как на общественно-полезное учреждение, которое все имеют право контролировать.

Идея общественного владения не была выработана путём последовательных выводов каким-либо кабинетным учёным. Эта мысль родилась в умах рабочей массы. И когда революция, которую даст нам конец настоящего века, приведёт в смятение лагерь эксплуататоров, - вы увидите, что громадная народная масса потребует экспроприации и заявит свои требования на завод, на фабрику, на локомотив и пароход.

Наряду с тем, как во второй половине нашего столетия развилось чувство неприкосновенности личности, в массах выросло и чувство коллективного права на всё, что служит для производства благ. Это факт. И если кто-либо захотел жить, как мы, жизнью народа, и следить за его развитием, он согласился бы, что подобное утверждение представляет собой только верное резюме народных стремлений.

Да, тенденция конца XIX века есть стремление к коммунизму; не к коммунизму монастыря или казармы, проповедывавшемуся когда-то, а к свободному коммунизму, который даёт всем возможность пользоваться продуктами, собранными или сфабрикованными сообща и оставляет за каждым свободу потребления по своему вкусу, у себя дома.

Это решение является наиболее доступным для народных масс, решение, которого народ требует всякий раз в часы торжества. В 1848 году формула: «каждый даёт по возможности, каждый получает по его потребностям» оказывается наиболее близкой сердцу масс. Если они приветствуют Республику, всеобщую подачу голосов, то только потому, что надеются в конце этапа найти коммунизм. И в 1871 году, в осаждённом Париже, когда народ хочет сделать отчаянное усилие, чтобы противостоять завоевателю, чего он требует? – дележа.

Собрать в общее все продукты и делить их соразмерно потребностям каждого. Устроить общий склад всего, что имеется в изобилии, и делить те предметы, которых может не хватить – вот народное решение. Оно практикуется ежедневно в деревнях. Когда лугов достаточно, - какая Коммуна вздумает ограничить пользование ими? Если топлива и каштанов достаточно, – какая Коммуна запретит своим членам брать сколько угодно? А когда лесу начинает не хватать, к чему прибегает крестьянин? – к дележу.

Устройство общего склада для всех имеющихся в достатке продуктов. Дележ по порциям всех тех предметов, производство которых ограничено, дележ сообразно потребностям, отдавая преимущество детям и старикам, одним словом, малосильным. И все это потребляется не из общественного котла, но у себя, сообразно своим индивидуальным вкусам, в кругу своей семьи и своих друзей. Вот каков идеал масс, выразителем которых мы являемся.

Но недостаточно сказать: «Коммунизм – экспроприация!» Необходимо знать ещё, на ком будет лежать управление общественным имуществом; вот по этому-то вопросу и расходятся главным образом социалистические школы: одни хотят коммунизма авторитарного, а мы открыто стоим за коммунизм анархический.

Чтоб разобрать оба направления, возвратимся ещё раз к пункту нашего отправления – революции прошлого столетия.

Свергнув королевскую власть, революция провозгласила суверенитет народа. Но, оставаясь непоследовательной, что было вполне естественно для той эпохи, она провозгласила суверенитет не постоянный, а перемежающийся, практикующийся только через известные промежутки времени, для выбора депутатов, которые, как это предполагалось, должны были являться представителями народа. По существу, революция скопировала институты представительного правительства Англии.

Революция была потоплена в крови, но тем не менее представительное правление стало боевым кличем Европы. Вся Европа, за исключением России испробовала его под всевозможными формами, начиная с правления конституционного и кончая прямым правлением маленьких республик Швейцарии.

Но, удивительная вещь, по мере того, как мы приближаемся к идеальному представительному правлению, избранному всеобщей вполне свободной подачей голосов, мы открываем в нём существенные недостатки. Мы приходим к заключению, что этот способ управления грешит в самой основе своей.

И действительно, не абсурдно ли брать из среды населения известное количество людей и доверять им заботу обо всех народных делах, говоря им: «Займитесь ими, мы складываем с себя и передаём вам всю работу. Ваше дело издавать законы обо всём: вооружении и бешеных собаках, обсерваториях и дымовых трубах, просвещении и подметании улиц. Сговаривайтесь, как вам будет угодно и составляйте законы, ибо вы избранники, которых народ нашёл годными для всякого дела.

Я не знаю, граждане, но кажется мне, что если бы предложили серьёзному человеку подобный пост, он должен был бы ответить приблизительно так:

«Граждане, вы доверяете мне работу, в которой я не имею познаний по большинству из тех вопросов, относительно которых мне придётся составлять законы. Одно из двух, или я буду действовать отчасти слепо, и вы здесь ничего не выиграете, или я обращусь к вам и созову собрания, на которых вы сами постарайтесь прийти к соглашению по каждому вопросу: моя роль станет в таком случае бесполезной. Если вы составили себе определённое мнение и если вы его сформулировали, если вы хотите столковаться с другими гражданами, тоже составившими себе мнение по этому предмету, - вы можете просто войти в обмен мыслями с вашими соседями и послать делегата, который сможет прийти к соглашению с другими делегатами по поводу этого частного вопроса. Но вы, наверное, оставите за собой окончательное решение. Вы не доверите ему издания для вас законов. Так поступают уже учёные, промышленники всякий раз, как им необходимо прийти к соглашению по вопросам, касающимся их общего интереса».

Но это будет отрицание представительного правления, правительства и государства. И, однако, эта идея растёт повсюду с тех пор, как недостатки представительного правления, обнажённые, сделались столь кричащими.

Наш век пошёл ещё дальше. Он поставил на обсуждение права государства и общества по отношению к индивиду. Был поставлен вопрос, до какого предела необходимо вмешательство государства в тысячи общественных функций.

Нуждаемся ли мы, действительно, в правительстве для воспитания наших детей? Пусть только рабочий будет иметь свободное время, чтоб самому образовываться, - и вы увидите, как повсюду станут появляться, обязанные свободной инициативе родителей и лиц, любящих педагогию, тысячи обществ просвещения. Если бы мы не были придавлены налогами и эксплуатируемы нашими хозяевами, как это есть в действительности, - разве мы не сумели бы сделать бесконечно лучше сами? Большие центры взяли бы на себя инициативу усовершенствований и подавали бы пример; а прогресс, раз совершившись, - был бы несравненно выше того, который мы получаем от наших министерств.

Необходимо ли государство даже для защиты территории? Если вооружённые разбойники нападут на свободный народ, то этот самый народ, вооружённый и снабжённый самыми необходимыми средствами, не представляет ли он сам наиболее надёжный оплот, могущий противопоставить себя внешним врагам? Постоянные армии всегда побиваются нападающими, и история тому свидетель, - если удаётся их отбросить, то это делает всегда только поднявшийся народ.

Отличная машина для поддержки монополий, смогло ли государство защитить нас от нескольких индивидов, которые оказались бы склонными приносить нам вред? Создавая нищету, разве оно не увеличивает количества преступлений, вместо того чтобы их уменьшать? Создавая тюрьмы, которые поглощают целые поколения взрослых и детей, выходящих бесконечно более испорченными, чем они были в тот день, когда вошли туда, - разве государство не содержит рассадников пороков за счёт плательщиков податей?

Заставляя нас передавать другим заботу о наших делах, разве государство не создаёт самого ужасного из всех общественных пороков – индифферентизма в области общественного дела?

И с другой стороны, если мы станем анализировать все великие успехи нашего века – нашу международную торговлю, наши промышленные открытия, наши пути сообщения, - что мы найдём, кому мы обязаны ими: государству или частной инициативе? Вот сеть железных дорог, покрывающая всю Европу. Вы берёте, например, в Мадриде билет прямо до Петербурга. Вы катите по дорогам, которые были сооружены миллионами рабочих, приведённых в движение двумя десятками компаний; испанские, французские, баварские, русские локомотивы будут прицепляться к вашему вагону. Вы катите, не теряя нигде более двадцати минут, и двести франков, заплаченных вами в Мадриде, распределяется поровну между компаниями, которые способствовали вашей поездке.

И вот, эта линия от Мадрида до Петербурга составилась из отдельных небольших звеньев, которые мало-помалу были соединены. Поезда прямого сообщения являются результатом соглашения между двадцатью различными компаниями. Я знаю, что сначала были несогласия, что компании, вследствие плохо понятого эгоизма, не хотели войти в соглашение с другими. Но я спрашиваю вас: что было бы лучше? подвергнуться этим недоразумениям или ждать, что какой-нибудь Бисмарк, Наполеон или Чингисхан покорил Европу, начертал бы линии по компасу и приказал пустить в ход поезда? Мы бы ещё и теперь ездили в дилижансах.

Сеть железных дорог является произведением человеческого ума, переходящего от простого к сложному, независимыми усилиями заинтересованных! Таким-то образом и осуществлялись все великие предприятия нашего века. Мы платим, правда, слишком дорого управляющим этими предприятиями. Отличное основание для уничтожения их ренты, но не для того, чтобы передать управление железными дорогами Европы европейским правительствам.

Сколько тысяч примеров можно было бы привести для обоснования той же самой мысли! Возьмите все большие предприятия: Суэцкий канал, навигацию через Атлантический океан, телеграф, соединяющий обе Америки. Возьмите, наконец, эту промышленную организацию, которая даёт возможность, встав утром, быть уверенным в том, что достанете хлеб у булочника, - если только вы имеете чем заплатить, а это не всегда бывает в наши дни, - мясо у мясника и всё необходимое в магазинах. Разве это плод работы государства? Конечно, мы ужасно дорого платим теперь за посредничество. Ещё одно основание для его уничтожения, но не для того, чтоб необходимость поручения правительству заботы о доставлении нам пищи и одежды.

Но \[о\] чём я говорю! Если мы присмотримся ближе к развитию человеческого ума в нашу эпоху, мы будем поражены многочисленностью обществ, которые основывает человек для удовлетворения своих бесконечно разнообразных нужд: обществ учёных, промышленных, обществ для развлечения и отдыха; одни, маленькие, имеют своей целью распространение универсального языка или какого-либо метода стенографии, другие, грандиозные, как то, которое основывалось недавно для защиты берегов Англии, для избегания необходимости судов, и т. д. Если бы кто захотел составить каталог миллионам обществ, существующих в Европе, пришлось бы исписать тома, и мы увидели бы, что нет ни одной ветви человеческой деятельности, которой не было бы посвящено какое-либо общество. Само государство призвало к этому в наиболее важной области своего ведения – войне. Оно сказало: «Мы берёмся убивать, но нам не под силу заботиться о жертвах; основывайте общество Красного Креста, чтоб собирать их на полях сражений и ухаживать за ними!».

Итак, граждане и гражданки, пусть другие превозносят промышленную казарму и монастырь авторитарного коммунизма, мы заявляем, что тенденция обществ движется в направлении противоположном. Мы увидим, как свободно учреждаются миллионы групп, имеющих целью удовлетворение всех разнообразных нужд человеческих существ, - групп, из которых одни организованы по кварталам, по улицам, домам, другие – подают друг другу руки через стены городов, через границы и океаны. Всякое соединение человеческих существ, свободно сходящихся друг с другом и отдалившихся от своей работы производителей, организуется в ассоциации, - потребительские, для производства предметов роскоши, или имеющих целью двинуть науку в новом направлении.

Такова тенденция XIX столетия, и мы следуем ей. Мы добиваемся только её свободного развития, без помех со стороны правительств. Свобода индивиду! «Возьмите камни, говорил Фурье, положите их в ящик и потрясите. Они уложатся сами в мозаику, которой вам никогда бы не удалось устроить, если бы вы поручили кому-нибудь заботу о том, чтоб правильно расположить эти камни.

### III.

Теперь, граждане и гражданки, позвольте мне перейти к третьей части моей темы – наиболее важной с точки зрения будущего. Нет никакого сомнения: религии падают. Девятнадцатое столетие нанесло им смертельный удар. Но религии, все религии, двойственны по своему составу. Они содержат, во-первых, примитивную космогонию, грубое объяснение природы, и, во-вторых, - изложение популярной морали, взращенной и развившейся в среде народной массы.

Но выбросив за борт религии, сдав в архивы в качестве исторических редкостей их космогонии, поместим ли мы также в музеи те принципы морали, которые они содержат?

Это было сделано, и мы видели, как целое поколение объявило, что не верует больше в религию и смеётся над её моралью, открыто провозгласив принцип буржуазного эгоизма – «Каждый за себя».

Но всякое общество, состоит оно из людей или из животных, не может существовать без того, чтобы выработать в своей среде известные правила и обычаи морали. Религия может пасть, но мораль останется.

Если мы дойдём до признания того, что каждый отлично делает, когда лжёт, обманывает своих соседей, грабит их, когда это возможно (такова мораль буржуазии в её экономических отношениях), - то мы придём к невозможности совместной жизни. Вы заверяете меня в вашей дружбе, - но, может быть, только для того, чтоб лучше меня обокрасть. Вы обещаете мне сделать что-нибудь, - опять-таки, чтобы меня надуть. Вы обещаетесь передать письмо, - и вы крадёте его у меня, как простой тюремный смотритель.

В подобных условиях существование общества становится невозможным. Это сознаётся всеми настолько, что отрицание религии ничуть не мешает утверждению общественной морали, её развитию и стремлению ко всё более и более возвышенным целям.

Факт этот столь разителен, что философы стараются объяснить его принципами утилитаризма. И недавно Спенсер пытался обосновать эту существующую средь нас мораль на причинах физиологических и на необходимости сохранения расы.

Чтоб наилучшим образом изложить вам, что мы думаем тому же предмету, позвольте мне сделать это на примере.

Вообразите себе такую картину: вот тонет ребёнок, и четверо людей на берегу видят, как он борется с волнами. Один из них не двигается с места – это последователь принципа «каждый за себя» торгующей буржуазии, человек недоразвившийся, - не будем о нём говорить! Другой размышляет так: «Если я спасу ребёнка, то Создатель возблагодарит меня, удвоив мои стада и моих рабов». – И он бросается в воду. – Это человек нравственный? Очевидно, нет! Он хорошо высчитывает, вот и всё.

Третий – утилитарист, размышляет так (или по крайней мере его заставляют так рассуждать философы-утилитаристы): «Наслаждения можно разделить на две категории, - наслаждения низменные и наслаждения возвышенные. Спасти кого-нибудь – это высокое наслаждение, бесконечно более сильное и продолжительное, чем все прочие; - итак, спасём ребёнка!».

Допустим, что человек никогда не размышлял подобным образом, но не представляет собой ужасного эгоиста? И помимо того, разве мы можем быть уверены, что в известный момент его софистический мозг не заставит склониться его волю на сторону низменных наслаждений?

Вот, наконец, четвёртый. С детства он был воспитан так, что чувствовал себя единым со всем остальным человечеством. С детства он думал всегда, что люди солидарны. Он привык страдать, когда страдают другие рядом с ним, и чувствовать себя счастливым, когда счастливы все кругом! И лишь только он услыхал отчаянные крики матери он, не размышляя, инстинктивно, бросился в воду, чтоб спасти ребёнка. И когда мать благодарит его, он отвечает ей: «Не за что, милая! Я так счастлив, видя вас счастливой. Я поступил совершенно естественно, иначе поступить я не мог!».

Ваши взгляды, гражданки, говорят мне: вот поистине нравственный человек, другие с ним рядом только эгоисты.

И вот, граждане, в этом вся анархистская мораль. Мораль без принуждения или санкции, мораль, утверждённая обычаем. Создадим условия, при которых человек не будет принужден лгать, обманывать, эксплуатировать других. И моральный уровень человечества, самой силой вещей подымается до невиданной доселе высоты.

Но, конечно, не морального катехизиса нравственно перевоспитывают людей. Не суды и не тюрьмы уменьшают пороки; целыми потоками разливают они их в обществе. Надо поставить людей в условия, благоприятствующие развитию привычек общественной жизни, и ослабить те обстоятельства, которые препятствуют этому.

Вот единственное средство для нравственного перевоспитания людей. Мораль, перешедшая в состояние самопроизвольности, - такова истинная мораль; она одна остаётся всегда, в то время, когда религии и философские системы проходят.

Теперь, гражданки и граждане, соедините эти три элемента, и вы получите анархию и её место в социалистической эволюции.

Освобождение производителя от ига капитала. Коммунальное производство и свободное потребление всех продуктов совместной работы.

Освобождение от ярма правительства. Свободное развитие индивидов в группах и групп в федерациях. Свобода организаций от простых до сложных сообразно взаимным нуждам и тенденциям.

Освобождение от религиозной морали. Свободная мораль, без принуждения и санкции, развивающаяся из самой жизни общества и переходящая в состояние обычая.

Это не мечта кабинетных мыслителей. Это вывод, явившийся результатом анализа тенденций современных обществ: Анархический коммунизм – это синтез двух основных тенденций наших обществ: стремлений к экономическому равенству и к политической свободе.

Пока коммунизм представлялся в форме авторитарной, включающей необходимость правительства, обладающего ещё большей властью, чем та, которой оно обладает теперь, ибо оно включает понятие власти экономической в большей степени, чем политической, - коммунизм не находил отклика. Он мог воодушевить на момент рабочего, который накануне 1848 года был готов подчиниться какому угодно всемогущему правительству, лишь бы оно помогло ему выбраться из того ужасного положения, в котором он находился. Но истинные друзья свободы оставались холодными. В настоящее время политическое воспитание настолько подвинулось вперёд, что представительное правление, будет ли оно ограничено сферой одной коммуны или распространено на всю нацию, не воодушевит городских рабочих.

Анархический коммунизм стремится к победе наиболее ценной для всех – свободе индивида. Он расширяет её и даёт ей свободную базу – свободу экономическую, без которой политическая свобода остаётся пустым звуком.

Отрешившись от бога-господина вселенной, бога-Цезаря и бога-Парламента, анархический коммунизм не требует от индивида, чтоб он поставил над собой ещё более чудовищного бога-общество, чтоб он сложил у его престола свою независимость, волю, свои вкусы и дал обет аскетизма, как это делалось когда-то перед распятым богом.

Наоборот, он говорит ему: «Нет свободного общества, пока не свободен индивид! Не думай исправить общество, ставя над ним власть, которая нивелирует всё. Ты потерпишь фиаско в этом предприятии так же, как папа и Цезарь. - Но измени общественные отношения так, чтобы подобные тебе не стали бы в силу вещей твоими врагами. Уничтожь условия, позволяющие нескольким скупать плоды трудов других. И вместо того, чтобы пытаться перестроить общество сверху вниз, от центра к периферии, дай ему свободно развиваться форм простых к сложным через свободный союз свободных групп. Теперь стеснённый, этот ход и является истинным ходом развития общества. Не пытайся мешать ему, не поворачивайся спиной к прогрессу, шествуй вместе с ним! – Чувство общественности, свойственное всем человеческим существам, как и всем живущим обществами животным, получит возможность свободно развиваться, когда наши братья перестанут быть нашими врагами. – И мы придём к такому положению вещей, при котором каждый сможет свободно проявлять наклонности, даже свои страсти, без какого бы то ни было препятствия, кроме любви и уважения к его окружающим».

Вот наш идеал. Это идеал, скрытый в сердцах народов, всех народов.

Мы знаем, что не достигнем этого идеала без сильных потрясений.

Конец этого века готовит нам грандиозную революцию. Выйдет ли она из Франции, Германии, Испании или России, она будет европейской. Она распространится с такой же быстротой, что и революция наших старших, героев 1848 года. Она обоймёт всю Европу.

Она не произойдёт во имя простой перемены правительства. Она будет иметь социальный характер. Начнётся экспроприация, эксплуататоры будут изгнаны. Хотите вы её или нет, – она совершится независимо от воли отдельных индивидов. И если уже отменят частную собственность, то невозможно будет не прийти к коммунизму. Но коммунизм не может быть ни авторитарным, ни парламентарным. Он будет анархическим или его не будет совсем. Народная масса не хочет больше доверяться никакому спасителю: она постарается организоваться сама.

Не потому, что мы представляем себе людей лучшими, чем они есть на самом деле, говорим мы о коммунизме и анархии. Если бы среди нас были ангелы, мы бы могли доверить им заботу о нашей организации. И всё-таки довольно скоро у них выросли бы рога! Но вот именно потому, что нет ангелов среди людей, мы говорим: «Сделайте так, чтоб каждый человек видел свой интерес в интересах других, и вам нечего будет бояться дурных страстей».

Анархический коммунизм является неизбежным результатом современных тенденций, и к этому идеалу должны мы стремиться, вместо того чтобы сказать: «Да, анархия прекрасный идеал», - а затем повернуться спиной к нему.

И если грядущей революции не удастся осуществить этот идеал целиком, - то всё, что будет сделано в этом направлении к этому идеалу, останется: всё, что будет сделано в направлении противоположном, будет осуждено на исчезновение.

Главное правило. – Народная революция может быть побеждена, но она даёт лозунг следующему за ней веку эволюции. Франция задыхается под каблуками союзников в 1815 году, но эта Франция внушает Европе уничтожение рабства, представительное правление. Всеобщая подача голосов потоплена в крови, но она становится лозунгом века.

Коммуна испускает дух в 1871 году средь картечных залпов, но именно свободная Коммуна становится лозунгом во Франции.

И если анархический коммунизм будет побеждён во время грядущей революции, от него останется не только уничтожение частной собственности; не только рабочий завоюет себе настоящее место в обществе, не только земельная и промышленная аристократия получит смертельный удар. – Но именно анархический коммунизм станет точкой предела эволюции двадцатого столетия.

Он заключает в себе всё самое лучшее, самое вечное, что выработало человечество: чувство справедливости, чувство свободы, солидарность, ставшую для человека необходимостью. Он гарантирует свободу развития индивида и общества. И он одержит победу.

# Антимилитаризм. Был ли он ясно понят?

*Ноябрь 1914, источник: "Freedom." — Vol. 28, № 307, Nov. P. 82–83.*

В том, что анархисты разделились в своем отношении к войне, вреда ведь нет. Напротив, можно быть уверенным, что по мере развития событий и по мере нашего углубления в отдельные аспекты наших учений, которые до сих пор принимались более или менее на веру, будет развиваться и единство наших мнений. Жаль только, что эти дискуссии начинаются сейчас, когда опасность, угрожающая Франции и Бельгии, должна быть решена совместными усилиями всех, в меру сил и возможностей каждого, и анархисты могли бы показать, что они не только понимают ситуацию в стране, но и проявляют свою инициативу в момент, когда страна переживает такое бедствие, как мы переживаем сейчас.

Я думаю, что одним из пунктов, который необходимо пересмотреть, является слишком большая уверенность во всеобщей забастовке как способе предотвращения войны. Впервые введенная в качестве средства для провоцирования или начала социальной революции, общая забастовка была рекомендована позднее как средство предотвращения войны; в течение длительного времени не замечали противоречие, содержащееся в этом совете.

С одной стороны, мы говорили, что истинными причинами войн были уже не амбиции царей, а капитализм и государство. «Пока существуют капитализм и государство», — говорили мы, — «у нас будут войны: они являются неизбежными, фатальными последствиями обоих. И капитализм, и государство могут быть разрушены только путем основательной революции. Возможно, даже потребуется несколько революций, чтобы довершить это разрушение».

А затем, с другой стороны было заявлено что, как только правительства намерены начать войну, достаточно рабочими разных стран договориться об объявлении всеобщей забастовки — и войны станут невозможными!

Дело дошло до того: в одном предложении было сказано, что войны являются необходимым следствием капитализма и государства; а следующее предложение: «Хотя мы еще не избавились от капитализма и государства, мы можем предотвратить войну всеобщей забастовкой!»

Это было явное противоречие. Либо Капитализм и Государство не являются причинами войн, либо войны не могут быть предотвращены всеобщей забастовкой. Если бы международная (анти)военная забастовка была возможна в момент объявления войны, это означало бы, что международная социальная революция уже созрела.

Помните, что в то же время в каждой стране было очень большое число социалистов — социал-демократов, которые в соответствии с марксистским учением проповедовали рабочим, что отмена капитализма невозможна до того, как капитализм достигнет такого развития, что его постоянно растущие и всепоглощающие силы будут сосредоточены в нескольких руках после уничтожения мелких капиталистов и мелких производств. Из этого утверждения было даже выведено, что великие государства должны поглотить все более мелкие государства. Нам сказали, что это правильный путь к интернационализму.

Некоторые из нас пытались доказать, насколько ложным было такое учение, но миллионы рабочих, будучи ослеплены наукоообразным проявлением этого учения, распространяли его в Германии, Австрии и даже во Франции и Италии. Как могли эти миллионы (даже вопреки их «патриотизму») присоединиться ко всеобщей забастовке, которая помешала бы росту капитализма в их стране? Все, наоборот, побудит рабочих поддержать своих капиталистов в расширении власти над новыми странами, в сверхобогащении и в превращении государства, к которому они принадлежат, во всемогущественное государство.

Вот почему (как я уже говорил пару недель назад в письме для русской газеты) я начал десять или двенадцать лет назад предупреждать своих французских друзей, что они лелеют опасную иллюзию. Всеобщая забастовка, чтобы быть эффективной, должна быть начата двумя народами, которые собираются сражаться. Но в случае франко-германской войны не было ни малейшего шанса. Немецкие социал-демократы даже на мгновение не подумали бы об отказе от мобилизации или о неприсоединении к мобилизации; и в таком состоянии даже один единственный день военного удара по Франции означал бы потерю провинции, дар сотни тысяч человек немцам и добавление тысячи миллионов франков к возмещению. Ни один здравомыслящий человек во Франции не присоединится к забастовке.

Так и случилось на самом деле.

Поэтому мы должны иметь смелость признать, что до тех пор, пока преобладают нынешние экономические условия, будут существовать страны, в которых не только капиталистические и военные классы, но и рабочие продолжают считать, что войны ради завоевания других богатых стран и ради завоевания отсталых в промышленном развитии народов являются подходящими средствами для обогащения целой нации.

При этом возникает вопрос: как вести антимилитаристскую пропаганду?

Ответ очевиден: агитация должна быть дополнена обещанием прямого действия. Антимилитарист никогда не должен заниматься антимилитаристской агитацией, не приняв для самого себя себя торжественной клятвы о том, что в случае начала войны, несмотря на все усилия по ее предотвращению, он в полной мере окажет деятельную поддержку той стране, которая будет захвачена соседом, кем бы он ни был. Потому что, если антимилитаристы остаются простыми наблюдателями на войне, они своим бездействием поддерживают захватчиков; они помогают им сделать рабами покоренное население; они помогают захватчикам стать еще сильнее и стать еще более серьезным препятствием для социальной революции в будущем.

Каким образом каждый человек будет оказывать помощь захваченной нации, это, конечно, зависит от индивидуального темперамента. Тот, кто склонен к риторике, не станет воином, и наоборот. Но мужчины и женщины самых разных способностей найдут возможность для применения своих сил во время войны. Действительно, не следует забывать, что на каждый миллион мужчин, сражающихся на линии фронта, приходится как минимум вдвое, если не втрое больше мужчин и женщин, занятых поддержкой армий, производством и транспортировкой снаряжения и боеприпасов, уходом за ранеными, заботой о семьях солдат и обеспечение продовольствием населения, остающегося дома. Давайте упомянем лишь, как дети и старики во французских и русских деревнях работают сейчас на вспашке и посеве полей вместо тех, кто сейчас воюет в армии; насколько велико число мужчин и женщин, занятых в этой стране свободно организованной работой, чтобы помочь нации пережить войну; или давайте вспомним огромную недавно созданную организацию Земского Союза (районные советы), которая только сейчас готовится оказать помощь 750 000 раненых, привезенных в Москву для дальнейшего распределения по губерниям; Земский Союз прекрасно справляется с этой задачей, потому что организован по свободному согласию и не зависит от Петербургской бюрократии.

Неизбежно возникает вопрос: «Что делать, если страна, которая вторгается на территорию другой страны, сама захвачена третьей страной?» Но это только диалектическое утверждение. Каждый честный человек, если он только уделит внимание тому, что происходит в мире, легко найдет ответ. Он всегда будет знать в каждом конкретном случае, кто настоящий захватчик, и чьему вторжению нужно противостоять. Вот почему каждый, кто обращал внимание на то, что происходит в Европе после войны 1870 года, и особенно в течение последних двадцати лет, прекрасно знает, что агрессором в этой войне является Германия. И те, кто не знал этого два месяца назад, должны увидеть это сейчас, когда узнают, насколько тщательно готовилось вторжение.

Конечно, миллионы немцев не согласятся с тем, что их отечество было агрессором. В течение сорока лет их учили так думать. Но чья это вина? Разве мы в значительной степени не виноваты, если антимилитаризм до сих пор распространялся в общих чертах, не рассматривая конкретные причины, которые привели к этой войне? Когда наши товарищи проповедовали о том, что нынешние границы государств должны оставаться такими, какие они есть сейчас, и что не нужно вести войну, чтобы изменить их, они совершили, я должен сказать, непростительную ошибку. Они слишком легкомысленно взялись за дело. Они отказались входить в рассмотрение вопросов меньших угнетенных национальностей; они не хотели исследовать реальные условия укоренившихся лагерей, таких как Мец, Мазурские озера и т.п., построенных немцами для нападения на своих соседей и которые должны быть демонтированы, если Европа хочет мира; они отказались учитывать вассальные условия, в которых находились небольшие страны, такие как Бельгия или Сербия, по отношению к своим могущественным соседям. Они сказали: «Это политика!», — и это их аргумент, что бы обходить тему стороной.

В результате — мы видим это сейчас — огромные массы рабочих приняли учение своих средних классов. Немецкие рабочие начали в свою очередь, как и их буржуазные эксплуататоры, говорить о необходимости завоевания огромных территорий на Востоке для отправки туда излишков населения; они говорили о колониях, разыскиваемых для обогащения немецкой нации; они говорили о бесчестности Франции и Британии, которые уже захватили все самые богатые колонии и ничего не оставили бедным немцам; и очень немногие были теми, кто рискнул время от времени говорить, что есть и немецкие колонии, достойные колонизации немецкими эмигрантами, или что внутренняя колонизация провинции Позен немецкими поселенцами была злой штукой. А тем временем социал-демократическая пресса распространяла идею о великом, мощном капитализме, являющемся необходимым условием наступления эры социализма.

Постепенно рабочие, причем не только в Германии, но и во всех индустриальных странах, стали впадать в подобные заблуждения. Когда началась англо-бурская война, многие британские рабочие одобрили завоевание; они начали протестовать против него, только когда их чувство честной игры было оскорблено тем, как велась война.

Широкие слои итальянской нации поначалу были в восторге от ограбления экспедиции в Триполи, — еще одно следствие недостаточного знания реальных причин войн.

И если представители социал-демократии в Германском Рейхстаге проголосовали за несколько дней до начала войны 100 голосами против 14, правительство запросило для войны огромные суммы денег, это снова результат невежества, в котором пребывали массы всех наций, даже лидеры передовых партий, держась в стороне от реальных причин подготовки к этой войне. Теперь они говорят, что проголосовали за эти деньги, потому что им, дескать не сказали о намерении военного вторжения в Бельгию. (Нет хуже неучей, чем неучи с амбициями.)

Нет ни малейшего сомнения в том, что, если бы антимилитаристы, из числа наиболее осведомлённые в данных вопросах, своими совместными действиями выработали здравое мнение о международных проблемах того времени, и если бы эти мнения были представлены для тщательного обсуждения на международных конгрессах без пробуждения национальной ненависти и ревности; такая дискуссия создала бы сильное интернациональное антимилитаристское чувство. Вполне возможно, что это чувство не было бы достаточно сильным, чтобы предотвратить настоящую войну; но каждому стало бы очевидно кто есть захватчик, и стало бы понятно, что при военном вторжении каждый обязан принять сторону против захватчиков и всевозможными способами помогать тем, кто намерен защитить свои поля и свои города. Было бы меньше теоретических дискуссий и больше действий.

Имеются ещё несколько вопросов, которые полезно обсудить в этой связи, но их придется отложить для другой статьи.

# Достаточно ли мы хороши?

*1888, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-dostatochno-li-my-khoroshi). Перевод статьи Петра Алексеевича Кропоткина «Are We Good Enough?», опубликованной в газете «Freedom» 21 июня 1888 года.*

Одно из самых распространенных возражений против коммунизма состоит в том, что людинедостаточно хороши, чтобы жить при Коммунистическом положении вещей. Они не подчинятсяпринудительному Коммунизму, но они еще не созрели для свободного, АнархическогоКоммунизма. Столетия индивидуалистического воспитания сделали их слишком эгоистичными.Рабство, подчинение сильным и работа под кнутом необходимости сделали их непригодными дляжизни в обществе, где каждый был бы свободен и не знал бы принуждения, за исключением того,что следует из добровольно взятого обязательства по отношению к другим и их неодобрения,если он не выполнил бы его. Следовательно, нам говорят, какое-то промежуточное переходноесостояние общества необходимо как шаг к коммунизму.  
  
Старые слова в новой форме; слова, сказанные и повторяемые с момента первой попытки любойреформы, политической или социальной, в любом человеческом обществе. Слова, которые мыслышали до отмены рабства; слова, сказанные двадцать и сорок веков назад теми, кто слишкомлюбит своё спокойствие, чтобы любить быстрые перемены, кого пугает смелость мысли, и кто самнедостаточно страдал от несправедливости нынешнего общества, чтобы почувствовать глубокую,неотложную необходимость решения новых проблем!  
  
Люди недостаточно хороши для Коммунизма, но они достаточно хороши для Капитализма? Еслибы все люди были добрыми, внимательными и справедливыми, они никогда бы не сталиэксплуатировать друг друга, хотя и обладали бы средствами для этого. С такими людьми частнаясобственность на капитал не представляла бы опасности. Капиталист поспешит поделиться своейприбылью с рабочими, а наиболее высокооплачиваемые рабочие — с теми, кто попал взатруднительное положение из-за неожиданно возникших обстоятельств. Если бы люди былипредусмотрительными, они не производили бы бархат и предметы роскоши, когда естьнуждающиеся в еде: они не стали бы строить дворцы, пока существуют трущобы.  
  
Если бы у людей было глубоко развитое чувство справедливости, они бы не угнетали другихлюдей. Политики не станут обманывать своих избирателей; Парламент не будет говорильней ижульничеством, а полицейские Чарльза Уоррена откажутся избивать выступающих и слушателейна Трафальгарской площади. А если бы люди были любезными, уважающими себя и менееэгоистичными, даже плохой капиталист не представлял бы опасности; рабочие вскоре низвели быего до роли простого товарища-менеджера. Даже Король не был бы опасен, потому что людипросто считали бы его парнем, неспособным выполнять лучшую работу, и поэтому ему было быпоручено подписать какие-то глупые бумаги, разосланные другим чудакам, называющим себяКоролями.  
  
Но люди — не те свободомыслящие, независимые, предусмотрительные, любящие исострадательные люди, какими мы хотели бы их видеть. И именно поэтому они не должныпродолжать жить в нынешней системе, которая позволяет им угнетать и эксплуатировать другдруга. Возьмем, к примеру, тех несчастных портных, которые в прошлое воскресеньепрошествовали по улицам, и предположим, что один из них унаследовал сто фунтов отамериканского дяди. С этими ста фунтами он, конечно же, не учредит производительнуюассоциацию с дюжиной таких же несчастных портных и не попытается улучшить их состояние. Онстанет эксплуататором. И поэтому мы говорим, что в обществе, где люди такие плохие, как этотамериканский наследник, ему очень трудно иметь вокруг себя несчастных портных. Как только онсможет, он будет их эксплуатировать; в то время как, если бы эти же портные вели обеспеченнуюжизнь благодаря использованию Коммунистического имущества, никто из них не стал бы потеть,чтобы обогатить своего бывшего товарища, и молодой эксплуататор сам не стал бы чудовищем,которым он, несомненно, станет, если продолжит оставаться эксплуататором.  
  
Нам говорят, что мы очень рабские, очень снобистские, чтобы быть помещенными в свободныеинституты; но мы говорим, что из-за того, что мы действительно такие рабские, мы не должныбольше оставаться под нынешними институтами, которые способствуют развитию рабства. Мывидим, что британцы, французы и американцы проявляют самое отвратительное раболепие поотношению к Гладстоуну, Буланже или Гулду. И мы делаем вывод, что для человечества, уженаделенного такими рабскими инстинктами, очень плохо иметь массы, насильственно лишенныевысшего образования и вынужденные жить в условиях нынешнего неравенства в богатстве,образовании и знаниях. Высшее образование и равенство условий были бы единственнымисредствами для уничтожения унаследованных рабских инстинктов, и мы не можем понять, какрабские инстинкты могут быть аргументом в пользу сохранения, даже на один день дольше,неравенства условий; в отказе на равенство обучения для всех членов сообщества.  
  
Пространство статьи ограничено, но подвергните такому же анализу любой из аспектов нашейсоциальной жизни, и вы увидите, что нынешняя капиталистическая, авторитарная системаабсолютно не подходит обществу людей, таких непредусмотрительных, таких хищных, такихэгоистичных и таких рабских, каковы они сейчас. Поэтому, когда мы слышим, как люди говорят,что Анархисты представляют людей намного лучше, чем они есть на самом деле, мы простоудивляемся, как умные люди могут повторять эту чушь. Разве мы не говорим постоянно, чтоединственный способ сделать людей менее хищными и эгоистичными, в то же время менеечестолюбивыми и менее рабскими заключается в устранении тех условий, которые способствуютросту эгоизма и жадности, рабства и амбиций? Единственное различие между нами и теми, ктовыдвигает вышеупомянутое возражение, заключается в следующем: Мы, как и они, непреувеличиваем низменные инстинкты масс и благодушно не закрываем глаза на те же самыедурные инстинкты в высших классах. Мы утверждаем, что и правители, и управляемые испорченывластью; и эксплуататоры, и эксплуатируемые испорчены эксплуатацией; в то время как нашиоппоненты, очевидно, признают, что соль земли — правители, работодатели, лидеры, — которые,к счастью, не дают этим плохим людям — управляемым, эксплуатируемым, ведомым — стать ещехуже, чем они есть.  
  
Имеется различие, и очень важное. Мы признаем несовершенство человеческой природы, но неделаем исключения для правителей. Они делают, хотя иногда неосознанно, и поскольку мы неделаем такого исключения, они говорят, что мы мечтатели, «непрактичные люди».  
  
  
  
Старый спор, спор между «практичными людьми» и «непрактичными», так называемымиУтопистами: спор, возобновляемый при каждом предложенном изменении и всегдазаканчивающийся полным поражением тех, кто называет себя практичными людьми.  
  
Многие из нас должны помнить о яростном споре в Америке перед отменой рабства. Когдапропагандировалось полное освобождение негров, практичные люди говорили, что, еслирабовладельцы с помощью кнутов не будут больше заставлять трудиться своих негров, те вообщене будут работать и вскоре станут бременем для общества. Они говорили, что можно запретитьтолстые кнуты, и законом можно постепенно уменьшать толщину кнутов сначала до полдюйма, азатем до нескольких десятых долей дюйма; но кнут в каком-то виде должен быть сохранен. Икогда аболиционисты сказали — так же, как мы говорим сейчас — что удовольствие от результатасвоего труда было бы гораздо более мощным побуждением к работе, чем самый толстый кнут, имсказали: «Вздор, мой друг», — так же, как и сейчас нам говорят. «Вы не знаете человеческуюприроду! Годы рабства сделали их непредусмотрительными, ленивыми и рабскими, ачеловеческую натуру невозможно изменить за один день. Вы, конечно, проникнуты лучшиминамерениями, но вы совершенно «непрактичны»».  
  
В течение некоторого времени практичные люди на свой манер разрабатывали планыпостепенного освобождения негров. Но, увы! Эти планы оказались совершенно непрактичными, ивспыхнула гражданская война — самая кровопролитная в истории. Но война привела к отменерабства без какого-либо переходного периода; — и видите, никаких ужасных последствий,предвиденных практическими людьми, не последовало. Негры работают, они усердны итрудолюбивы, они предусмотрительны — более того, даже слишком предусмотрительны — иединственное сожаление, которое можно выразить, что план, отстаиваемый левым крыломнепрактичного лагеря, — полное равенство и земельные наделы — не было реализовано: этоизбавило бы от многих сегодняшних затруднений.  
  
Примерно в то же время подобный спор бушевал в России, и причиной его было вот что. В Россиибыло 20 миллионов крепостных крестьян. В течение нескольких поколений они находились подвластью или, скорее, под розгами их владельцев. Их пороли за то, что они плохо возделывализемлю, пороли из-за отсутствия чистоты в их домах, пороли за некачественное изготовлениеполотна для их одежды, пороли за то, что они не скорее женили и выдавали замуж своих детей,— пороли за все. Рабство и непредусмотрительность были их характерными чертами.  
  
Пришли Утописты и не просили ничего, кроме следующего: полного освобождения крепостных;немедленная отмена всех повинностей крепостного перед помещиком. Более того: немедленнаяотмена юрисдикции помещика и отказ им от всех дел, которые он прежде судил, в пользукрестьянских судов, избираемых крестьянами и судящих не в соответствии с законом, которогоони не знают, а с их неписаными обычаями. Такова была непрактичная программа непрактичноголагеря. Практические люди сочли это простым безумием.  
  
Но, к счастью, в то время воздух в России был наполнен большим количеством непрактичности, ион насыщался непрактичностью крестьян, которые восстали с палками против пушек,и отказалисьподчиниться, несмотря на бойни, и таким образом усилили непрактичное состояние ума до такойстепени, что позволило непрактичному лагерю вынудить царя подписать их программу — донекоторой степени изуродованную. Наиболее практичные люди поспешили бежать из России,чтобы им не перерезали глотки через несколько дней после обнародования этой непрактичнойпрограммы.  
  
Но все шло довольно гладко, несмотря на то, что практичные люди совершали еще много грубыхошибок. Эти рабы, которые считались непредусмотрительными, эгоистичными «скотами» и т.д.,проявляли такой здравый смысл, такие организаторские способности, что превзошли ожиданиядаже самых непрактичных Утопистов; и через три года после Освобождения общий обликдеревень полностью изменился. Рабы становились Людьми!  
  
Утописты выиграли битву. Они доказали, что они действительно практичные люди, а те, ктопритворяются практичными, были слабоумными. И единственное сожаление, выражаемое сейчасвсеми, кто знает русское крестьянство, состоит в том, что слишком много уступок было сделаноэтим практичным слабоумным и обывателям-эгоцентристам: что совету левого крыланепрактичного лагеря не последовали в полной мере.  
  
Мы не можем привести больше примеров. Но мы искренне приглашаем тех, кто любитсамостоятельно рассуждать, изучать историю любых великих социальных изменений, которыепроизошли в человечестве от возникновения Коммун до Реформы и до наших дней. Они увидят,что история есть не что иное, как борьба между правителями и управляемыми, угнетателями иугнетенными, в которой практический лагерь всегда встает на сторону правителей и угнетателей, вто время как непрактичный лагерь на стороне угнетенных; и они увидят, что борьба всегдазаканчивается окончательным поражением практического лагеря после большого кровопролитияи страданий из-за того, что они называют своим «практическим здравым смыслом».  
  
Если наши оппоненты, говоря, что мы непрактичны, имеют в виду, что мы лучше предвидим ходсобытий, чем практические недальновидные трусы, то они правы. Но если они имеют в виду, чтоони, практические люди, лучше предвидят события, тогда мы отсылаем их к истории и просим ихпривести свои представления в соответствие с ее уроками, прежде чем делать это самонадеянноеутверждение.

# Кропоткин о Бакунине

*Июнь 1905, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-kropotkin-o-bakunine), газета "Хлеб и Воля", "Дело Труда". Эта статья П. А. Кропоткина была напечатана в первый раз в нашем женевском «Хлеб и Воля», в июльском номере 1905 года, посвященном почти целиком памяти Бакунина. - Редакция "Дело Труда"*

Старик Бакунин нередко говорил, что значение событий изменяется не столько их непосредственными результатами, сколько их косвенными последствиями, которые всегда бывают гораздо важнее первых.

Точно также, говоря о Бакунине, следует оценивать его значение не столько по тому, что он сделал лично, сколько по влиянию, которое он оказывал на окружающих его людей – на их мысли и на их деятельность.

Его литературное наследие не велико. «Государственность и анархия», «Историческое развитие Интернационала», «Бог и Государство»\[1\] – вот три написанные им небольшие книги. Остальное – «Кнуто-Германская Империя», «Письма к Французу о текущем кризисе», «Политическая теология Мадзини и Интернационал», «Бернские медведи…» и др., – все это брошюры, написанные по данному вопросу минуты. Даже вышеназванные три книги имеют такое же происхождение. Бакунин садился с целью написать брошюру в ответ на вопрос дня. Но его брошюра разрасталась в книгу, потому что при его глубоком понимании истории, и с его громадным запасом знания современных событий, ему приходилось столько сказать, что страницы быстро покрывались одна за другою.

Если вспомнить все то, что он и его друзья – а его друзья были Герцен, Огарев, Мадзини, Ледрю-Роллен н все лучшие люди и деятели революционного периода сороковых годов в Европе – передумали об этих, пережитых ими, драмах, надеждах, разочарованиях; если вспомнить все, что они пережили во время полного надежд 1848-го года и последовавшей затем реакции, – легко понять, как мысли, образы, доводы, подчерпнутые из знания жизни, должны были рыться в голове Бакунина, и почему его философско-исторически я воззрения так щедро пересыпаны фактами и суждениями из современной действительности.

Любопытно, однако, что каждая брошюра Бакунина отмечала поворотную точку в истории революционной мысли в Европе. Его речь на конгрессе «Мира и Свободы»\[2\] была вызовом, брошенным всем радикалам Европы. Бакунин объявлял в ней, что эпоха радикализма сороковых годов закончена и наступает новая фаза революционной жизни — эра рабочего социализма; что рядом с вопросом о политической свободе встает вопрос об экономической независимости, и этот вопрос будет впредь преобладать в истории.

Его брошюра, обращенная к мадзинистам\[3\], возвещает конец чисто политической революционной конспирации ради национального освобождения и начало социалистической революции, а также конец сантиментального социалистического христианства, и начало атеистического коммунистического реализма в истории. Письмо Герцену об Интернационале и базаровском реализме имеет тот же смысл для России.

«Бернские Медведи и Петербургский Медведь» – прощальное слово швейцарскому буржуазному демократизму, а «Письма к Французу», написанные во время войны 1870-71 года, составляют отходную гамбеттовскому радикализму и возвещение той новой эры, которую вскоре открыла собою Парижская Коммуна, отбросившая идею луи-блановского государственного социализма и возвестившая новую идею городского, коммунального коммунизма. Коммуна, встающая на защиту своей территории и начинающая у себя социальную революцию – вот что рекомендовал он в этих «Письмах» против немецкого вторжения.

«Кнуто-Германская Империя и Социальная Революция» – брошюра, которую так ненавидят немецкие социал-демократы — пророческий крик старого революционера, понявшего уже тогда (1871) весь ужас реакции, которая охватит Европу, на целые 30-40 лет вследствие торжества Бисмарковского военного государства, а с ним вместе – и государственного социализма, которого крестным отцом, в Германии был тот же Бисмарк. Она вместе с тем означала крутой поворот в сторону безгосударственного коммунизма – анархии – в латинских странах.

Наконец, «Государственность и Анархия», «Историческое развитие Интернационала» и «Бог и Государство» – несмотря на боевую, памфлетную форму, которую они получили, так как писались ради злобы дня – содержат для вдумчивого читателя больше политической мысли и больше философского понимания истории, чем масса трактатов, университетских и социал-государственных, в которых отсутствие мысли прикрывается туманной, неясной, а, следовательно, непродуманной диалектикой. В них нет готовых рецептов. Люди, ждущие от книги разрешения всех своих сомнений, без собственной работы мысли не найдут этого у Бакунина. Но если вы способны думать самостоятельно, если вы способны не идти слепо за автором, а смотреть на книгу как на материал для размышления – как на умную беседу, вызывающую в вас умственную работу, – тогда горячие, местами беспорядочные, а местами блестящие обобщения Бакунина помогут вашему революционному развитию несравненно больше, чем все вышеупомянутые трактаты, написанные с целью уверить вас, что вы годны только для повиновения и должны слепо идти за автором – в вашей мысли, и за главарем – в вашей деятельности.

Впрочем, главная сила Бакунина была не в его писаниях. Она была в его личном влиянии на людей. Он сделал Белинского тем, чем он стал для России: типом неподкупного революционера, социалиста и нигилиста, который воплотился впоследствии в нашей чудной молодежи 1870-х годов. Он возродил его. «Ты мой духовный отец», писал ему сам Белинский. А какой громадной силой был Белинский для русского развития – мы знаем.

В Париже, в 1847 году (в этом году его изгнали) и в Германии в 1848 году, но влияние на лучших людей своего времени было громадно. Бернард Шоу рассказывает в полушутливой форме (The perfect Wagnerite), что в своем Зигфриде, не знающем страха и увлекающем своей любовью Брунгильду, Вагнер воплотил Бакунина. Он воплотил, конечно, не Бакунина в частности, а смелого, дерзкого революционера вообще. Но нет сомнений, что и на Вагнера, как и на Жорж Занд, и на Герцена с Огаревым, и на весь кружок социалистической Франции, живший тогда в Париже, и на молодую Германию, и на Молодую Италию, и на Молодую Швецию, Бакунин оказал в свое время громадное влияние. – «К нему нельзя было подойти, не заразившись его революционною горячкой», говорили о нем его современники.

Таким же оказался он когда, бежавши в 1862 году из Сибири, он появился снова среди своих друзей в Лондоне. Герцен, как известно, описал его появление в Лондоне и слегка подсмеивался над тем, как Бакунин пропагандировал всяких славян. Весьма возможно, и, наверное, так и было, что Бакунин часто возлагал больше надежд на подходивших к нему людей, чем они того заслуживали. – Но разве того же нельзя сказать о Мадзини, о всяком искреннем революционере? Оттого, может быть, он и обладал такой магической силой, что верил в человека, верил и то, что великое дело, к которому он его приобщал, пробудит в человеке то, что в нем есть лучшего. И оно, действительно, пробуждало, и под влиянием Бакунина человек давал революции в короткое время все лучшее, на что был способен.

Герцен рассказывает в шутливом тоне, как Бакунин пропагандировал и посылал людей на дело. Но правда ли, что он, действительно, так ошибался в людях? Разве люди, которых он вдохновлял в Италии, в Швейцарии, во Франции, разве Варлеи, Элизе Реклю, Кафиеро, Малатеста, Фанелли (его Эмиссар в Испании), Гильом, Швицгебель и т. д., сгруппировавшиеся вокруг него в знаменитой Alliance, не были лучшие люди латинских рас в эту великую эпоху? Мне кажется, что его оценка людей была, наоборот, поразительно верна. Прочтите, например, то, что он писал о Нечаеве, которого и сильные и слабые стороны он определил так поразительно верно, что мы теперь ничего не можем прибавить к его оценке. Кто же лучше его понял Николая Утина\[4\] этого женевского божка марксистов?

– Еще одно. Всего поразительнее, и всего поучительнее для нас – высокий нравственный уровень людей, сгруппировавшихся вокруг Бакунина в Западной Европе. Я не знал Бакунина, но я знал близко большую часть людей, сгруппировавшихся в интернационале вокруг него, и поэтому так неумолимо преследовавшихся ненавистью Маркса, Энгельса и Либкнехта. И я смело утверждаю, в лицо их ненавистникам, что каждый из вышеназванных мной деятелей федеративного Интернационала представлял собой крупную нравственную личность. История, я знаю, подтвердит эту характеристику, и, конечно, выскажет при этом сожаление, что в среде их противников по крайней мере в лице их главных руководителей – был, может быть, ум, но нравственные качества не достигали такой же высоты и твердости, как среди названных мной друзей Бакунина.

Что касается, наконец, значения деятельности Бакунина в Интернационале, то я охарактеризовал роль «бакунистов», говоря в моих записках о Юрской Федерации.

И эпоху, когда разгром Франции, избиение парижских пролетариев после Коммуны и военное торжество Немецкой Империи открыли период реакции, продолжающейся поныне, и когда Маркс, со своими друзьями с помощью подпольных интриг, захотел обратить всю деятельность рабочего Интернационала, созданного для прямой борьбы с капитализмом, в орудие парламентской агитации на пользу обуржуазившихся социалистов – «бывших людей», тогда федеративный Интернационал, вдохновляемый Бакуниным, выступил единственным в то время оплотом против обще-европейской реакции.

Ему мы обязаны в значительной мере тем, что в латинских странах остался живым революционный дух, который нашел в рабочих латинских массах новую живую силу, чтобы бороться с резким поворотом налево кругом среди некогда радикальной буржуазии.

И среди этой молодой живой силы, объявившей на свой страх, без всякой поддержки со стороны буржуев, войну всему старому миру, – в этой среде развился, наконец, современный анархический коммунизм, с его идеалом равенства экономического и политического, и его смелым отрицанием всякой эксплуатации человека человеком.

Таковы заслуги Бакунина в истории.

### Примечания

\[1\] Произведение Бакунина, которое является лишь частью второго выпуска «Кнуто-Германской Империи и Социальной Революции», то есть продолжение «исторических софизмов доктринерской школы немецких коммунистов». Неточности названий , которые возникли из-за того, что труды Бакунины не были переведены на русский, были исправлены.

\[2\] Эти речи можно прочитать в полном объеме в «Историческом развитии Интернационала», а также в «Федерализм, Социализм и Антитеология».

\[3\] Про это также можно узнать в «Ответ одного интернационалиста Мадзини» – статье, которая начинает основной текст «Политической теологии…». «Политическая теология…» еще не переведена на русский язык.

\[4\] Смотреть сочинение Бакунина «Интриги господина Утина» 1871 г.

# Новый интернационал

*1917, источник: [здесь](http://e-heritage.ru/Catalog/ShowPub/829), издание: пг. Союза анархо-синдикалистской пропаганды.*

В настоящий момент очень интересуются вопросом, что будет представлять из себя Интернационал, когда он восстановится после войны. И в нашей среде поднимается вопрос, чем смогли бы мы помочь образованию нового Интернационала, который был бы действительной поддержкой рабочим в их усилиях к самоосвобождению и в то же время мог бы помешать наступлению новых войн.

Эти вопросы заслуживают самого серьезного внимания. Известно, что с настоящее время немецкими социал-демократами, поддержанными и их французскими, итальянскими, голландскими и др. единомышленниками, делаются попытки воссоздания их Интернационала — Интернационала парламентских социал-демократических партий, который существовал перед войной.

Ясно, однако, что этот Интернационал, будучи лишь объединением парламентских социалистических партий, принимающих программу немецкой социал-демократии, не сможет отвечать нуждам рабочих, стремящихся к созданию рабочей международной организации, которая была бы способна оказать международную поддержку непосредственной борьбе рабочих с капиталистической эксплуатацией, на почве этой самой эксплуатации — на заводах, фабриках, копях, верфях и т.д., подготовляя в то же время международное соглашение обширных организаций одной и той же отрасли промышленности, дабы сформировать кадры будущих общественных союзов, выходящих за пределы государств.

Необходимость подобных союзов так сильно давала себя чувствовать за последние двадцать лет перед войной, что во многих отраслях производства, как напр., корабельных грузчиков, металлургов и т.д., французские; английские и бельгийские рабочие неустанно стремились сорганизоваться международно, путем непосредственных профессиональных соглашений. Нужно, следовательно, создать рабочий Интернационал, не заботясь о межпарламентском Интернационале социал-демократии.

Нужно, кроме того, чтобы этот рабочий Интернационал не ограничивал свою деятельность чисто профессиональными вопросами заработной платы и рабочих часов, но чтобы он в то же время определенно поставил вопрос социального переустройства.

Именно потому, что эта задача не являлась целью всякой частичной борьбы, все синдикалистские и трэд-юнионистские организации, действовавшие за последние сорок лет, забывали о самом смысле своего существования и как бы поручали выполнение этой своей основной задачи парламентским «тактикам», которые откладывали ее осуществление в далекое будущее. Естественное ядро рабочего Интернационала в Европе будет, вероятно, образовано французскими и итальянскими синдикальными федерациями, английскими трэд-юнионами и различными бельгийскими, голландскими, испанскими, скандинавскими и русскими рабочими организациями, к которым, вероятно, присоединятся в один прекрасный день организованные немецкие и австрийские рабочие. Можно, следовательно, спросить себя, имеются ли в этих различных организациях необходимые элементы для создания такого Интернационала, о котором мы только что говорили?

Всего несколько лет назад следовало бы ответить на этот вопрос отрицательно. Но в последнее время начали проявляться серьезные изменения в духе этих организаций, и жестокие уроки войны способствовали уже расширению воззрений рабочих относительно необходимости перестроить общество на коммунистических основаниях.

Так, в английских союзах ремесел, рядом со старыми, узкими и эгоистическими союзами, образуются новые союзы, как, напр., грузчиков, который ревностно работал над организацией международного союза всех работников этой отрасли промышленности. А в союзе железнодорожных тружеников, за время большой стачки 1912 года, исчезли различия между аристократией машинистов и демократической массой железнодорожников.

В то же время английские союзы не отступают уже больше перед социалистическими и даже коммунистическими идеями. Социализация земли, фигурирующая уже в течение тридцати лет в их программе, получила новый практический смысл, с тех пор, как война доказала опасность для нации не обрабатывать свою землю и полагаться на ввоз. Социализация каменноугольных копей, необходимость каковой сказалась со времени бурской войны, становится ныне неизбежной ввиду скандальных прибылей владельцев копей и посредников, обогащающихся за счет нации. Социализация железных дорог будет принята единодушно, как только творческий дух Интернационала сумеет разрешить вопрос, уже давно задаваемый нам железнодорожниками: «как социализировать железные дороги, не передавая их в руки государства?»

Наконец, фурьеристская идея социализации прибылей промышленности и организации общественного обмена сделала за последнее время такой прогресс, что английские рабочие уже не считают ее больше фантастической утопией, и «контроль над собственностью» становится популярным требованием.

С 1793 года подобное требование не выставлялось. Ныне о нем говорят, как об очевидной необходимости.

Всем известны упреки, обращаемые за последнее время к синдикатам. Некоторые из них, надо признаться, совершенно справедливы. Из этого не следует, однако, чтобы революционеры должны были покидать синдикаты. В сущности, следовало бы скорее спросить себя, не наша ли собственная вина в том, что течения буржуазного индивидуализма имели такой успех как в профессиональных, так и в очень крайних — в теории — группировках? Во всяком случае, несомненно, что в международной рабочей организации, которая приступила бы к серьезной борьбе с капиталом, имея в виду общественную организацию производства, обмена и потребления, эксплуататорский принцип «каждый за себя» нашел бы меньший отклик в среде эксплуатируемых, чем это было до сих пор.

Говорили также о необходимости пересмотреть наши теории. Но существует ли на самом деле эта необходимость? Совершенно справедливо, что часто мы должны бы были точнее, определённее высказывать наши мысли. Но пренебрежительно называть наши идеи утопическими потому, что мы считаем, что следовало бы немедленно приступить к обобществлению средств производства, и делать этот упрек теперь, когда первое же бедствие, посетившее Европу, доказало, как мы и предвидели, безусловную необходимость приступить к этому обобществлению, — это значит проявить неизвиняемую для переживаемой нами эпохи робость ума. Вместо того, чтобы отвергать наши советы, обзывая их утопическими, как раз теперь-то и следовало бы начать их приложение. Сама жизнь заставляет народы обобществлять производство, обмен и потребление в интересах всего общества. А между тем мы сами ничего не делаем в этом направлении и предоставляем всю инициативу правительствам, которые делают это до очевидности плохо.

Так, мы видим, что английское правительство занимается тем, что Конвент пытался сделать еще в 1793–1794 годах: национализацией некоторых отраслей торговли.

Путем покупок в огромном масштабе оно сделалось поставщиком громадной партии хлеба (им закуплен весь двухлетний урожай Австралии), сахара (в течение уже года) и мяса, вывезенного из Америки и Австралии, — для всего английского населения и отчасти (мясо) для французской армии. Становясь, таким образом, оптовым торговцем, английское правительство продает эти товары лишь тем, кто соглашается перепродавать их в розницу по своей покупной цене с прибавкой лишь определенного процента прибыли (10% для сахара). Английское правительство захватило, кроме того, около четырех тысяч больших и маленьких заводов, для производства на них пушек и снарядов, и национализировало фактически прибыль, которую могут принести эти заводы. Оно оставляет владельцам их 15% на капитал, вложенный в каждое из этих предприятий, и присваивает остальное: это лишь первый шаг к «наемным управляющим» национализированных заводов. Чья вина в том, что национализация домов еще не произведена? Не наша ли собственная, в значительной мере?

Наконец, английское правительство только что построило рабочий город «Victory City» для двадцати тысяч рабочих, выделывающих снаряды. Прекрасно обставленные домики сдаются по цене, по какой они обошлись, и сорок четыре ресторана, долженствующие заместить кабаки, принадлежат государству, которое поставляет также населению часть жизненных припасов по своей цене.

Все это, к несчастью, государственный социализм, который станет очень опасным, если будет распространяться. Но не вина ли это самих социалистов и анархистов, которые, пропитанные фетишизмом по отношению к мнимым «экономическим законам», не сумели взять на себя инициативу обобществления, необходимость которой так настоятельно ощущалась?

Во всяком случае, все позволяет думать, что после войны профессиональные организации рабочих не смогут ограничиваться защитой заработной платы и ограничением рабочих часов. Тысячи причин препятствовали двадцать или тридцать лет назад тому, чтобы идеи общественного переустройства сделались сущностью синдикалистского движения. Цель казалась такой отдаленной! Но теперь переустройство диктуется самими потребностями момента, между тем, как надежды на спокойное благосостояние для примирившихся капиталистов и рабочих, обещанные, как неизбежное следствие технического прогресса, оказываются сданными в область утопии.

Начинают замечать, что войны останутся неизбежными, пока обогащение будет основываться на капиталистической эксплуатации одного класса другим, или нациями, более передовыми в этом отношении. И пока все воспитание посредством университетов, школ, прессы и церкви находится в руках капиталистов и государства, они, капиталисты и государство, всегда сумеют убедить нации, что, организуясь для военного разбоя, они смогут безгранично обогатиться за счет своих соседей.

Чтобы положить конец войнам, есть, следовательно, одно лишь средство: положить конец капиталистической и государственной эксплуатации. А чтобы вернее придти к этому, нужно образовать международный союз не тех, кто претендует править, но тех, кто производит все общественные богатства и организуются сами для потребления произведенных ими же самими богатств.

И, как во всем и всегда, следует начинать с того, чтобы сгруппировать сперва тех, кто готов целиком, беззаветно отдаться делу общественного переустройства. Не думаете ли вы, что было бы полезно спросить товарищей по этому поводу, с просьбой прибавить к этому наброску мысли, которые он у них вызовет, чтобы сделать затем изо всего этого краткое воззвание? Что же касается определения роли, которую мы смогли бы взять на себя в Рабочем Интернационале, это будет зависеть от формы, в какую выльется эта организация и от цели, которую она себе поставит.

Но не оказать ему должного внимания, не проявить к нему интереса, было бы, по-моему, грубой ошибкой.

# Рабочая солидарность

*1922, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-rabochaia-solidarnost), журнал «Почин», №3.*

Недавно в Англии (лето-осень 1913 г. — примечание публикатора) произошло событие, имеющее значение для всего рабочего движения. Как известно, несколько времени тому назад в Ирландии, в Дублине, вспыхнула большая забастовка и в газетах было сообщено, с какою жестокостью полиция расправилась с рабочими на улице.

Ирландские рабочие проявили деятельную солидарность по отношению к своим дублинским товарищам. Ирландский Союз Транспортных Рабочих тотчас организовал отправку продовольствия для стачечников и для рабочих закрытых хозяевами предприятий; три зала и помещения Союза Транспортных Рабочих, — Зал Свободы, который является их главным помещением, и два отделения (на Большой улице и в Крайдон Парке) были отведены для распределения продовольствия. Крайдон-Паркском Доме, где имеется возможность выпекать хлеб, будет находиться их главный склад, и с четверга, 25-го числа, стали там сосредотачивать продовольствие для стачечников.

С другой стороны Конгресс Трэд-Юнионистов, который заседал в Манчестре, ассигновал 125.000 франков для отправки продовольствия своим дублинским братьям. Мало того, английские трэд-юнионисты вошли в соглашение с Кооперацией. В тот же день был нанят пароход, который стоял в порту и манчестерские грузчики, которые сами находятся в стачке, берутся прежде разгрузить, а затем быстро нагрузить пароход продовольствием. Разгрузка парохода „Хера“ („Hare“) началась в четверг утром, и бастующие манчестерские портовые грузчики с жаром и увлечением принялись за работу, чтобы часом раньше отправить продовольствие в Дублин.

То же самое происходит в Кооперативе, где приготовляют 60.000 пакетов с маслом, чаем, банкой варенья (варенье с хлебом заменяет масло по питательности) и мешочком сахару. Кроме того, отправляют партию бисквитов для детворы.

Тут выявляется новая линия борьбы Труда против Капитала; — новый прием действия, который даст рабочим новое сознание своих сил.

Только рабочая Кооперация могла осуществить заготовку 60.000 пакетов в столь короткое время и только рабочие союзы могли так хорошо наладить нагрузку парохода и распределение на месте — без правительства — буржуазного или социалистического.

Это мне напомнило беседу, которую я имел лет двадцать пять тому назад в Манчестерской Кооперации. Мы завтракали с пятью или шестью рабочими, заведовавшими этим кооперативом, за простым столом, покрытым клеенкой. В те времена много говорили о пробуждении социализма в Англии, и я спросил моих хозяев:

— Предположим, что через некоторое время будет провозглашена в Манчестере Коммуна. Предположим, что она проявит здравый смысл и объявит, что Коммуна берется снабжать каждое семейство провизией, которую потребуют они; — без роскоши, само собою разумеется, но всем тем, что теперь считается предметом первой необходимости. Сколько времени потребуется для Кооперации, чтобы организовать распределение?  
— Будет ли кто платить за продукты?  
— Да, Коммуна, которая обратится к вашему посредничеству для закупок.  
— В таком случае не будет затруднений.

И они начали серьезно обсуждать между собой, как будто вопрос шел о деле завтрашнего дня, как это можно было бы сделать. Меня очень удивило такое серьезное отношение к моему вопросу. Казалось, что они уже об этом думали сами.

— Через двенадцать дней, положим пятнадцать, все будет вполне налажено. При доброй воле рабочих, нашей организации будет достаточно, каждое семейство получит на дому все то, в чем нуждается. При условии, конечно, что не будет задержки в уплате за покупки. Это могло бы явиться главным затруднением.  
— Взаимный кредит кооперативных банков поможет в этом, не правда ли? Ведь не деньги одалживают друг другу банки, а открывают кредит.  
— Конечно.

Меня поразило серьезное отношение этих кооператоров к моему вопросу, и я часто думал об этом. Казалось, что они сами уже ставили себе подобные вопросы. Идеи Роберта Оуэна как будто жили среди них.

Во всяком случае, главное в этом новом направлении мыслей у английских рабочих заключается в строительном духе, создавшем этот новый способ оказывать помощь стачечникам; существенно не только участие рабочих, вносящих свою лепту, а также содействие портовых грузчиков своим трудом и внезапное возникновение целого предприятия из потребности момента.

Только таким путем, — создавая во время разрушения, — рабочие добьются своего освобождения. Нужно доказать, что буржуа хуже, чем вреден: он бесполезен.

Лондон, 22 сентября 1913. (Перевод с французск. рукописи).

# Узаконенная месть, именуемая правосудием

*1901, источник: [здесь](https://antimilitary.narod.ru/antology/anatomy/kropotkin_mest_.htm).*

Сен-симонист Адольф Бланки вполне основательно выделяет в своей „Истории политической экономии" значение, которое имели экономические формы в истории человечества, и именно в вопросе об определении политических форм человеческого общежития и даже об образовании воззрений общества на право, мораль и философию. В эту эпоху французские либералы и радикалы сосредоточивали свое внимание исключительно на политическом строе и оставляли без внимания последствия буржуазного режима, устанавливавшегося тогда во Франции на развалинах первой республики. С целью выделения значения экономического фактора и в видах привлечения внимания на этот пренебрегаемый даже лучшими умами вопрос, а также и на возникавшее лишь тогда\[1\] обширное-социалистическое движение, Бланки несомненно преувеличил даже значение экономического фактора и пытался всю историю представить в виде надстройки над зданием, созданным из отношений экономических. Впрочем, это преувеличение было вполне естественно в виду только что названных причин: оно было необходимо или, во всяком случае, неизбежно. Подобные увлечения сплошь да рядом встречаются в истории науки. „Пусть другие", мог сказать Бланки, „займутся оценкой значения прочих факторов: форм государственного строя, воззрений на правосудие, теологических воззрений и пр. Я должен выяснить значение интересующего меня предмета во всем его объеме. И это тем более, что по сравнению с ним значение прочих факторов истории окажется, пожалуй, даже преувеличенным".

Известно, до каких преувеличений была впоследствии доведена эта мысль германскою социал-демократическою школой; известны усилия, прилагаемые нами — анархистами для привлечения внимания и научного изучения на один из этих прочих факторов жизни человеческих обществ, т.-е. на государство.

Следует, однако, признать, что сами-то мы в своей борьбе за отмену того, по существу своему иерархического, централизованного, якобинского и противосвободного строя, который зовется государством, — что и сами мы поневоле пренебрегли до известной степени в своей критике современных установлений так называемым правосудием. Мы часто говорили о нем; анархистская периодическая печать подвергает его систематической критике; однако мы недостаточно подкопались под самые основания его.

Настоящий доклад написан именно с целью сильнее привлечь внимание на вопрос о так называемом правосудии и вызвать по этому предмету обмен мыслей.

---

Изучение развития форм человеческого общежития само собой приводит к заключению, что параллельное и совместное существование государства и правосудия (т.-е. судьи, суда, учрежденного со специальною целью установления в обществе справедливости) не только проходит через всю историю человеческого общества, но и приводит к тому выводу, что эти два установления тесно соединены друг с другом узами причин и следствия. Установление института судей, специально предназначенных для применения предусмотренных законом наказаний к нарушителям такового, — по необходимости приводит к образованию государства. Кто признает необходимость судьи и суда, создаваемого исключительно для выполнения этих функций, совокупно со всею системой законов и наказаний, отсюда истекающих, — тот тем самым признает и необходимость государства. Отсюда истекает необходимость в учреждении, издающем законы, и соблюдающем единство законодательных сводов, потребность в высших учебных заведениях для изучения толкования и составления законов, неизбежность системы тюрем и палачей, полиции и армии на службе государству.

И в самом деле. Первоначальное племя, всегда живущее общинным строем, не знает судьи. В лоне племени, между членами того же племени — кражи, человекоубийства, нанесения ран — не существует. Сила обычая гарантирует от них племя. В исключительно же редких случаях, когда кто-либо из членов племени преступил бы его священный обычай, — все племя забросало бы камнями или предало бы огненной казни нарушителя обычая. Каждый бросит в таком случае в него свой камень, каждый принесет свою охапку дров, дабы не тот или другой член племени, а все племя целиком предало преступника казни.

А если человек из чужой общины убил нашего одноплеменника или нанес ему рану, то все наше племя должно или убить первого встречного из того племени, или нанести кому бы то ни было из членов того племени рану точно такого же рода и такой же величины: ни на одно зерно (миллиметр той эпохи) ни шире, ни глубже.

Таковы были их воззрения на правосудие.

---

Позднее, в сельской общине первых веков нашей эры взгляд на правосудие изменяется. Идея мести мало по малу исчезает (чрезвычайно медленно и особенно у племен земледельческих, сохраняясь много дольше среди племен воинственных); вместо нее распространяется идея возмещения по отношению к потерпевшему лицу или семье. С появлением самостоятельной, патриархальной семьи, обладающей собственным семейным имуществом (в скоте или рабах, захваченных у других племен), идея возмещения принимает все более характер оценки того, что „стоит" (в материальном отношении) человек раненный, пострадавший каким-либо образом от насилия или убитый: столько-то за раба, столько-то — за земледельца, за военачальника или царька, утраченного данною семьей. Эта оценка людей составляет сущность первых варварских кодексов.

Сельская община собирается на сход и устанавливает наличность факта при посредстве свидетельства шести или двенадцати присяжных от каждой из сторон, стремящихся воспрепятствовать проявлению грубой мести и предпочитающих уплатить или получить взамен ее известное вознаграждение. Старейшины общины или барды, сохраняющие закон (оценку людей в зависимости от их принадлежности к тому или другому классу) в своих песнях, или, наконец, приглашенные общиной судьи определяют таксу за поранения: столько-то голов скота — за такую-то рану или за такое-то убийство. Виновный в краже приговаривается попросту к восстановлению похищенной вещи или ее стоимости и к некоторой пене в жертву местным богам или в пользу общины.

Но мало-помалу, в зависимости от переселений и завоеваний, свободные общины многих народностей подвергаются порабощению. Племена и народные союзы с различными обычаями смешиваются в пределах той же территории, при сохранении, впрочем, деления на победителей и побежденных. К тому же среди этого смешения народностей впоследствии поселяются пресвитер и епископ — опасные колдуны — римско-христианской религии. И, мало-помалу, вместо барда, вместо приглашенного судьи или старейшин, которые некогда определяли таксу вознаграждения, эту роль принимает на себя, поставленный епископом, начальник военного отряда победителей, князь или царек.

Все эти преемники первобытных вершителей правосудия, научившись кое-чему в монастырях или при дворах царьков и вдохновляясь примерами Ветхого Завета, мало-помалу становятся судьями в современном понимании этого слова. Пеня, которая некогда уплачивалась местным божествам или местной общине, — обращается теперь уже в пользу епископа, царька, его наместника и т. д. Пеня имеет теперь уже первенствующее значение, тогда как вознаграждение, присуждаемое в пользу потерпевших за причиненное им зло, стушевывается мало-помалу, заменяясь штрафом, уплачиваемым в пользу этого зародыша государства. Вместе с тем начинает постепенно распространяться идея наказания, которая вскоре достигает преобладающего значения. Особенно ярко сказывается нежелание довольствоваться принципом возмещения у христианской церкви; она хочет карать, внушать подчинение своей власти, терроризовать по образцу своих израильских предшественников. Рана, нанесенная члену духовенства, является уже не обыкновенным поранением человека; это преступление — оскорбление божества. Сверх материального возмещения в подобном случае требуется еще искупление вины, и варварство искупительного наказания все увеличивается. Светская власть не отстает в этом отношении от христианского духовенства.

---

В десятом и одиннадцатом веках начинают обрисовываться признаки революции в недрах городских общин. Начинали они изгнанием епископского судьи, местного владетельного князя или короля, и затем совершали свой „заговор". Горожане давали клятвенное обещание, во-первых навсегда отказаться от всех распрей, исходящих из родовой мести, в случае же возникновения новых столкновений они обязывались ни в коем случае не обращаться к судье, поставленному епископом или местным феодальным владельцем, а направляться с жалобой в гильдию, приход или общину. Синдики, избранные гильдией, улицей, приходом, общиной или, в более важных случаях, соединенное общее собрание гильдии, прихода и общины определяет размер вознаграждения, причитающегося пострадавшему лицу.

Помимо того, поистине, чрезвычайно обширное применение приобретает третейский суд, независимо от класса и состава тяжущихся сторон, т. е. как между частными лицами, так и между гильдиями и между общинами.

Но, с другой стороны, католицизм и восстановленное изучение римского права не оказываются без влияния на развитие народных воззрений. Священник преимущественною темою своих проповедей избирает примеры возмездия со стороны Бога гнева, Бога мести. Предпочтительным аргументом (сохранившимся, впрочем, и до наших дней) служит здесь вечное отмщение, к коему присуждается тот, кто согрешит против требований и предписаний духовенства. Основываясь на евангельском повествовании об одержимых бесом, служители папского католицизма видят бесноватого в каждом нарушителе закона и изобретают всевозможные, ужаснейшие пытки с целью изгнания беса из тела „преступника". В случае „нужды" несчастный „бесноватый" погибает на костре. А так как, начиная с первых же веков христианства, священник вступает в союз с феодальным властелином, и так как сам священник всегда является и светским владыкой, папа же римский — королем, — то „служитель алтаря" обрушивается и преследует своею местью и того, кто осмелился нарушить светский закон, безразлично, будь тот закон издан военачальником, феодальным владельцем, королем, прелатом-феодалом или папой-королем. Сам римский первосвященник, к коему постоянно обращаются, как к верховному посреднику и третейскому судье, окружает себя штатом законоведов, изощрившихся в казуистике государственного и феодального права... Человеческий здравый смысл, знание правовых обрядов и обычаев народных, понимание и умение разобраться в духовной природе человека, — т.-е. все, что некогда относилось к достоинствам народных судов, ныне признано бесполезным, вредным, способствующим развитию дурных страстей, внушением дьявольским, духом мятежным. „Прецедент", в виде решения какого-то судьи, носит характер закона. Для того же, чтобы усилить престиж этого закона, за прецедентами обращаются к самым отдаленным эпохам — к постановлениям и законам императорского Рима или даже Израильской монархии.

Третейский суд, мало-помалу, окончательно исчезает параллельно с возвышением могущества феодального владельца, князя или герцога, короля, епископа и папы, по мере того, как упрочивается союз между светскою и духовною властью. И та, и другая не допускают вмешательства посредников в отношения тяжущихся и насильно требуют, чтобы стороны являлись за разрешением своих тяжб к их наместникам или судьям. Вознаграждение потерпевшей стороны почти вовсе исчезает в области „уголовных" дел и вскоре всецело заменяется возмездием во имя христианского Бога или Римского государства. Под влиянием Востока наказания принимают все более и более жестокий характер. Церковь, а вслед за нею и светская власть, доходят до виртуозности в смысле этой жестокости; чтение или изображение наказаний, применявшихся в XV и XVI веках является почти невыносимым для современного читателя.

---

Таким образом главные положения этой основной, существенной стороны каждого человеческого сообщества были подвергнуты коренному преобразованию в период между одиннадцатым и шестнадцатым веками. Государственная власть, в силу причин, которые мы пытались осветить в нашем исследовании о Государстве и его исторической роли, окончательно подчиняет своей власти общины, отказавшиеся уже, даже в воображении своем, от федеративных принципов третейского суда и народного правосудия (сущность общины XI века); дальнейшая же победа становится сравнительно нетрудною. Общины, под влиянием христианства и римского права, обратились уже в своего рода мелкие государства; жители их стали уже государственниками в преобладающих своих воззрениях.

Конечно, весьма интересно проследить, каким образом изменение экономических условий, происходившее в течение этих пяти столетий, отдаленные торговые сношения, экспорт, учреждение банков и общинные займы, войны, колонизация и зародыши крупного производства под началом капиталиста-предпринимателя, каким образом все эти условия сменяют производство, потребление и торговлю, не выходящие за пределы общины. Чрезвычайно интересно еще установить, каким образом эти многочисленные и различные экономические факторы оказали влияние на преобладающие умственные течения. Весьма ценные исследования по этому вопросу рассеяны в многочисленных трудах, посвященных истории различных общин. Кроме того, в этих же трудах разбросано несколько исследований (несравненно более трудных, однако, и всегда противных правоверному учению) на тему о влиянии господствующих принципов христианской и римской правовой догматики. Но было бы столь же неправильно и противно научным приемам приписывать преувеличенное, решающее влияние первому из упомянутых факторов, сколь невероятно было бы в области ботаники утверждение, будто сумма тепловых единиц, воспринятая растением, исключительно и преимущественно влияет на его развитие, — упустив при этом из виду значение для растения света и влаги. Эта ошибка была бы еще значительнее, если бы вопрос касался установления факторов, определяющих изменение того или иного вида.

---

Этот краткий исторический обзор дает уже нам возможность заметить, до какой степени близко соотношение между институтом общественного возмездия, именуемого правосудием, и государством; насколько эти два исторически-нераздельных установления друг друга поддерживают и насколько они взаимно друг из друга исходят.

Путем спокойного мышления не трудно прийти к выводу, насколько прочна и логическая нераздельность этих установлений; насколько тожественна общность их происхождения из области того же круга представлений о власти, бдящей над безопасностью общества и простирающей свою мстящую десницу на тех, кто нарушает установившиеся пережитки, т.-е. закон.

Назначьте нам судей, специально поставленных вами и вашими правителями, для отмщения за нас нарушителям законодательных прецедентов, собранных в кодексах, — или хотя бы для возмездия во имя закона за нарушение обычаев общежития во вред интересам общества, — и логическим последствием сего явится государство. С другой же стороны, сохраните во главе общественного строя то пирамидообразное, строго централизованное, обнимающее все факторы общественной жизни установление, которое мы зовем государством, — и вам по необходимости придется мириться с институтом судей, назначенных или утвержденных государством, поддерживаемых исполнительною властью в их функциях воздателей возмездия во имя государства по отношению к нарушителям его установлений и требований.

---

В настоящее время мы переживаем эпоху, когда все устои, все основные положения, на коих зиждется современный общественный строй, подвергаются коренному пересмотру. Право собственности на землю и на общественный капитал мы считаем квалифицированною кражей, узаконенным захватом; мы отрицаем подобное право. Мы называем монополией, созданною правящею Мафией, те концессии, которые эксплуатируют различные железнодорожные, газоосветительные и им подобные акционерные общества. Мы именуем узурпаторами наших правителей, сплотившихся в могущественную организацию, дабы обеспечить свою опеку над нами. Мы зовем, наконец, разбойничьими те государства, которые нападают друг на друга с завоевательными целями.

От нас самих зависит ныне решение вопроса в том или другом направлении. Иначе говоря: остановиться ли нам на полпути и, в виде дани нашему воспитанию в духе римско-христианской и римской правовой мести, уважить ублюдка этих двух умственных течений, в образе так называемого правосудия. Направить ли острое лезвие нашей критики на это установление, являющееся истинным устоем капитализма и государства? Или, быть может, нам следует избрать третий из представляющихся нам путей; т.-е. проникнутые основанными на мести предрассудками, исходящими из представления о Боге-мстителе, задачу коего нам предстоит облегчить, и из понятия о государстве, обожествленном до степени признания его воплощением правосудия, мы сохраним установление — мирскую власть Божества, — которое мы именуем правосудием. Мы поставим над собой судей, нами ли избираемых или назначаемых нашими правителями, и скажем этим судьям: „Блюдите, чтобы обряды, обычаи и судебные установления, известные под именем закона, были соблюдаемы. Воплотив в лице своем правосудие, карайте нарушителей социальных установлений человеческого общежития. Мы предоставим в ваше распоряжение физическую силу, потребную для понуждения упорствующих, и будем оказывать вам нравственную поддержку... Вы же — действуйте".

Таким путем мы положим прочное основание государству — силе, стоящей выше общества и неизбежно стремящейся к централизации, к распространению своего могущества. Существование этой силы будет обеспечено до того времени, пока ее не свергнет новая революция.

Третейский суд мог судить и судил согласно своему пониманию правосудия применительно к каждому отдельному случаю, согласно своему знанию и пониманию установившихся человеческих отношений, согласно своему воззрению на индивидуальную и общественную совесть. Но судья, поставленный на свое место, чтобы судить, судья, специальное призвание коего — наказывать, — должен руководствоваться писанным законом, кодексом. В виду этого создается необходимость в законодательной машине, в особой организации, изготовляющей этот кодекс, в учреждении, производящем выбор среди различных юридических прецедентов и кристаллизирующем в виде законов те из этих прецедентов, сохранение коих будет признано полезным. Разрешение непосредственно самим народом вопроса о способе формулирования обязательного юридического прецедента — является химерой, в которую не верят сами же сторонники непосредственного народоправства. Необходимо посредствующее правительство в лице выдающихся людей, ницшеанских сверхлюдей, призванных к формулированию законов.

В равной степени и для толкования формулы закона необходимы специалисты, в лице правоведов. Эти специалисты-законники неизбежно обратятся в маньяков слова и буквы; вследствие этого современному их обществу придется нести всю тяжесть пережитков, унаследованных от предков. Они-то будут кричать нам: „назад", когда мы будем стремиться вперед.

Кроме того, нельзя будет обойтись и без вооруженного розгами и секирой ликтора, — т.-е. власти исполнительной, — силы, предоставленной в распоряжение „права". А тогда, значит, нужны и полиция, и сыщики, и агенты-провокаторы и проститутки в роли их помощниц; нужен и палач; нужны тюрьма с тюремною стражей, тюремный принудительный труд и все прочее, — вся та невообразимая грязь, которая наполняет и окружает те „университеты преступления", те питомники противообщественных стремлений, какими неизбежно являются все решительно тюрьмы.

Наконец, необходимым становится еще и правительство — для наблюдения, организации и награждения армии надзирателей. Неизбежно установление крупного налога на содержание этой машины; необходимо законодательство для приведения ее в действие, а в связи с ним — судьи, полиция и тюрьмы для внушения уважения к уголовному и исправительному законодательству.

Судья приводит с собой государственную власть. Изучение исторического развития и могущества государственной власти ясно обнаруживает, сколь громадную, первостепенную, фундаментальную роль сыграл судья в деле создания современного централизованного государства.

---

Революционировать свои воззрения относительно целого ряда основных положений, которые дотоле считались главнейшими устоями каждого человеческого общества (собственность, божественное происхождение монархической власти и проч.), мы можем продолжить наше доследование вплоть до самых источников, до места и времени возникновения всевозможных родов притеснений и гнета.

Пламенем нашей критики мы осветим область деятельности правосудия, сосредоточенного в компетенции специальной касты, область применения той груды всевозможных древних пережитков, которая именуется кодексом.

Тогда мы убедимся, что кодекс, т.-е. (всякий кодекс вообще) представляет собой не что иное, как собрание пережитков, формул, заимствованных из понятий эпохи рабства экономического и умственного, из понятий безусловно противных тем воззрениям, которые возникают и развиваются среди нас — социалистов всех школ. Все эти кодексы представляются рядом кристаллизованных формул, пережитков, которым старается подчинить нас наше рабское прошлое с целью воспрепятствовать нашему развитию и совершенствованию. И мы с брезгливостью отстраним всякий подобный кодекс. Мало того, что каждое из подобных „уложений" заключает в себе известные нравственные положения, основную мысль коих и сами мы разделяем. Раз кодекс устанавливает наказание для вящего подтверждения их непреложности, — мы его отвергаем. Не говорю уже про многочисленные рабские положения, которые каждый кодекс совмещает с делом нравственного совершенствования человека при помощи кнута. Каждый кодекс представляет собой не что иное, как кристаллизацию прошлого, созданную с целью заторможения грядущего прогресса.

Продолжая свою критику, мы, без сомнения, обнаружим, что каждое законное наказание является, в сущности, местью — узаконенною и принудительною. Но необходима ли месть? спросим мы. Способствует ли она на самом деле, соблюдению обычаев общежития? Не служит ли провозглашение долга мести в действительности лишь благоприятным условием для установления и укрепления в обществе обычаев противообщественных? И если мы зададим себе вопрос, не служит ли система законных наказаний совместно с полицией, лжесвидетелями, сыщиками, тлетворным воспитательным влиянием тюрьмы, маньяками буквы закона и прочим, — не способствует ли все это введению в нравственный организм общества крайней умственной извращенности, по существу своему несравненно более опасной, нежели противообщественные деяния „преступников"; если мы зададим себе этот вопрос и станем доискиваться его разрешения в изучении действительности, то мы тотчас же убедимся в том, что сомнения насчет ответа тут быть не может. И тогда мы отринем систему наказаний так же, как отвергнем целиком и узаконяющие эту систему кодексы.

Умственно освободившись от этого худшего из пережитков, мы будем в состоянии (не заботясь о том, что сделали в этом отношении церковь и государство) исследовать вопрос о средствах наиболее пригодных (применительно к людям, какими они являются на самом деле) к развитию в них чувств и стремлений общежительных и препятствующих развитию стремлений противообщественных.

Каждый, кто произведет подобное исследование, освободившись от традиции правосудия, тот наверное не придет к заключению в пользу суда и исправительной системы. И не здесь станет он искать разрешения вопроса.

Он убедится в том, что третейский суд по избранию тяжущихся сторон, оказался бы вполне достаточным в громадном большинстве случаев. Он поймет, что невмешательство свидетелей возникающей распри или столкновении, является попросту скверною привычкой, приобретенною нами с тех пор, как у нас имеются суд, полиция, священник и государство; что активное вмешательство друзей и соседей само по себе предотвратило бы громадное большинство грубых столкновений.

Он уразумеет также, что заводя у себя полицию, жандармов, палачей, тюремщиков и судей, с единственною лишь целью производить законное возмездие по отношению к тому незначительному меньшинству людей, которые преступают обычаи общежития или умышленно нарушают чужие интересы, вместо того, чтобы каждому следить за собой и за другими во избежание подобных нарушений и с целью исправления происшедшего от них вреда. Он поймет, что действовать подобным образом столь же неблагоразумно и неэкономно, сколь невыгодно предоставлять заведывание промышленным производством хозяевам, вместо того, чтобы сгруппироваться самим для удовлетворения своих нужд. И если мы считаем человека способным со временем обойтись без хозяев-предпринимателей, то лишь в силу обыкновенной привычки и благодаря лени нашего ума мы не дошли еще до понимания того, что люди, умеющие обойтись без хозяев в области материальной, будут настолько сообразительны, что могут прожить и без хозяев в сфере морали, т.-е. без судей и полиции. Тем же способом, которым люди будут доискиваться и найдут возможность удовлетворять свои потребности без хозяев, — сумеют они отыскать средство (достаточно уже указанное) возвысить человеческую общежительность и воспрепятствовать индивидуумам слишком горячим или антиобщественным по природе своей (существуют ли они только?) являться элементом, опасным для общества. Воспитание, более или менее обеспеченное существование, более тесное сближение людей и в особенности смягчение наказаний произвели уже поразительные изменения в этом направлении. Неужели мы менее способны содействовать дальнейшим изменениям в этом смысле, независимо от того, будем ли мы членами общества коллективистов или коммунистов, социалистов или анархистов? Неужели мы в этом отношении оказались бы ниже наших дорогих нынешних правителей?

### ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Организованное общественное возмездие, именуемое правосудием, является пережитком рабского прошлого, развившимся с одной стороны в зависимости от интересов привилегированных классов, с другой же — под влиянием принципов римского права и идеи божественного возмездия, которые постольку же являются основаниями христианской религии, поскольку устоями ее служит учение о всепрощении и об отрицании человеческой мести.

Организация общественного возмездия, именуемого правосудием находится в полном историческом соответствии с созданием государства. Логически эти понятия также неразрывны. Судья является носителем понятия государства централизованного, якобинского; государство создает судью, специально назначаемого для возмездия по отношению к тем, кто окажется виновным в совершении противообщественных деяний.

Прямое следствие рабства политического, экономического и умственного — этот институт служит лишь к увековечению такового. Он служит к сохранению в обществе идеи обязательного возмездия, возведенного в добродетель. Он служит школой противообщественных страстей в тюрьмах. Он извергает в общество порок нравственного растления, возникающий в стенах судилища и темницы; в этом отношении главную роль играют полицейский, палач, сыщик, агент-провокатор, агенты частных сыщиков и проч. И этот поток с каждым днем все расширяется. Во всяком случае это зло много превосходит добро, которое приписывается правосудию, в качестве угрозы наказания.

Общество, которое нашло бы невыгодною и общественно-вредною настоящую организацию экономической жизни, предоставленной в распоряжение предпринимателя-капиталиста, — такое общество несомненно обнаружило бы также и то, что поручение забот о развитии общежительных начал организации правового возмездия не менее невыгодно и противно освободительным принципам. Подобное общество уразумело бы, что кодекс есть не что иное, как кристаллизация, обоготворение обычаев и представлений, принадлежащих прошлому, к которому все социалисты относятся с омерзением. Оно сумело бы обойтись без учреждений правосудия.

Это общество нашло бы возможность обойтись без него, при помощи добровольного третейского суда, при условии более тесных уз, которые не замедлили бы возникнуть и сплотить всех граждан, и при посредстве могучих воспитательных средств, которыми, несомненно обладало бы общество, которое не согласилось бы представить заботу о нравственной своей гигиене произволу жандарма.

### Примечания

„История политической экономии" Бланки вышла в свет в 1837 г.

# Устойчивость общества после революции

*Октябрь 1890, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-ustoichivost-obshchestva-posle-revoliutsii). Перевод статьи Петра Алексеевича Кропоткина «The Permanence of Society after the Revolution», опубликованной в газете «Freedom» в октябре 1890 года.*

В дискуссиях часто возникает вопрос: «Если бы завтра общество стало анархическим, как бы выего сохранили? И даже если бы оно просуществовало в течение некоторого времени, развевпоследствии, когда первоначальная сила революционных настроений и бдительность иссяклибы, и старые злоупотребления постепенно и коварно стали бы восстанавливаться, какими онибыли до этого?» На этот вопрос стоит ответить, особенно на последнюю его часть.  
  
Единственный способ достичь состояния Анархии — каждому угнетенному действовать так, какесли бы он был свободен, вопреки всем властям, утверждающим обратное, уклоняясь илипобеждая с помощью силы всю силу, с которой ему противостоят или преследуют. Свободакаждого создается тем, что он ее берет. Нам приказано держаться определенного порядка; намзапрещено делать определенные вещи; но каждый из нас волен поступать, как емузаблагорассудится, и помогать другим поступать так, как им заблагорассудится, в соответствии снашими представлениями о том, что правильно. Вслед за тем нас встретят силой, и нашипротивники будут стремиться лишить нас физической свободы, имея которую мы восстали; но мыобладаем свободою противопоставить их силе нашу собственную. Революция — это вопрос идей,необходимых, чтобы действовать, и силы, позволяющей нам действовать в соответствии с ними.При наличии воли — идей — а также при наличии физического превосходства Революция — этосвершившийся факт, будь то в отдельном доме или мастерской, или во всем мире. На практикеРеволюция позволит каждому человеку на революционной территории действовать совершенносвободно, если он того пожелает, без постоянной угрозы препятствования или мести со стороныпротивоположной силы, поддерживающей прежнюю систему. Наша Революция отличается отлюбой предвиденной политическими партиями тем, что она не есть результат, официальнообъявленный после подавления официально противостоящих войск, но факт, состоящий изсовокупности индивидуальных побед над сопротивлением каждого индивида, вставшего на путиСвободы. При таких обстоятельствах очевидно, что любое видимая ответная мера может и будетвстречена возобновлением тех же революционных действий со стороны затронутых лиц илигрупп, и поддержание состояния Анархии таким способом будет намного проще, чем достижениесостояния Анархии теми же методами, и учитывая до сих пор непоколебимую организованнуюоппозицию.  
  
Поэтому мы призваны подробно обсудить только ту часть предмета, которая касаетсяпостепенного и временно незаметного возрождения старого зла.  
  
В качестве предварительного ответа скажем, что это зло должно со временем стать ощутимымдля тех, кого оно затрагивает, кто не может не осознавать, что в том или ином месте они лишенысвободы, которой они пользуются в другом месте, что тот или иной человек черпает из обществавсе, что только может, и как можно больше монополизируя его, тем самым обделяя других. Онимогут провести незамедлительную блокировку, бойкотируя такого человека и отказываясьпомогать ему своим трудом или добровольно снабжать его любыми предметами, находящимисяв их распоряжении. Они могут оказать на него давление, чтобы добиться от него услуг. Они могутприменить против него силу. Они могут воспользоваться этими способами воздействия какиндивидуально, так и коллективно. Будучи либо бывшими бунтарями, вдохновленными духомсвободы, либо приученными наслаждаться свободой с младенчества, они вряд ли останутсяпассивными в виду того, что они считают неправильным. Происходящее разрешилось бы самособой подобно тому, что уже рассматривалось относительно немедленного сохранения Анархии.И, в худшем случае, вряд ли можно предположить, что злоупотребления вырастут в общуюсистему, подобную той, которая существует в настоящее время, чтобы не вызвать жестокуюборьбу. С учетом образования людей, возможностей для общения было бы удивительно, если быдело зашло наполовину так далеко. Создание существующей системы было вызвано причинами,которые больше не будут действовать.  
  
Первобытный коммунизм был покрыт глубоким невежеством, и хотя прямые источникиснабжения были более многочисленны относительно населения, чем сейчас, они также были нетолько менее продуктивными из-за отсутствия средств, которые позже принесла наука, но именее легкими в использовании, чем те, которые имеются в настоящее время. Естественноесостояние было коммунистическим, но со временем некоторым пришло в голову отказать другимво взаимном использовании своих ресурсов (кроме случаев присутствия войска во времяцеремониального приёма гостей), ни в коем случае не отказываясь от своих претензий наразвлечения со стороны остальных, и даже принуждая отдать им всё, что они требовали, без учетапотребностей тех, у кого они требовали.  
  
В качестве меры защиты от этой агрессии была установлена племенная собственность, что былоестественной реакцией, и через неё возникла воинственность. Военная система развила системувождизма, и из вождизма берет начало, с одной стороны, Государство, а с другой — частнаясобственность. Из них развился, с одной стороны, феодализм, а с другой — извлечение прибыли;затем, в свою очередь, зародились со стороны феодализма система частного крупногоземлевладения и со стороны извлечения прибыли меркантилизм, за которым последовалиндустриализм, и все это слилось и объединилось в современный, откровенный капитализм.Государство тем временем изменило свой характер и последовательно стало орудием для кражибогатства посредством армии, владения землей (феодальная власть), коммерческой спекуляции,промышленной эксплуатации, а в последнее время — обмана народных масс. Оно никогда небыло ничем иным, как машиной для грабежа и еще машиной для произвольного подавлениясвободы мысли, слова и действия.  
  
Старый инстинкт Коммунизма не был в достаточной мере искоренен традицией собственности,чтобы люди могли понять, что они совершают что-то плохое, насильственно присваиваясобственность другого племени, но он был достаточно ослаблен, чтобы помешать им иметьдолжное и естественное уважение к совокупности чужих людей, хотя с отдельныминезнакомцами все же обращались гостеприимно. Причиной этого было то, что немногиеагрессивные племена, изолированные от остальных, могли строить планы и посылать своиграбительские банды для нападения на не ожидавших такого, и, лишая неагрессивные племенаочень часто всех накопленных средств существования, что заставляло тех относиться сподозрением и ревностью к тем, кто не принадлежал к ним самим; и те, кто имел лучшуювозможность выжить, были эгоистичными и способными спрятать то, что они смогли спасти отразорения, или то, что они впоследствии приобрели у своих товарищей, или защитили своизапасы крепостями; и из остальных, те, кто перебрался в места по соседству с крепостями и, такимобразом, впитали кое-что из природы и традиций строителей укреплений (поскольку самыеэгоистичные, ревнивые и подозрительные, естественно, первыми воздвигали эти укрепления),имели больше шансов выжить в совокупности, чем те, кто этого не сделал.  
  
  
  
Поэтому было легко убедить людей присоединиться к первобытным грабителям ради добычи;сегодня, как мало количество тех, кто может соблазниться надеждой на прямое насильственноеограбление, даже там, где нет страха наказания и мало страха перед успешнымпротиводействием — например, в Африке, которая сейчас еще более доступна из другихконтинентов, чем место в нескольких десятках миль от нас во времена наших прародителей! Во-первых, идея грабежа теперь противна общественной мысли; опять же, трудности на пути, хотя игораздо меньшие, чем те, с которыми приходилось сталкиваться нашим предкам в своихворовских походах, вызывают отвращение как из-за большей легкости, с которой все, кромесамых угнетенных, могут получить едва достаточный минимум, удовлетворяющий обычныежизненные потребности, так и по причине изменения физической культуры и телосложениялюдей в целом.  
  
Таким образом, условия сейчас настолько изменились, что практически невозможно рациональнопредставить себе повторение событий, приведших к существующему состоянию общества. Есликакое-либо зло действительно возникает, чтобы со временем стать тиранической системой, егоприрода должна быть совершенно отличной от всего, что мы можем представить в настоящеевремя. Сравнительно плотное заселение Земли, почти всемирная коммуникация, как обычноеявление повсюду, сами по себе являются, по-видимому, непреодолимыми препятствиями дляпроцесса, посредством которого собственность и власть возникли ранее.  
  
Более того, мы знаем, что воздействие Свободы вызывает не только, как и любое другое общеедело, развитие братства и солидарности среди её приверженцев, но и изменение ментальныхнаклонностей, так что каждый истинный Анархист чувствует, что сознательно угнетать другогочеловека или вмешиваться в чью-либо свободу действий — это против его сущности; и, вообщеговоря, для него это так же невозможно, как для молодого человека избежать влечения кпротивоположному полу или для матери наслаждаться мучением своего ребенка. У нас есть всеоснования полагать, что этот импульс, пробуждающийся с большей интенсивностью, чем те, грубоэгоистичные, которые, как упоминалось, возникли в ходе эволюции, будет передаваться, подобноим, по наследству — столь же легко и в большей степени — и, будучи выгодным, будет болееустойчивым, чем те были.  
  
Поэтому мы не видим причин подозревать, что либо прежнее положение вещей, либо любоедругое, столь же пагубное, возникнет, когда однажды институты, которые сейчас угнетаютчеловечество, будут полностью уничтожены, но, напротив, мы видим причины полагать, чтосвершение Революции ознаменует начало новой эпохи человеческого прогресса. Даже если быэто было не так, то стоило бы бороться на благо тех, кому удалось бы одержать победу в борьбеза свободу, и нескольких последующих поколений. Мы не можем постановлением регулироватьсостояние последующих поколений; наши потомки должны сами позаботиться об этом. Но есликаждый из нас решает стать свободным и завоевать собственную свободу, история и наука даютнам понять, что нам ни в коем случае не нужно лишаться дополнительного побудительногомотива, который нам поможет построить свободу и благополучие тех, кто последует за нами.

# Что же делать?

*1923, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-chto-zhe-delat), труды Комиссии по научному наследию П.А. Кропоткина. Вып. 1. Письмо-статья опубликовано впервые в 1923 г. в берлинском журнале «Рабочий путь» (1923. № 5) и получило известность как политическое завещание П.А.Кропоткина.*

23 ноября 1920 г. Бурный разговор с Соней и Сашей. Все те же вечные упрёки, — зачем не выступаю с определенной программой — чего? действия? — нет: «взгляда», общего взгляда на современные события!

Вот мой взгляд.

Пережитая нами революция есть итог не усилий отдельных личностей, а явление стихийное — не зависящее от человеческой воли, а такое же природное явление, как тайфун, набегающий на берега Восточной Азии.

Тысячи причин — при которых работа отдельного человека, и даже партии, являющейся одной из крупинок, одним из маленьких местных вихрей, содействовала, чтобы сложилось великое стихийное явление — великая, либо обновляющая, либо разрушающая катастрофа.

Все мы — и я в том числе — подготовили этот стихийный переворот. Но его же подготовили и все предшествовавшие революции: 1793, 1848, 1871 гг., все писания якобинцев, социалистов, политиканов, все успехи науки, промышленности, искусства и т.д. — словом, миллионы стихийных причин, как миллионы движений частиц воздуха или воды производят налетевшую бурю, которая топит сотни кораблей или разрушает тысячи домов, — как сотрясение почвы в землетрясении, вызванном тысячами мелких сотрясений и подготовительных движений частиц. Люди, вообще не представляющие себе явления конкретно, вечно мыслящие больше словами, чем продуманными образами, не имеют никакого представления о том, что такое революция, какие миллионы причин работали, чтобы дать ей теперешний характер, — а потому они склонны придать непомерное значение в ходе революции своей личности и положению, которое они или их друзья и единомышленники займут в этом громадном перевороте. И конечно, они совершенно не способны понять, как бессилен отдельный человек, каковы бы ни были его ум и опытность, в этом водовороте сотен тысяч сил, приведённых в движение переворотом.

Они не понимают, что если началось такое великое явление природы, как землетрясение, или, вернее, — налетевший тайфун, то оказать какое бы то ни было влияние на ход событий, отдельные люди бессильны. Партия еще может кое-что сделать — гораздо меньше, чем это думают; но все-таки, хотя на поверхности набегающих волн её влияние ещё может быть чуть-чуть заметно. Но отдельные волны, не составляющие довольно многочисленной партии, безусловно, бессильны; их силы безусловно равны нулю. Вообразите волну, вышиною в сажень, набежавшую на берег, и вообразите человека, противопоставляющего ей свою палку или даже свою лодку!

Если к этому сводятся такие силы, то тебе остается одно: пережить тайфун.

В этом положении стою я, анархист. Но в очень похожем на это положение стоят сейчас в России даже более крупные партии.

Скажу больше, в таком положении стоит и правящая сейчас партия. Она уже не правит, её несет течение, которое она помогла создать, но которое теперь уже в 1000 раз сильнее её.

Вот была плотина, державшая массу воды. Но мы подтачивали её. И я внёс в это свою долю.

Одни мечтали направить воду по тесному каналу на свою мельницу. Другие мечтали проложить при помощи прорыва воды новые пути запруженной реке. Теперь она несётся не на мельницу, — она снесла уже мельницу, не по предназначенному нами руслу, — потому что произошел прорыв не в силу наших усилий, а в силу множества гораздо более крупных причин, сделавших возможным прорыв плотины — и вот спрашивается: что же делать?

Запруживать плотину — нелепо. — Поздно!

Пролагать прорвавшейся воде новые пути — невозможно! Мы готовили ей путь, который считали наилучшим. Но он оказался ещё недостаточно глубок, недостаточно подготовлен, когда случился прорыв, и вода не пошла по нему. Она рвёт и ломает по другому пути.

Что же делать?

Мы переживаем революцию, которая пошла вовсе не по тому пути, который мы ей готовили. Но не успели достаточно подготовить… Что же делать теперь?

Мешать революции? — Нелепо! Поздно. Революция будет идти своим путём в сторону наименьшего сопротивления, не обращая ни малейшего внимания на наши усилия.

Теперь русская революция стоит в таком положении. Она творит ужасы. Она разоряет всю страну. Она в своём бешеном остервенении истребляет людей: поэтому она и есть революция, а не мирный прогресс, что она ломает не глядя, что она губит и куда идёт.

И мы бессильны пока направить её по другому пути, вплоть до того, как она изживёт себя. — Нужно, чтобы она изжила свои силы.

А тогда? Тогда — роковым образом придёт реакция.

Такой закон истории; и легко понять, почему иначе и быть не может.

Воображают, что мы можем изменить ход революции, — детская мечта. Революция — такая сила, что её хода не изменишь.

И приход реакции абсолютно неизбежен. Точно так же, как неизбежно углубление поверхности воды позади каждой волны, как неизбежен у человека упадок сил после лихорадочного повышения.

А потому, всё, что мы можем сделать, это направить наши усилия, чтобы уменьшить её рост и силу надвигающейся реакции.

Но в чём могут состоять наши усилия?

Умерить голос страстей с той и другой стороны? Кто же нас станет слушать? — Во всяком случае, даже если есть дипломаты, способные сделать что-нибудь в этой роли, — то время их выступления ещё не наступило: ни та, ни другая сторона ещё не расположены их слушать.

Я вижу одно: нужно собирать людей, способных заняться построительной работой среди каждой из своих партий, после того, как революция изживет свои силы. Нам, анархистам, нужно подобрать ядро честных, преданных, не съедаемых самолюбием работников-анархистов. И если бы я был моложе и мог видать сотни людей, — конечно, так, как это следует, если хочешь подбирать людей для общего дела.

Если такие «собиратели» анархистов найдутся среди товарищей, то я, конечно, готов им помогать, тогда и писанья надо будет вести, но гораздо более перепиской и личными связями, чем путём печати.

# Справедливость и нравственность

*1922, источник: [здесь](https://ru.anarchistlibraries.net/library/piotr-kropotkin-spravedlivost-i-nravstvennost), издание: Москва. «Голос труда». Публичная лекция, прочитанная в Анкотском братстве и в Лондонском этическом обществе*

### Предисловие автора

Лекция «Справедливость и нравственность» была впервые прочитана мною в Анкотском Братстве в Манчестере перед аудиторией, состоявшей большей частью из рабочих, а также из небольшого числа людей, принимавших участие в рабочем движении. В этом братстве каждый год во время зимы читались, по воскресеньям, содержательные лекции; так что, держась общедоступного изложения, перед этими слушателями можно было разбирать самые серьезные вопросы.

Когда именно я читал эту лекцию, я не могу в точности определить. Знаю только, что это было вскоре после того, как известный дарвинист профессор Гексли — главный распространитель мыслей Дарвина в Англии — прочел в начале 1888 года в Оксфордском университете лекцию, удивившую всех его друзей, так как он доказывал в ней, в противоположность Дарвину, что нравственность в человеке не может иметь естественного происхождения: что природа учит человека только злу.

Лекция Гексли, напечатанная в журнале «Nineteenth Century» в февральском номере 1888 года и вскоре затем появившаяся брошюрой, вызвала всеобщее удивление, и произведенное ею впечатление еще не улеглось, когда я готовил свою лекцию о природном происхождении нравственности.

Года два или три спустя я прочел ту же лекцию в Лондонском Этическом обществе, слегка дополнив ее в той части, где я говорил о справедливости.

Так как у меня сохранились написанные по-английски подробные конспекты, а частями и самый текст Анкотской лекции, а также и дополнения к ней для Этического общества, то я написал ее по-русски и теперь издаю этот текст. За последние тридцать лет я все время, хотя и с перерывами, возвращался к учениям о нравственности, и теперь мог бы сильно развить некоторые из высказанных здесь взглядов, но я решил сохранить лекцию в том виде, как она была приготовлена для Анкотской аудитории, и только дополнил ее тем, что было написано для лекции в Этическом обществе.

П. К. Дмитров Январь 1920 г.

### Справедливость и нравственность

Друзья и товарищи!

Взявши предметом нашей беседы справедливость и нравственность, я, конечно, не имел в виду прочесть вам нравственную проповедь. Моя цель — совершенно иная. Мне хотелось бы разобрать перед вами, как начинают понимать теперь происхождение нравственных понятий в человечестве, их истинные основы, их постепенный рост, и указать, что может содействовать их дальнейшему развитию.

Такой разбор особенно нужен теперь. Вы, наверное, сами чувствуете, что мы переживаем время, когда требуется что-то новое в устройстве общественных отношений. Быстрое развитие, умственное и промышленное, совершившееся за последние годы среди передовых народов, делает разрешение важных социальных вопросов неотложным. Чувствуется потребность в перестройке жизни на новых, более справедливых началах. А если в обществе назревает такая потребность, то можно принять за правило, что неизбежно придется пересмотреть также и основные понятия нравственности.

Иначе быть не может, так как общественный строй, существующий в данное время — его учреждения, его нравы и обычаи, — поддерживает в обществе свой собственный склад нравственности. И всякое существенное изменение в отношениях между различными слоями общества ведет за собой соответствующее изменение в ходячих нравственных понятиях.

Присмотритесь, в самом деле, к жизни народов, стоящих на различных ступенях развития. Возьмите, например, (представителей) теперешних кочевых народов: монголов, тунгусов и тех, кого мы называем дикарями. У них считалось бы постыдным зарезать барана и есть его мясо, не пригласив всех обитателей поселка принять участие в трапезе. Я знаю это по личному опыту, вынесенному из странствований по глухим местам Сибири, в Саянском хребте. Или возьмите самых бедных дикарей Южной Африки, готтентотов. Не так давно у них считалось преступным, если кто-нибудь из них начал бы есть свою пищу в лесу, громко не прокричав трижды: «Нет ли кого, желающего разделить со мною трапезу». Даже среди самых низко стоящих дикарей Патагонии Дарвина поразила та же черта: малейший кусок пищи, который он давал одному из них, сейчас же распределялся поровну между всеми присутствовавшими. Мало того, во всей Северной и Средней Азии среди кочевников в силу их обычаев, почитаемых как закон, если бы кто-нибудь отказал путешественнику в убежище и путник после этого погиб от холода или голода, то род умершего имел бы право преследовать отказавшего в убежище как убийцу и требовать от него или от его рода пеню (виру), установленную обычаем за убийство.

Такие и другие понятия о нравственном сложились при родовом строе жизни. У нас же эти обычаи исчезли, с тех пор как мы стали жить государствами. В наших городах и селах урядник или полицейский обязан позаботиться о бездомном страннике и свести его в участок, в острог или в рабочий дом, если он рискует замерзнуть на улице. Любой из нас может, конечно, приютить прохожего: это не воспрещается, но никто не считает себя обязанным это сделать. И если в глухую зимнюю ночь бездомный прохожий умрет от голода и холода на одной из улиц Анкотса, никому из его родственников не придет в голову преследовать вас за убийство. Мало того, у прохожего может даже не оказаться родственников, чего при родовом быте не может случиться, так как весь род составляет его семью.

Заметьте, что я не делаю здесь сравнения между преимуществами родового быта и государственного. Я только хочу показать, как нравственные понятия людей меняются, смотря по общественному строю, среди которого они живут. Общественный строй данного народа в данное время и его нравственность тесно связаны между собой.

Вот почему всякий раз, когда в обществе чувствуется необходимость перестроить существующие отношения между людьми, неизбежно начинается также оживленное обсуждение нравственных вопросов. И в самом деле, было бы крайне легкомысленно говорить о перестройке общественного строя, не задумываясь вместе с тем над пересмотром ходячих нравственных понятий.

В сущности, в основе всех наших рассуждений о политических и хозяйственных вопросах лежали вопросы нравственные. Возьмите, например, ученого-экономиста, рассуждающего о коммунизме. «В коммунистическом обществе, — говорит он, — никто не будет работать, потому что никто не будет чувствовать над собой угрозы голода». — «Почему же нет? — отвечает коммунист. — Разве люди не поймут, что наступит общий голод, если они перестанут работать. Все будет зависеть от того, какой коммунизм будут вводить». Посмотрите, в самом деле, сколько городского коммунизма уже введено в жизни городов Европы и Соединенных Штатов, в виде мощения и освещения улиц, трамваев, городских училищ и т.д.

Вы видите, стало быть, как вопрос чисто хозяйственный сводится к суждениям о нравственной природе человека. Спрашивается, способен ли человек жить в коммунистическом строе? Из области хозяйства вопрос переносится в область нравственную.

Или возьмите двух политических деятелей, рассуждающих о каком-нибудь новшестве в общественной жизни, например об учении анархистов или хотя бы даже о переходе к конституционному правлению в самодержавном государстве.

«Помилуйте, — говорит защитник установленной власти, — все начнут разбойничать, если не будет сильной руки, чтобы надеть на них узду». — «Так что и вы, должен я заключить, — отвечает ему другой, — тоже стали бы разбойником, если бы не боязнь тюрьмы?» …И тут, следовательно, вопрос о политическом устройстве общества свелся на вопрос о влиянии существующих учреждений на нравственный облик человека.

Вот почему теперь пробуждается такой живой интерес к вопросам нравственным и почему я решился потолковать с вами об этике, т.е. об основах и происхождении нравственных понятий в человеке.

За последнее время появилось немало работ по этому чрезвычайно важному вопросу. Но из них я подробно остановлюсь только на одной, а именно на лекции, недавно прочитанной известным профессором-дарвинистом Гексли (Huxley) в Оксфордском университете на тему «Эволюция и нравственность». Познакомившись с ней, можно многому научиться, так как Гексли в своей лекции разобрал достаточно полно вопрос о происхождении нравственного\[1\].

Лекция Гексли была принята печатью как своего рода манифест дарвинистов и как сводка того, что современная наука может сказать об основах нравственности и их происхождении, — вопрос, над которым работали почти все мыслители со времен Древней Греции вплоть до нашего поколения.

Особое значение придавало этой лекции не только то, что она выражала мнение известного ученого и одного из главных истолкователей дарвиновской теории развития (эволюции), причем автор придал своей лекции такую прекрасную литературную форму, что о ней отозвались как об одном из лучших произведений британской прозы. Главное ее значение было в том, что она, к сожалению, выражала мысли, так широко распространенные теперь среди образованных классов, что их можно назвать религией большинства этих классов.

Руководящая мысль Гексли, к которой он постоянно возвращался в своей лекции, была следующая. «В мире, — говорил он, — совершается два разряда явлений, происходит два процесса: космический процесс природы и этический, т.е. нравственный процесс, проявляющийся только в человеке с известного момента его развития».

«Космический процесс» — это вся жизнь природы, неодушевленной и одушевленной, включающей растения, животных и человека. Этот процесс, утверждал Гексли, не что иное, как «кровавая схватка зубами и когтями». Это отчаянная «борьба за существование, отрицающая всякие нравственные начала». — «Страдание есть удел всей семьи одаренных чувствами существ — оно составляет существенную часть космического процесса». Методы борьбы за существование, свойственные тигру и обезьяне, суть подлинные, характерные черты этого процесса. Даже в человечестве «самоутверждение», бессовестный захват всего, что можно захватить, упорное держание всего того, что можно присвоить, составляющее квинтэссенцию борьбы за существование, оказались самыми подходящими способами борьбы.

Урок, получаемый нами от природы, есть, следовательно, «урок органического зла». Природу даже нельзя назвать а-моральной, т.е. не знающей нравственности и не дающей никакого ответа на нравственные вопросы. Она определенно безнравственна. «Космическая природа вовсе не школа нравственности, напротив того, она — главная штаб-квартира врага всякой нравственности» (с. 27 первого издания лекции особой брошюрой). А потому из природы ни в каком случае нельзя почерпнуть указания, «отчего то, что мы называем хорошим, следует предпочесть тому, что мы называем злом» (с. 31). «Выполнение того, что с нравственной точки зрения является лучшим, — того, что мы называем добром или добродетельным, — вынуждает нас к линии поведения, во всех отношениях противной той линии поведения, которая ведет к успеху в космической борьбе за существование» (с. 33). Таков, по мнению Гексли, единственный урок, который человек может почерпнуть из жизни природы.

Но вот вслед за тем совершенно неожиданно, едва только люди соединились в организованные общества, у них появляется неизвестно откуда «этический процесс», безусловно противоположный всему тому, чему их учила природа. Цель этого процесса — не выживание тех, кто может считаться наиболее приспособленным с точки зрения всех существующих условий, но тех, кто является «лучшими с нравственной точки зрения» (с. 33). Этот новый процесс неизвестного происхождения, но явившийся во всяком случае не из природы, «начал затем развиваться путем закона и обычаев» (с. 35). Он поддерживается нашей цивилизацией, из него вырабатывается наша нравственность.

Но откуда же зародился этот нравственный процесс?

Повторять вслед за Гоббсом\[2\], что нравственные начала в человеке внушены законодателями, значило бы не давать никакого ответа, так как Гексли определенно утверждает, что законодатели не могли заимствовать таких мыслей из наблюдения природы: этического процесса не было ни в дочеловеческих животных обществах, ни у первобытных людей. Из чего следует — если только Гексли прав, — что этический процесс, т.е. нравственное начало в человеке никоим образом не могло иметь естественного происхождения. Единственным возможным объяснением его появления остается, следовательно, происхождение сверхъестественное. Если нравственные привычки — доброжелательность, дружба, взаимная поддержка, личная сдержанность в порывах и страстях и самопожертвование — никак не могли развиться из дочеловеческого или из первобытного человеческого, стадного быта, то остается, конечно, одно: объяснять их происхождение сверхприродным, божественным внушением.

Такой вывод дарвиниста, естественника Гексли поразил, конечно, всех знавших его как агностика, т.е. неверующего. Но такой вывод был неизбежен; раз Гексли утверждал, что из жизни природы человек не мог ни в каком случае почерпнуть урока нравственного, то оставалось одно: признать сверхприродное происхождение нравственности. А потому Джордж Миварт, преданный католик и в то же время известный ученый, естествоиспытатель, немедленно после появления лекции Гексли в «Nineteenth Century» поместил в том же журнале статью под заглавием «Эволюция господина Гексли», в которой поздравлял автора лекции с возвращением к учениям церкви.

Миварт был совершенно прав. Действительно, одно из двух: или прав Гексли, утверждавший, что «этического процесса» нет в природе, или же прав был Дарвин, когда во втором своем основном труде, «Происхождение человека», он признал вслед за великим Бэконом и Огюстом Контом, что у стадно-живущих животных вследствие их стадной жизни так сильно развивается общественный инстинкт, что он становится самым постоянно присущим инстинктом, до того сильным, что он берет даже верх над инстинктом самосохранения\[3\]. А так как Дарвин показал затем, вслед за Шефтсбери\[4\], что этот инстинкт одинаково силен и в первобытном человеке, у которого он все больше развивался благодаря дару слова, преданию и создававшимся обычаям, то ясно, что если эта точка зрения верна, тогда нравственное начало в человеке есть не что иное, как дальнейшее развитие инстинкта общительности, свойственного почти всем живым существам и наблюдаемого во всей живой природе.

В человеке, с развитием разума, знаний и соответственных обычаев, этот инстинкт все более и более развивался; а затем дар речи и впоследствии искусство и письменность должны были сильно помочь человеку накоплять житейскую опытность и все дальше развивать обычаи взаимопомощи и солидарности, т.е. взаимной зависимости всех членов общества. Таким образом становится понятным, откуда в человеке появилось чувство долга, которому Кант посвятил чудные строки, но, побившись над этим вопросом несколько лет, не мог найти ему естественного объяснения.

Так объяснил нравственное чувство Дарвин — человек, близко знакомый с природой. Но, конечно, если, изучая мир животных лишь по образцам их в музеях, мы закроем глаза на истинную жизнь природы и опишем ее согласно нашему мрачному настроению, тогда нам действительно останется одно: искать объяснения нравственного чувства в каких-нибудь таинственных силах.

В такое положение действительно поставил себя Гексли. Но, как это ни странно, уже через несколько недель после прочтения своей лекции, издавая ее брошюрой, он прибавил к ней ряд примечаний, из которых одно совершенно уничтожило всю ее основную мысль о двух «процессах» — природном и нравственном, противоположных друг другу. В этом примечании он признал, что во взаимной помощи, которая практикуется в животных обществах, уже можно наблюдать в природе начало того самого «этического процесса», присутствие которого он так страстно отрицал в своей лекции.

Каким путем пришел Гексли к тому, чтобы сделать такое прибавление, безусловно опровергавшее самую сущность того, что он проповедовал за несколько недель перед тем, мы не знаем. Можно предполагать только, что это было сделано под влиянием его личного друга, оксфордского профессора Романэса, который, как известно, приготовлял в это время материал для работы по нравственности животных и под председательством которого Гексли прочел свою «романэсовскую» лекцию в Оксфордском университете. Возможно также, что в том же направлении мог повлиять кто-нибудь другой из его друзей. Но разбираться в причинах такого поразительного перелома я не стану. Когда-нибудь это разберут, может быть, биографы Гексли.

Для нас же важно отметить следующее: всякий, кто возьмет на себя труд серьезно заняться вопросом о зачатках нравственного в природе, увидит, что среди животных, живущих общественной жизнью, — а таковых громаднейшее большинство,- жизнь обществами привела их к необходимости, к развитию известных инстинктов, т.е. наследуемых привычек нравственного характера.

Без таких привычек жизнь обществом была бы невозможна. Поэтому мы находим в обществах птиц и высших млекопитающих (не говорю уже о муравьях, осах и пчелах, стоящих по своему развитию во главе класса насекомых) первые зачатки нравственных понятий. Мы находим у них привычку жить обществами, ставшую для них необходимостью, и другую привычку: не делать другим того, чего не желаешь, чтобы другие делали тебе. Очень часто мы видим у них также и самопожертвование в интересах своего общества.

В стае попугаев, если молодой попугай утащит сучок из гнезда другого попугая, то другие нападают на него. Если ласточка, по возвращении весною из Африки в наши края, берет себе гнездо, которое не принадлежало ей в течение прежних лет, то другие ласточки той же местности выбрасывают ее из гнезда. Если одна стая пеликанов вторгается в район рыбной ловли другой стаи, ее прогоняют, и так далее. Подобных фактов, удостоверенных еще в прошлом веке великими основателями описательной зоологии, а потом и многими современными наблюдателями, можно представить любое количество. Не знают их только те зоологи, которые никогда не работали в вольной природе\[5\].

Поэтому можно сказать вполне утвердительно, что нравы общительности и взаимной поддержки вырабатывались еще в животном мире и что первобытный человек уже прекрасно знал эту черту жизни животных, как это видно из преданий и верований самых первобытных народов\[6\]. Теперь же, изучая уцелевшие еще первобытные человеческие общества, мы находим, что в них продолжают развиваться те же нравы общительности. Мало того, по мере изучения мы открываем у них целый ряд обычаев и нравов, обуздывающих своеволие личности и устанавливающих начало равноправия.

В сущности, равноправие составляет самую основу родового быта. Например, если кто-нибудь в драке пролил кровь другого члена своего рода, то его кровь должна быть пролита в том же самом количестве. Если он ранил кого-нибудь в своем или чужом роде, то любой из родственников раненого имеет право и даже обязан нанести обидчику или любому из его сородичей рану точно такого же размера. Библейское правило — «Око за око, зуб за зуб, рана за рану и жизнь за жизнь, но не больше» — остается правилом, свято соблюдаемым до сих пор у всех народов, живущих еще в родовом быте. Глаз за зуб или смертельная рана за поверхностную шли бы вразрез с ходячим представлением о равноправии и справедливости. Заметьте также, что это понятие так глубоко внедрено в сознание многих первобытных племен, что если охотник пролил кровь какого-нибудь, по их мнению, человекоподобного существа, как, например, медведя, то по возвращении охотника домой немного его крови проливается его сородичами во имя справедливости к медвежьему роду. Много таких обычаев осталось в виде пережитков от старых времен даже в цивилизованных обществах, рядом с высокими нравственными правилами\[7\]. Но в том же родовом быту мало-помалу развивается и другое понятие. Человек, нанесший обиду, уже обязан искать примирения, и его сородичи обязаны выступить примирителями.

Если ближе рассмотреть эти первобытные представления о справедливости, т.е. о равноправии, мы увидим, что в конце концов они выражают не что иное, как обязанность никогда не обращаться с человеком своего рода так, как не желаешь, чтобы обращались с тобой, т.е. именно то, что составляет первое основное начало всей нравственности и всей науки о нравственности, т.е. этики.

Но этого мало. Среди самих первобытных представителей человечества мы уже находим и более высокое начало. Так, например, мы можем взять нравственные правила алеутов, которые представляют ветвь одного из самых первобытных племен, эскимосов. Они хорошо известны нам благодаря работе замечательного человека, миссионера Вениаминова\[8\], и мы можем считать эти правила образцом нравственных понятий человека во времена послеледникового периода; тем более что подобные же правила мы находим и у других таких же первобытных дикарей. Между тем в этих правилах уже есть нечто, выходящее за пределы простой справедливости.

Действительно, у алеутов имеются два рода правил: обязательные предписания и простые советы. Первый разряд, как и те правила, о которых я упоминал в начале этой лекции, основан на начале равного со всеми обращения, т.е. справедливости-равноправия. Сюда принадлежат такие требования: ни под каким предлогом не убивать и не ранить члена своего рода; обязанность всячески помогать своему сородичу в нужде и делить с ним последний кусок пищи; защищать его от всяких нападений, относиться с уважением к богам своего рода и т.д. Эти правила даже не считается нужным напоминать: они составляют основу родовой жизни.

Но рядом с этими строгими законами существуют у алеутов и эскимосов известные нравственные понятия, которые не предписываются, а только советуются. Они не выражаются формулой: «следует делать то-то»; греческая формула «дэн», т.е. это должно быть сделано, также не подходит сюда. В этот раздел входят советы, и алеут говорит: «стыдно не делать то-то и то-то».

Стыдно, например, не быть достаточно сильным и ослабеть во время экспедиции, когда все члены ее более или менее голодают.

Стыдно бояться выходить в море при сильном ветре или опрокинуться в лодке в гавани; другими словами, стыдно быть трусом, а также не быть ловким и не уметь бороться с бурей.

Стыдно, будучи на охоте с товарищем, не предложить ему лучшую часть добычи; другими словами, выказать жадность.

Стыдно ласкать свою жену в присутствии посторонних; и очень стыдно при обмене товарами самому назначать цену своему товару. Честный продавец соглашается с ценой, которую предлагает покупатель, таково, по крайней мере, было общее правило не только среди алеутов в Аляске и чукчей в Северо-Восточной Сибири, но также и среди большинства туземцев на островах Великого океана.

Что алеуты хотят сказать словами: «стыдно не быть сильным, ловким, щедрым, как другие», совершенно ясно. Они хотят сказать: «стыдно быть слабым, т.е. не быть умственно и физически равным большинству других». Другими словами, они осуждают тех, кто не отвечает принципу желательного равенства или по крайней мере желательной равноценности всех мужчин данного племени. «Не выказывай слабости, которая потребует для тебя снисхождения».

Те же желания выражаются и в песнях, которые эскимосские женщины каждого маленького поселения поют в долгие северные ночи, высмеивая мужчину, не сумевшего показать себя на должной высоте в вышеописанных случаях или же пришедшего в ярость без достаточного к тому повода и вообще выказавшего себя неуживчивым или смешным с какой-либо стороны\[9\].

Таким образом, мы видим, что в прибавку к простым принципам справедливости, которые суть не что иное, как выражение равенства или равноправия, алеуты выставляют еще известные пожелания, известные идеалы. Они выражают желание, чтобы все члены рода стремились быть равными сильнейшему из них, умнейшему, наименее сварливому, наиболее щедрому. И эти линии поведения, которые еще не возводятся в правило, представляют уже нечто, стоящее выше простого равноправия. Они обнаруживают стремление к нравственному совершенствованию. И эту черту мы встречаем, безусловно, у всех первобытных народов. Они знают, что у общительных животных более сильные самцы бросаются на защиту своих самок и детенышей, нередко жертвуя собой; и они восхваляют в своих сказках и песнях тех из своей среды, кто в борьбе с природой или с врагами также защищал своих, нередко погибая в этом подвиге. Они слагают целые циклы песен про тех, кто проявлял избыток сил в мужестве, в любви, в ловкости, в находчивости, в точности движений, отдавая их для блага других и не спрашивая, что сам он получит взамен.

Таким образом, ясно, что «этический процесс», о котором говорит Гексли, начавшись уже в животном мире, перешел к человеку; и здесь благодаря преданию, поэзии и искусству он всё более и более развивался и достигал самых высоких ступеней в отдельных «героях» человечества и у некоторых из его учителей. Готовность отдать свою жизнь на пользу своих собратий воспевалась в поэзии всех народов, а впоследствии перешла в религии древности. Она же с прибавкой прощенья врагам вместо обязательной некогда родовой мести стала основой буддизма и христианства, пока оно не стало государственной религией и не отказалось от этого основного своего положения, отличавшего его от других религий.

Так развивались нравственные понятия в природе вообще и затем в человечестве.

Я очень хотел бы дать вам теперь краткий очерк их дальнейшего развития в писаниях мыслителей древности вплоть до нашего времени. Но от этого на сегодня я должен отказаться, так как в одной лекции не успел бы этого сделать. Укажу только на то, что вплоть до XIX века естественнонаучное объяснение нравственного в человеке оставалось невозможным, хотя к нему подходил уже Спиноза и совсем определенно говорил уже Бэкон. Зато теперь мы имеем хорошо проверенные данные, чтобы убедиться, что нравственные понятия глубоко связаны с самим существованием живых существ: без них они не выжили бы в борьбе за существование; что развитие таких понятий было так же неизбежно, как и все прогрессивное развитие или эволюция от простейших организмов вплоть до человека, и что это развитие не могло бы совершиться, если бы у большинства животных не было уже зачатков стадности, общежительноcти и даже, в случае надобности, самоотверженности.

Данных в доказательство этого утверждения мы теперь имеем очень много. Так например, Дарвин в очерке происхождения нравственности, в книге «Происхождение человека»\[10\], привел описание известным натуралистом Бремом схватки двух собак его каравана со стадом обезьян павианов в Египте\[11\]. Обезьяны при приближении каравана поднимались по скалистому скату горы в верхнюю ее часть, но старые самцы, когда увидали собак, хотя они уже были в скалах вне опасности, спустились вниз сомкнутой группой и с такой свирепостью шли на собак, что они, испуганные, вернулись к своим хозяевам. Не сразу удалось снова натравить их на обезьян, и они напали тогда на молоденькую, полугодовалую обезьянку, которая отстала от своих и засела в скале. Тогда старый самец в одиночку, медленным шагом спустился к обезьянке, отпугнул собак, погладил детеныша по спине и не спеша вернулся с ним к своему стаду.

Старые самцы не спрашивали себя в данном случае, во имя какого принципа или веления они должны были так поступить. Они шли спасать своих в силу симпатии, по чувству стадности, общительности, выработанному тысячелетиями у всех стадных животных, и, наконец, в силу сознания своей собственной силы и своего мужества.

Другой случай был описан таким же надежным естествоиспытателем, Сэнтсбери. Он нашел однажды старого слепого пеликана, которого прилетали кормить другие пеликаны, принося ему рыбу, и Дарвин подтвердил этот факт. Но фактов самопожертвования животных на пользу своего рода известно теперь так много — у муравьев, среди альпийских коз, у лошадей в степях, у всех птиц и т.д.; их так много дали наши лучшие естествоиспытатели, что в изучении природы мы находим теперь наконец твердую основу для своих суждений о появлении и развитии нравственных чувств и понятий.

При этом мы легко различаем три основных элемента, три составные части нравственности; сперва — инстинкт общительности, из которого развиваются дальнейшие привычки и нравы; затем понятие о справедливости; и на почве этих двух развивается третий элемент нравственного — чувство, которое мы называем не совсем правильно самоотвержением или же самопожертвованием, альтруизмом, великодушием, чувство, подтверждаемое разумом, которое составляет, в сущности, именно то, что следовало бы называть нравственным чувством. Из этих трех элементов, совершенно естественно развивающихся во всяком человеческом обществе, слагается нравственность.

Когда муравьи помогают друг другу спасать свои личинки из разоряемого человеком гнезда; когда маленькие птицы слетаются, чтобы отогнать появившегося хищника; когда перелетные птицы в продолжение нескольких дней перед отлетом слетаются вечером в определенные места и делают учебные полеты; когда многие тысячи коз или оленей собираются с огромного пространства, чтобы вместе переселяться, — словом, когда у животных проявляются в их обществах нравы и обычаи, помогающие им выживать в борьбе с природой даже в невыгодных условиях, — во всем этом обнаруживается необходимо, неизбежно развившийся инстинкт, без которого данный вид животных, несомненно, должен был бы вымереть. Общительность была и есть необходимая основная форма борьбы за существование, и именно этот закон природы проглядело большинство дарвинистов, вероятно, потому, что сам Дарвин недостаточно обратил на него внимание в своем первом труде «Происхождение видов» и заговорил о нем только во втором своем основном труде — «Происхождение человека». Между тем в этом инстинкте мы имеем первое начало нравственности, из которого впоследствии развились у человека все его самые высокие чувства и порывы.

Среди людей, благодаря их жизни обществами, инстинкт общительности продолжал все более и более развиваться. Живя среди природы, самые первобытные дикари видели, что в борьбе с нею лучше выживают те животные, которые живут дружными обществами; они понимали, насколько общественная жизнь облегчала этим животным борьбу с мачехой-природой. А затем их наблюдения слагались в предания — в виде пословиц, сказок, песен, религий и даже обожанья некоторых общительных животных. И таким образом инстинкт общительности передавался из рода в род и закреплялся в нравах.

Но одного инстинкта общительности всё-таки было бы недостаточно, чтобы выработать правила родового быта, о которых я говорил в начале нашей беседы. И действительно, у первобытного человека развивалось мало-помалу новое понятие, более сознательное и более высокое: понятие о справедливости, и для дальнейшей выработки нравственности это понятие стало основным, необходимым.

Когда мы говорим: «не делай другим того, чего не желаешь себе», мы требуем справедливости, сущность которой есть признание равноценности всех членов данного общества, а следовательно, их равноправия, их равенства в требованиях, которые они могут предъявлять другим членам общества. Вместе с тем оно содержит и отказ от претензии ставить себя выше или «опричь» других.

Без такого уравнительного понятия не могло бы быть нравственности. Во французском и английском языках Справедливость и Равенство выражаются даже словами одного происхождения: équité и égalité, equity и equality. Но откуда и когда явилось это понятие?

В зачатке оно проявляется уже у стадных животных. У некоторых из них заметно, правда, преобладание самца. Но у других этого нет. Наоборот, у большинства из них сильно развиты игры молодежи (как мы знаем теперь из книги Карла Гросса «Игры животных»), и в этих играх всегда требуется строгое соблюдение равноправия, как в этом мы сами можем убедиться, наблюдая игры молодых козлят и других животных. То же самое видно у молодых сосунков, которые не позволяют одному из своего числа пользоваться больше других вниманием матери. Чувство справедливости наблюдается также, как мы видели, у перелетных птиц, когда они возвращаются к своим прошлогодним гнездам. И таких примеров можно привести множество.

Тем более развито понятие о справедливости у людей, даже у самых первобытных дикарей, пока у них еще не завелись местные царьки. Два–три примера я уже привел, а теперь прибавлю только, что с тех пор, как ученые стали изучать родовой быт и более не смешивают его с первобытными монархиями, вроде тех, что мы находим теперь в Средней Африке, можно наполнить целые книги фактами равноправия у первобытных племен.

Мне, может быть, возразят, что у самых первобытных народов уже бывают, однако, военные, вожди, а также колдуны и шаманы, пользующиеся некоторой властью. Действительно, стремление завладеть особыми правами проявляется очень рано в людских обществах; и история, преподающаяся в школах (с целью возвеличенья «власть предержащих»), любовно останавливается именно на таких фактах; так что школьную историю можно назвать рассказом о том, как создавалось неравноправие. Но в то же время люди везде упорно боролись против нарождавшегося неравенства в правах; так что истинная история была бы рассказом о том, как отдельные люди стремились создать сословия, стоящие выше общего уровня, и как массы сопротивлялись этому и отстаивали равноправие. Все учреждения родового быта имели целью установить равноправие. Но, к сожалению, об этой стороне быта историки мало знают, потому что вплоть до второй половины XIX века, когда начали создаваться две новые науки, о человеке и о формах людского быта — Антропология и Этнология, — на первобытные учреждения людей очень мало обращали внимания.

Теперь же, когда собрана масса фактов об этом быте, мы видим, что основное понятие о справедливости встречается уже у самых первобытных людей и становится правилом самого первобытного общественного строя — родового.

Но этого мало. Мы уже можем идти дальше, и я решаюсь поставить в науке такой вопрос: «Не имеет ли Справедливость своего основания в самой природе человека? И если так, то не представляет ли она основного физиологического свойства нашего мышления?»

Говоря языком метафизики, можно спросить: не представляет ли понятие о справедливости основной «категории», т.е. основной способности нашего ума? Или же, говоря языком естественных наук, склонность нашего ума искать «равноправия» не представляет ли одно из следствий строения нашего мыслительного аппарата — в данном случае, может быть, следствие двустороннего или двух-полушарного строения нашего мозга? На этот вопрос, когда им займутся, ответ получится, я думаю, утвердительный.

Тот факт, что наше мышление постоянно совершается в форме, известной в математике как уравнение, и что именно в этой форме выражаются открываемые нами физические законы, уже придает предлагаемому мною объяснению известную долю вероятия. Известно также, что раньше, чем мы приходим к какому-нибудь заключению, в нашем уме происходит род разговора, где приводятся доводы «за» и «против», и некоторые физиологи видят в этом проявление если не двусимметричности строения нашего мозга, то, во всяком случае, его сложного состава\[12\].

Во всяком случае, верно ли мое предположение о физиологическом понятии о справедливости или нет — это вопрос побочный. Важно то, что справедливость составляет основное понятие в нравственности, так как не может быть нравственности без равного отношения ко всем, т.е. без справедливости. И если до сих пор царит такое поразительное разногласие в мнениях мыслителей, писавших об этике, то причина его именно в том, что большинство этих мыслителей не хотело признать справедливость первоосновой нравственности. Такое признание было бы признанием политического и общественного равноправия людей и, следовательно, вело бы к отрицанию классовых подразделений. Но именно с этим большинство писавших о нравственности не хотело примириться.

Начиная с Платона, удержавшего рабство в своем очерке желательного общественного строя{1}, продолжая апостолом Павлом{2} и кончая многими писателями XVIII и XIX века, все они если не защищали неравенство, то, во всяком случае, не отрицали его даже после того, как Французская революция написала на своем знамени Равенство и Братство наравне со Свободой. Годвин (Godvin) в Англии и Прудон во Франции, признавшие справедливость краеугольным камнем нравственного общественного строя, до сих пор занимают исключительное положение\[13\].

Однако справедливость еще не представляет всей нравственности, так как она есть не что иное, как равенство в обмене услугами, то в этом отношении она немногим отличается от коммерческого дебета и кредита. Что она имеет решающее значение в построении нравственности, в этом нет сомнения. А потому, когда понятие о Справедливости с его неизбежным выводом равноправия станет основой общественного строя, то этим уже совершится глубочайший переворот во всей жизни человечества. Недаром народное движение, начавшееся в Иудее во времена Юлия и вылившееся в христианство, а затем народные движения в начале Реформации и наконец, Великая французская революция — все три стремились к Равноправию и Равенству.

Открытое провозглашение законодательством равноправия всех членов общества произошло, однако, лишь в конце XVIII века, во французской революции. Но даже теперь мы еще очень далеки от воплощения начала равенства в общественной жизни. До сих пор образованные народы разделены на классы, лежащие слоями друг на друге. Вспомните только о рабстве, продержавшемся в России до 1861 года, а в Северной Америке — до 1864 года. Вспомните о крепостном праве, продержавшемся в Англии по отношению к шахтерам вплоть до 1797 года, и о детях бедноты, называвшихся в Англии «учениками из работных домов» («workhouse apprentices»)\[14\], которых вплоть до конца XVIII века забирали особые агенты, ездившие по всей Англии, и которых свозили в Ланкашир работать за бесценок на хлопчатобумажных фабриках. Вспомните, наконец, о гнусном обращении даже теперь якобы образованных народов с теми, кого они зовут «низшими расами».

Первый шаг, предстоящий человечеству, чтобы двинуться вперед в его нравственном развитии, был бы, следовательно, признание справедливости, т.е. равенства по отношению ко всем человеческим существам.

Без этого общественная нравственность останется тем, что она представляет теперь, т.е. лицемерием. И это лицемерие будет поддерживать ту двойственность, которой пропитана современная личная нравственность.

Но общительность и справедливость все-таки еще не составляют всей нравственности. В нее входит еще третья составная часть, которую можно назвать, за неимением более подходящего выражения, готовностью к самопожертвованию, великодушием.

Позитивисты называют это чувство альтруизмом, т.е. способностью действовать на пользу другим, в противоположность эгоизму, т.е. себялюбию. Они избегают этим христианского понятия о любви к ближнему, и избегают потому, что слова «любовь к ближнему» неверно выражают чувство, двигающее человеком, когда он жертвует своими непосредственными выгодами на пользу другим. Действительно, в большинстве случаев человек, поступающий так, не думает о жертве и сплошь да рядом не питает к этим «другим» никакой особой любви. В большинстве случаев он их даже не знает. Но и слово «альтруизм», так же как и слово «самопожертвование», неверно выражает характер такого рода поступков, так как они бывают хороши только тогда, когда они становятся естественными, когда совершаются не в силу принуждения свыше или же обещания награды в этой или будущей жизни, но из соображений общественной полезности таких поступков или об обещаемом ими личном благе, а в силу непреоборимого внутреннего побуждения. Только тогда они действительно принадлежат к области нравственного и, в сущности, они одни заслуживают названия «нравственных».

Все человеческие общества всегда старались с самых ранних времен развивать склонность к такого рода поступкам. Воспитание, народные песни, предания и этическая поэзия, искусства и религия работали в этом направлении. Такие поступки возводились в долг, и «чувство долга» всячески старались развивать. Но, к сожалению, обещая за такие поступки награды в этой или же в загробной жизни, люди часто развращали себя и своих собратий. И только теперь начинает пробиваться мысль, что в обществе, где справедливость, т.е. равноправие, будет признана основой общественной жизни, никаких приманок для самопожертвования не потребуется. Мало того, само слово «самопожертвование» уже неверно выражает сущность таких поступков, так как в большинстве случаев человек дает свои силы на службу всем, не спрашивая, что дадут ему взамен. Он поступает так, а не иначе, потому что таково требование его природы; потому что иначе он не может поступить, как тот павиан, который пошел спасать юнца от собак, никогда не слыхавший ни о религии, ни о кантовском императиве и, конечно, без всяких утилитарных соображений.

«Чувство долга», бесспорно, нравственная сила. Но оно должно бы выступать лишь в трудных случаях, когда два естественных влечения противоречат друг другу, и мы колеблемся, как поступить. В громадном большинстве случаев так называемые «самоотверженные» люди обходятся без его напоминаний.

Чрезвычайно симпатичный, слишком рано умерший французский мыслитель Марк Гюйо первый, если не ошибаюсь, вполне понял и объяснил истинный характер того, что я называю третьей составной частью нравственного. Он понял, что ее сущность не что иное, как сознание человеком своей силы: избыток энергии, избыток сил, стремящийся выразиться в действии.

Мы имеем, писал он, больше мыслей, чем нам нужно для нас самих, и мы вынуждены бываем делиться ими с другими, потому что поступать иначе мы не можем.

Мы имеем больше слез или больше веселости, чем нам нужно самим, и мы, не жалея, даем их другим.

И, наконец, многие из нас имеют больше силы воли и больше энергии, чем им нужно для личной жизни. Иногда этот избыток воли, руководимый мелким умом, порождает завоевателя; если же он руководится более широким умом и чувствами, развитыми в смысле общественности, то он дает иногда основателя новой религии или же нового общественного движения, которым совершается обновление общества.

Но во всех этих случаях нами руководит главным образом сознание своей силы и потребность дать ей приложение.

Притом, если чувство оправдывается разумом, оно уже не требует никакой другой санкции, никакого одобрения свыше и никакого обязательства так поступить, наложенного извне\[15\]. Оно само уже есть обязательство, потому что в данный момент человек не может действовать иначе. Чувствовать свою силу и возможность сделать что-нибудь другому или людям вообще и знать вместе с тем, что такое действие оправдывается разумом, само по себе есть уже обязательство именно так поступить. Его мы и называем «долгом».

Конечно, раньше, чем поступить так или иначе, продолжает Гюйо, в нас часто происходит борьба. Человек не представляет чего-нибудь цельного, отлитого в одном куске. Наоборот, в каждом из нас имеется сочетание нескольких индивидуальностей, нескольких характеров: и если наши влечения и наклонности находятся в разладе между собой и на каждом шагу противоречат друг другу, тогда жизнь становится невыносимой. Всё, даже смерть, лучше постоянной раздвоенности и вечных столкновений, способных довести до безумия. Поэтому человек принимает то или другое решение, в ту или другую сторону.

Иногда бывает, что наша совесть и разум возмущаются против принятого решения, считая его нечестным, мелким, пошлым, и тогда человек нередко придумывает какой-нибудь софизм, т.е. самообман для оправдания. Но в большинстве случаев, особенно у честных и сильных натур, софизм не помог бы. Требования внутреннего существа, хотя и бессознательные, берут верх. Тогда согласие между разумом и тем, что мы называем совестью, восстанавливается и водворяется гармония, которая дает человеку возможность жить полной жизнью — жизнью, в громадной степени усиленной: полной, радостной жизнью, перед которой бледнеют возможные страдания…

Те, кто познал такую жизнь, те, кто жил ею, не променяют ее на жалкое прозябание.

Если человек приносит в таком случае то, что называют «жертвами», то в его глазах это вовсе не жертвы. Растение должно цвести, писал Гюйо, хотя бы за цветеньем неизбежно следовала смерть. Точно так же человек, чувствуя в себе избыток сочувствия с людским горем или же потребность умственной производительности или творческой способности, свободно отдает им свои силы, какие бы ни были потом последствия.

Обыкновенно такие поступки называются самопожертвованием, самоотречением, самоотверженностью, альтруизмом. Но все эти названия потому уже неверны, что человек, совершающий такие поступки, хотя они часто навлекают на него страдание физическое или даже нравственное, не променял бы этих страданий на скотское безучастие, а тем более на недостаток воли для выполнения того, что он считает нужным совершить.

Вот пример, один из весьма многих.

Как-то раз, живя на южном берегу Англии в деревушке, где имелась станция общества спасения на водах, я беседовал с матросами береговой стражи (Coast guarde). Один из них рассказывал нам, как прошлой зимой они спасали экипаж маленького испанского судна, нагруженного апельсинами. Его выбросило на мелкое место недалеко от деревушки во время жестокой снеговой бури. Громадные волны перекатывались через суденышко, и его экипаж, состоявший из пяти мужчин и одного мальчика, привязав себя к реям, громко умолял о помощи. Между тем на этом мелком побережье спасательная лодка (мелководного типа) не могла выйти в море: волны выбрасывали ее назад на берег.

«Так стояли мы все на берегу с утра и ничего не могли предпринять, — говорил рассказчик, — только вот часов около трех — уже вечерело, дело было в феврале — до нас стали долетать отчаянные крики мальчика, привязавшего себя к мачте. Тут мы больше не могли вытерпеть. Те, кто раньше говорил, что сумасшествие идти, что мы никогда не выберемся в море, первые же стали говорить: «Надо попробовать еще раз». Мы опять спустили спасательную лодку, долго бились в бурунах и наконец вышли в море. Тут волны два раза опрокидывали лодку. Двое из нас утонули. Бедный Джо запутался в веревке у борта и тут у нас на глазах захлебывался в волнах… Страшно было смотреть… Наконец, пришел большой вал и всех нас с лодкой выкинул на берег. Меня на другое утро нашли в снегу за две версты отсюда. Испанцев спасла большая спасательная лодка из „Денгеннэса“ …»

Или вы помните, конечно, о шахтерах долины Ронды, как они два дня пробивались сквозь обвал подземной галереи, засыпанной взрывом, чтобы добраться до заваленных обвалом товарищей. Каждую минуту они ждали, что будут убиты повторяющимися взрывами или будут завалены новым обвалом. «Взрывы продолжались, но мы слышали сквозь обвал стук товарищей: они давали знать, что еще живы… И мы пробивались к ним».

Такова повесть всех истинно альтруистических поступков, великих и малых. Человек, воспитанный со способностью отождествлять себя с окружающим, человек, чувствующий в себе силы своего сердца, ума, воли, свободно отдает их на помощь другим, не ища никакой уплаты в этой жизни или в неведомой другой. Он прежде всего способен понимать чувства других: он сам переживает их. И этого довольно. Он разделяет с другими их радости и горе. Он помогает им переживать тяжелые времена их жизни. Он сознает свои силы и широко расходует свою способность любить других, вдохновлять их, вселять в них веру в лучшее будущее и зовет их на работу для будущего. Что бы его ни постигло, он видит в этом не страданье, а выполнение стремлений своей жизни, полноту жизни, которую он не променяет на прозябанье слабых…

Даже теперь, когда крайний индивидуализм проповедуется словом и делом, взаимная помощь продолжает составлять существеннейшую часть в жизни человечества. И от нас самих, а не от внешних сил зависит — давать ей все большее и большее значенье в жизни не в виде благотворительности, а в виде естественного исхода развивающимся в нас общечеловеческим чувствам.

Подведем же теперь итоги и посмотрим, как нам представляется то, что называется нравственным чувством с развитой мною точки зрения.

Почти все писавшие о нравственности старались свести ее к какому-нибудь одному началу: к внушению свыше, к прирожденному природному чувству или же к разумно понятой личной или общественной выгоде.

На деле же оказывается, что нравственность есть сложная система чувств и понятий, медленно развившихся и все далее развивающихся в человечестве. В ней надо различать по крайней мере три составных части: 1) инстинкт, т.е. унаследованную привычку общительности; 2) понятие нашего разума — справедливость и, наконец, 3) чувство, ободряемое разумом, которое можно было бы назвать самоотвержением или самопожертвованием, если бы оно не достигало наиболее полного своего выражения именно тогда, когда в нем нет ни пожертвования, ни самоотверженья, а проявляется высшее удовлетворение продуманных властных требований своей природы. Даже слово «великодушие» не совсем верно выражает это чувство, так как слово «великодушие» предполагает в человеке высокую самооценку своих поступков, тогда как именно такую оценку отвергает нравственный человек. И в этом истинная сила нравственного.

Люди все любили приписывать свои нравственные побуждения сверхъестественному вдохновению, и перед этим искушением не устояло большинство мыслителей; тогда как другие, утилитаристы, старались объяснить нравственность развитием правильно понятой выгоды. Таким образом, создались две противоречащие друг другу школы. Но те из нас, кто знает человеческую жизнь и освободился от церковных предрассудков, поймут, как важны были и как важны до сих пор практика широко развитой взаимопомощи, здравые суждения о справедливости и, наконец, те бескорыстные порывы людей, наиболее сильных умом и сердцем, о которых так красноречиво писал Гюйо. И они поймут, что в этих трех основных чертах природы человека надо искать объяснения нравственного.

Даже теперь, когда крайний индивидуализм, т.е. правило «заботиться прежде всего о себе самом», проповедуется словом и делом, — даже теперь взаимопомощь и бескорыстная отдача своих сил на служение обществу составляют такую существенную часть жизни общества и его дальнейшего развития, что без них человечество не могло бы прожить даже несколько десятков лет. К сожалению, эти мысли о сущности нравственности и ее развитии еще не нашли себе достаточного отзвука в умах современных деятелей науки. Гексли, который считался верным истолкователем Дарвина, пока занимался изложением «борьбы за существование» и ее значения в выработке новых видов, не последовал за своим великим учителем, когда Дарвин объяснил нравственные понятия человека как результат инстинкта (общественности), одинаково существующего среди животных и среди людей. Вместо того чтобы дать естественнонаучное объяснение нравственности, этот некогда ярый естественник предпочел занять межеумочное положение между учениями Церкви и уроками Природы.

Герберт Спенсер, посвятивший свою жизнь выработке рациональной философии, построенной на теории развития, и много лет работавший над вопросом о нравственности, точно так же не вполне пошел вслед за Дарвином в объяснении нравственного инстинкта. После запоздалого признания взаимной помощи среди животных (только в июне 1888 года в журнале «Nineteenth Century») и после признания, что у некоторых из них есть зачатки нравственного чувства (в приложении к «Основам Этики»), Спенсер тем не менее остался сторонником Гоббса, отрицавшего существование нравственного чувства у первобытных людей, «пока они не заключили общественного договора» и не подчинились неизвестно откуда взявшимся мудрым законодателям. И если Спенсер в последние годы своей жизни начал делать некоторые уступки, то все-таки для него, как и для Гексли, первобытный человек был драчливым животным, которое только медленно было приведено принуждением, законом и отчасти эгоистическими соображениями к тому, что оно приобрело наконец некоторое понятие о нравственном отношении к своим собратьям.

Но науке давно пора уже выйти из своего фаустовского кабинета, куда свет природы проникает только сквозь тусклые цветные стекла.

Пора ученым ознакомиться с природой не из своих пыльных книжных шкафов, а в вольных равнинах и горах, при полном свете солнечного дня, как это делали в начале XIX века великие основатели научной зоологии в приволье незаселенных степей Америки и основатели истинной антропологии, живя вместе с первобытными племенами не с целью обращения их в свою веру, а с целью ознакомления с их нравами и обычаями и с их нравственным обликом.

Тогда они увидят, что нравственное вовсе не чуждо природе. Увидав, как во всем животном мире мать рискует жизнью, чтобы защищать своих детей, увидав, как сами стадные животные дружно отбиваются от хищников, как они собираются в громадные стада для перекочевок и как первобытные дикари воспринимают от животных уроки нравственного, наши ученые поняли бы, откуда происходит то, чем так кичатся наши духовные учителя, считающие себя ставленниками божества. И вместо того чтобы повторять, что «природа безнравственна», они поняли бы, что, каковы бы ни были их понятия о добре и зле, эти понятия не что иное, как выражение того, что им дала сперва природа, а затем медленный процесс развития человечества.

Высочайший нравственный идеал, до которого поднимались наши лучшие люди, есть не что иное, как то, что мы иногда наблюдаем уже в животном мире, в первобытном дикаре и в цивилизованном обществе наших дней, когда они отдают свою жизнь для защиты своих и для счастья грядущих поколений. Выше этого никто не поднимался и не может подняться.

### Примечания

\[1\] Лекция Гексли появилась тотчас же по прочтении ее в журнале «Nineteenth Century» в феврале 1888 года, и несколько месяцев спустя она вышла с длинными примечаниями как брошюра. Она также помещена в книге Гексли «Collected Essays», где к ней прибавлено вступление (prolegomena), и в его же «Essays: Ethical and Political» в издательстве Mac Millan’а в 1903 году. В русском переводе она появляется в «Русской мысли» в 1893 году, к сожалению, однако, без вышеупомянутых примечаний.

\[2\] Гоббс был английским мыслителем крайнего консервативного лагеря, писавшим вскоре после английской революции 1636–1648 годов.

\[3\] Инстинктом принято называть привычки, до того утвердившиеся в животном или в человеке, что эти привычки наследуются. Так например, цыплята, вылупляющиеся из яиц при искусственном их высиживании в тепле, без матки, как только вылупятся из скорлупы, начинают рыть лапками землю, как все куры и петухи.

\[4\] Английский мыслитель, писавший о сущности нравственности, родился в 1671 году, умер в 1713 году.

\[5\] См. об этом мою книгу «Взаимная помощь как фактор эволюции», где указаны также источники.

\[6\] Этому вопросу о заимствовании первобытным человеком нравственных правил у животных я посвятил несколько страниц в статье «Нравственность в природе» в журнале «Nineteenth Century», март 1905 года.

\[7\] Конечно, с самых ранних времен уже в родовом быте начинают появляться обычаи, нарушающие равноправие. Знахарь-шаман, прорицатель и военный начальник приобретают в роде такое влияние, что мало-помалу (особенно путем тайных обществ) создаются классы волхвов, жрецов, шаманов, воителей, приобретающие особое привилегированное положение в роде. Затем, по мере того как начали создаваться в роде особые семьи, где жена добывалась пленением из другого рода во время междуродовых войн, а впоследствии «умыканием», т.е. похищением, по мере развития этого нового учреждения в роде создавалось неравенство, дававшее отдельным семьям уже не случайное, а постоянное превосходство над другими. Но и тут всё время род употреблял и употребляет до сих пор всякие усилия, чтобы ограничить неравенство; и мы видим, например, у норманнов, что военный предводитель (король), убивший своего дружинника, подвергался тому же наказанию, что и простой дружинник, т.е. он должен был выпрашивать себе прощение у семьи убитого; и если она прощала его, то он уплачивал обычную виру. (Подробнее о таких обычаях см. в моем труде «Взаимная помощь».)

\[8\] Впоследствии митрополита московского Иннокентия.

\[9\] См. об этом отчёт датской экспедиции, зимовавшей на восточном берегу Гренландии в 1886 году, в труде доктора Ранке об эскимосах.

\[10\] Есть русский перевод.

\[11\] Брем А. Жизнь животных. 2-е полное издание Черкесова: В 4 т. 1875. Т. I. С. 75.

\[12\] Прибавлю, что приблизительно к такой же гипотезе пришел, как я узнал впоследствии, известный мыслитель-позитивист Литтре в одной статье о нравственности, помещенной в журнале «Philosophie Positive».

\[13\] Книга Годвина «Political justice» в 2-х томах вышла в 1792 и 1793 годах (во втором издании сделаны цензурные сокращения). Прудона «De la justice dans la Révolution et dans l’Eglise» вышла в 1858–1859 годах.

\[14\] Так называли детей тех бедных, которые после долгих лет борьбы с нищетой шли в работные дома, т.е., в сущности, в тюрьмы с принудительной работой; у них отбирали малолетних детей и отдавали их фабрикантам для работы на фабриках.

\[15\] Гюйо М. Нравственность без обязательств и без санкции. Есть русский перевод Т-ва «Знание». Пб., 1899.