Кропоткин Петр. Поля, фабрики и мастерские

2024, источник: здесь, издание: «Эгалите».  Вниманию читателей предлагается книга выдающегося отечественного философа, историка и общественного деятеля, теоретика анархизма П.А.Кропоткина. Она была написана в Англии, где и вышла впервые в 1898 г. В этой работе автор фактически предлагает собственную концепцию экономического развития России, модернизации ее промышленности, сельско­го хозяйства, мелкотоварного производства, опираясь на многочисленные примеры из истории промышленного и сельскохозяйственного развития евро­пейских стран и США. Книга рекомендуется философам, историкам, политологам, экономистам, а также всем, кто интересуется наследием русской общественной мысли и кому небезразлично будущее нашего Отечества.

Предисловие

Основная мысль этой книги — следующая: промышленные народы Европы, не находя у себя дома, в массе своего бедного, рабочего и крестьянского населения, достаточного рынка для выгодного сбыта мануфактурных товаров, встречают, вместе с тем, вследствие соперничества других стран, все большие и большие затруднения в сбыте своих товаров за границу и получении извне пищевых продуктов и сырья. Вследствие этого они скоро вынуждены будут сами выращивать у себя дома большую часть своей пищи и сырья; а для сбыта производимых ими мануфактурных товаров, они должны будут полагаться главным образом на своих внутренних потребителей. Так уже складывается жизнь в Соединенных Штатах; их развитие приближается к этому новому типу, и Франция проявляет стремление к такому же типу развития. К нему вынуждены будут прийти и другие народы Европы.

С болью в сердце приходится признать, что мировая вой на огнем, мечом и кровью подтвердила справедливость этого утверждения. Основная мысль, побудившая Германию сорок лет подготовлять войн у и ринуться на восток на завоевание России, Балканского полуострова и Малой Азии, сводилась к желанию завоевать себе промышленно- отсталые народы, заставить их работать на производство пищи и сырья для завоевателей, а самим — производить мануфактурные товары для остальных соседей, как это делала до сих пор Англия.

Но попытка такого завоевания восточного рынка так дорого обошлась немецкому народу, и если бы она осуществилась, то завоевание было бы так непрочно и несло бы в зародыше столько новых войн — семилетних и тридцатилетних, что завоевателям скоро придется задуматься над вопросом: не были ли они обмануты своими руководителями, когда пошли на завоевание Востока и на разгром Англии и Франции, противившихся этому завоеванию? Хуже того — не шли ли они наперекор ходу новейшей истории?

С другой стороны, вой на обнаружила еще один поразительный факт современной экономики. Нас учили, что в

настоящее время во всем идет «перепроизводство». Войн а выявила противное, а именно, доказала мировую недохватку хлеба и пищи вообще. Едва потребление усилилось во время вой ны, как повсеместно оказался недостаток в пищевых продуктах. Соединенные Штаты — эта житница Европы — вынуждены были ограничить у себя потребление хлеба и мяса, чтобы делиться ими с союзниками.

Но то же самое оказалось и со всяким сырьем. Когда я указывал раньше на то, что человечество живет изо дня в день, и что даже в промышленной Англии нет больших запасов сырья для ее фабрик, так как хлопка, металлов и множества придаточных вещей, необходимых для разных производств, имеется запас всего на три месяца, а других только на шесть недель, то этому не придавали значения. Все держались тогда мнения (и это мнение разделяли даже социалисты), что во всем идет «перепроизводство». Теперь же оказывается, что едва усилилось потребление сырья и уменьшилось немного годичное его производство, в нем оказался такой же острый недостаток, как и в пище.

На Западе этот урок не пропал даром. В Соединенных Штатах самые разнообразные меры уже принимаются, каждый день изобретаются новые, чтобы усилить производство сырья и использовать новые источники его добывания. В Англии уже ранней весной 1917 года повсеместно начали вспахивать и засевать запущенную землю — часто при помощи отрядов, организованных земствами и муниципалитетами, и эти отряды пахали под яровые, день и ночь — при свете электричества — американскими тракторами.

Такое же напряжение сил предстоит и нам. Везде, во всем нам необходимо усилить производство. Люди запада считают русский народ нищими; и мы, действительно, народ нищих, несмотря на дворцы, выстроенные в столицах, несмотря на южные наши степи, покрытые хлебами, и на богатства в недрах земли! Нам все нужно, от хлеба и кровати с одеялом для крестьянина и рабочего — до обучения и образования для всех; от дешевого гвоздя до трактора, от сельской дороги до железных путей, от деревенской школы до политехников и

университетов! При высоких умственных задатках наших народных масс мы остаемся нищими.

И вот теперь всем нам предстоит дружно взяться за дело общественной перестройки, чтобы выйти из отчаянного положения, в которое мы попали.

После разгрома Дании Германией в 1864 году, датская молодежь горячо и умело взялась за возрождение своей родины через возрождение крестьянства к новой жизни — хозяйственной и умственной.

Такая же работа, но в несравненно больших размерах, предстоит и нам. Во всех направлениях перед нами широкое поприще для нового строительства жизни — если только мы поставим себе вопрос: «Чем и как живет русский народ? Чему и как его учат? Какие средства имеет он, чтобы проводить в дело свое понимание, свое строительство жизни?»

Везде перед нами громаднейшая работа, чтобы помочь народу взяться за починку разрухи, внесенной немецким нашествием и создать новую жизнь на началах свободы, равенства, братства и обобщенного, производительного труда. Задачи предстоят нам сложные, и, быть может, эта книга поможет разобраться в этих сложных задачах, как она помогла уже кое-кому в Англии.

Написана была эта книга по-английски и впервые издана в Англии в 1898 году. С тех пор, понемногу разрастаясь, она разошлась в дешевых изданиях (даже до 6 пенсов) в очень большом количестве экземпляров. Но особенно живой отклик мои мысли нашли за последние годы, когда в Англии серьёзно взялись за обсуждение необходимой и неизбежной «Социальной Перестройки». Теперь они постоянно упоминаются в газетах, в речах, в рассуждениях о предстоящих переменах, и мне часто пишут, как мое сердце порадовалось бы, если бы я увидал прошлой осенью успехи усиленного земледелия в разных частях Англии. Я был бы счастлив, если бы мои мысли нашли такой же отклик и у нас, в России.

Для настоящего издания я воспользовался переводом А. Н. Коншина. Он был издан товариществом «Посредник», и теперь переводчик любезно предоставил его в мое распоряжение. Я тщательно пересмотрел этот перевод,

исправил его и дополнил по-новому, значительно расширенному английскому изданию, вышедшему в конце 1912 года, а также внес в Приложения некоторые данные, накопившиеся у меня с того времени.

Москва. Май, 1918.

Предисловие к первому изданию

Под именами барыша, прибыли, ренты и процента на капитал, прибавочной ценности и т. п. экономисты усердно изучали до сих пор обогащение владельцев земли и капитала, а также и целых народов путем недоплаты труда, наемных рабочих, или же целых классов и даже народов, стоящих на низшей степени экономического развития.

Так как эти прибыли делятся очень неравномерно между различными лицами, классами и народами, участвующими в производстве, то изучение теперешнего их распределения, его экономических и нравственных последствий, а также предстоящих изменений в обществе с целью более справедливого распределения быстро накопляемых богатств, поглощает внимание большинства экономистов разных школ, и самые горячие споры ведутся между ними о правах на это нарастание богатства.

Между тем, великий вопрос: — «Что следует производить — и как?» остается неразработанным. По мере того, как политическая экономия мало-помалу выходит из своего полунаучного состояния, ей все необходимее становится перейти в науку, посвященную изучению потребностей людей и способов их удовлетворения с наименьшей непроизводительной тратой сил. Она вынуждена стать физиологией общества. Но пока только немногие экономисты сознали, что такова истинная задача их науки; а потому главный предмет «Общественной экономии», т. е. экономии сил, потребных для удовлетворения потребностей общества, менее всего обсуждается, в конкретной форме, в трудах экономистов.

На ниже следующих страницах я коснулся одной только части этого обширного предмета, т. е. обсуждаю те преимущества, которые образованное общество может извлечь из сочетания промышленной деятельности с усиленной обработкой земли и умственной работы с ручным трудом. Значенье такого сочетания ускользнуло от внимания некоторых исследователей социальных наук. Лет пятьдесят тому назад этот вопрос горячо обсуждался под названиями «согласованного

труда», «всестороннего образования» и т. п. Много говорилось также о том, что наивысшая степень благосостояния достигается тогда, когда в общине соединяется разнообразная производительность: земледельческая, промышленная и умственная, и что человек только тогда дает обществу лучшее, что он способен, когда прилагает свои способности, всегда разносторонние, к разным отраслям в земледелии, ремеслах, фабричном производстве, науках и искусстве, вместо того, чтобы быть прикованным на всю жизнь только к одному роду деятельности. Позднее, в семидесятых годах, теория эволюции Герберта Спенсера послужила основанием замечательной статьи Н. К. Михайловского: «Что такое прогресс». Им прекрасно была разработана дифференциация и интеграция, т. е. разнообразие и объединение человеческой деятельности в прогрессивном развитии, и формула дифференциации Спенсера была дополнена соответствующим образом.

Из многих мелких работ по тому же вопросу укажу также на небольшую, но наводящую на размышления книгу Доджа (R. Dodje), статистика Соединенных Штатов («Земледелие и фабрика; польза, которую сельское хозяйство извлекает от промышленности». Нью-Й орк, 1886 г.). Тот же вопрос обсуждается в ней с практической, американской точки зрения.

Полвека тому назад гармоничный союз между земледельческой и промышленной деятельностью, между умственным и ручным трудом мог быть только отдаленным чаянием. Условия, при которых развивалась тогда фабричная система, и тогдашние устарелые формы земледелия не допускали такого объединения: сочетание земледелия и промышленности было невозможно. Но с тех пор изумительное упрощение технических процессов, как в промышленности, так и в земледелии (обязанное отчасти прогрессивно усилившемуся разделению труда, подобно тому, что мы видим и в биологии), сделало это соединение возможным, и ясно выраженное стремление к сочетанию разнородных деятельностей человека сказывается в современном экономическом развитии. Исследованию этого стремления и посвящены последующие главы, причем особое значение придано мною современным условиям земледелия, которые я поясняю примерами,

заимствованными из разных стран, а также и мелкой промышленности, которой был дан толчок усовершенствованным способом передачи двигательной силы.

Предисловие к последнему английскому изданию

Прошло четырнадцать лет со времени выхода в свет первого издания этой книги, и при пересмотре ее для настоящего издания в моем распоряжении оказалось большое количество новых статистических и описательных материалов, а также много новых трудов по различным вопросам, затронутым мною. Таким образом мне представился прекрасный случай проверить, в какой степени подтвердились в последующем экономическом развитии различных стран предположения, высказанные мною, когда впервые я писал эту книгу.

Эта проверка дает мне возможность сказать, что экономические стремления, которые я решился тогда предугадывать, принимали с тех пор все более и более определенные очертания. Повсюду замечается дальнейшая децентрализация промышленности, причем число стран, производящих для мирового рынка, постоянно увеличивается. Все новые народы, дотоле мало развитые в промышленности, стремятся развить — и успешно развивают — на своей собственной территории главные отрасли производства, и таким способом освобождаются от эксплуатации других народов, опередивших их в развитии техники. Можно даже сказать, что все народы достигли огромных успехов в этом направлении, как это видно из новых данных, помещенных в этом издании.

С другой стороны, во всех крупных промышленных странах замечается все возрастающее стремление и потребность в развитии у себя улучшенной обработки земли, путем усовершенствования существующих методов земледелия, развития мелких хозяйств, «внутренней колонизации», поднятия уровня сельскохозяйственного образования и кооперативного труда, или же путем введения всевозможных новых отраслей усиленного сельского хозяйства. В настоящий момент Англия дает нам особенно поучительный пример движения в указанном направлении. И в результате этого движения непременно произойдет не только столь необходимое умножение производительных сил страны, которое будет способствовать ее освобождению от международных спекулянтов, торгующих пищевыми продуктами, но также и пробуждение в народе более ясного сознания огромной ценности земли. В стране уже является желание

исправить ошибку, которую она совершила, оставляя землю в руках крупных землевладельцев и лишь считающих, что ее выгоднее сдавать богатым людям под охотничьи парки, чем выращивать на ней пищу для своего населения. Различные мероприятия, принимаемые в настоящее время для поднятия английского земледелия и повышения производительности земли, кратко указаны в главе V.

Особенно при пересмотре глав, касающихся мелких видов промышленности, пришлось мне изложить выводы многих новых исследований. Это дало мне возможность показать, что в развитии бесконечного числа самых разнообразных мелких предприятий, наряду с весьма крупными централизованными предприятиями, не замечается ни малейших признаков упадка. Напротив того, распределение электрической движущей энергии дало свежий толчок мелкому кустарному производству. В местностях, где водяная сила была применена для получения электрической энергии в деревнях, а также в городах, где машинами, дающими электрический свет в ночное время, пользовались для получения двигательной силы днем, развитию мелких предприятий дан был новый толчок.

По этому вопросу я имею возможность дополнить настоящее издание интересными выводами, добытыми мною в 1900 году в результате работ о мелкой промышленности в Англии и Шотландии. Подобная работа стала возможной лишь с того времени, как Британские фабричные инспектора опубликовали (в 1898 году в силу фабричного закона 1895 г.) свои первые отчеты, из которых я мог установить совершенно неизвестные с тех пор численные отношения

28 между крупными и мелкими предприятиями в Соединенном Королевстве.

Раньше появления работ фабричных инспекторов никаких цифровых данных относительно распределения рабочих в крупных и мелких заводах и мастерских Великобритании не существовало: таким образом, когда экономисты говорили о «неизбежной» гибели мелких предприятий, они высказывали не более как предположения, основанные на очень ограниченном количестве наблюдений, сделанных большею частью лишь в некоторых отраслях текстильной промышленности и металлургии. Только после опубликования г. Уайтлеггом (Whitelegge) первых цифровых данных, из которых мож

очевидным, как мало подобные широкие обобщения подтвердились в действительности. В Англии, как и повсюду, мелкие предприятия не только продолжают существовать, но и возникают вновь и размножаются наряду с весьма крупными фабриками и огромными централизованными заводами как необходимое явление в развитии многих важных отраслей народного труда. Поэтому к главе о мелких предприятиях я добавляю краткое изложение статьи, напечатанной мною в «Nineteenth Century» по этому вопросу.

Что касается Франции, то, благодаря необыкновенно интересным наблюдениям, сделанным Ардуэн- Дюмазе во время его многолетних путешествий по своей родине, я получил возможность указать на выдающееся развитие сельских промыслов и на извлеченные из них за последнее время выгоды в деле усовершенствования земледелия и садоводства.

Кроме того, выход в свете статистических результатов французской промышленной переписи 1896 г. позволяет мне теперь привести, для Франции, замечательные численные данные, указывающие на реальное соотношение крупной и мелкой промышленности.

И наконец, недавно напечатанные результаты третьей промышленной переписи, произведенной в Германии в 1907 году, дали мне нужные данные для того, чтобы убедиться в устойчивости мелких немецких предприятий за последнее двадцатипятилетие, — вопрос, которого в первых изданиях этой книги я мог коснуться лишь в общих чертах. Результаты этой очень обстоятельной переписи, по сравнению с двумя предшествовавшими, а также и некоторые заключения, к которым пришли компетентные немецкие писатели, указаны в Приложении. Там же помещены данные, полученные за последнее время в Швейцарии, относительно ее кустарных промыслов.

Что же касается всюду ощущаемой в настоящее время потребности в воспитании, соединяющем широкое научное образование с хорошей подготовкой в деле ручного труда — вопрос, разбираемый мною в последней главе, — то можно сказать, что в Англии за последние двадцать лет потребность эта стала очевидной. В настоящее время «принципиально» необходимость такого воспитания признаётся всеми, хотя

многие страны, истощенные своими огромными военными вооружениями, слишком медлят с проведением этого принципа в жизнь.

Брайтон. Октябрь, 1912

Глава I. Децентрализация промышленности

Разделение и объединение (интеграция) труда. — Распространение промышленного навыка. — Каждая нация производит сама свои фабричные товары. — Великобритания, Франция, Германия, Россия. — Германская конкуренция. Децентрализация промышленности.

Кто не знает замечательной главы, которою Адам Смит начал свое исследование «О природе и причинах богатства народов»? Даже те современные экономисты, которые редко обращаются к трудам отца политической экономии и часто забывают руководившие им мысли, знают наизусть эту главу. Она сделалась догматом веры; и можно сказать, что все сто лет после Адама Смита политическая экономия была ничем иным, как толкованием этой главы.

«Разделение труда» было основным ее положением. И с тех пор разделение и подразделение труда было доведено до того, что человечество было разделено на почти такие же касты, какие существовали в древней Индии. Начать с того, что все люди разделены на производителей и потребителей: на малопотребляющих производителей с одной стороны и малопроизводящих потребителей — с другой. Затем производители, в свою очередь, подразделены, в ущерб тем и другим, на представителей труда физического и труда умственного; на землепашцев и фабричных рабочих, причем последние подразделяются на такое множество мелких отделов, что современный идеал рабочего сводится, по-видимому, к следующему: толпа мужчин, женщин, детей, не знающих никакого ремесла и не имеющих ни малейшего представления о промышленности, в которой они заняты, и в течение всего дня, а иногда и целой жизни каждый из них обречен производить одну и ту же мельчайшую частицу чего бы то ни было, например, возить с 16 до 60 лет вагончик с углем в определенном месте угольной копи, или делать пружины к перочинным ножам, или же мастерить «восемнадцатую часть булавки». Их доля — быть рабами машины, бессознательными членами механизма чудовищных размеров, не имеющими никакого понятии зачем и почему живет и движется эта машина!

Ремесло, требующее искусного мастера, обречено, говорят нам, на исчезновение, как никуда негодный остаток прошлого. Ремесленник-х удожник, находивший художественное наслаждение в произведении своих рук, заменен теперь живым рабом, состоящим при железном рабе. Даже земледелец, который раньше отдыхал от тяжелых трудов у очага своих предков — будущего жилища своих детей — и находил облегчение в любви к родным полям и в тесном общении с природой, — и тот осужден на исчезновение, благодаря разделению труда. Он — пережиток старины, говорят экономисты, и в скором времени его сменит в громадной «мамонтовой ферме» временный работник, нанимаемый на лето и увольняемый на зиму, — бродяга, который никогда более не увидит раз возделанной им нивы.

Ослепленные результатами, достигнутыми нашим веком удивительных изобретений, особенно в Англии, экономисты и государственные люди пошли еще дальше в своих мечтах о разделении труда. Они стали проповедовать необходимость распределения всего человечества по национальным мастерским, имеющим каждая свою специальность. Нас учили, например, что Венгрия и Россия предназначены самой природой выращивать хлеб для прокормления промышленных стран; что Великобритания должна снабжать мировой рынок хлопчатобумажными и железными товарами и углем; Бельгия — шерстяными материями и т. д. Мало того, каждая область в каждой стране должна иметь свою специальность. Так оно было, и так должно оставаться. Богатства наживались

таким путем, и они должны наживаться тем же способом. Оно понятно: раз экономисты решили, что богатство народов измеряется величиною прибыли, получаемой немногими, и что наибольшая прибыль получается при специализации труда, им и в голову не приходит вопрос, будут ли люди постоянно подчиняться такой специализации и могут ли нации быть специализованы подобно единичным работникам? Теория была хороша на сегодняшний день — чего же думать о завтрашнем? Пусть она сама создаёт свои теории!

Так оно и вышло на деле. Узкое понимание жизни, считавшее прибыль единственным двигателем человеческого общества, и упорная уверенность в том, что то, что существовало вчера, будет неизменно существовать и завтра, оказалось в противоречии с людскими стремлениями. Жизнь приняла другое течение. Никто не станет отрицать высокой производительности, которой можно достичь специализацией: но, по мере того, как работа становится проще и легче усваивается, она также делается все более и более однообразной и скучной, и у рабочих является настоятельная потребность разнообразить свою деятельность и искать случая применить к делу все свои способности. Человечество приходит к сознанию, что обществу вовсе не выгодно приковывать человека на всю жизнь к одной данной точке в руднике или мастерской, лишая его такого труда, который мог бы привести его к свободному общению с природой и сделать его сознательною частью великого целого, участником в наслаждении наукой, искусством, независимым трудом и творчеством.

Нации тоже отказываются специализоваться. Каждый народ представляет из себя очень сложное сочетание вкусов и склонностей, желаний и средств, способностей и изобретательных сил. Занимаемое каждым народом

пространство земли представляет также в высшей степени разнообразное сочетание почвы, климата, гор, долин, покатостей, ведущих к еще большему разнообразию отдельных местностей и жителей, и это разнообразие требует разнообразия занятий. Сельское хозяйство вызывает к существованию промышленность, а промышленность, в свою очередь, поддерживает сельское хозяйство; они нераздельно связаны между собою, и именно сочетание обеих дает наилучшие результаты. По мере того, как технические знания, не составляя более ни для кого тайны, делаются общедоступными и международными, каждая нация приобретает возможность применять все свои способности к разнообразным промышленным и земледельческим предприятиям. Знание нельзя запирать в искусственные политические границы, — точно так же и промышленность. А потому современное человечество идет к тому, чтобы наряду с земледелием развить наибольшее разнообразие промыслов в каждой стране и каждой области.

Потребности человеческих обществ совпадают, таким образом, с потребностями каждой отдельной личности; и хотя временное разделение труда остается пока вернейшей гарантией успеха в каждом отдельном предприятии, тем не менее, постоянное разделение должно исчезнуть и замениться разнородною деятельностью: умственной, промышленной, земледельческой, соответственно разнообразным способностям отдельных личностей и различных народов.

Освободив наше мышление от схоластики учебников и рассматривая человеческую жизнь с общей точки зрения, мы неизбежно приходим к выводу, что хотя выгода от временного разделения труда и несомненна, но что настало время обратиться к той выгоде, которая проистекает от интеграции труда, от его объединения. До сих

знала только разделение труда; мы же настаиваем на его объединении: на том, что идеалом общества (т. е. тем, к чему оно уже стремится) является такое общество, где каждый трудится физически и умственно; где способный к труду человек работает в поле и в мастерской; где каждая нация и каждая область, располагая разнообразием природных сил, сама производит и потребляет большую часть своих продуктов земледелия и промышленности.

Конечно, подобная перемена не может произойти до тех пор, пока общество сохраняет свое теперешнее устройство, которое позволяет собственникам земли и капитала, под покровительством государства и исторических прав, присваивать себе ежегодный избыток производства. Но современная фабричная система, основанная на специализации функций, носит уже в себе зародыши собственного разрушения. Промышленные кризисы обостряются и становятся все более и более продолжительными, вследствие вой н, неизбежных при настоящем положении дел. Да и сами рабочие все с большим нетерпением и неудовольствием переносят бедствия, навлекаемые лихорадочным ходом промышленности; и каждый такой кризис ведет к приближению того дня, когда современные установления частной собственности и производства будут потрясены до основания борьбой, формы и последствия которой будут зависеть от большего или меньшего здравого смысла привилегированных классов.

Но мы утверждаем также, что всякая попытка социалистов преобразовать современные отношения между капиталом и трудом потерпит неудачу, если не примет в соображение упомянутое сейчас стремление к интеграции, которое, по нашему мнению, не привлекло еще к себе должного внимания. Преобразованное общество вынуждено будет отрешиться от фантастической мечты о нациях, специализованных для производства, либо земледельческих, либо промышленных

продуктов. Оно должно будет положиться на самого себя для производства пищи и многих, — если не большей части, — сырых продуктов. Оно должно будет найти средства сочетать земледелие с промышленностью и ремеслами и позаботиться об «интегральном образовании», так как только обучая детей наукам совместно с ручным трудом, можно дать обществу тех людей, которые действительно ему нужны.

Каждая нация — свой собственный землероб и свой собственный производитель мануфактуры. Каждый член общества — работник и в поле, и в промышленности. Каждый, соединяет в себе научное знание со знанием ремесла — таково, утверждаем мы, современное стремление цивилизованных народов.

Изумительный рост промышленности в Великобритании, соединенный с развитием международных путей сообщения, позволяющих перевозить в гигантских размерах пищевые продукты и сырье, создать убеждение, что некоторые народы Западной Европы природой были предназначены стать производителями продуктов промышленности для всего света. «Пусть только, — говорили экономисты, — они снабжают международный рынок мануфактурными товарами, и им будут привозить со всего земного шара пищу и сырье!» Читая восторженное изображение международной торговли, мастерски очерченное Нейманом Спалартом, — статистиком и почти поэтом международной торговли, —нельзя не прийти в невольное восхищение от достигнутых результатов. «Зачем выращивать хлеб, — говорят западно-е вропейские промышленники, — зачем разводить быков и овец, обрабатывать огороды, подвергать себя тяжелому труду работника или фермера, со страхом наблюдать небо из опасения плохого урожая, когда можно получать с гораздо

меньшей затратой труда целые горы хлеба из Индии, Америки, Венгрии и России, мясо из Новой Зеландии, овощи с Азорских островов, яблоки из Канады, виноград с Малаги и т. п.? Уже и теперь наша пища, даже в самых скромных хозяйствах, состоит из продуктов, собранных со всего земного шара, а платье — из волокон или шерсти, доставленных из самых отдаленных частей света. Прерии Америки и Австралии, горы и степи Азии, мерзлые пустыри арктических стран, пустыни Африки, воды океанов, тропики и страны полуночного солнца несут нам свои дары. Все народности принимают участие в снабжении нас простой и изысканной пищей, простой одеждой и изящными нарядами, а мы шлем им в обмен плоды нашего более высокого умственного развития, наших технических знаний, нашей великой организационной способности в области промышленности и торговли. Разве это не величественная, поразительная картина, — этот деятельный и сложный обмен продуктов между странами всего земного шара, нежданно разросшийся в течение нескольких лет!»

Картина, может быть, — величественная, но не кошмар ли это? Зачем все это нужно? Какой ценой достигнуто?

И долго ли будет продолжаться такой порядок вещей?

Вернемся к тому, что происходило лет сто тому назад. Франция истекала кровью после Наполеоновских вой н; ее юная промышленность, начавшая развиваться в конце восемнадцатого столетия, была раздавлена; промышленность же Германии и Италии была совершенно ничтожна. Армии Французской Республики нанесли смертельный удар крепостному праву во всей Европе; но с возвратом реакции крепостное право восстановлялось, и это делало развитие промышленности невозможным. Ужасные войн ы, происходившие между Францией и Англией, имели не политическое, а гораздо более глубокое, экономическое значение: они велись за преобладание на всемирном рынке и

были направлены против французской промышленности и торговли, которая начинала опираться на зарождавшийся военный флот. Англия выиграла в этих войн ах и достигла первенства на морях. Тогда Бордо перестал быть соперником Лондону, и французская промышленность надолго была убита.

Не встречая серьезной конкуренции в Европе, Англия начала быстро развивать свою промышленность, чему благоприятствовал сильный толчок, данный естественным наукам и технологии эпохой великих изобретений. Производство в крупном масштабе и в громадном количестве стало целью английских промышленников. Нужные рабочие руки предлагались в избытке крестьянами, силой оторванными от земли или же привлеченными в города высоким заработком; необходимые машины создавались и совершенствовались, — и британское производство мануфактурных товаров подвинулось вперед гигантскими шагами. С 1810 по 1878 год добыча угля возросла с 620 до 8 246 милл. пуд., ввоз сырого материала увеличился с 1 860 до 2 356 милл. пуд., а ввоз продуктов промышленности поднялся с 467 400 000 до двух тысяч миллионов руб лей. Коммерческий флот был почти утроен, и проведено было 22 000 верст рельсовых путей.

Нечего напоминать, какою ценою были достигнуты эти результаты: разоблачения парламентской комиссии 1840–42 гг. относительно отчаянного положения рабочих, рассказы об «имениях, очищенных от крестьян», о детях, которых увозили из рабочих домов «на фабрики» Северной Англии, еще свежи в памяти и останутся навеки памятником тех способов, какими была насаждена в Великобритании ее великая промышленность. Накопление богатства в руках привилегированных классов шло с беспримерною быстротою, о которой не имели прежде никакого понятия; неисчислимые богатства, поражающие иностранца в частных домах англичан, были приобретены в течение этого периода времени; и тогда же выработался дорогой, высокий склад жизни, которым Англия отличается от остальной Европы. Собственность, облагаемая налогом, удвоилась за этот период (1810–1878 гг.), и английские капиталисты за то же время вложили в иностранную промышленность и иностранные займы не менее одиннадцати — вернее около двадцати миллиардов руб лей1.

Однако монополия промышленности не могла остаться за Англией навсегда. Промышленные знания и предприимчивость начали переходить через Ла- Манш и стали распространяться по материку Европы. Правда, что великая революция создала во Франции многочисленный класс крестьян-с обственников, которые в течение пятидесяти лет пользовались относительным благосостоянием или, по крайней мере, обеспеченной работой, так что число бездомных городских рабочих, готовых идти на фабрики, увеличивалось довольно медленно. Но революция уже создала различие между крестьянином- домовладельцем и крестьянином- пролетарием, и покровительство первым в ущерб последним принуждало работников, не имевших ни двора, ни земли, покидать свои деревни и образовывать из себя ядро рабочего сословия, поступавшего в распоряжение фабрикантов. Да и многие крестьяне-с обственники, после временного благоденствия, стали ощущать давление тяжелых времен и должны были искать занятий на фабриках и заводах.

Революция, а затем вой ны задержали на время рост промышленности; но она снова начала развиваться во второй половине девятнадцатого века. В настоящее время, несмотря на потерю Эльзаса, Франция уже не состоит более данницей Англии в промышленном отношении, как пятьдесят лет тому назад: ее вывоз мануфактурных товаров почти равен половине английского, и две трети его состоять из тканей; ввозит же она главным образом тонкие сорта пряжи, бумажной и шерстяной, которая частью снова вывозится в виде тканей, и небольшое количество шерстяного товара. Помимо того, Франция обнаруживает явное стремление сделаться собственной потребительницей своих продуктов, рассчитывая не на колонии, а на свой богатый внутренний рынок2.

Германия идет по тому же пути быстрого развития своей промышленности. Со времени войн ы с Францией в 1870–71 году, германская промышленность подверглась коренному преобразованию. Население быстро возросло с сорока до шестидесяти с лишним миллионов, и этот прирост пошел, главным образом, на увеличение фабричного, городского населения. Вся техника производства была сильно усовершенствована, и вновь возникшие фабрики снабжены приспособлениями, представлявшими последнее слово техники. Вообще в Германии нет недостатка в рабочих и техниках с высшим техническим и научным образованием, и промышленность ее опирается на разумное содействие целой армии ученых химиков, физиков и инженеров. В общем, Германия находится в периоде сильного подъёма: она полна юных сил во всех отраслях деятельности. И в результате получилось то, что если пятьдесят лет тому назад она была покупательницей у Англии, теперь она уже является ей соперницей на европейских и азиатских рынках, и, судя по быстроте ее промышленного роста, результаты ее соперничества скоро станут еще более осязаемы.

В то же время волна промышленного развития разливается все больше к востоку и юго-востоку Европы, захватывая все более и более обширный район. Везде она насаждает новейшие результаты механических и химических изобретений, везде молодая промышленность усваивает последние результаты современней науки. Новые фабрики Германии начинали с того, к чему Манчестер пришел после векового опыта; а Россия начинает с того, до чего дошли Манчестер, Саксония и Соединённые Штаты.

Россия, в свою очередь, старается освободиться от зависимости от Западной Европы и начинает производить сама все товары, которые прежде свозила из Англии и Германии. При этом, если покровительственные тарифы помогают возникновению новых отраслей промышленности, то всегда они задерживают дальнейшее развитие существующих отраслей. Но децентрализация промышленности идет, под охраной или без охраны пошлин — я готов даже сказать: несмотря на охрану пошлин. Австрия, Венгрия и Италия также развивают свою отечественную промышленность; а Испания и Сербия собираются присоединиться к промышленным нациям. Мало того, даже Индия, Бразилия и Мексика, поддерживаемые английскими, французскими и германскими капиталами и знаниями, также развивают у себя свою собственную промышленность. И наконец самый опасный конкурент всем европейским промышленным странам возник недавно в лице Соединенных Штатов. Техническое образование распространяется здесь все шире и шире, а промышленность растет с чисто американской быстротой; так что в короткое время все нейтральные до сих пор рынки будут завалены американскими товарами.

Монополия первых явившихся на промышленный рынок перестала существовать и никогда не возобновится, несмотря на судорожные усилия вернуться к положению вещей, принадлежащему уже истории. Необходимо пробивать новые пути, отыскивать новые исходы; прошлое отжило и более не оживет.

Прежде чем продолжать, я хочу, при помощи цифр, наглядно показать движение промышленности на восток и возьму для примера Россию, которая выступила последней на промышленную арену. Пятьдесят лет тому назад она считалась еще идеалом земледельческой страны, обреченной самой природой доставлять другим народам пищу и получать с запада мануфактурные товары. Так оно и было в действительности; но теперь стало уже не то.

В 1861 году, в год освобождения крестьян, в России и Польше было всего 14 060 фабрик и заводов, производивших ежегодно на 296 000 000 руб лей; двадцать лет спустя это число возросло уже до 35 160, и ценность годового производства достигла внушительной цифры 1 305 000 000 руб лей; а в 1894 году, хотя перепись не принимала в расчет небольшие фабрики и заводы, а также производства, подлежащие акцизу (сахар, спирт, спички), общее производство в Империи достигло уже до 1 759 000 000 рубл ей. Но самою характерною чертою этого подъёма промышленности было то, что, хотя число рабочих даже не удвоилось против 1861 года (оно достигло только 1 902 750 в 1910 году), производство каждого рабочего в главных

отраслях утроилось: в 1861 году среднее производство рабочего было всего 700 руб лей, а пятьдесят лет спустя оно уже достигло 2 190 рубл ей3.

Если же взять отдельные отрасли промышленности, особенно ткацко-п рядильную и машинную, то прогресс окажется еще более поразительным. Так, например, уже в годы, предшествовавшие увеличению ввозных пошлин с иностранных товаров в 1879 году, даже без покровительственного тарифа, хотя число рабочих возросло всего на одну четверть, средняя производительность каждого рабочего больше чем удвоилась (с 450 руб лей в год она поднялась до 1170 руб.). В следующие девять лет производство более чем удвоилось, а с 1890 до 1900 года оно опять удвоилось, при чем количество хлопка, израсходованного нашими фабриками, поднялось с 765 000 пудов до 1 560 000 пуд., число же веретен за двадцать лет больше чем удвоилось и дошло до 8 306 000. При этом не следует забывать, что внутренний рынок для русских бумажных товаров, при населении в 165 миллионов, почти неограничен, и что эти товары вывозятся также в Персию и Среднюю Азию4.

Правда, что самые топкие номера пряжи и швейные нитки Россия все еще получает из Англии. Но ланкаширские фабриканты скоро обратят внимание и на это, — они уже начали устраивать в России свои фабрики: две большие фабрики для выпрядки самой тонкой пряжи были открыты в России в 1897 г. при участии английского капитала и английских техников, а недавно известным манчестерским фабрикантом был открыт в Москве завод для производства тонкой проволоки для чесальных машин. Капитал интернационален, и покровительственная система не препятствует ему переходит за пределы к акой-либо страны.

Что же касается производства шерстяных товаров, то хотя Россия несколько и поотстала в этой отрасли, но, тем не менее, чесальные, прядильные и ткацкие фабрики ежегодно устраиваются в России и Польше английскими, немецкими и бельгийскими фабрикантами, так что теперь четыре пятых всей добываемой в России шерсти перерабатывается на своих фабриках, и только одна пятая вывозится за границу. Те времена, когда Россия славилась вывозом сырой шерсти, исчезли безвозвратно5.

Машинное производство тоже быстро растет, и его нельзя даже сравнивать с тем, что оно было в начале семидесятых годов. Благодаря английским и французским инженерам и затем развитию техники внутри самой страны, Россия более не нуждается во ввозе к аких-либо частей для постройки железных дорог; а что касается земледельческих машин, то, по сообщению английских консулов, русские плуги и жатвенные машины успешно соперничают с английскими и американскими плугами и машинами. Эта отрасль прои

особенно сильно развилась в восьмидесятых годах в южном Урале (в виде кустарного промысла, развиваемого красноуфимской ремесленной школой) и в особенности на равнинах побережья Азовского моря. Об этой местности вице-консул Грин доносил в 1894 году следующее:

«Кроме восьми или девяти более крупных заводов, весь район усеян мелкими механическими заводами, занятыми преимущественно выделкой земледельческих машин и орудий, причем большинство из них имеет собственное свое литье… Город Бердянск может теперь гордиться самым большим в Европе производством жатвенных машин и может выпускать ежегодно три тысячи машин»6.

Нужно заметить, что вышеприведенные цифры относятся только к заводам с годовым оборотом, превышающим 2 000 рубл ей, а потому вовсе не касаются разнообразных кустарных промыслов, которые за последнее время тоже сильно развились наряду с крупной промышленностью. Кустарные промыслы, столь характерные для России и необходимые для нее в виду ее климатических условий, занимают теперь более 7 500 000 крестьян, и годовая ценность их производства, исчисляемая в 1 800 000 000 руб лей, превосходила общую ценность произведений крупной промышленности.

Я еще вернусь к этому вопросу в одной из следующих глав, а пока замечу только, что в промышленных губерниях России, например, в окрестностях Москвы, оборот домашнего ткачества достигает 45 000 000 руб лей, а на северном Кавказе, где мелкая промышленность возникла очень недавно, в крестьянских домах имеется уж до 45 000 ткацких станков, вырабатывающих ежегодно на 2 000 000 руб лей тканей.

Что же касается горной промышленности, то несмотря на чрезмерное покровительство и конкуренцию дров и нефти7, производительность угольных копей в донецком бассейне в течение последних двадцати лет удвоилась, а в Польше учетверилась8. Почти вся сталь, три четверти железа и две трети чугуна, употребляемых в России, вырабатываются внутри страны, и 8 рельсопрокатных заводов могут ежегодно выбросить на рынок 19 миллионов пудов рельсов9.

Естественно, что вследствие этого ввоз в Россию заводско- фабричных продуктов невелик, и что уже с 1870 г., т. е. за 9 лет до общего повышения пошлин, отношение ввоза этих продуктов к общему ввозу постоянно понижалось. Заводско- фабричные продукты составляют теперь одну пятую ввоза и только случайно поднимаются до одной трети, как это было в 1910 году. Притом ценность ввозимых товаров

понижается. Тогда как в 1872 году ввоз Англии в Россию оценивался в 163 000 000 руб лей, с 1894 года по 1909 год он колебался между 68 845 000 и 113 200 000 руб лями. Из них обработанных товаров было немного больше, чем на 20 000 000 руб., остальной же ввоз состоял либо из пищи, либо из сырого и полуобработанного материала (металлов, пряжи и т. п.). В 1910 году ввоз продуктов британского производства достиг наибольшей величины, т. е. 153 000 000 руб лей; но он состоял главным образом из машин и угля. В сущности, ценность произведений британской мануфактуры, ввезенных в Россию в 1910 году, сократилась до следующих ничтожных цифр: машин было ввезено на 13 200 000 руб., бумажной пряжи и тканей на 3 600 000, шерстяных изделий и пряжи на 4 800 000, химических продуктов на 4 760 000 и т. д. Еще поразительнее обесценивание ввозимых в Россию английских товаров: так, например, в 1876 году Россия ввезла 24 000 000 пудов английских металлических товаров и заплатила за них 60 000 000 руб лей, а в 1884 г., при ввозе того же самого количества товара заплачено было всего 34 000 000 руб. Подобное обесценивание замечается относительно всех ввозимых товаров, хотя не всегда в такой пропорции.

Ошибочно предполагать, что уменьшение иностранного ввоза происходит главным образом от высоких покровительственных пошлин, — оно объясняется гораздо проще — ростом собственной промышленности. Покровительственные пошлины содействуют наравне с другими причинами привлечению немецких и английских фабрикантов в Россию и Польшу. Лодзь, польский Манчестер, — вполне немецкий город, а каталоги русских торгово- промышленных предприятий кишат английскими и немецкими именами. Английские и немецкие капиталисты, английские механики и мастера насадили в России усовершенствованные хлопчатобумажные фабрики, а теперь они занялись улучшением шерстяной промышленности и производства машин, тогда как бельгийцы быстро развивают железное дело в южной России. Не подлежит ни малейшему сомнению, — и это мнение разделяют не только экономисты, но и некоторые русские фабриканты, — что политика свободной торговли уже не может задержать дальнейшего роста нашей промышленности, а только понизить высокие барыши их фабрикатов, которые, заботясь об улучшении своих заведений, рассчитывают главным образом на дешевый труд и долгий рабочий день.

Мало того. Как только Россия завоюет себе более свободы, дальнейшее развитие ее промышленности неизбежно. Техническое образование, распространению которого, как это ни странно, правительство противилось более десяти лет, быстро разовьется, и тогда, при природных богатствах России и трудолюбивом ее юношестве, стремящемуся соединить ручной труд с наукой, Россия может в несколько лет удесятерить свое промышленное могущество. Она будет вырабатывать сама все, что ей нужно, оставаясь по-прежнему земледельческой страной.

В настоящее время из 112 000 000 населения Европейской России на фабриках работают только 1 500 000 мужчин и женщин, а 7 500 000 совмещают фабричный труд с земледелием. Если бы число работающих на фабриках утроилось или даже удесятерилось, то Россия в се-таки не перестанет быть земледельческой страной, но тогда уже не будет места ввозу мануфактурных товаров, так как эти миллионы промышленных рабочих произведут весь мануфактурный товар, нужный нашему населению, и Россия, оставаясь при этом земледельческою страною, может производить их дешевле, чем страны, питающиеся ввозимыми продуктами. Не надо забывать, что в Великобритании с Ирландией10 во всех ткацко- прядильных (текстильных) производствах работает всего 1 087 200 человека, и из этого числа только с небольшим триста тысяч (311 000 в 1907 г.) — мужчины свыше 18 лет (остальные — женщины и подростки). Между тем, они смотрят за 53 000 000 веретен и 700 000 ткацких станков — в одной хлопчатобумажной промышленности, и производство тканей и пряжи так громадно, что оно достигает ежегодно до 2 000 миллионов рубл ей; причем из этого количества вывозилось ежегодно, в среднем за 1905–1910 годы, на 1 362 600 000 руб., не говоря уже о вывозе 1911 года (в предвидении готовившейся войны), достигшем 1 634 000 000 рублей11.

Эти цифры, а равно и цифры, данные в примечании, чрезвычайно поучительны, так как из них мы видим, что может произвести человек при помощи современных машин. К сожалению, истинной производительности современных фабрик не представляют себе даже экономисты. Так, например, у нас в России, некоторые экономисты еще недавно утверждали, — и к их мнению прислушивались, — что необходимо обратить наших крестьян (около ста миллионов) в пролетариев, чтобы создать крупную обрабатывающую промышленность. Из приведенных же цифр ясно, что если бы только четвертая, или даже пятая часть ежегодного прироста населения России шла в обрабатывающую промышленность — как это происходило недавно в Германии — то русские фабрики скоро производили бы такие количества мануфактурных товаров, что их хватило бы на четыреста или пятьсот миллионов народа, в придачу к населению Российской Империи.

То же самое в еще большей степени относится и к другим европейским государствам, значительно опередившим Россию в промышленном развитии, и в особенности к Германии. В последнее время так много говорилось и писалось о конкуренции Германии с английскою торговлей даже на английских рынках, и так легко убедиться в этой конкуренции осмотром английских магазинов, что я не стану много распространяться о ней. Журнальные статьи, корреспонденция, поднятая по этому вопросу в Daily Telegraph в августе 1886 г., консульские донесения, перепечатанные руководящими газетами, и, наконец, политические речи достаточно ознакомили общественное мнение с важным значением и силой немецкой конкуренции; а с другой стороны люди, говорившие о необходимости развития технического образования в Англии, так много и часто указывали на силу, извлеченную Германией из технического образования ее рабочих, инженеров и многочисленных ученых, что быстрый рост промышленной силы Германии не подлежит более никакому сомнению.

Там, где прежде требовалось полстолетия на развитие какой-н ибудь отрасли промышленности, теперь на это достаточно нескольких лет. В 1864 году в Германию было ввезено всего 509 000 пуд. хлопка, а вывезено было только 50 000 пуд. бумажных товаров. Бумагопрядение и ткачество были незначительные кустарные промыслы. Двадцать лет спустя ввоз хлопка достиг уже 11 160 000 пудов, а в последующие двадцать лет возрос до 17 220 600 пуд; вывоз же бумажных тканей, который оценивался в 1883 году в 33 840 000 руб лей, в 1905 году дошел до 190 000 000 руб лей. Таким образом, менее чем в тридцать лет была создана громадная промышленность и выработана надлежащая техника, так что в настоящее время Германия получает из Ланкашира только самые тонкие номера пряжи; впрочем, и этот недостаток, вероятно, вскоре будет устранен12: недавно были устроены фабрики для очень тонкой пряжи, и освобождение от Ливерпуля открытием хлопковой биржи в Бремене быстро подвигается вперед13.

В шерстяном производстве мы видим такое же быст рое развитие, и в 1910 году шерстяных товаров было вывезено уже на 131 523 000 руб. (против 82 200 000 в 1894 году) и из них, средним числом в 1906–1910 годах, вывозилось в Англию на 18 000 000 руб.14. Число веретен было быстро удвоено, и в 1894 г. ценность вывоза шерстяных товаров достигла 77 268 000 руб лей, из которых на 8 525 800 руб лей было вывезено в Англию. Льняная промышленность возросла еще быстрее; шелковое же производство Германии, с ее 87 000 станками и годовым производством в 84 600 000 рубл ей, уступает только Франции.

Прогресс, достигнутый Германией в производстве химических продуктов, слишком хорошо известен, а отчеты о германской чугунной и стальной промышленности, равно как и расследования, произведенные Британской Ассоциацией железного производства, указывают, насколько увеличилась в Германии с 1871 года выплавка чугуна и его переработка (см. Приложение IV); поэтому нисколько не удивительно, что ввоз в Германию железа и стали уменьшился почти наполовину в этот промежуток времени, тогда как вывоз возрос вчетверо. Что же касается производства машин, то хотя немцы и впали в ошибку, чересчур рабски копируя английские модели вместо того, чтобы создавать новые, как поступают американцы, но надо признать, что выполнения этих копий хороши, и они с успехом соперничают дешевизною с машинами и орудиями Англии (см. Приложение V). Доброкачественность германских научных инструментов хорошо известна всем людям науки даже во Франции.

Вследствие всего вышесказанного ввоз в Германию мануфактурных товаров постепенно убывает; волокнистых же веществ ввозится так мало, что ввоз почти уравновешивается вывозом. Поэтому, не подлежит сомнению, что не только немецкий рынок скоро будет потерян для мануфактурных стран, но что конкуренция Германии будет все сильнее и сильнее чувствоваться, как на нейтральных рынках, так и на рынках Западной Европы. Говоря перед несведущей аудиторией, конечно, легко заслужить рукоплескания восклицанием, что германские произведения никогда не сравняются с английскими, на деле же германские товары успешно конкурируют с английскими по дешевизне и часто даже по хорошей обработке, и это обстоятельство объясняется многими причинами.

Ходячее объяснение, состоящее в том, что успешная конкуренция Германии с Англией и Францией объясняется «дешевизной труда» у немцев, опровергается уже исследованиями, которые доказали, что низкий заработок и длинный рабочий день нисколько не тождественны с дешевым производством. Дешевый труд и покровительственная система дают только возможность известному количеству предпринимателей продолжать работать устарелыми и плохими машинами; но в высокоразвитых основных отделах промышленности, как, например, в хлопчатобумажной и железной, более дешевый продукт получается при высоком заработке, коротком рабочем дне и самых лучших машинах.

Когда число рабочих, потребных на каждую тысячу веретен, колеблется между семнадцатью в России и тремя в Англии, или же ткач смотрит во многих фабриках Европы только за двумя или тремя станками, тогда как в новейших фабриках Америки он смотрит за шестнадцатью норсроповскими механическими станками, то такую разницу не может возместить никакое уменьшение заработной платы. Поэтому на лучших немецких хлопчатобумажных фабриках, а также на металлических заводах (как это известно из исследования Британской Железо-п ромышленной Ассоциации) заработок рабочих не ниже, чем в Англии, причем рабочий в Германии получает больше за свое жалованье, чем в Англии — в этом рае посредников, каковым Англия останется до тех пор, пока она будет существовать ввозимыми пищевыми продуктами.

Главная причина преуспеяния Германии на промышленном поле — та же, что и в Соединенных Штатах: обе страны вступили в промышленную фазу развития с энергией юности и новизны; в обеих странах широко распространено научно- техническое образование, и обе создают свою промышленность, пользуясь наилучшими методами производства. Как Германия, так и Соединенные Штаты находятся в периоде пробуждения во всех отраслях деятельности: в литературе, науке, промышленности и торговле, и обе вступают в ту самую фазу, в которой находилась Великобритания в первой половине нынешнего столетия, причем Соединенные Штаты находятся на той же стадии усиленной изобретательности, как была Англия, когда ее рабочими и инженерами были изобретены удивительные современные машины.

Мы имеем перед собою простой факт последовательного развития народов. И вместо того, чтобы сопротивляться неизбежному и порицать его, гораздо лучше спросить себя, не могут ли пионеры промышленности — Англия и Франция, взять на себя почин в чем-нибудь новом и найти исход своему творческому гению в другом направлении; а именно, в использовании земли и промышленных способностей человека для обеспечения благосостояния всему своему народу, а не одним только отдельным личностям?

Примечания

1 ни двора, ни земли, покидать свои деревни и образовывать из себя ядро рабочего сословия, поступавшего в распоряжение фабрикантов. Да и многие крестьяне-с обственники, после временного благоденствия, стали ощущать давление тяжелых времен и должны были искать занятий на фабриках и заводах.

2 См. Приложение II

3 За последние годы со времени Японской вой ны статистика промышленности была не совсем надежна. В 1910 году насчитывали, однако, уже 19 983 фабрик и заводов, на которых работало 2 253 790 человек, при чем производство достигло уже 4 565 400 000 руб лей. Из них на Европейскую Россию, Польшу и Северный Кавказ приходилось 15 720 фабрик и заводов, с 1 951 955 рабочих, в том числе 521 236 женщин и 203 359 детей.

4 Любопытно заметить, что около одной десятой хлопка, потребляемого в России, привозится из Средней Азии и Закавказья, при чем выращивание хорошего американского хлопка, а равно его очистка и прессование введены были русскими после завоевания Туркестана. Сравнительная дешевизна миткалей и хорошее качество русских ситцев были особенно отмечены британским консулом во время Нижегородской выставки.

5 В 1910 году производство 1037 шерстяных фабрик Евр. России и Полыни оценивалось в 250 миллионов руб лей против 120 миллионов в 1894 году.

6 Сообщение вице-консула Грина в «The Economist» от 9 июня 1894 г.: «Жнеи специального типа, стоимостью от 150 до 170 руб лей, прочнее и производят больше работы, чем жнеи американские и английские». В 1893 году 20000 жатвенных машин, 50000 плугов и проч. были проданы в этой местности за 8 220 000 руб лей, и не будь запретительной пошлины на иностранный чугун, который в 2 раза дороже, чем в Лондоне, эта промышленность развилась бы еще больше. Ради покровительства собственной железной промышленности, которая вследствие этого продолжает держаться на Урале прежних устарелых способов, положена пошлина в 50 коп. на пуд сырого чугуна. Последствия этой покровительственной политики для русского земледелии и для государственного бюджета были хорошо разобраны в книге А. А. Радинга «Мировая железная промышленность», СПб., 1896.

7 Из 1500 пароходов, ходивших по рекам России в конце 19-го века, половина отапливалась дровами, а четверть — нефтью. Дровами же работала большая часть железных дорог и железных заводов на Урале.

8 В 1910 году было добыто каменного угля 152 000 000 пудов в Европейской России и 7 000 000 в Сибири.

9 См. Приложение III.

10 Великобританией у нас часто называют то, что следовало бы называть «Соединенным Королевством» т. е. европейскую часть английского государства. «Великобританией» все же называется только Англия, Шотландия и Уэльс.

11 Вот данные по позднейшей официальной переписи 1908 года. Во всей хлопчатобумажной промышленности Великобритании и Ирландии работало только 220 563 мужчин (включая юношей и мальчиков), 262 245 женщин и 90 061 девушек моложе 18 лет. Они произвели 8 262 200 000 аршин небеленых миткалей и 786 600 000 арш. белых и цветных материй, т. е. по 206 аршинна каждого жители Великобритании и Ирландии и 1 658 000 000 фунтов пряжи, на 960 000 000 руб лей. Таким образом получается 15 760 аршин миткалей и 2910 фунтов пряжи на каждого рабочего. В шерстяном производстве работало 112 438 мужчин и мальчиков, 111 192 женщины и 34 087 девочек, и по цене далось все их производство (ниже действительной стоимости) в 610 миллионов рублей.

12 Francke, Die neuest Entwickelung der Textil- Industrie in Deutschland.

13 Cf. Schulze Gawernitz, Der Grossbetrieb, etc. — см. Приложения V, VI, VII.

14 Ввоз германских шерстяных товаров в Англию возрос с 6 074 000 руб. в 1890 году до 18 225 000 руб. в 1910; вывоз же Англии в Германию шерстяной пряжи и ткани хотя и возрос, но не в той же пропорции, а именно с 27 693 000 р. в 1890 г. до 46 380 000 руб. в 1894 г., в среднем за пятилетие 1906–1910 гг.

Глава II. Децентрализация промышленности (продолжение)

Австрия, Италия, Испания, Бразилия, Мексика, Индия, Япония, Соединенные Штаты — кризис 1887 года. — Хлопчатобумажная, шерстяная и шелковая промышленности. — Возрастающая для каждой страны необходимость полагаться главным образом на внутреннее потребление. Децентрализация промышленности

Поток промышленности распространяется не только на восток, а также и на юг, и на юго-восток: Австрия и Венгрия быстро становятся в ряды промышленных народов. Возрастающее стремление австрийских фабрикантов оградить себя от немецкий конкуренции уже угрожает Тройственному Союзу, и сама Двойс твенная монархия уже видела недавно, как ее родные сестры ссорились из-за таможенных пошлин. Австрийская фабричная промышленность начала развиваться совсем недавно, а между тем в ней уже работает свыше четырех миллионов народа15. Богемия в течение нескольких десятков лет сделалась тоже значительной промышленной страной, а современные прокатные мельницы Венгрии указывают на то, что юная ее промышленность стоит на верном пути не только для конкуренции с другими странами, но и для того, чтобы внести свою долю в использование человеком сил природы. Недостаток в цифровых данных не позволяет в точности оценить совокупную промышленность Австро- Венгрии, но об ее развитии мы можем судить по сравнительно ничтожному ввозу фабричных изделий; она более не получает товаров из Англии и быстро освобождается от германской зависимости (см. Приложение VII).

Промышленный прогресс распространяется на южные полуострова. В 70-х годах не было и речи об итальянской мануфактуре, а между тем выставка 1884 года в Турине включила Италию в число промышленных стран. «Повсеместно в Италии вы видите старание развить промышленность и торговлю», — писал один французский экономист в газете

Temps. «Она стремится к тому, чтобы обходиться без заграничных произведений. Ее патриотический лозунг, “Италия все сама”, воодушевляет множество производителей. Все торговцы и фабриканты прилагают всевозможные старания к освобождению себя от иностранной опеки». Лучшие французские и английские образцы копируются и улучшаются, благодаря природной гениальности и художественным традициям итальянцев. За недостатком полных статистических данных, итальянский ежегодник Annuario прибегает к косвенным указаниям. Но, судя по быстрому увеличению ввоза угля16, развитию горной промышленности, утроившей свое производство в течение последних 15 лет прошлого столетия, по увеличившемуся производству стали и машин17, и наконец, по развитию обработки волокнистых веществ18, Италия стремится сделаться промышленной страной, способной удовлетворить собственные нужды собственными произведениями. Помимо того, всем известна традиционная способность итальянцев к торговле.

Я только вскользь упомяну об Испании, где тоже быстро развивается мануфактурная, металлургическая и горная промышленность, и перейду к странам, на которые несколько лет тому назад смотрели, как на вечных и обязательных покупателей мануфактурных стран Западной Европы. Экономисты, например, обрекли Бразилию на то, чтобы она выращивала хлопок, вывозила его сырьем и получала взамен бумажные товары. Действительно, в семидесятых годах девять жалких бразильских фабрик имели всего на всего 386 веретен. Но уже в 1887 году в Бразилии было 46 хлопчатобумажных фабрик, и в пяти из них имелось 40 000 веретен и 10 000 ткацких станков; они ежегодно выбрасывали на бразильский рынок 40 миллионов аршин бумажных материй. Двадцать пять лет спустя число фабрик возросло до 161, число веретен до 1 500 000, а число рабочих на этих фабриках до 100 00019.

Даже в Вера Крузе, в Мексике, стали заниматься производством хлопчатобумажных изделий под покровительством таможенных пошлин, и в 1887 г. здесь насчитывали 40 200 веретен, а выработка определялась в 287 000 кусков бумажных тканей и 212 000 фунтов пряжи. С тех пор производство постоянно развивалось, и в 1894 г. вице-консул Чапман доносил, что на прядильных фабриках Оризабы имеются превосходные машины, а набивные бумажные товары нисколько не уступают привозным20.

В 1910 г. уже 32 000 человек работали на 145 ткацко- прядильных фабриках, имевших 703 000 веретен и 25 000 механических ткацких станков21.

Лучшим опровержением теории вывозов служит, впрочем, Индия. На нее всегда смотрели, как на самого верного потребителя английских хлопчатобумажных товаров. Действительно, она покупала более четверти, а в конце XIХ века почти даже одну треть всего вывозимого из Англии хлопчатобумажного товара (от 170 до 220 миллионов руб лей, из 750 миллионов). Но теперь дело пошло иначе, и в 1904–1907 годах Индия покупала уже только на 216 до 257 миллионов, из 1 104 миллионов общего вывоза из Англии хлопчатобумажного товара. Дело в том, что индийские хлопчатобумажные фабрики, мало успевавшие в начале вследствие каких-то не вполне выясненных причин, стали вдруг на прочную ногу.

В 1860 году эти фабрики потребляли только 25 000 000 фунтов хлопка; в 1877 г. они стали употреблять его уже вчетверо больше, а через десять лет это количество опять утроилось: в 1887–1888 гг. его было употреблено 314 000 000 фун. Хлопчатобумажных фабрик в 1877 г. было 40, в 1895 г. — 147; в тот же период времени число веретен возросло от 886 100 до 3 844 300; число же рабочих, в 1887 году бывшее всего только 57 190, достигло семь лет спустя 146 240. Теперь же (в 1909–1910 г.) мы находим в Индии 237 фабрик, 6 136 000 веретен, 80 000 механических станков и при них 231 850 рабочих. Что же касается до достоинства индийских фабрик, то английские отчеты восхваляют их; германская торговая палата удостоверяет, что лучшие прядильни в Бомбее «немногим уступают немецким», а два больших знатока хлопчатобумажной промышленности — Джемс Платт и Генри Ли, говорят, что «ни в одной стране земного шара, за исключением Ланкашира, рабочие не имеют такой природной способности к переработке волокнистых веществ, как в Индии»22.

Вывоз из Индии хлопчатобумажной основной пряжи более чем удвоился в течение пяти лет (1882–1887 гг.), и в отчете за 1887 год значится, что «в Индию все менее и менее ввозится грубой и даже средней основной пряжи, а это служит доказательством, что ее прядильные фабрики постепенно завладевают внутренним рынком». Следовательно, даже в то самое время, когда Индия продолжала еще ввозить к себе почти то же самое количество английских бумажных товаров и пряжи (на 160 до 257 милл. руб лей в 1900–1908 годах), она уже начала выбрасывать (в 1887 г.) на иностранные рынки на 36 000 000 руб лей бумажных изделий по ланкаширским образцам и уже вывозила 41 000 000 аршин небеленых миткалей, сработанных индийскими рабочими в Индии. С тех пор вывоз все более и более увеличивался, и в 1910–1911 г. он достиг до 79 000 000 руб. тканей и пряжи.

Джутовые фабрики разрослись еще быстрее23, и цветущая некогда джутовая промышленность Шотландии приходит в постепенный упадок, не столько вследствие высоких тарифов континентальных государств, сколько вследствие конкуренции Индии. Здесь недавно устроены также шерстяные фабрики. А железная промышленность Индии стала развиваться с того времени, как после многих неудачных опытов, были, наконец, найдены способы употреблять в металлургических печах местный уголь. По мнению специалистов, Индия вскоре будет удовлетворяться собственным железом. В сущности, английские фабриканты не без тревоги следят за увеличивающимся ввозом индийских мануфактурных товаров в Англию и, кроме того, на рынки Африки и Дальнего Востока. И так Индия становится серьезным конкурентом для метрополии. Но отчего же нет? Что могло бы помешать росту индийской мануфактуры? Недостаток капитала? Но у капитала нет отечества, и, если из работы кули24 (заработная плата которых наполовину меньше заработка английских рабочих) можно будет извлекать большие барыши, капитал переселится в Индию, как переселялся в Россию, хотя бы такое переселение повлекло за собою голод в Ланкашире и в городах Шотландии. Недостаток знаний? Но знание распространяется по всему земному шару; медленны только первые шаги. Неспособность к работе индусов? Но те, кто их знает, утверждают, что индусы— прекрасные работники. Наверное, их производительная способность нисколько не уступает способностям 36 000 детей менее 14-летнего возраста, и девочек и юношей моложе 18 лет, работающих в количестве 238 000 на английских фабриках.

Двадцать лет мало значат в жизни народов; а между тем, за последние двадцать лет у промышленной Европы явился на востоке другой могучий конкурент — Япония. В октябре 1888 г. Textile Recorder вскользь упомянул о том, что годовое производство пряжи на японских фабриках дошло до 10 450 000 фунтов, и что строятся еще 15 фабрик. Действительно, два года спустя, в Японии было выпрядено уже 30 000 000 фунтов пряжи, и тогда как в 1886–88 гг. Япония ввозила впятеро или вшестеро больше пряжи, чем пряла у себя, на следующий же год она уже ввезла только две трети того, что потреблялось в стране. С того времени производство стало равномерно увеличиваться. С 7 000 000 фунтов в 1886 г. оно поднялось в 1895 г. до 170 000 000 фун., т. е. увеличилось в 23 раза в течение девяти лет; а к 1909 году оно дошло уже до 459 000 000 фун. Вообще мы узнаем из «Финансового Экономического Ежегодника», за 1910 и 1911 гг., издаваемого в Токио, что в 1909 году в Японии насчитывали 3756 ткацко-п рядильных фабрик, имевших 1 785 700 веретен и 51 185 машинных ткацких станков, к чему следовало еще прибавить 783 115 ручных станков. Таким образом, Япония стала уже серьезным соперником большим промышленным нациям во ввозе тканей, особенно бумажных, в различные страны восточной Азии; и на это потребовалось всего двадцать пять лет. Всех тканей Япония произвела в 1909 г. на 225 000 000 руб., — причем две пятых этого количества приходились на бумажные ткани.

Неудивительно поэтому, что ввоз бумажных товаров из Европы упал с 16 400 000 руб. в 1884 году до 4 116 000 руб. в 1910 г.; вывоз же шелковых товаров возрос до 30 000 000 руб25. Что касается до каменноугольной и железной промышленности, то в первом издании этой книги я позволил себе предсказать, что Япония вскоре перестанет получать из Европы железные товары и что она, кроме того, скоро устроит у себя собственные судостроительные верфи: для этого уже выписаны были тогда с эльсвикского завода Армстронга 300 механиков, но контракт с ними был заключен только на пять лет, в надежде, очевидно, вполне изучить судостроение за это время. Предсказание вполне оправдалось. В 1910 году в Японии имелось уже 1 300 железоделательных и машинных заводов, и она сама строила свои военные корабли. Во время Русско-я понской вой ны можно было вполне убедиться в успехах всех отраслей промышленности у юной промышленной соперницы26. Производство спичек, упавшее в 1884 г., опять развилось, и в 1895 г. японцы вывезли более 15 000 000 гросс спичек на 44 718 570 руб лей.

Все это показывает, что со страхом ожидавшееся вторжение Востока в рынки, которыми пользовалась Европа уже в полном ходу. Китай еще погружен в дремоту, но из того, что я видел в Китае, я убедился, что когда его обитатели начнут заводить фабрики, снабженные европейскими машинами, — а первые шаги уже сделаны, — они будут еще больше преуспевать, чем японцы и, конечно, в гораздо большем масштабе.

Но что же сказать про Соединенные Штаты? Их уже нельзя обвинять в том, что они пользуются дешевым трудом или посылают в Европу дешевые и негодные продукты. Их крупная промышленность возникла еще очень недавно, а между тем они уже отправляют в Европу все больше и больше машин. А с 1890 года они начали даже отправлять железо, которого добыча им обходится очень дешево, благодаря превосходным, введенным в Америке новым методам.

В течение двадцати лет (1870–90 гг.) число занятых в американской промышленности людей удвоилось, а стоимость произведений почти утроилась; в следующие же пятнадцать лет число рабочих возросло еще на пятьдесят процентов, а ценность производства увеличилась почти вдвое27. Хлопчатобумажное дело, при превосходных машинах внутреннего изделия, развивается очень быстро: так что в 1905 году годовое ткацко- прядильное производство достигло стоимости в 4 294 882 000 руб лей, т. е. вдвое превзошло производство Англии в той же отрасли, а вывоз хлопчатобумажных произведений в 1910 г. достиг 86 000 000 руб.28 Что же до производства железа и стали, то оно не только превышает годичную выработку Англии29, но и превосходит английское производство своей организацией, как видно было уже из доклада г. Берклея, сделанного в ноябре 1891 года Институту Гражданских Инженеров.

Все это было создано в 70-80-х годах XIX столетия, так как целые отрасли промышленности возникли только после 1861 года. Что же даст миру американская промышленность при дальнейшем развитии ее техники, прекрасных школах, научном образовании, идущем рука об руку с образованием техническим, и при американской предприимчивости, с которой европейская не может равняться!

Целые тома написаны были о крайне остром кризисе, поразившем Англию в 1885–87 годах, — кризисе, который, по словам Парламентской Комиссии, «начался уже в 1875 г. и имел только небольшой промежуток в 1880–1883 гг., благоприятный для некоторых отраслей». Этот кризис, добавлю я, распространился на все главные промышленные страны земного шара.

Причины этого кризиса были исследованы всесторонне. Делались всевозможные выводы, но все они сводились к выводу, сделанному Парламентской Комиссией, который можно изложить так: «Промышленные страны не находят потребителей, которые бы давали возможность нажить большие барыши». Так как барыши составляют основу капиталистической промышленности, то низкие барыши объясняют все дальнейшие последствия.

Малые барыши заставляют работодателя уменьшать жалованье рабочим, сокращать число рабочих или же число рабочих дней в неделю, или, наконец, переходить на выработку более низких сортов товара, оплачивающихся хуже, чем высокие сорта. Уже Адам Смит говорил, что малые барыши хозяина обозначают в конце концов понижение заработков: низкие же заработки ведут к уменьшению потребления рабочими. Но малый барыш обозначает также несколько пониженное потребление предпринимателя, а то и другое, вместе взятое, ведут к понижению барышей и потребления среди громадного класса посредников, существующих во всех промышленных странах, что в свою очередь ведет к дальнейшему понижению барышей предпринимателей.

Страна, которая производит главным образом для вывоза, а следовательно, живет преимущественно на доходы, полученными от своей заграничной торговли, находится почти в таком же положении, как Швейцария, которая существует преимущественно на доходы, получаемые с иностранцев, посещающих ее озера и ледники. «Хороший сезон» обозначает приток от десяти до двадцати миллионов руб., ввезенных туристами, а «плохой сезон» влечет за собою те же самые последствия, как и плохой урожай в земледельческих странах, т. е. всеобщее обеднение. Если «сезон» в странах, производящих для вывоза, плох, и вывезенные товары не могут быть проданы за границей за двойн ую дену, страны эти страдают. Малый барыш содержателя гостиниц в Альпах обозначает стесненные обстоятельства для большинства швейцарцев; малые же барыши ланкаширских и шотландских фабрикантов и оптовых экспортеров обозначают стесненные обстоятельства для большинства англичан.

Давно уже хлеб и мануфактурные товары не были так дешевы, как они были перед кризисом; а страна тем не менее страдала от жестокого кризиса, и причиной его выставляли, конечно, перепроизводство. Но перепроизводство стало словом, лишенным всякого смысла, так как оно обозначает собою только, что люди, нуждающиеся в разнообразных продуктах, не имеют возможности покупать их на свой грошевый заработок. Никто не решится утверждать, что у нас слишком много мебели в убогих жилищах, слишком много кроватей и постельного белья у рабочих, что в лачугах горит слишком много ламп, и что слишком много белья, не только у тех, кто в 1886 году ночевал на Трафальгарском сквере, заменяя простыни газетами, но даже и у тех, у кого шелковая шляпа составляет принадлежность воскресного наряда. Никто также не решится утверждать, что слишком много пищи в домах крестьян-батраков, зарабатывающих по 6 руб. в неделю, или у женщин, получающих по 20–24 копейки в день за шитье белья и другие мелкие ремесла, а такими людьми переполнены английские деревни и все предместья больших городов. «Перепроизводство» обозначает собою просто- напросто недостаток покупных средств у рабочих, и этот самый недостаток ощущался не только в Англии, но и повсеместно на континенте в Европе, в течение 1885–87 годов.

Через несколько лет плохие времена внезапно сменились оживлением международной торговли, и так как британский вывоз увеличился в течение четырех лет (1886–90 гг.) почти на 24 процента, то сейчас же начали доказывать, что нет никакого основания опасаться иностранной конкуренции; что уменьшение вывоза в 1885–87 гг. было только временным явлением, общим для всей Европы, и что Англия по-прежнему стоит во главе международной торговли. Конечно, если рассматривать только исключительно денежную стоимость

товаров, вывезенных с 1876 по 1895 гг., то мы, конечно, не увидим постоянного падения, а только колебания: в английском вывозе, как и во всей торговле, обнаруживается известного рода периодичность. В 1876 г. вывоз доходил до 2 010 000 000 руб., а в 1879 г. он упал до 1 920 000 000 руб.; затем в 1882 г. он поднялся до 2 410 000 000 руб. и опять упал в 1886 г. до 2 130 000 000 руб., и, наконец, поднявшись опять до 2 640 000 000 руб. в 1890 г., он снова упал до 2 160 000 000 руб. в 1894 г.; после чего опять начались такие же колебания.

Эта периодичность дала повод экономисту Гиффену (Giffen) не придавать значения германской конкуренции и доказывать, что вывоз из Англии не уменьшился, а принимая во внимание рост народонаселения, остался, несмотря на все колебания, таким же, каким был в восьмидесятых годах30.

Однако при сравнении количества вывезенного товара с денежною его стоимостью г. Гиффен должен будет признать, что цены в 1883 году были настолько низки сравнительно с ценами 1873 г., что для достижения одинаковой денежной стоимости Англии пришлось бы вывозить 4 куска бумажной материи вместо трех, и от восьми до десяти тонн металлов вместо шести. Если взять цены за десять лет раньше (т. е. цены 1873 года), то ценность английского вывоза должна была бы равняться не 6 670, а 8 610 миллионам, справедливо говорит английская комиссия для исследования упадка торговли.

Конечно, можно было бы заметить, что 1873 год был исключительным годом, вследствие увеличенного спроса после франко- прусской вой ны. Но то же самое падение продолжалось. Так, например, если взять данные известного ежегодника, Statesman’s Year-book, мы увидим, что в 1883 году Англии пришлось вывезти 6 196 250 000 арш. тканей бумажных, шерстяных и шелковых и 351 000 000 фун. пряжи, чтобы дойти до суммы в 1 040 000 000 руб., а в 1895 году, вывезя 7 043 142 857 арш. таких же тканей и 363 000 000 фунтов пряжи, Англия реализовала только 997 000 000 руб. Отношение будет еще менее благоприятно, если сравнивать одни бумажные товары.

Правда, что за последнее двенадцатилетние (1900– 1912) положение улучшилось, так что вывоз 1906 г. мало чем отличался от вывоза 1873 года; а в 1911 г. положение оказалось еще лучше, так как вывезено было 9 052 000 000 аршин тканей и 341 000 000 фунтов пряжи — всего на 1 634 000 000 руб. Но 1911 год был год усиленных приготовлений к войне, и высокие цены получились, главным образом, вследствие высоких цен зaболее тонкие нумера пряжи. Барыши же, получавшиеся в 1873–1880 годах, исчезли безвозвратно.

Мы видим, такими образом, что хотя общая сумма вывоза из Англии по отношению к ее растущему населению мало изменилась за последние тридцать лет, но высокие цены, получавшиеся за товар в начале 80-х годов девятнадцатого века и большие барыши исчезли навсегда. Никакие арифметические расчеты не убедят английских фабрикантов в противном. Они отлично видят, что внутренние рынки постоянно переполнены, что лучшие заграничные рынки теряются, что на нейтральных рынках соперники Англии сбивают цены, и что это является неизбежным следствием распространения заводско- фабричного производства по всему свету (см. Приложение X).

Большие надежды возлагались недавно на Австра-

лию как рынок для сбыта английских товаров; но и Австралия вскоре будет делать то, что уже делает Канада: т. е. работать на собственных фабриках. Колониальные выставки, показывая «колонистам», что они в состоянии делать и как именно, ускоряют то время, когда каждая колония позаботится сама за себя. Канада и Индия уже налагают покровительственные пошлины на британские товары. Что же касается пресловутых рынков Конго и расчетов и обещаний мистера Стенли, который уверял, что английская торговля с Африкой достигнет 260 000 000 руб. в год, если ланкаширские предприниматели будут только снабжать африканцев материями для пояса, носимого ими вместо всякой одежды, то обещания эти принадлежат к области фантазии, точно так же, как и знаменитые ночные колпаки для китайцев, долженствовавшие обогатить Англию после китайской войны. Китайцы, однако, предпочитают колпаки домашнего изделия, и уже четыре страны — Великобритания, Германия,

Соединенные Штаты и Индия, — соперничают, чтобы доставить обитателям Конго их скудные одеяния.

Было время, когда Англия пользовалась почти монополией в хлопчатобумажной промышленности: но уже в 1880 году она имела только 55% всех веретен, работавших в Европе, Соединённых Штатах и Индии (из 72 000 000– 40 000 000), и немного более половины ткацких станков (из 972 000–550 000). В 1893 г. отношение уже понизилось до 49 процентов (из 91 340 000–45 300 000 веретен); а теперь Англия имеет уже только 41 процент31. Англия, таким образом, теряла в то время, как выигрывали другие страны. Все это вполне естественно и могло быть предсказано заранее: Англии нет никакого основания быть всемирной хлопчатобумажной фабрикой, раз ей приходится ввозить, как и другим странам, хлопок, и вполне естественно, что Франция, Германия, Италия, Россия, Индия, Япония, Соединенные Штаты, даже Мексика и Бразилия начнут сами вырабатывать пряжу и ткать бумажные материи. А появление в к акой-либо стране хлопчатобумажной промышленности неизбежно влечет за собою целый ряд других промышленностей: химических, металлургических, механических, горных и т. п. Все роды промышленности, а равно и техническое образование должны усовершенствоваться, раз появилась потребность в создании одной такой отрасли.

То, что случилось с хлопчатобумажной промышленностью, происходит и с другими промышленностями: Англия, стоявшая в 1880 г. во главе стран, производящих чугун, оказалась третьей, причем первыми шли Соединенные Штаты и Германия; Россия же, стоявшая седьмою, теперь стояла четвертою, тотчас после Англии32. Великобритания и Бельгия лишились монополии шерстяной торговли: громадные фабрики в Вервье стоят; бельгийские ткачи бедствуют, тогда как Германия ежегодно увеличивает годовое производство шерстяных товаров, вывозя в десять раз больше, чем Бельгия; Австрия тоже производит и вывозит шерстяные товары; Рига, Лодзь и Москва снабжают Россию хорошей шерстяной материей; и рост шерстяной промышленности в этих странах рождает сотни побочных промыслов.

В течение долгих лет Франция пользовалась монополией шелковой торговли. Так как шелковичных червей разводят на юге Франции, то Лион, естественно, сделался центром шелкового производства. Прядение, ручное ткачество и крашение шелков сильно развились, так что вскоре внутреннее производство шёлка-с ырца сделалось уже недостаточным, и его начали ввозить из Италии, Испании, Южной Австрии, Малой Азии, с Кавказа и из Японии; в 1875–1876 годах его ввезли на девяносто и на сто десять миллионов руб лей, тогда как собственного шелка Франции имела только на 8 000 000. Тысячи крестьянских юношей и девушек были привлечены в Лион и его окрестности высокими заработками.

Промышленность процветала, но мало-помалу новые центры шелковой промышленности возникли в Базеле и вокруг Цюриха, в домах крестьян, куда занесли ее французские эмигранты. Она особенно развилась в 1871 г., после гражданской вой ны. Тогда же администрация Кавказа пригласила из Франции работников и работниц обучать русских и грузин способам разведения шелковичного червя и шелковому производству, и Ставрополь скоро сделался новым центром шелкового ткачества. Точно так же поступили Соединенные Штаты и Австрия, и в результате получилось следующее.

С 1872 по 1881 год Швейцария более чем удвоила свое шелковое производство; Италия и Германия увеличили его на одну треть, а Лионский район, годовое производство которого оценивалось прежде в 181 миллион руб., в 1887 году выработал уже только на 151 миллион руб.; вывоз же лионских товаров, достигший в среднем в 1855–59 гг. 170 000 000 р., в 1887 г. упал до 93 200 000 руб. В настоящее время, по словам французских специалистов, не менее одной трети шелковых материй, употребляемых во Франции, ввозится из Цюриха, Крефельда, Бармена. Даже Италия посылает во Францию свои шелковые товары, соперничая с Лионом.

Французские фабриканты напрасно взывают о протекции, напрасно прибегают к производству более дешевых товаров низшего кматерий за ту же цену, за какую они продавали в 1855–59 годах 152 619 пуд. — они никогда уже более не вернут своего прежнего положения. Италия, Швейцария, Германия, Соединенные Штаты и Россия, имея собственные шелковые фабрики, будут получать из Лиона только самые лучшие материи. Из более низких сортов, фуляр уже сделался обычным нарядом петербургских горничных, так как кустари северного Кавказа доставляют его по такой цене, которая лионских ткачей довела бы до голода; и хотя Лион все еще остается средоточием торговли высокими сортами изящных шелковых материй, он никогда более не сделается тем центром шелковой промышленности, каким был в семидесятых годах XIX столетия.

Подобных примеров можно привести множество. Гринок33 более не снабжает Россию сахаром, так как она имеет достаточно своего по той же самой цене, по какой продает его Англия. Часовое производство не составляет более специальности Швейцарии, так как часы делаются везде. Индия извлекает из своих копей две трети своего годового потребления угля. Химическое производство, развившееся в Англии на берегах Клайды и Тайна вследствие благоприятных условий для подвоза испанского колчедана и скопления разнообразных промыслов, приходит в упадок, так как Испания при пособии английских капиталов начинает сама обрабатывать свой колчедан, а Германия, сделавшись большим центром производства серной кислоты и соды, жалуется уже на перепроизводство.

Но довольно! Нет нужды приводить еще цифровые данные, имеющиеся в громадном количестве и все повеств ующие о децентрализации всех родов промышленности и распространении их по всему земному шару. Везде развиваются самые разнообразные промыслы, тесно связанные между собою, и исчезает прежняя специализация: в этом сказывается отличительный признак нашего времени. Каждый народ в свою очередь становится промышленной нацией, и приближается время, когда все народности Европы, Соединенные Штаты и даже самые отсталые народы Азии и Америки будут сами вырабатывать почти все то, что им необходимо. Войн ы и разные случайные причины могут только задержать, но не остановить это неизбежное распространение промышленности. И для каждого народа, выступающего на этом поприще, трудны только первые шаги; но как скоро какая- нибудь новая промышленность пустит прочные корни, она неизбежно вызывает за собою сотни разных других промыслов, и общий рост идет вперед ускоренным шагом.

Сознание этого настолько сильно, что за последние тридцать лет борьба между государствами из-за колоний стала отличительной чертой нашего века. Но колонии не помогут делу: на свете нет второй Индии, и прежние условия более не повторятся. Некоторые британские колонии грозят уже сделаться серьезными соперниками своей метрополии; другие пойдут по тому же самому пути. Что же касается нейтральных рынков, то Китай никогда не будет серьезным потребителем Европы, так как он сам может производить гораздо дешевле. Когда китайцы возымеют потребности в товарах европейского образца, они начнут вырабатывать их сами. И тогда беда будет Европе, если она все еще будет рассчитывать на иностранных потребителей, в то время как в Китае начнет царить паровая машина. Что же до африканских полудикарей, на их нищете нельзя построить благоденствия цивилизованных народов.

Прогресс лежит в другом направлении, — в производстве для собственного потребления. Потребители ланкаширских бумажных материй, шеффильдских ножей, лионских шелков и венгерских мукомолен — не в Индии и не в Африке: ими должны быть сами производители. Нет надобности посылать плавающие магазины в Новую Гвинею с немецкими или английскими товарами, когда в Англии достаточно потребителей для английских, а в Германии для германских товаров. Вместо того, чтобы тратить силы на розыск потребителей за границей, лучше попытаться ответить на следующие вопросы: почему английские рабочие, промышленные способности которых так восхваляются в политических речах, шотландские огородники и ирландские крестьяне, о которых кричат, что они упорным трудом создали плодородную почву из торфяных болот, не могут быть потребителями для ланкаширских ткачей, шеффильдских ножовщиков, нортумберландских и валлийских горнопромышленников? Почему лионские ткачи не только не носят шелка, но зачастую голодают на своих чердаках, а русские крестьяне, продав свой хлеб зерном, прибавляют потом к муке в течение нескольких месяцев лебеду и древесную кору, чтобы прокормиться самим? Почему так часто бывают голодовки в Индии среди производителей пшеницы и риса?

При современном разделении общества на капиталистов и рабочих, на земледельцев и людей, живущих на совершенно необеспеченный заработок, распространение промышленности на новые районы действительно сопровождается притеснениями и гибелью детей, пауперизмом и необеспеченностью жизни. Отчеты русских фабричных инспекторов, отчеты германской торговой камеры и итальянские исследования полны точно такими же разоблачениями, как отчеты английской парламентской комиссии 1840-42 гг., или как современные исследования о «системе выживания»34 в Уайтчапеле и Глазго, о пауперизме в Лондоне и о нищете в Англии. Проблема капитала и труда, сделавшись универсальной, в то же время и упростилась, так как наступающей эпохе европейской истории предстоит решить задачу, — каким образом устроиться так, чтобы хлеб выращивался, и мануфактурные товары производились для тех самых, кто занимается обработкой земли и мануфактурным производством? Каждый район должен сделаться своим собственным производителем и потребителем, как мануфактурных товаров, так и продуктов земледелия.

Этому вопросу я и посвящу следующие главы.

Примечания

15 По переписи 1902 года, в Австрии было 1 408 000 фабрик и заводов, обладавших машинами в 1 787 000 лошадиных сил. На них работало 4 049 300 рабочих. На фабриках и заводах Венгрии работало 1 128 000 человека.

16 В 1871 г. было ввезено его 48 300 000 пуд., а в 1884 г. 588 000 000 пуд.

17 В 1900 г. оно достигло 48 000 000 руб лей. Италия показала, таким образом, как страна, не имеющая ни минерального топлива, ни своих железных руд, может, тем не менее, развить серьезную металлургию.

18 Привоз хлопка поднялся с 31/2 милл. пудов в 1885 г. до 12 360 000 пуд. в 1908 г.; число веретен с 880 000 в 1877 г. до 3 800 000 в 1907 г. — В 1910 г. Италия произвела 221/2 милл. пудов чугуна и 42 милл. пуд. стали. — Вывоз тканей поднялся следующими образом с 1905 г. по 1910: шелка с 178 000 000 руб. до 248 000 000; бумажные с 44 300 000 до 50 400 000; шерсть с 4 400 000 до 14 290 000 руб.

19 Times, 27 авг. 1912 г.

20 The Times, 12 мая 1894 г., стр. 9. Несколько лет тому назад на фабриках в Оризабе употребляли исключительно привозный хлопок, теперь же. насколько это возможно, употребляют местный хлопок и пряжу.

21 Annuario Estadistico, 1911 г. Эти фабрики потребляли 218 700 пуд. хлопка и производили 13 936 300 штук миткалей и 1 786 000 пуд. пряжи.

22 Schulze Gäwernitz, The Cotton Trade, etc., стр. 123.

23 В 1882 г. на них было 5633 ткацких станка и 95.937 веретен. В 1910-1911 гг. их было уже 60, и они имели 31 420 станков, 645 700 веретен и 204 000 рабочих. Насколько улучшены были машины, видно уже из этих цифр. Вывоз джутового товара поднялся в это время с 15 430 руб. в 1884-85 гг. до 113 230 000 руб. в 1910-1911. См. Приложение VIII.

24 «Кули» называются поденщики в Индии.

25 В 1910 г. ввоз бумажных и шерстяных материй был всего в 26 000 000 руб., тогда как вывоз миткалей, пряжи и шелковых материй достиг уже 81 648 000 руб лей.

26 Рост горной промышленности виден из следующих данных: меди добыто 151 600 пуд. в 1875 г.; 3 087 000 п. в 1909 г. Угля — 35 721 000 пуд. в 1875 г.; 978 700 000 в 1909 г. Железа — 10 350 пуд. в 1875 г.; 4 095 000 п. в 1909 г. (K. Rathgen, Japan’s Volkwirthschaft und Staatshaushaltung, Leipzig, 1891 г.; также Consular Reports)

27 В 1870 г. число рабочих было 2 054 000; в 1905 г. 6 723 900 (включая служащих); стоимость же произведений, равнявшаяся в 1870 г. 6 771 722 000 руб., в 1890 г. возросла до 18 744 574 560 руб., и до 33 733 414 000 руб. в 1905 г. Годовое производство одного рабочего в 1870 г. было 3 296 руб., 3 978 руб. в 1890 г. и 5 028 руб. в 1905 г. (Во всех этих данных доллар принят равным двум руб лям).

28 См. Приложение IX.

29 Оно достигало от 449 020 000 до 663 000 000 и в течение 1890-94 гг., и 1 693 300 000 пуд. в 1910 г. (стоимость 850 000 000 руб.). Стоимость же товара, производимого в том же году стальными и прокатными заводами, дошла до громадной цифры в 1 971 445 000 руб. В известном английском издании, Statesman’s Year-book, читатель найдет поразительные данные о невероятно быстром развитии железного и стального дела в Соединенных Штатах. В Европе нет ничего подобного.

30 Вывоз английских продуктов на каждого жителя был следующий в рублях:
187660,5 188559,0 189455,5 190369,0

187759,5 188658,5 189556,0 190470,5

187857,0 188760,5 189658,0 190576,5

187956,0 188869,5 189758,5 190686,5

188061,5 188967,0 189858,0 190797,0

188167,0 189070,5 189965,0 190885,5

188268,5 189165,5 190071,0 190996,0 188367,5 189259,5 190167,5 1910100,5 188465,0 189357,0 190267,5

Сильные колебания последних двенадцати лет в значительной мере зависели от войн — бурской и русско- японской — и от закупок для военных целей.

31
Англия 53 472 000 41%
Соединённые Штаты 27 846 000 21%
Германия 9 881 000 8%
Россия 7 829 000 6%
Франция 6 750 000 5%
Британская Индия 5 756 000 4%
Другие нации 19 262 000 15%
итого 130 796 000 100%

32 J. Stephen Jeans, The Iron Trade of Great Britain (London, Methuen), 1905, стр. 46. Вообще эта книга содержит много данных о развитии железного производства.

33 Приморский город Шотландии, известный своими сахарорафинадными заводами.

34 Sweating system.

Глава III. Возможности земледелия

Развитие земледелия. — Предрассудок относительно чрезмерности населения. — В состоянии ли почва Великобритании прокормить своё население? — Английское земледелие в сравнении с французским; с бельгийским; с датским. — Заключения. — Примеры высокой культуры. — Совершенство огородничества и промышленного садоводства. — Выгодно ли выращивать пшеницу в Великобритании? — Американское земледелие. — Интенсивная культура в Соединенных Штатах. Возможности земледелия.

В течение последних тридцати лет промышленная история была историей децентрализации промышленности. Это не было тем простым передвижением центра тяжести торговли, какое бывало в Европе в прежние годы, когда коммерческое преобладание постепенно переходило из Италии в Испанию, Голландию и, наконец, в Британию. Теперь совершилось нечто совсем иное, так как оно исключало самую возможность как промышленного, так и коммерческого преобладания одного народа над всеми остальными, и оно указывало на развитие совершенно новых условий, требовавших новых применений. Стараться воскресить прошлое бесполезно: цивилизованными народами должно быть принято новое направление.

Многие, разумеется, станут доказывать, что главенство первых созидателей крупной промышленности должно быть сохранено во что бы то ни стало, и следовательно, пионеры должны достигнуть такого превосходства в технических знаниях, которое дало бы им возможность победить юных соперников: в случае надобности можно прибегнуть к силе. Но сила вызывает силу, и если победа остается всегда на стороне сильных батальонов, то сильными являются те вой ска, которые сражаются за новые права против отживших привилегий. Что же касается ведущейся теперь в Англии пропаганды высшего технического образования, то, конечно, будем работать всеми силами для его самого широкого распространения. Техническое знание, доступное всем, будет благодеянием для человечества, но для всего человечества вообще, а не для к акой-либо отдельной нации, так как знание не может развиваться исключительно для домашнего обихода.

Наука, изобретения, смелость мысли и смелость замыслов, предприимчивость, гениальность и улучшения социального строя сделались стремлениями международными, и прогресс умственный, промышленный и социальный нельзя задерживать политическими границами: он переносится через моря, проникает сквозь цепи гор, и степи не составляют для него препятствия. Знание и изобретательность настолько международны, что если завтра появится в газетах сообщение, что г де-нибудь практически разрешена задача изготовления запасов силы, полёта в воздухе или печатания без типографских чернил, то через несколько недель та же задач

национальностей1. Беспрестанно случается, что одно и то же научное открытие или техническое изобретение сделано почти одновременно в странах, отстоящих друг от друга на тысячи верст, точно существует особого рода атмосфера, благоприятствующая зарождению известной идеи в известный момент. И действительно, такая атмосфера создана паром, печатью и общим запасом знаний.

Те, кто мечтает о монополизации технического гения, отстали лет на пятьдесят против действительной жизни. Теперь мир — весь огромнейший мир — является областью распространения знаний; и если у отдельных народов обнаруживаются особые способности в отдельных отраслях техники или науки, эти различия уравновешивают друг друга, и преимущества одного народа над другими могут быть только временными. Прекрасная работа английского инженер-м еханика, американская смелость в колоссальных предприятиях, французский систематический ум, немецкая педагогика становятся международными способностями.

Вильям Армстронг, в своих заводах, поставленных в Италии и в Японии, обучает итальянцев и японцев выработанным в Англии способам обращения с огромными железными массами; беспокойный дух предприимчивых американцев захватывает Старый свет; французский вкус становится общеевропейским; а немецкая педагогика усвоена Россией — смею прибавить, в улучшенном виде. А потому, — чем пытаться задерживать жизнь в старых каналах, лучше будет изучить новые условия и узнать, какие обязанности они налагают на наше поколение.

Сущность новых условий жизни очень проста, и их последствия легко понять. Так как промышленные народы Западной Европы встречают затруднения в сбыте своих мануфактурных товаров за границу и в получении в обмен пищевых продуктов, то они будут вынуждены выращивать свою пищу у себя и полагаться на внутренних потребителей своих мануфактурных произведений. И чем скорее они это сделают, тем лучше.

Всеобщему признанию этих выводов препятствуют, однако, два серьезных возражения. По словам экономистов и политиков, земли западных европейских государств заселены так густо, что они не в состоянии выращивать пищу и сырой материал, необходимые для прокормления увеличивающегося народонаселения, откуда и является необходимость вывоза заводско-ф абричных продуктов и ввоза пищевых. Кроме того, те же экономисты утверждают, что если бы даже Западная Европа могла производить всю нужную для ее населения пищу, то это не представляло бы никакой выгоды, так как дешевле получать эту пищу из-за границы. Легко, однако, доказать, что оба эти распространенные в обществе учения вполне ошибочны: на территории Западной Европы может быть выращено достаточно пищи для гораздо большего населения, чем настоящее, и это выращивание принесло бы громадную выгоду. К обсуждению этих двух утверждений я и перейду теперь.

Беря самые неблагоприятные условия, — можно ли допустить, чтобы почва Великобритании2, производящая пищу только для одной трети населения, могла снабжать нужным количеством пищи 41 000 000 человек, занимая пространство в 20 720 000 десят., из которых удобной земли, за исключением лесов, скал, болот, торфяников, городов и железных дорог, всего 12 408 000 десятин?3 Все убеждены, что это невозможно, и мнение это до того укоренилось, что даже люди науки, обыкновенно относящиеся осторожно к ходячим мнениям, подтверждают его, не давая себе труда его проверить. Мнение это принимается как аксиома, между тем, пытаясь найти доводы в его пользу, нельзя не убедиться, что оно не имеет ни малейшего основания.

Возьмем, например, ежегодно печатающиеся в Таймсе отчеты Лоуза (Sir J. B. Lawes), основателя и начальника опытной станции в Ротамстэде. В отчете за 1887 год он говорил, что «в течение восьми лет (1853–1860) почти три четверти всей пшеницы, потребленной в Великобритании, были внутреннего производства, и только немного более одной четверти получалось извне». Двадцать пять лет спустя цифры были почти обратные, то есть «в течение восьми лет (1879–1886 гг.) немного более одной трети было получено со своих полей, а ввезено было около двух третей потребления». Подобная перемена не может быть объяснена ни увеличением народонаселения на 8 000 000, ни увеличением потребления пшеницы на 32 фунта на человека. В 1853–60 годах почва Великобритании прокармливала одного жителя на 3/4 возделанной десятины, — почему же в 1887 г. понадобилось для прокормления того же жителя более одной десятины (1 1/10)?—Просто- напросто потому, что земледелие начало приходить в упадок.

Действительно, за тридцать лет, со времени 1853– 60 годов, площадь под пшеницей была сокращена на целых 588 300 десятин; вследствие чего средний годовой сбор за 1883–86 года был меньше годового сбора 1853–60 годов, по крайней мере, на 66 милл. пудов, а этот недочет представляет собою продовольствие более 7 000 000 жителей. В то же самое время площадь под ячменем, овсом, бобами и другими яровыми растениями также уменьшилась на 207 000 десят., и эти десятины, даже при низком среднем урожае по 125 пуд. на десятину, доставили бы жатву, необходимую для пополнения пищи вышеупомянутых 7 000 000 жителей. Таким образом выходит, что если в 1887 году Англия ввозила хлеб для 17 000 000 жителей, вместо десяти миллионов в 1860 году, то произошло это только потому, что из-под культуры было изъято более 720 000 десятин4.

Эти факты общеизвестны, но объясняют их обыкновенно тем, что характер земледелия изменился и что культура пшеницы заменена производством мяса и молока. Однако же если сравнить цифры 1860 года с цифрами 1887, то оказывается, что и относительно кормовых средств произошло точно такое же падение производства: площадь под картофелем уменьшилась на 103 600 десятин, под репой на 66 600 десятин, и хотя площадь под морковью, брюквой и др. несколько увеличилась, но вся площадь под корнеплодами уменьшилась на 112 100 десятин. Увеличилась площадь только под постоянными пастбищами (1 036 000 десятин) и под травой в севообороте (на 592 000 десятин). Но соответственного увеличения скота не произошло: за 27 лет скота не прибавилось даже настолько, чтобы соответствовать площади, очищенной из-под пустырей5.

С 1887 г. дело пошло все хуже и хуже в Великобритании. Например, в 1885 году под хлебами было 3 105 000 десятин, что, конечно, весьма мало в сравнении с площадью, которая могла бы быть обработана. Но и это малое было сокращено в 1895 году до 2 738 100 десятин. Площадь под пшеницей в 1885 году была 917 000 десятин (в 1874 году она равнялась 1 343 200 десят.); но в 1895 году она уже уменьшилась до 524 500 десятин, тогда как площадь под остальными злаками увеличилась лишь на безделицу; вместо прежних 1 923 300 десят. их стало 2 021 000 десятин. Таким образом, в 10 лет площадь под всеми хлебными растениями уменьшилась на 370 000 десятин. Иначе сказать, еще полмиллиона жителей были вынуждены получать хлеб из-за границы!

В то же десятилетие площадь под корнеплодами не только не увеличилась, но даже уменьшилась на 110 500 десятин (в 1885 году — 1 303 000, в 1895 году — 1 193 500, а в 1909– 1910 гг. —1 112 200). Не увеличилась ли, по крайней мере, площадь под клевером и сеянными травами соответственно всем другим уменьшениям? Увы, нет! Она сперва осталась почти та же (1 722 000 десят. в 1885 году, 1 750 020 в 1895 году, а потом упала до 1 540 700 в 1909–1911 гг.). Словом, приняв во внимание всю землю в севообороте (6 364 500 десятин в 1885 году, 5 981 800 в 1895 году и 5 402 500 в 1909–1911 гг.), мы увидим, что за двадцать пять лет эта площадь уменьшилась

еще на 942 000 десят., которые увеличили собою и без того рис. 1. Величина громадную площадь (более 6 290 000 десят.) постоянных площади, засепастбищ. А одной десятины этих пастбищ едва хватает для ваемой хлебапрокормления одной коровы. На прилагаемой картограмме ми и площади показано отношение площадей удобной земли, земли заня- всей удобной той разными хлебами и занятой пшеницей см. рис. 1. обработанной земли в Великобритании и Ирландии. Масштаб в англ. милях (10 миль = 16 километров) [«cultivated area» — «удобные земли», «cereals» — «хлеба», «wheat» — «пшеница»]

Едва ли нужно после этого упоминать, что вопреки установившемуся мнению о том, что английские сельские хозяева будто бы превратились из землепашцев в скотоводов, — за двадцать пять лет не было прироста в числе рогатого скота.

Да и где было найти ему достаточно корма? И вместо того, чтобы обратить освобожденную от хлебных растений землю под культуру кормовых трав, сельские хозяева уменьшили количество рогатого скота. В 1885 году Англия имела 6 597 960 голов крупного рогатого скота, а в 1895 году — 6 354 340; баранов она имела в 1885 году 26 534 600, а в 1895 году — 25 792 200. Число лошадей, правда, увеличилось: все мясники и зеленщики ездят на лошадях принимать заказы (замечу кстати, что в Швеции и в Швейцарии это делается по телефону). Англия имеет теперь (1911 г.) 1 545 200 лошадей, вместо 1 408 800, которых она имела в 1885 году; но лошади, равно как и овес и значительное количество сена, нужного для их прокормления, ввозятся в страну6, а потребление мяса увеличилось только благодаря дешевому ввозному мясу, а не местному скоту7.

Короче сказать, сельское хозяйство нисколько не изменило направления, а просто пришло в упадок во всех отношениях. Земля перестает обрабатываться с ужасающей быстротой; запоздалые же улучшения в садоводстве, огородах и птицеводстве положительно незначительны в сравнении с тем, что сделано в этой области во Франции, в Бельгии и Соединенных Штатах.

За самые последние годы произошло, правда, некоторое улучшение. Площадь под посевами слегка увеличилась и колебалась около 2 590 000 десятин; причем увеличилась площадь под пшеницей (705 220 дес. в 1911 г., против 601 430 в 1907 г.), но зато уменьшились яровые посевы. При всем том, площадь под хлебами почти на 550 000 десятин меньше, чем в 1885 году, и на 925 000 десятин меньше, чем она была в 1874 году. А это уменьшение представляет площадь, потребную для прокормления хлебом десяти миллионов населения.

Причина этого общего упадка очевидна: люди уходят с земли, бросают ее. Всякая отрасль, требующая человеческого труда, сокращается, и с 1861 года почти половина работавших на земле принуждена была уйти из деревень и пошла увеличивать собою число безработных в городах8, так что деревни Англии вместо того, чтобы страдать от избытка народонаселения, алчут человеческого труда, по выражению Джемса Кэрда. Англичане не обрабатывают своей земли; им не дают ее обрабатывать, а мнимые экономисты жалуются, что земля не может прокормить своих обитателей.

Я отправился однажды пешком из Лондона к югу, через Сэссекс. Только что прочитав сочинение Леонса де Лаверна9, я ожидал найти землю, усиленно обрабатываемую; но ни в окрестностях Лондона, ни много дальше к югу я не видал людей в полях. Проходя по Уэльду (Weald), я прошел 30 верст, не встретив ничего, кроме кустарников и лесов, арендованных для охоты «лондонскими джентльменами», как выражаются землепашцы. — «Почва плоха», подумал я сперва, но потом, придя случайно к ферме, стоящей на перекрестке двух дорог, я увидал, что та же самая почва дала богатую жатву, и мне вспомнилась поговорка французских крестьян: «tel seigneur, telle terre». —«Каков хозяин, такова и земля».

Впоследствии мне пришлось много раз проезжать по богатым полям средних графств, и там я опять был поражен отсутствием людей в полях, как это видишь на полях Франции и Бельгии; но я перестал этому удивляться, когда узнал, что в Англии и Уэльсе работают в полях только 1 310 000 человека мужчин и женщин, тогда как более 16 000 000 принадлежат к профессиональному классу, прислуге, людям без определенных занятий и «непроизводительному классу», как выражаются эти безжалостные статистики. Но миллион людей не могут обрабатывать площадь в 12 миллионов десятин, разве если они прибегнут к хищническому способу культуры, существовавшему некогда на «мамонтовых» фермах в степях Северной Америки!

Приняв затем Гарро за центр моих экскурсий, я ходил по семи и восьми верст в сторону Лондона и в противоположном направлении; но ни к западу, ни к востоку от моего пути я не видал ничего, кроме лугов, с которых с трудом собирают 335 пудов сена с десятины; из чего следует что под Лондоном для прокормления каждой коровы нужно не менее трех четвертей десятины. Человека не видно на этих лугах. Немного удобрив их каждые два-три года и укатав тяжелым катком весною, он возвращается к ним только во время сенокоса. И это в 15 верстах от Чаринг-К росса, центра Лондона, — вблизи города с семимиллионным населением, которое питается фламандским и джерсейским картофелем, французским салатом и канадскими яблоками! В руках парижских садовников каждая десятина в одинаковом расстоянии от города, наверное, обрабатывалась бы не менее как шестью человеками и давала бы овощей на сумму от тысячи до шести тысяч руб лей. Здесь же земля, нуждающаяся только в человеческом труде, чтобы сделаться неистощимым источником богатых урожаев, лежит нетронутой. А нас уверяют, что это «тяжелая глина», не зная, что в руках разумного человека нет бесплодной земли, и что самые плодородные земли не в американских прериях и не в русских степях, а в торфяных болотах Ирландии, в песчаных прибрежных дюнах северной Франции и в утесистых прирейнских горах, где они созданы человеческими руками.

Поразительнее всего то, что в некоторых, несомненно плодородных местностях Англии дело обстоит еще хуже. Сердце мое сжималось, когда я видел, до какого состояния доведена плодородная земля в теплом климате Южного Девоншира, и что представляют собою так называемые «постоянные пастбища». Поля за полями покрыты травою в три дюйма вышины и массой чертополоха. С вершины любого холма можно окинуть взглядом двадцать- тридцать подобных полей. И тысячи десятин находятся в таком же точно состоянии несмотря на то, что деды современного поколения положили много тяжелого труда для того, чтобы очистить землю от камней и привести в культурное состояние. Везде я видел оставленные домики сельских рабочих и заброшенные фруктовые сады. Население исчезает, и последние его следы пропадут, если будет продолжаться подобный порядок вещей. И это происходит в местности с плодородной почвой и несомненно благоприятным климатом! Но как может земля быть обработана, если некому ее обрабатывать! — «У нас есть поля», — говорил мне один старик- пахарь, — «люди проходят мимо них, но никогда в них не заходят»!10.

Таково было мое представление об английском земледелии двадцать лет тому назад. К сожалению, я должен сказать, что официальные статистические данные и масса частных исследований, сделанных за последнее время, показывают, как мало с тех пор произошло усовершенствований в английском сельском хозяйстве. Несколько успешных попыток было сделано кое-где в разных направлениях, и я с радостью упомяну о них, тем более что из них видно, что может дать земля пространствах, особенно в южной части Англии, дело стоит даже хуже, чем оно было двадцать лет тому назад. Вообще, перечитавши множество недавно появившихся статей в журналах и газетах о положении земледелия в Англии, нельзя не прийти к заключению, что упадок земледелия, начавшийся в семидесятых и восьмидесятых годах, имел более глубокие причины, чем соперничество хлеба, ввозившегося из Америки. Но здесь не место было бы расследовать эти причины, — тем более, что читатель скоро сам узнает их, если перечитает хотя бы несколько статей об этом вопросе, писанных с точки зрения различных партий, или же познакомится с книгою Христофора Тернора11, или с тщательными исследованиями Райдера Хаггарда12, обращая более внимания на факты, собранные автором, чем на его не совсем верные заключения.

В Шотландии положение нисколько не лучше: сельское население продолжает убывать: в 1911 г. оно упало уже до 800 000, а число сельских рабочих уменьшилось более чем на 42 000 (с 135 970 до 93 600) в течение двадцати лет, с 1881 по 1901 г. Землю перестают обрабатывать, тогда как количество парков, где на некогда обработанной земле дают теперь разводиться дичи для охоты, растет с ужасающей скоростью. Нечего и говорить, что в то же самое время население Шотландии убывает вследствие эмиграции с соответственной быстротою.

Так как главная моя цель показать, что можно и должно получать из земли при разумной ее обработке, я укажу на один только недостаток системы обработки земли в Англии. Как лендлорды, так и фермеры постепенно пришли к тому, что преследуют иные цели, чем получение из земли наибольшего количества продуктов; а потому, когда перед большинством европейских государств встала новая задача —

усилить как можно больше производительность земли, и сделаны были нужные для этого изменения в способах обработки земли, — в Англии такого изменения не было сделано.

В то время, как во Франции, в Бельгии, в Германии земледельцы стали принимать меры, чтобы вводить у себя во всех видах усиленную обработку, в Англии продолжают держаться старых приемов: уменьшают посевы и оставляют землю под пастбищами, тогда как этот способ уже невыгоден, и несравненно выгоднее было бы усилить урожаи хлебов, корнеплодных и кормовых трав. Землю перестают обрабатывать, тогда как от современного земледелия требуется все более и более усиленная обработка земли.

Причины этого, в Англии, чрезвычайно разнообразны, их целый ряд, и вот некоторые из них: сосредоточение земли в руках небольшого числа крупных землевладельцев; большие барыши, получавшиеся одно время; развитие класса землевладельцев и фермеров, все более и более полагающихся на доходы с капиталов, положенных ими в другие предприятия, так что сельское хозяйство становится для них приятным, но побочным занятием; распространение у богатых людей, — англичан и иностранцев, — обычая содержать свои охотничьи парки; отсутствие предприимчивых умов, пролагающих новые пути; отсутствие желания приобрести нужные сельскохозяйственные познания и отсутствие учреждений вроде опытных ферм в Соединенных Штатах и Канаде, где можно было бы приобрести нужные знания; отсутствие кооперативного духа, которому сельское хозяйство в Дании так обязано своими успехами, и т. д. Все эти причины, вместе взятые, мешают развитию необходимых изменений и производят те последствия, на которые так жалуются английские писатели13.

Очевидно, что для того, чтобы не дать себя задавить странами, где в сельском хозяйстве широко прилагаются машины и всякие новые приемы использования продуктов земледелия (сахарные и крахмальные заводы, сушение овощей и т. п.), старые приемы хозяйства уже не годятся. А тем более, если фермеру приходится платить, как в Англии, по 25, 50 и даже свыше 100 рубл ей в год за наем десятины пахотной земли.

Мне, конечно, возразят, что вышеизложенное мнение странно противоречит общеизвестному высокому развитию английского земледелия. Разве мы не знаем, что в Англии собирают в среднем по 113–120 пуд. с десятины, тогда как во Франции собирают только семьдесят! Разве не помещено во всех альманахах, что Англия со своих полей получает продуктов скотоводства: молока, сыра, мяса и шерсти — на два миллиарда руб лей! Все это правда, и несомненно, что во многих отношениях британское сельское хозяйство стоит выше хозяйства многих других стран. В отношении же получения наибольшего количества продукта с наименьшей затратой труда Англия занимала первое место до тех пор, пока не уступила этого места мамонтовым фермам в степях Северной Америки. У Англии действительно можно научиться многому в смысле разведения прекрасных пород скота и содержания в порядке лугов; но при более близком ознакомлении с английским сельским хозяйством открываются его слабые стороны.

Великолепные луга все-таки остаются лугами, менее производительными, чем хлебные поля, а прекрасным породам скота перестаешь дивиться, когда вспомнишь, что в Англии на каждого быка требуется более десятины земли. Удивляясь сначала тому, что в Англии получается по 120 пудов пшеницы с десятины, невольно разочаровываешься, когда узнаешь, что из всей удобной для обработки земли, равной 12 210 000 десятин, только от 600 000 до 700 000 десятин дают подобный урожай. Каждый мог бы получить точно такие результаты, если бы помещал, как это бывает в Англии, имеющееся у него удобрение на одну двадцатую часть своей земли. И 120 пудов с десятины перестанут удивлять нас, когда мы узнаем, что в Ротамстеде, безо всякого удобрения, только благодаря хорошей обработке, получается в продолжение сорока лет, на одном и том же участке, по 61 пуду с десятины; точно так же, г. Проут на своей ферме в Хертшейре получал из года в год, с 1861 года, на тяжелой глине, от 135 до 171 пуда пшеницы с десятины, без удобрения навозом, а только с искусственным удобрением и при хорошей пахоте паровою машиною («Rural England», Райдера Хаггарда, т. 1, стр. 528). При удобрении же получают 152 пуда вместо 120; а при сдаче земледельцам мелких участков земли арендаторы этих участков достигают урожаев в 162 пуда14. В некоторых фермах урожай иногда доходит даже до 200 и 240 пудов с десятины.

Если мы желаем сделать точную оценку английского земледелия, то мы не должны основываться на результатах, достигнутых немногими образцовыми фермами, а должны исследовать, что дает вся территория вообще15.

Из каждой тысячи десятин всей территории Англии, Уэльса и Шотландии, 435 десятин заняты лесом, молодою порослью, вереском, зданиями, дорогами и т. п., и это распределение зависит в значительной мере от естественных причин. Во Франции и Бельгии одна треть всей территории тоже считается негодной к обработке, хотя участки этой негодной земли беспрестанно расчищаются и переходят в разряд возделанной земли. Оставив поэтому в стороне «негодную» к обработке землю, посмотрим, что дают 565 десятин из тысячи, годные к обработке (они составляли 11 907 140 дес. в 1910 году). Во-первых, они разделены на две почти равные части, из которых одна — 308 дес. из тысячи занята лугами, в большинстве случаев совершенно необработанными: с них собирается весьма мало сена, а пользуются ими преимущественно как пастбищами16.

Таким образом более половины всей «удобной» земли остается необработанной: обрабатывается только 257 дес. из каждой тысячи. Из этих обработанных земель 124 дес. находятся под злаками, 21 под картофелем, 53 десятины под корнеплодами и 73 под клевером и травами в севообороте. Наконец, из 124 десятин, занятых злаками, выбираются лучшие 33 десятины (одна сороковая часть всей территории и одна двадцать третья часть удобной для обработки земли) и засеваются пшеницей. Их хорошо обрабатывают и удобряют и получают с них 120 и иногда 144 пуда с десятины. На этих-то тридцати трех десятинах из 1000 основывается якобы мировое превосходство британского земледелия. Отношение обрабатываемой поверхности и поверхностей, занятых злаками и пшеницей по всей территории, показано на прилагаемой карте (см. выше рис. 1).

Результатом всего этого получается то, что при 11 907000 десятинах удобной для обработки земли на ней получается хлеб только для одной трети населения: для остальных же двух третей его привозят из-за границы.

Другими словами, хотя две трети территории годны к обработке, британское земледелие доставляет хлеба с одной квадратной версты только на 50–60 человек, между тем как жителей на 1 кв. верст считается 168. Иначе сказать, для прокормления одного человека требуется почти 111 десятин годной к обработке земли.

Посмотрим же теперь, что дает земля во Франции и Бельгии.

Если мы просто сравним 120–144 пуда пшеницы, получаемые с десятины в Великобритании, с 85 до 90 пудами во Франции, то сравнение будет всецело в пользу Англии. Но такие средние выводы не убедительны, так как в этих двух странах системы земледелия весьма различны. Лучшая земля Франции находится на севере и в Иль-де-Франсе, и с этой земли французы тоже получают в среднем свои от 135 до 148 пудов с десятины17.

Но они засевают пшеницей не одни только лучшие земли, а и такие поля, как на центральном плато и в южной Франции, где без искусственного орошения с трудом собирают только по 40, по 30 и даже 26 пуд. с десятины; этот малый урожай понижает средние выводы относительно плодородия всей страны. Французы обрабатывают много такой земли, которая в Англии была бы оставлена под пастбищами. И это называется более низкою степенью культуры! В действительности же, хотя отношение между всей территориальной и годной к обработке площадью почти одинаково в Великобритании и Франции (691 десятина из каждых 1000 десятин всей территории), площадь под пшеницей пропорционально в пять раз больше во Франции, чем в Англии (156 десятин из 1000, вместо 33-х). Все злаки вместе занимают почти две пятых годной обрабатываемой земли (375 дес. из 1 000), и, кроме того, большие пространства заняты промышленными растениями, виноградниками, плодовыми деревьями и овощами.

Из всего вышесказанного мы видим, что хотя французы держат меньше скота и выращивают меньше баранов, чем англичане, но, тем не менее, получают с своей земли почти все продовольствие для себя и для своего скота: во Францию ежегодно ввозится средним числом лишь одна десятая того, что потребляется, а вывозится из нее значительное количество съестных продуктов, на сумму около 100 000 000 руб., и не только с юга, но, главным образом, с берегов Ламанша (масло и овощи из Бретани, фрукты и овощи из окрестностей Парижа и т. д. 18).

Следовательно, хотя третья часть французской территории, одинаково с английской, считается негодной к обработке, Франция, тем не менее, доставляет продовольствие для 75 из 84 жителей, приходящихся на квадратную версту, т. е. на 40 человек больше, чем Англия19.

Из этого видно, что сравнение с Францией вовсе не так благоприятно для Англии, и оно еще менее благоприятно по отношению к садоводству, как мы увидим ниже.

Сравнение с Бельгией дает картину еще поразительнее тем более, что система культуры одинакова в обеих странах. Начать с того, что средний урожай в Бельгии доходит до 135 и более пуд. с десятины; но отношение площади,. занятой под пшеницей, к площади, годной к обработке земли, в пять раз больше, чем в

Англии, и злаки занимают почти половину ее см. рис. 220. Земля так хорошо обработана, что средний урожай за 1889–1899 годы (за исключением особенно плохого 1891 года) был для озимой пшеницы от 119 до 128 пуд. с десятины, свыше 164 пуд. для овса (в Англии от 102 до 120 пуд.), и для озимого ячменя от 117 до 127 пуд. (в Англии от 85 до 102 пудов). Кроме того, на 176 000 дес. собирают ежегодно, как второй урожай, около 210 000 000 пудов сена из сеяных трав21.

Величина площади, засеваемой хлебами, и площади всей удобной обработанной земли в Бельгии. — Масштаб в англ. милях.

Если же брать особенно большие урожаи, то можно привести, например, урожай пшеницы в коммуне Ойрбек, около Лувэна, упоминаемый Сибомом Роунтри, где в 1906 году собрали 262 пуда с десятины, тогда как средний урожай для Бельгии в том же году был 153 пуда; или же урожай в 329 пуд. овса в коммуне Нейве-Э глиз (при среднем урожае в стране в 158 пудов) и другие в том же роде. Вообще, в отдельных коммунах всегда получаются урожаи на 73 процента выше среднего для злаков и на 106 и даже 153 процента выше для корнеплодов22.

Вообще, в Бельгии выращивают 177 000 000 пудов злаков, т. е. средним числом 78 пуд. 12 фун. на десятину всей «удобной» земли; тогда как в Великобритании выращивают только 41 до 43 пуд. на ту же десятину; и при этом в Бельгии выкармливают вдвое больше скота на каждую десятину «удобной» земли, чем в Великобритании23. Это положение дел изображено графически см. рис. 3.

Кроме того, Бельгия даже вывозит, или по крайней мере вывозила, лошадей и скот. Так, вплоть до 1890 года из Бельгии вывозили ежегодно от 36 000 до 94 000 голов скота, от 42 000 до 70 000 овец и от 60 000 до 108 600 свиней. Но в 1890 г. этот вывоз внезапно прекратился, — по-видимому, вследствие высоких пошлин при ввозе в Германию.

Только лошадей продолжают вывозить до 25000 штук ежегодно. Кроме того, в Англию вывозят громадное количество кроликов.

Распределение обработки в Великобритании, Бельгии и Франции; а —под пшеницею; b — под смесью ржи и пшеницы; с — под другими злаками; d —под пастбищами и сенокосами (d`); e — под лесами, горами, городами и т. д. (неудобная земля).

Наконец, следует упомянуть также о земле, идущей под картофель, для выделки спирта, свекловицы — для сахара и т. д.

Не следует, однако, думать, чтобы почва в Бельгии была плодороднее, чем в Англии. Наоборот, по словам Лавелэ, «никак не более одной трети территории представляет благоприятные для земледелия условия, другая же половина песчаная и каменистая»; «бесплодность почвы может быть побеждена только усиленным удобрением». Люди, а не природа дали бельгийской почве ее теперешнее плодородие, и, благодаря труду, Бельгия достигла того, что доставляет большую часть пищи для своего населения, плотность которого (259 жителей на квадратную версту) превышает плотность населения в Англии и Уэльсе. В 1880–1885 гг. почта Бельгии, прокармливая 215 человек на квадратную версту, производила еще продукты для вывоза за границу. В одну Великобританию она ежегодно отправляла не менее, чем на 10 000 000 руб. продуктов земледелия. Но удержались ли тогдашние условия до сих пор, — этого мы, к сожалению, не можем сказать наверняка, так как точного ответа на этот вопрос не получается из публикуемых данных, и я не мог его выяснить перепиской с бельгийскими статистиками, как это видно из Приложения XI.

Во всяком случае, можно смело сказать, что две трети населения Бельгии — если не более — прокармливаются тем, что им дает их почва. Этот факт уже знаменателен.

Но к этому нужно прибавить, что Бельгия вывозит также значительное количество продуктов своей почвы. Так, например, в 1910 г. она вывезла 16 миллионов пудов овощей (ввоз был немного менее 12 миллионов), 252 000 пуд. фруктов, 214 000 пуд. растений и цветов (на 30 миллионов руб лей), свыше 16 миллионов масленичных зерен, свыше миллиона пудов шерсти, 380 000 пуд. льна и т. д. Я не говорю уже о вывозе масла, кроликов, кож, сахара (около 11 000 000 пудов), растительного масла, водок и спирта, потому что Бельгия ввозит для производства сахара и спирта значительное количество картофеля и свеклы. Одним словом, вывоз земледельческих продуктов, выращенных в самой стране, доходит до 24 руб. на каждого жителя.

С другой стороны, не следует забывать, что Бельгия — страна мануфактурная и что она вывозит своих мануфактурных произведений на 96 руб., и полуобработанных продуктов на 75 руб. на каждого жителя, тогда как весь вывоз Великобритании только в исключительном 1911 году достиг 100 р. 50 к. на каждого жителя. В частности же, небольшая, по природе неплодородная западная Фландрия не только выращивала в 1890 году хлеб для своих 210 жителей на квадратную версту, но еще вывозила свои продукты, при чем на каждого ее жителя приходилось вывоза земледельческих продуктов в среднем на 12 руб. А между тем, читая прекрасное сочинение Лавеле, приходишь к несомненному выводу, что фламандское земледелие достигло бы еще лучших результатов, если бы оно не было стеснено постоянным тяжелым увеличением арендной платы. Вследствие того, что арендная плата увеличивается через каждые 9 лет, многие фермеры воздерживаются от дальнейших улучшений.

Вывод из всего сказанного ясен. Нет никакого сомнения, что если бы почва Великобритании обрабатывалась так, как обрабатывается почва Бельгии, — несмотря на все общественные, социальные препятствия, существующие в Бельгии, как и везде, — несравненно большая часть населения Британских островов, чем теперь, могла бы питаться пищей, выращиваемою на своей земле, — нисколько не уменьшая своего промышленного производства.

Другой пример того, чего можно было достигнуть в обработке земли, — благодаря усилию, проявленному всеми классами страны, — дает нам Дания. После воины 1864 г., вследствие которой Пруссия отняла у нее провинцию Шлезвиг-Г ольштейн, датчане сделали усилие, чтобы поднять всю жизнь своей несчастной родины, которой грозило полное покорение Пруссией, и для этого сделано было всей нацией сообща все возможное, чтобы поднять образование среди крестьян и в то же время усилить производительность своей почвы усиленной ее обработкой. Теперь мы видим плоды этих усилий. Вместо того, чтобы бежать в города, сельское население Дании осталось на местах и возрастало с тех пор. За последние пять лет, 1906–1911 гг., оно поднялось с 1 565 585 до 1 647 650. Все население Дании равно 2 775 100, но из них больше трети, т. е. 990 000 живут земледелием, молочным хозяйством и лесоводством. Несмотря на вообще бедную почву, они обрабатывают 2 592 900 десятин, — и из них 1 027 270 дес. находятся под злаками. Средняя урожайность земли очень высока и доходит до 183 пудов с десятины, и все собираемое с земли оценивают в 400 миллионов руб лей, что составляет 160 руб. с десятины. При этом вывоз выращенных дома пищевых продуктов превосходит ввоз на 114 830 000 руб лей.

Главные причины таких успехов лежат в практически высокоразвитом земледельческом образовании, в существовании местных городских рынков, доступных всем крестьянам и больше всего — в высокоразвитой кооперации, над развитием которой сильно работали образованные классы Дании после несчастий вой ны 1864 года.

Известно, насколько в настоящее время датское масло управляет ценами на лондонском рынке24, при чем известно также высокое достоинство этого масла, которое не может быть достигнуто мелкими хозяйствами в одиночку и достигается только при производстве в кооперативных маслодельнях, по известным, научно- выработанным способам, при помощи холодильников. Но мало известен тот факт, что и сибирское масло, также ввозимое в Англию в очень больших количествах, — тоже плод кооперации и в значительной мере есть отпрыск датской кооперации. Перед вой ной, пароход, нагруженный сибирским маслом, выходил каждую неделю из одного из балтийских портов и вез масло в Лондон. Если не ошибаюсь, Финляндия недавно тоже установила такой же вывоз масла.

Не говоря уже о Китае, подобные примеры можно было бы привести отовсюду, особенно из Ломбардии; но и сказанного вполне достаточно, чтобы предостеречь читателя от поспешных выводов относительно невозможности прокормить 46 000 000 душ на 29 000 000 десят. и чтобы вывести следующие заключения:

  1. Если бы почва Великобритании обрабатывалась не лучше, чем 35 лет тому назад, то местным хлебом могли бы кормиться, вместо 17 000 000, 24 000 000 жителей, и в земледелии находило бы занятие больше народа, чем теперь, приблизительно на 750 000 человек, что дало бы стране лишних 3 000 000 зажиточных местных потребителей мануфактурных товаров.

  2. Если бы почва Великобритании обрабатывалась так, как она обрабатывается в Бельгии, то она могла бы прокармливать не менее 37 000 000 жителей и вывозить земледельческие продукты, производя в то же время мануфактурные изделия, необходимые для зажиточного населения. И наконец,

  3. если бы народонаселение Англии удвоилось, то для того, чтобы прокормить 90 000 000 жителей, нужно было бы только обрабатывать землю так, как она обрабатывается на лучших фермах самой Англии, а также Франции и Ломбардии, и обратить почти непроизводительные луга в огороды и сады, как это сделано в окрестностях больших городов Франции. Это не фантастические мечты, а вывод из того, что мы видим вокруг себя, без малейшего намека на земледелие будущего.

Если же мы пожелаем узнать, чего может достигнуть земледелие и что может произрастать на данном пространстве земли, то должны обратиться к таким местностям, как Саффеларский округ во Фландрии, к острову Джерсей, или к орошаемым полям Ломбардии, о которых я буду говорить в следующей главе, или же — к некоторым огородникам Англии, к maraîchers (огородникам) окрестностей Парижа, Голландии и образцовых ферм (truck farms) Соединенных Штатов и т. д. В то время, когда наука преследовала главным образом промышленные цели, небольшое число людей, любящих природу, и масса тружеников, имена которых останутся неизвестными для потомства, создавали совершенно новую систему земледелия, которая стоит настолько же выше современного сельского хозяйства, насколько это хозяйство выше старой трехпольной системы наших предков. Наука редко руководила ими, а иногда даже вводила их в заблуждение, — как это случилось с теорией Либиха, доведенной до крайностей его последователями, смотревшими на растения как на стеклянную посуду для химических составов, забывая, что разъяснять явления жизни и роста растений может только одна наука — физиология, а не химия. Созидатели новой системы земледелия шли путем опытов, но, подобно скотоводам, открывшим новые горизонты для биологии, они открыли новое поле для экспериментальных исследований в области физиологии растений. Они улыбались, когда мы превозносили севооборотную систему, дающую ежегодно с одного и того же поля один сбор хлеба и никак не более 4 жатв в 3 года, так как они стремились собирать ежегодно от 6 до 9 сортов различных жатв с одного и того же участка земли. Они не понимают наших толков о хорошей и дурной почве, так как они сами создают почву в таком количестве, что даже принуждены ежегодно ее продавать; и стремятся они собирать с десятины не пять или шесть тысяч пудов травы, как мы, а от трех до пяти тысяч пудов различных овощей и, таким образом, получать доход не в 130 руб. с десятины на сене, а в 2 500 руб. выращиванием самых простых овощей, капусты и моркови, или же вдвое больше, выращивая более ценные овощи. Таковы стремления современного земледелия.

Из нашей обычной пищи всего дороже мясо, и тот, кто не вегетарианец по убеждению или по необходимости, потребляет в год 250 фунтов мяса, т. е. приблизительно, одну треть быка. А в Англии и даже Бельгии, как мы видели, нужно от трех четвертей до одной десятины, или немного больше, чтобы прокормить одну голову крупного рогатого скота. Таким образом, община в миллион людей должна отделить участок не менее 300 000 десятин для продовольствования мясом. А между тем, на ферме г. Гоппарта, одного из сторонников системы силосования во Франции25, мы увидим, что он выращивает на дренированном и хорошо удобренном поле не менее 8 100 пуд. кормовой зеленой кукурузы с десятины, что составляет 2 050 пуд. сухого сена. Следовательно, производительность луга почти утроена.

Таких примеров можно привести немало. Так, в Уитби г. Чампион, при помощи орошения сточными водами, получал урожай кормовой свеклы в 6 750 пудов с десятины, а иногда урожай доходил до 10 000 и 13 500 пудов. Таким образом с одной десятины он получал корм по меньшей мере для 5–7 голов скота. В Отене, около Парижа, г. Гро получал с десятины 16 000 пуд. моркови и свеклы, что дает корм для четырех голов скота; сбор же по 2 500 пудов свеклы с десятины часто встречается во Франции и всецело зависит от хорошей обработки и подходящего удобрения. Поэтому очевидно, что если при современном хозяйстве требуется от 750 000 десятин и больше для прокормления миллиона голов рогатого скота, то вполне возможно прокормить двойн ое его количество на половине этой площади; а если плотность населения потребует этого, то количество скота может быть еще удвоено, а площадь для прокормления его уменьшена до половины, или даже до одной трети теперешней26.

Французское огородничество. — Приведенные примеры довольно поразительны, но еще более удивительно то, что мы видим в области огородничества, как оно ведется в окрестностях больших городов и, главным образом, в огородной культуре вокруг Парижа (culture maraîchère). При этой культуре со всяким растением обращаются соответственно его возрасту. Зерна прорастают, молодые растеньица развивают первые листочки в особенно благоприятных условиях почвы и температуры; потом лучшие ростки отбираются и пересаживаются в самую лучшую перегнойную землю, в парник или на открытом воздухе, где они могут свободно развить густую сеть корешков, и где, будучи собраны на небольшом пространстве, за ними легче уход и поливка. Только после такой подготовки их сажают в открытый грунт где они и остаются до сбора. При такой культуре первоначальная почва имеет мало значения, новая почва создается из перегноя, получаемого из старых парников. Прорастаемость семян тщательно проверяется пробными посевами; молодые растения пользуются должным уходом; а засухи нечего бояться, благодаря разнообразию растений, обильной поливке посредством небольших машин, и запаса растений, могущих заменять плохие экземпляры. Почти каждое растение пользуется отдельным уходом.

По отношению к огородничеству существует, однако, одно заблуждение, которое не мешает устранить. Все убеждены, что огородников привлекает к большим городам близость рынка. Это было так, но теперь это уже не совсем верно. Многие из парижских огородников и даже те, которых огороды находятся в стенах города и которые выращивают преимущественно сезонные овощи, а не ранние, вывозят целиком свои продукты в Англию. К большим городам привлекает теперь садоводов, главным образам, огромное количество навоза, а навоз требуется не столько для увеличения плодородия почвы (одной десятой потребляемого французскими огородниками удобрения вполне было бы достаточно для этой цели), сколько для поддержания известной температуры в почве.

Ранние овощи оплачиваются лучше других, а для получения их должны быть согреты не только воздух, но и самая почва, что и достигается тем, что в нее кладут много навоза, правильно смешанного, брожение которого согревает почву. При современном же развитии примышленных знаний нагревания почвы уже начинают достигать дешевле и с меньшим трудом, посредством труб с горячей водой, вследствие чего французские огородники стали употреблять переносные трубы, или термосифоны. Это усовершенствование входит в общее употребление, и весьма авторитетный словарь Баррала (Dictionairre d’agriculture) сообщает, что оно дает прекрасные результаты27.

Что же касается различных степенен плодородности почвы, что составляет всегдашний камень преткновения для тех, кто пишет о полевом хозяйстве, то не подлежит сомнению, что при огородничестве почва приготовляется искусственно, какова бы ни была ее первоначальная природа. «Теперь, — говорит профессор Дыбовский в своей статье «Maraîchers» в Dictionnaire d’Agriculture Барраля, — у парижских огородников стало теперь обычным условием арендного контракта выговаривать себе право свозить землю до известной глубины, если они улучшали ее во время аренды. Они сами создают почву, а потому, переезжая на другое место, перевозят ее с собою, вместе со своими рамами, водяными трубами и другими приспособлениями»28.

Я не могу перечислить здесь все чудеса, совершаемые огородниками, а потому укажу только на сочинения, специально посвященные огородничеству — весьма интересные сочинения — и приведу только несколько примеров29. Сад-огород г. Понса, автора известного сочинения «Culture maraîchère», занимал всего одну десятину. Издержки на обзаведение, считая в том числе паровую машину для поливки, обошлись в 11 360 руб. Обрабатывали сад восемь человек, в числе которых был и сам г. Понс; они возили овощи на рынок, для чего держали лошадь и, возвращаясь из Парижа, привозили оттуда удобрение, на которое ежегодно тратилось около 1 000 руб.; такая же сумма шла на аренду и подати. Но всего не перечислить, что собиралось с этого куска земли, не наполнив нескольких страниц самыми удивительными цифрами.

Приходится поэтому дать лишь главные итоги. Огород г. Понса давал ежегодно более 20 000 фунт. моркови, более 20 000 фунтов луку, редиски и других овощей, продаваемых на вес, 6 000 коченей простой и 3 000 коченей цветной капусты, 5 000 корзин мелких томатов и 5 000 дюжин отборных, 154 000 коченей салата, — словом более 250 000 фунтов разных овощей. Парниковая почва приготовлялась в таком количестве, что ежегодно ее продавалось 500 кубических аршин. Огород г. Понса — вовсе не единственный. Такими огородами окружен Париж, и лучшим доказательством их невероятно высокой производительности служит высокая арендная плата, доходящая в окрестностях Лондона до 100 и 150 руб. за десятину, а в окрестностях Парижа до 800 руб. и более. Около Парижа подобным образом обрабатываются не менее 780 десятин, при помощи 5 000 рабочих, и не только двухмиллионное парижское население снабжается овощами с них, но еще излишек отправляется в Лондон.

Вышеизложенные результаты достигаются посредством теплых парников, стеклянных колоколов и т. п. Но и без таких дорогих предметов, имея только 59 1/2 кв. арш. парников для сеянцев, треть десятины дает овощей более чем на 1500 руб.30 Очевидно, что в этом случае большой барыш получается не столько от дорогих цен на ранние овощи, сколько от обильного сбора самых простых растений.

Нужно сказать, что это изумительное производство развилось очень недавно, во второй половине прошлого столетия; до того промышленная культура была совершенно первобытна. Теперь же парижские огородники независимы не только от почвы, — они вырастили бы столько же и на асфальтовой мостовой, — но даже и от климата. Их стены, построенные для отражения света и защиты фруктовых деревьев, растущих шпалерами, от северного ветра, их стеклянные колпаки, парники и питомники создали настоящие южные сады в окрестностях Парижа. Они как бы подвинули Париж на два градуса к югу, о чем так вздыхал один из французских ученых; они снабжают свой город виноградом и фруктами во всякое время года и осыпают его цветами ранней весной. Но они заботятся не только о предметах роскоши: они стремятся получать в громадном количестве и простые овощи, достигая в этом направлении таких превосходных результатов, что опытные огородники теперь утверждают, что вся растительная и животная пища, нужная для 3 500 000 жителей департаментов Сены и Уазы, может получаться с их собственной территории в 7 310 квадратных верст, притом не прибегая к другим приемам земледелия, кроме тех, которые уже испытаны и с успехом применяются в широких размерах парижскими огородниками.

При всем том парижский огородник и садовник не наш идеал земледельца. В трудном деле цивилизации он указал только путь, по какому нужно идти, но идеал современной цивилизации совсем иной. Парижский садовник трудится лишь с кратким перерывом с трех часов утра до поздней ночи, он не знает досуга; ему нет времени жить человеческою жизнью, общество для него не существует, и его средой является скорее сад, чем семья. Ни сам он, ни его система земледелия не составляют для нас идеала: мы стремимся, чтобы человек производил еще больше, но с меньшей затратой труда; и чтобы он наслаждался всеми радостями жизни. И все это вполне достижимо.

Оставив в стороне тех садовников, которые главным образом выращивают так называемые primeurs, т. е. ранние овощи, спелую землянику в январе и т. п., — если взять, например, только тех, которые, возделывая овощи на открытом воздухе, прибегают к парникам лишь для молодых растений, и продумать их систему, то мы увидим, что сущность ее состоит в том, чтобы создать для растения питательную почву, содержащую в себе как органические, так и неорганические вещества, а затем — поддерживать в окружающей атмосфере надлежащую теплоту и влажность. Вся их задача исчерпывается этими немногими словами. Французский огородник, уделяя много труда и внимания составлению разнообразных удобрительных смесей, которые бродили бы с надлежащей быстротой, делает это только ввиду вышесказанных целей. Но эти цели могут быть достигнуты более легким способом. Почва может быть создана и улучшена посредством машин: мы уже имеем заводы, приготовляющие удобрительные туки, и имеем машины, измельчающие фосфорит и даже гранит; возникнут и фабрики, приготовляющие перегнойную почву, как только появится в них надобность.

Разумеется, теперь, когда так широко практикуется фальсификация при изготовлении искусственного удобрения, и приготовление удобрений рассматривается, как вопрос чисто химический, тогда как на деле это вопрос физиологический, садовники предпочитают затрачивать массу труда вместо того, чтобы подвергать урожай риску, употребляя никуда негодные составы с громкими этикетами. Но это препятствие устранимо, так как оно зависит от недостатка знания и от плохой общественной организации, а не от физических причин31.

Необходимость создавать теплую почву и атмосферу для первых дней жизни растений, конечно, всегда останется, но уже полвека тому назад Леоне де Лаверн указал, что следующею ступенью в развитии земледелия будет нагревание почвы. Согревающие трубы в самой почве, или на ее поверхности в оранжереях, дают точно такие же результаты, как и брожение навоза, только с меньшей затратой труда, и система эта уже применяется в широких размерах, как мы увидим в следующей главе. Но при ее помощи производительные силы данной площади земли увеличиваются более чем во сто раз.

Ясно, что в настоящее время, когда капиталистический строй заставляет нас платить за каждую вещь вчетверо или впятеро более трудовой ее стоимости, мы тратим руб лей пять или шесть на каждый квадратный аршин нагретой теплицы. Но вспомним, сколько посредников наживают в Англии состояния на деревянных рамах, привозимых из Норвегии! Если же сосчитать одну только затрату труда, то, к удивлению своему, увидим, что благодаря машинной работе квадратный аршин хорошей современной теплицы обходится не более одной трети одного рабочего дня, и что на Джерсее и на Гернсее для обработки одной десятины земли, применяя культуру под стеклом, требуется в среднем десяти часовой труд 7-8 человек. Теплицы, бывшие прежде предметом роскоши у богатых помещиков, быстро входят в повседневный обиход при усиленной обработке земли, и можно уже предвидеть время, когда они сделаются необходимою принадлежностью, как для возделывания плодов и овощей, которые не могут расти на открытом воздухе, так и для выращивания большинства растений вообще в ранний период их роста.

В разговорах о фруктах, выращенных в теплицах, мне часто приходится слышать вопрос: «Могут ли они сравняться по вкусу и аромату с фруктами, выращенными на вольном воздухе?» На этот вопрос я могу ответить, по опыту, совершенно положительно. Все зависит от выращиваемых сортов. Белый «мускатный» виноград, продаваемый в некоторых лавках Брайтона и Лондона в тот же день, когда он был срезан в оранжереях Уорзинга, безусловно так же ароматен, как виноград, срезанный в особо благоприятных солнечных местностях Швейцарии, или в Испании, в окрестностях Барселоны. То же можно сказать и про фиги. Иначе и быть не может: стоить только вспомнить дыни, выращиваемые в России в парниках. Что же касается до привозных фруктов, то плоды, выращенные на месте, всегда бывают вкуснее полусозревших продуктов, привозимых из-за границы. Есть, однако, другой вопрос. — Выращивая растения под стеклом, не приходится ли тратить слишком много бесполезного труда? — Но тот, кто присмотрится к невероятному количеству труда, которое затрачивается на Рейне и в Швейцарии на разведение виноградов, устройства для них террас и каменных стен на склонах гор, таскание на спине удобрения и земли на крутые скалы, наверно, спросит себя, как это делаю я: «Что требует большей затраты труда: виноградные ли теплицы в окрестностях Лондона, или виноградники на Рейне и Женевском озере? Если же мы сравним цены, получаемые виноградарями вокруг Лондона (не те цены, которые платятся в фруктовых лавках богатейших кварталов Лондона, а те, которые получаются садовниками за виноград в сентябре и октябре), с обыкновенными ценами на Рейне и в Швейцарии в те же месяцы, то мы убедимся, что нигде в Европе южнее 45° широты не получают винограда с меньшой затратой труда и капитала, чем в виноградных теплицах окрестностей Лондона и Брюсселя.

Во всяком случае, не следует преувеличивать производительность стран, вывозящих фрукты. Стоит только вспомнить, что виноградари южной Европы сами пьют отвратительное вино, что в Марселе приготовляют для домашнего употребления вино из сухого винограда, привозимого из Азии, а нормандские крестьяне, отправляющие свои яблоки в Лондон, пьют настоящий сидр только по большим праздникам. Но такой порядок вещей не будет продолжаться вечно, и недалек тот день, когда мы будем принуждены доставлять себе сами те вещи, которые нам привозятся. И нам от этого не станет хуже. Средства науки, как для расширения области нашей производительности, так и для новых открытий, неистощимы; каждая новая отрасль деятельности вызывает к жизни новые силы, которые постоянно увеличивают власть человека над природой.

Если мы оценим успехи, сделанные за последнее время техникой садоводства, если проследим за культурными опытами, которые из опытов переходят во всеобщее употребление, и если взвесим весь запас знаний, которым обладает наука, то убедимся, что в данное время совершенно невозможно предвидеть предел того количества людей, которое в состоянии будет найти средства к существованию с данной площади земли, и какое разнообразие продуктов можно будет выращивать на известной широте. Каждый день расширяет прежние границы и открывает новые широкие горизонты. Все, что мы можем сказать, это то, что уже теперь 267 человек свободно могут жить на одной квадратной версте, и при широко применяемых уже ныне методах культуры 2 700 человек — не лентяев, конечно, — могли бы свободно, без переутомления, получать с площади в 1 000 десятин роскошную растительную и мясную пищу, равно как и лен, шерсть, шелк и кожи для своей одежды.

Что же касается того, что может быть получено от почвы со временем, при еще более улучшенных способах ее обработки, — уже известных, но еще не испробованных в большом масштабе, — то лучше воздержаться от предсказаний: так неожиданны были за последнее время открытия в области усовершенствованной обработки земли.

Таким образом мы видим, что заблуждение о перенаселении с самого начала не выдерживает критики. Ужасаться тем, что население Англии увеличивается одним человеком в 1 000 секунд, может только тот, кто смотрит на человека исключительно, как на потребителя материального богатства человечества, а не как на соучастника в накоплении этого богатства. Мы же, видя в каждом новорожденном младенце будущего работника, способного произвести гораздо больше, чем ему необходимо брать из общественного богатства, приветствуем его появление.

Мы знаем, что густое народонаселение — необходимое условие для того, чтобы человек мог увеличить производительность своего труда и что высокопроизводительная работа немыслима, пока люди рассеяны в малом числе на большом пространстве и не могут соединяться, чтобы совместными усилиями двигать вперед цивилизацию. Мы знаем, какое количество труда, требуется теперь, чтобы пахать землю простою сохою, прясть и ткать руками, и знаем также, насколько современные машины сокращают труд при изготовлении пищи и одежды. Мы видим также, что гораздо легче собрать 500 000 фунтов корма с одной десятины, чем с десяти. Многие, пожалуй, воображают, что пшеница растет сама собой в русских степях; но тот, кто видел труд крестьян в «плодородной» черноземной полосе, будет желать только одного, — чтобы увеличение народонаселения позволило употреблять в степях тракторы и огородную культуру: чтобы оно позволило тем, кто теперь работает, как волы, разогнуть свои спины и стать людьми.

Мы должны, однако, признать, что есть уже экономисты, усвоившие вышесказанные истины. Они охотно допускают, что в Западной Европе можно было бы выращивать больше хлеба, чем теперь; но они не видят в этом ни выгоды, ни необходимости, пока существуют народы, поставляющие пищу в обмен на фабричные изделия. Рассмотрим, поэтому, насколько правилен подобный взгляд.

Если мы удовольствуемся простым заявлением, что привозить из Риги пшеницу дешевле, чем выращивать ее в Ланкашире, то весь вопрос, очевидно,

будет решен в одну минуту. Но действительно ли дешевле получать пищу из-за границы? И если оно так и есть, то не обязаны ли мы рассмотреть это сложное явление, называемое ценою, прежде чем признать цены продуктов обязательным руководителем наших поступков?

Мы знаем, например, как земледелие обременено во Франции податями. Если, однако, мы сравним цену пищевых, продуктов во Франции, где они производятся дома с ценами в Англии, куда они ввозятся, мы не находим разницы в пользу страны со ввозимыми продуктами. Выйдя же из Парижа, где цены увеличены тяжелым налогом при ввозе в черту города (octroi), мы найдем, что все съестные продукты дешевле во Франции, чем в Англии, и что цены падают все ниже и ниже по мере того, как мы подвигаемся на восток материка.

Есть и другое обстоятельство, еще более неблагоприятное для Англии, — страшное количество посредников, стоящих между производителями и торговцами заграничных товаров с одной стороны и потребителями с другой. Мы слышим, что постоянно большая часть стоимости продуктов идет в карманы посредников. Мы читаем в газетах, что многие фермеры в средних графствах не получают за фунт масла более 35 коп., тогда как покупатели платят за него от 70 до 80 коп.; что честерские фермеры за штоф молока получают всего 6–8 коп., а мы покупаем цельное молоко за 20, а снятое за 16 коп. Произведенные несколько лет тому назад в Daily News исследования цен на главном рынке Лондона (Ковент Гарден) и сравнение их с розничными ценами доказывают, что из 24 коп., или даже иногда 48 коп., которые уплачивает потребитель за овощи, производитель получает всего 4 коп. Но в стране, которая ввозит большую часть своих пищевых продуктов, иначе не может быть: люди, выращивающие сами продукты, исчезают с рынка, и вместо них появляются посредники32. Подвигаясь к востоку, в Бельгию, Германию и Россию, мы увидим, что стоимость жизни все более и более уменьшается, и что в России, остающейся до сих пор земледельческой страной, пшеница стоит вдвое или на одну треть дешевле, чем в Англии, а за мясо в провинциях платят от 8 до 10 коп. за фунт. Можем ли мы после этого утверждать, что жить привозным хлебом дешевле, нежели выращивать его самим?

Невыгода ввоза хлеба станет еще очевиднее, если мы рассмотрим, из чего составляются цены. Сравнивая, например, стоимость производства пшеницы в Англии и России, мы увидим, что в Англии на каждые 100 фун. расходуется не менее

4 руб. 12 коп., в России же издержки на те же 100 фун. доходят только от 1 руб. 68 к. до 2 руб. 28 к.33 Разница выходит громадная, если даже допустить, что цифры для Англии несколько преувеличены. Но отчего так велика этa разница? Разве русским рабочим так мало платят? Их денежная плата, конечно, много ниже, но эта разница исчезает, как только мы переведем ее на продукты, получаемые английскими сельскими рабочими; 5 руб. 76 коп. в неделю представляют то же количество пшеницы в Британии, как и 2 руб. 88 коп., получаемые рабочими в России34, не говоря уже о дороговизне мяса, низкой квартирной плате. Русский рабочий оплачивается тем же количеством растительных продуктов, как и английский. Многие заблуждаются относительно необычайной плодородности русских степей. В то время, как в Англии средний урожай для всей страны от 28 до 32 бушелей с акра, в России урожай от 7 1/2–10 3/4 четв. с десятины (т. е. от 16 до 23 бушелей с акра) считается хорошим, а в среднем он едва достигает 6 четвертей (13 бушелей с акра), даже в той части империи, откуда хлеб вывозится. Кроме того, количество труда, необходимое для обработки пшеницы в России, при отсутствии молотилок, при плохих сохах, которые еле тащат клячи, при недостатке путей сообщения и т. п., несомненно превышает труд, затрачиваемый на производство пшеницы в Западной Европе.

Доставленная на лондонский рынок русская пшеница продавалась в 1887 году по 1 р. 24 коп. за пуд, а по данным, опубликованным в журнале «Mark Lane Express», пуд пшеницы в Англии не мог обойтись дешевле 1 руб. 47 коп., даже при продаже соломы, что не всегда разрешается влaдельцами арендуемой земли. Но одна разница поземельной ренты в России и в Англии уже объясняет эту разницу цен. В пшеничной полосе России, где средняя арендная плата 16 рубл ей за десят. и где с десятины собирают от 60 до 80 пуд. пшеницы, в издержках на производство пуда пшеницы арендная плата составляет от 14–22 коп, тогда как в Англии рента и налоги (по данным в журнале «Mark Lane Express») составляют не менее 51 руб. 84 коп. на каждую десятину засеваемую пшеницей, урожай с которой бывает равен 120 пудам, так что в издержки на производство каждого пуда пшеницы арендная плата входит в виде 40 копеек. Даже если принять ренту и налоги в 30 шиллингов с акра (т. е. 39 руб лей за десятину) и средний урожай в 113 пуд. с десятины, все-таки из продажной цены пуда пшеницы 35 копеек идут в карман землевладельца и государства. Замечу при этом, что если денежная стоимость при выращивании пшеницы в Англии гораздо больше, чем в России при меньшей затрате труда, то это происходит от высоты арендной платы, до которой поднялась рента с 1860 года по 1880 г., вследствие легкой наживы страны от сбыта мануфактурных товаров за границу. Таким образом, главной причиной русской конкуренции в Англии является не бесплодность английской почвы, а ложная земельная политика в Англии.

Арендная плата уменьшилась с 1887 года; но пали и цены на пшеницу. Не следует забывать при этом, что под пшеницу выбирается лучшая земля, и поэтому арендная плата за нее выше средней.

Американская конкуренция заслуживает еще большего внимания. Уже в 1886 и в 1887 году, Шеффле, в Zeitschrift für die gesammte Staatswissenschaft и Quarterly Review, в большой работе о производстве пшеницы на всем земном шаре, а затем ежегодные отчеты американской палаты земледелия и отчеты г. Доджа показали, что плодородие американской почвы было сильно преувеличено. Громадное количество пшеницы, посылаемое Америкой в Европу из своих северо- западных ферм, выращивается на почве, природное плодородие которой не выше и даже часто ниже среднего плодородия неудобренной европейской почвы35. Кассельтонская ферма в Дакоте, дававшая по 71 пуду с десятины, являлась исключением, так как средняя урожайность почвы тех западных штатов, в которых преимущественно выращивается пшеница, не превышает 44–49 пуд., а дальше к западу урожаи падают до 32–36 пудов с десятины. Чтобы найти в Америке почву с урожайностью в 124–162 п., нужно отправиться в старые восточные штаты, где почва создана человеческими руками при помощи удобрения. То же самое можно сказать и относительно скотоводства в Америке. Уже Шеффле писал, что большая часть рогатого скота, значащаяся в переписях Соединенных Штатов, разродится не в прериях, а в стойлах при фермах, — так же, как и в Европе, прерии же доставляют только одну одиннадцатую часть всего американского крупного рогатого скота, 1/5 баранов и 1/21 свиней36. Таким образом, значение «природного плодородия» устраняется, и причины успешной конкуренции надо искать в дешевизне земли и в разумной организации производства в западных штатах, а в восточных — в быстром развитии интенсивного хозяйства.

Способы ведения хозяйства, очевидно, должны меняться сообразно условиям. В обширных прериях Северной Америки, где земля продается от 10 до 50 руб. за десятину, и где пространства в двести и триста квадратных верст могут быть засеяны пшеницей в одном поместье, применялись свои методы культуры, и получались отличные результаты. Земля покупалась, а не арендовалась. Весною пригонялись табуны лошадей, и набирались рабочие; и земля вспахивалась хорошими плугами и засевалась сеялками. Затем осенью агенты собственника или компании обходили на сотни верст кругом постоялые дворы и собирали для жатвы рабочих и бродяг, которыми Европа в избытке снабжала Америку. Целые батальоны людей отправлялись в поля, где и располагались лагерем; лошадей опять пригоняли с гор, и в неделю-две хлеб был сжат, обмолочен, провеян, ссыпан в мешки особыми машинами и отослан на ближайшие элеваторы или прямо на корабли для отправки в Европу. Затем рабочих распускали, оставляя только несколько человек для охраны сараев; лошадей опять угоняли в горы или продавали, и все затихало до весны.

Урожай с каждой десятины получался небольшой, но благодаря усовершенствованным машинам, 300 поденщиц было достаточно для того, чтобы произвести от 2400 до 3000 пуд. пшеницы; другими словами, каждый человек производил в один день всю порцию пшеницы, нужную для его прокормления за весь год (12 п. 30 ф.). Считая же перевозку и помол, выходило, что работа 300 человек в течение одного дня доставляет в Чикаго муку для прокормления 250 человек в течение года. Таким образом 12 1/2 часов работы достаточно, чтобы снабдить одного человека годовой пропорцией муки.

При особых условиях, существовавших на дальнем Западе, этот способ обработки сильно содействовал быстрому увеличению мирового производства пшеницы. Но этим способом нельзя было пользоваться вечно. При такой системе почва скоро истощалась, урожаи падали или случались полные неурожаи; и тогда пришлось прибегнуть к «высокой» культуре, т. е. такой обработке земли, которая стремится получать высокий урожай на ограниченной площади. Так и случилось в Айове, в 1878 году. До этого года штат Айова был одним из главных производителей пшеницы вышеописанным путем. Но почва скоро была истощена, и на пшенице появилась болезнь. В несколько недель пропал почти весь урожай, — с десятины удалось собрать только по 32-40 пуд. плохого хлеба. Тогда большие фермы разбились на мелкие; айовские фермеры после острого, но краткого кризиса (в Америке все совершается быстро) обратились к более усиленной обработке, и в настоящее время маленькие фермы при помощи удобрения и улучшенных способов земледелия успешно соперничают с громадными фермами Дальнего Запада. В 1901 году, когда я пересекал Огайо, я уже видел громадную степь, покрытую небольшими фермами в 50 и 60 десятин и всю усыпанную круглыми американскими ветрянками для накачивания воды и поливки огородов.

Шеффле, Землер, Эгкен и другие писатели много раз указывали на то, что сила «американской конкуренции» не в огромных «мамонтовых» фермах, а в бесчисленных мелких фермах, на которых пшеница выращивается так же, как и в Европе, т. е. при помощи хорошего удобрения, но при лучшей организации работы и сбыта, чем в Европе, и не платя землевладельцу высокой арендной платы, доходящей в Европе до одной трети и даже более всего выручаемого при продаже хлеба. Но только после того, как я сам посетил в 1897 году поселения в роскошных степях Манитобы, а затем в 1901 году проехал по степям Огайо, я понял всю справедливость этих взглядов. Те двадцать или тридцать миллионов пудов пшеницы, которые ежегодно вывозятся из Манитобы, выращиваются почти все на фермах в четверть и пол квадратной мили, т.е. в 62 и 124 десятины каждая. Пахота производится обыкновенным способом, а жатвенные и сноповязальные машины в большинстве случаев покупаются сообща четырьмя фермерами, поселившимися на квадратной миле37.

Молотилки нанимаются на день или два, и фермер везет пшеницу на собственных лошадях к элеватору — или для немедленной продажи, или для хранения в элеваторе, если фермер не особенно нуждается в деньгах и надеется получить более высокую цену через месяц или два.

Словом, в Манитобе особенно поразительно то, что даже при сильной конкуренции фермы средних размеров успешно конкурируют с большими и что наибольший доход приносят вовсе не громадные фермы. Важно и то, что тысячи фермеров выращивают горы пшеницы в канадской провинции Торонто и в восточных штатах, где нет прерий и преобладают мелкие фермы. То же самое видим мы теперь в степных штатах Айова, Огайо, Манитобе и др. «Мамонтовые фермы», в которых социалисты-г осударственники видели идеал будущего, исчезли, и вместо них развелось свыше шести миллионов средних фермеров, пользующихся несомненным достатком и представляющих надежных потребителей для американских фабрик38.

Таким образом сила «американской конкуренции» заключается не в возможности обрабатывать сразу сотни десятин пшеницы, а в системе землевладения, приспособленной к характеру страны, в широко развитом духе товарищества и, наконец, в целом ряде установлений и обычаев, имеющих целью поднять землевладельца и его профессию до того высокого уровня, который неведом в Европе.

В Европе мы не отдаем себе отчета во всем том, что делается в Соединенных Штатах и Канаде в интересах земледелия. В каждом американском Штате, в каждой области Канады существуют опытные фермы, где производятся опыты над новыми сортами пшеницы, овса, ячменя, кормовых трав и плодов; опыты, которые в Европе фермер должен проделывать сам, производятся в Америке на опытных станциях при наилучших научных условиях. Результаты же этих исследований и опытов не только доступны каждому, но их стараются довести до общего сведения всевозможными способами.

Бюллетени всех станций раздаются в сотнях тысяч экземпляров; посещения ферм устраиваются так, чтобы тысячи фермеров могли осмотреть их каждый год и получать разъяснения от специалистов относительно испытанных на ферме новых сортов хлебов, кормовых трав, плодовых деревьев и т. д., получаемых со всего мира из всевозможных климатов и широт. Корреспонденция с фермерами ведется в таких размерах, что, например, опытная ферма в Оттаве отправляет ежегодно 100 000 писем и посылок. Каждый фермер может получать из этой фермы, ничего не платя за пересылку, по 5 фунтов семян различных растений, из которых он на следующий год получает семена на несколько десятин. Наконец, в каждом маленьком и отдаленном округе собираются митинги фермеров, где специальные лекторы, посылаемые отделом земледелия или местными земледельческими обществами, обсуждают с фермерами результаты последнего года по различным отраслям сельского хозяйства, по плодоводству, скотоводству, молочному хозяйству и земледельческой кооперации39. Все это Канада переняла от Соединенных Штатов, где то же самое делается в еще больших, гигантских размерах.

Американское сельское хозяйство, действительно, прекрасно поставлено, но вовсе не благодаря пшеничным полям Дальнего Запада, которые скоро отойдут в область прошлого, а благодаря развитию рационального земледелия и усилиям,

прилагаемым к его развитию. Прочтите, например, описание сельскохозяйственной выставки в маленьком городке Айова, где 70 000 фермеров с семьями живут в палатках целую неделю, изучая, продавая, покупая, наслаждаясь жизнью; вы увидите национальный праздник и почувствуете, что имеете дело с народом, уважающим земледелие. Прочтите также издания опытных станции и их отчеты, которые раздаются всем и каждому, прочитываются и обсуждаются фермерами на митингах; познакомьтесь с трудами и бюллетенями бесчисленных сельскохозяйственных обществ; изучите большие предприятия орошения и, наконец, ознакомьтесь с деятельностью громадных обществ фермеров и их влиянием в Соединенных Штатах, — и вы почувствуете, что американское земледелие — действительная сила, полная жизни, которая не боится конкуренции громадных ферм и не должна, как ребенок, просить покровительства.

Любопытно отметить, что усиленная культура и садоводство применяются в Америке точно так же, как и в Бельгии. Уже в 1880 г. девять штатов, — в числе их четыре южных штата, — покупали на 57 000 000 руб лей искусственного удобрения, а теперь мы узнаем, что удобрение почвы широко распространено и на западе. В штате Айова, где двадцать лет тому назад преобладали «мамонтовые», т.е. хищнические фермы, теперь повсеместно введено травосеяние, которое усердно рекомендовалось айовским сельскохозяйственным институтом и местными сельскохозяйственными газетами. Теперь на сельскохозяйственных конкурсах высшая награда присуждается не громадным хозяйствам, а большой урожайности на малой площади. Так, на недавнем конкурсе первые десять наград были присуждены тем фермам, которые вырастили на десятине от 45–60 четвертей кукурузы. Это показывает, к чему стремятся айовские фермеры. В Миннесоте награды были даны за урожаи от 1 300 до 4 900 пуд. картофеля с десятины, средний же урожай картофеля в Великобритании всего 1 000 пудов.

В Америке также сильно развито и огородничество. В огородах Флориды получаются с десятины урожаи в 200 до 280 четвертей лука, 180 четвертей томатов, 320 четвертой сладкого картофеля и т. д., что свидетельствует о высоком развитии культуры. Так называемые truck farms, т. е. промышленные фермы, или вернее огороды, где выращиваются продукты для отдаленных рынков, уже в 1892 году занимали 148 000 десятин. Фруктовые же сады в окрестностях Норфолька, в Виргинии, были признаны образцовыми профессором Ch. Baltet, а такая похвала имеет большое значение, так как Бальте — сам огородник из образцовых огородов около г. Троа (Troye).

В то время, как в Лондоне платили почти круглый год по 8 коп. за кочан салата, привезенный из Парижа40, в Чикаго и Бостоне находятся заведения, единственные в мире, где салат выращивается в огромных оранжереях при помощи электрического света. При этом не следует забывать, что хотя открытие выращивания при помощи электричества сделано европейцем (Сименсом), но проверено оно было в Корнельском университете, где было доказано рядом опытов, что электрический свет ускоряет рост зеленых частей растения.

Словом, Америка, которая опередила всех в усовершенствовании «экстенсивного» хозяйства, идет теперь во главе всех в хозяйстве «интенсивном», или усиленном. В э той-то способности приспособляться и заключается действительная сила американского соперничества.

Прошло двадцать пять лет с тех пор, как я писал эти строки, в то время, когда сельскохозяйственный кризис, наступивший в Англии вследствие дешевизны американской пшеницы, достиг высшей своей точки, — и с грустью я вижу, что мне приходится оставить эти строки в том виде, в каком они были тогда написаны. Разумеется, я не хочу этим сказать, что бы за это время люди не сделали некоторых успехов в смысле более усиленной обработки земли и лучшего ее использования. Напротив того, в различных местах этого нового издания я указываю на успехи, недавно сделанные в Англии в отдельных отраслях высокой обработки земли, — в плодоводстве, огородничестве, в выращивании плодов и овощей под стеклом, французском огородничестве и птицеводстве, а также на различные меры, принимаемые для улучшения условий транспорта, для распространения кооперации среди арендаторов и в особенности для развития мелкого землевладения.

Но даже принявши во внимание все эти улучшения, к сожалению, приходится признать, что в британском земледелии все еще продолжается тот же упадок, который начался в семидесятых годах прошлого столетия. В то время, как все большие и большие площади земли, некогда бывшей под пашней, остаются необработанными, не замечается соответствующего повышения в разведении скота. Если обратиться к целому ряду книг и журнальных статей, которые за последнее время писались по этому вопросу, то оказывается, что пишущие по этому вопросу единодушно признают необходимость для английского земледелия приспособиться к новым условиям путем основательной реформы во всем его общем укладе; те же писатели вместе с тем признают, что до сих пор было принято очень мало мер в надлежащем направлении, и ни одна из них не проводилась с достаточной энергией. Широкие общественные круги остаются до сих пор равнодушными к нуждам британского земледелия.

Не следует забывать, что конкуренция американской пшеницы произвела такое же расстройство в области сельского хозяйства в большинстве европейских государств — особенно же во Франции и Бельгии. Но в этих двух странах преобразования, необходимые для борьбы с последствиями конкуренции, уже произошли в широких размерах. Как в Бельгии, так и во Франции ввоз американских хлебов послужил новым толчком к более усиленному использованию земли. Всего сильнее сказался этот поворот в Бельгии, где не было сделано попытки охранить земледелие повышением ввозных пошлин, как это сделали во Франции.

Наоборот, пошлины на ввоз пшеницы были уничтожены в Бельгии как раз в то время, когда стала ощущаться американская конкуренция, т. е. между 1870 и 1880 годами.

Падение цен на пшеницу остро ощущалось фермерами не в одной Англии. Во Франции, например, гектолитр пшеницы (почти четыре четверика), продававшийся по 9 руб. в 1871–1875 гг., упал в цене до 7 р. 70 к. в 1881–1885 гг., и до 6 р. 25 к. в 1893 г. Вероятно, то же самое падение цен происходило и в Бельгии, тем более, что там охранительные пошлины были уничтожены. Между

говорит Сибом Раунтри относительно последствий этого понижения цен в своей превосходной книге о земле и труде на ней в Бельгии:

«В течение некоторого времени, — пишет он, — бельгийские сельские хозяева были сильно угнетены этим ударом; но постепенно они стали приспособляться к новым условиям. Обработка земли стала усиленнее, стали все более и более пользоваться кооперацией в различных областях хозяйства и вводили новые отрасли земледелия, особенно разведение скота, а также садовых и огородных продуктов. Земледелец начал понимать ценность искусственых удобр ений и признавать, что наука может ему помочь» (Land and Labour, стр. 147).

Эти слова Раунтри вполне подтверждаются переменой, происшедшей в общем положении бельгийского земледелия, как это видно из официальных статистических данных.

То же самое относится и к Франции. Упомянутое выше падение цен побудило сельских хозяев улучшить свои методы пользования землей. Я уже говорил о быстром распространении земледельческих машин среди французских крестьян за последние двадцать лет; но я должен также упомянуть о столь же замечательном повышении в количестве химического удобрения, употребляемого крестьянами; о быстром развитии земледельческих синдикатов, начиная с 1884 года, когда они более не были запрещены законом; о широком развитии кооперации; о новой организации транспорта в холодильниках или отопленных вагонах для вывоза плодов и цветов; о развитии специальных промышленных культур и т. д. Но особенно нужно упомянуть о высоком развитии садоводства в южной Франции и огородничестве в северной. Все эти нововведения проводились в таком широком масштабе, что приходится признать благодетельное воздействие кризиса, который дал совершенно новый оборот, взятому в целом французскому земледелию.

Что же касается до Англии, то надо сознаться, что улучшения в методах земледелия шли в ней очень медленно, а площадь под посевами продолжала сокращаться. Только вой на и трудность доставки пищи из Америки и Австралии заставили англичан задуматься над безумным их пренебрежением земледелием. В 1916 году правительство назначило комиссию для исследования земледелия в Англии, и мы имеем теперь первую часть доклада этой комиссии41.

К сожалению, выводы комиссии (председатель ее — лорд Сельборн) проникнуты старинным духом крупных земельных собственников- консерваторов, т. е. требованием покровительственных пошлин на ввозимые продукты питания. Только один из ее членов (Мэттью Уоллас) протестовал в «особом мнении» против этих выводов.

Зато в Приложении к докладу комиссии мы находим довольно ценные данные. Здесь даны графики производства пшеницы и цен на нее за сорок пять лет в Англии, и такая же графическая таблица дана для Соединенных Штатов; из нее прекрасно видны как быстро растущее производство пшеницы, так и несравненно медленнее увеличивающийся вывоз; имеются также весьма интересные общие выводы (См. Приложение XXII).

Любопытно также в Приложении к этому докладу предложение г. Фильдинга (C. W. Fielding), дававшего показания по приглашению Комиссии о возможностях земледелия в Англии. Он показывает, как Великобритания и Ирландия могли бы, на своей ныне уже обрабатываемой почве, при ныне обычном среднем урожае в 32 бушеля с акра (144 пуд. с десятины), и по-прежнему оставляя 18 000 000 десят. под лугами и сенокосами, произвести все, что им нужно для прокормления своего населения и потребного ему скота. Не так давно мое утверждение в этом смысле считалось «интересною утопией»; теперь же его поддерживают члены специальной Комиссии после того, как они выслушали показания ряда знающих людей.

Весьма поучительна также работа «Недавнее развитие германского земледелия» Т. Г. Мидльтона, изданная тою же Комиссией42. В ней проводится приблизительно по той же схеме, что и в IV главе этой книги, сравнение между земледелием в Англии и в Германии, и указано, как шло в Германии усиленным ходом за последние двадцать пять лет подразделение крупных хозяйств на мелкие; а также — какие успехи сделаны в земледелии вообще, особенно в мелких хозяйствах. Несколько выдержек из этого доклада читатель найдет в Приложении XXII.

Примечания

1 Оставляю эти строки в том виде, в каком они появились в первом издании этой книги в 1898 году. Первые две задачи уже разрешены.

2 То есть собственно Англии, Уэльса и Шотландии.

3 Почти четверть поверхности Англии (23 процента), две пятых (40 проц.) поверхности Уэльса и три четверти поверхности Шотландии заняты теперь лесами, кустарником, вереском, водой и т. п. Остальное, т. е. 12 408 000 дес., которые обрабатывались в 1890 году (всего 11 875 000 в 1911 году) можно рассматривать как «годную к обработке» поверхность Великобритании.

4 В среднем, под пшеницей в 1853–60 гг. была занята площадь в 1 514 095 десятин, с нее сбор равнялся 19 820 423 четвертям. В 1884–87 гг. под пшеницей было 928 350 десятин, а средний сбор (в хорошем году) достигал 12 740 554 четверти (См. Rothamstead Experiments, проф W. Fream’а, London, 1888, стр. 83). Годовое потребление на человека, согласно исчислению Джона Лоуза, равно 7,83 мерам; эта цифра очень близка к тому, что вывели французские статистики: именно 7,85 мер, и русские (7,85 мер озимого хлеба, преимущественно ржи, и 3,46 мер ярового: гречи, ячменя и пр.).

5 Произошло увеличение на 1 800 000 голов рогатого скота и уменьшение на 4 1/4 миллиона овец (даже на 6 2/3 миллиона, если сравнить 1886 год с 1868), что соответствует увеличению на 1 1/4 милл. единиц скота, так как восемь овец считаются за одну голову рогатого скота. Но с 1860 года очищено было из-под пустырей 1 850 000 десятин; а потому упомянутое увеличение голов скота даже не вполне соответствует этому увеличению «возделываемой» площади: те же 832 500 десятин, которые более не обрабатывались, остались вполне неиспользованными — они были чистым убытком для нации.

6 Из отчета, читанного г. Крофордом в Статистическом Обществе в 1899 году, видно, что Англия ввозит ежегодно 2 800 000 000 пуд. сена и другого корма для своего скота и лошадей. При теперешних улучшенных способах производства 2 1/2 миллиона десятин было бы достаточно, чтобы вырастить этот корм, а другие 2 1/4 миллиона десятин легко могли бы давать всю пшеницу, потребляемую ежегодно в Соединенном Королевстве.

7 В 1895 году ввезено было 17 631 000 пуд. говядины и баранины, 1 065 500 баранов и ягнят и 415 565 голов рогатого скота. С тех пор ввоз сильно возрос и дошел до 41 070 000 пуд. мяса. Вообще, Statesman’s Year-book дает такие цифры: в 1910 г. для домашнего потребления было ввезено на каждого жителя 23 русск. фунта говядины, 15 фун. баранины и 7 фун. других сортов мяса, в придачу к 291 фун. пшеницы, 82 фун. муки, 22 фун. рису и рисовой муки и 12 1/2 фун. масла.

8 Земледельческое население (фермеры и рабочие) в Англии и Уэльсе было: 2 100 000 в 1861 г., 1 383 000 в 1884 г., 1 311 720 в 1891 г. и всего 6 152 500 (включая рыбаков) в 1901.

9 Известного писателя по земледелию.

10 Вблизи маленькой деревушки, на южном берегу Девоншира, где я провел два лета, находились: одна ферма, в 137 десятин, с 4 рабочими и 2 мальчиками; другая — около 111 десятин, с 2 рабочими и 2 мальчиками; третья — в 296 десятин, с 5 рабочими и, вероятно, столькими же мальчиками. Оказывается, что в этой местности вопрос об обработке земли с наименьшею затратою труда был решен очень просто: две трети ее совсем не обрабатывались. Должен прибавить, что за последние три-четыре года перед войн ой дело изменилось. В южном Девоншире начали, наконец, заводить интенсивное огородничество.

11 Christopher Turnor, «Land Problems and National Welfare», Лондон, 1911.

12 Ridder Haggard, «Rural England», два объемистых тома, Лондон, 1902.

13 См. например, Райдера Хаггарда, Rural Denmark and it's Lessons, Лондон, 1911, стр. 188–212.

14 “The Rothamstead Experiments”, 1888, by Professor W. Fream, стр. 35. Прибавлю также, что г. Холл (Hall), который много годы заведовал ротамстэдской Опытной фермой, утверждает на основании многолетнего опыта, что выращивать пшеницу в Англии выгоднее, чем выкармливать скот. То же самое многие опытные фермеры подтвердили Райдеру Хаггарду во время его обширного исследования, не по книгам, а на места. На многих страницах его «Rural England» упоминаются высокие урожаи, до 252 пудов с десятины, полученные в разных местностях Англии.

15 Цифры для этих вычислений взяты мною из Данных о Земледелии Земледельческого Бюро (“Board of Agriculture”) и Земледельческой статистики за 1910 г., т. XLVI, ч. 1.
вся площадь Великобритании 21 017 110 (десятин)
негодная к обработке годная к 9 123 120 (8 661 600 в 1895 г.)
обработке из неё под 11 894 000
посевами из неё же по 5 427 500
пастбищами 6 463 500

16 Из 2 606 846 дес., бывших под посевами, 669 375 дес. было под пшеницей, на 71 000 дес. (меньше, чем в 1899 г.), 639 610 дес. под ячменем, и 1 117 760 дес. под овсом, около 111 000 дес. под бобовыми растениями и около 19 200 дес. под рожью и гречихой. От 200 000 до 12 000 дес. шло под картофелем. Площадь под клевером и вообще льняными травами регулярно уменьшалась с 1898 г., когда она доходила до 1 817 000 десятин. Только с каждых 52 десятин из этих 308 получается сено, остальные остаются под выгонами и пастбищами.

17 В 135–148 пуд. только средний вывод; в хороших же фермах получают и по 160, а в лучших по 225 пудов. Площадь же под пшеницей гораздо больше по отношению к общей территории, чем в Англии. Она были равна в 1910 году 6 186 000 дес., а вообще под злаками было 12 574 400 дес., причем вся «удобная» земля покрывает 33 458 000 дес.; общая же поверхность Франции равна 48 450 000 дес. — О земледелии во Франции см. Lecouteux, «Le ble, sa culture extensive et intensive»,1883; Risler, «Physiologie et culture du ble», 1886; Boitet, «Herbages et prairies naturelles», 1885; Baudrillart, «Les populations agricoles de la Normandie», 1880; Grandeau, «La production agricole en France», и «L’agriculture et les institutions agricoles du monde au commencement du vingtieme siecle»; P. Compain, «Prairies et paturages»; A. Clement, «Agriculture moderne», 1906; Auge Laribe, «L’evolution de la France agricole», 1912, последнее издание книги Leonce de Lavergne и т. д.

18 Вывоз из Франции в 1910 году (средний год) достигал: вина на 89 120 000 руб., водки и спирта на 21 600 000 руб., сыра, масла и сахара на 45 600 000 руб. В Англию Франция продала в том же году вина на сумму 21 630 000 руб., сахара рафинада на 10 130 000 руб., масла на 21 160 000 руб., яиц на 4 000 000 руб. — и все собственного производства. Кроме того, мануфактурных произведений из шелка, шерсти и бумаги — на сумму 122 070 000 руб. Вывоз из Алжира не входит в эти цифры.

19 Каждая тысяча десятин французской территории распределена следующим образом: 309 десятин занято лесами, зарослью (176), общественными пастбищами, постройками, горами и т. д., а 621 десятина считаются годными к обработке. Из каждых 691 десятин годной к обработке земли 130 заняты лугами (многие из них в настоящее время снабжены орошением), 260 под злаками (из них 128 под пшеницей и 26 под пшеницей, смешанной с рожью), 83 под садами, кормовыми травами и промышленными растениями, 33 под виноградниками, а остальное — под пастбищами и паром.

Что касается скота, то в 1910 г. в Великобритании было 7 037 300 голов рогатого скота (включая около 1 400 000 телят моложе года), что составляет 59 голов на каждые 100 десятин годной к обработке площади, и 27 103 000 баранов т. е. 228 баранов на 100 десятин). — Во Франции мы находим в том же году 14 297 600 голов рогатого скота (52 головы крупного скота на каждые 100 десятин годной к обработке земли) и только 17 357 600 баранов (52 барана на те же 100 десятин). Другими словами, количество крупного рогатого скота мало разнится в обеих странах (59 и 43 головы на каждые 100 десятин), и разница в пользу Англии только в количестве баранов (в Англии 228, а во Франции 52). Не следует при этом забывать, что в Англию ввозится очень много сена, жмыхов и овса, и что каждая голова скота, который питается привозным кормом, соответствует восьми овцам, которые питаются домашним кормом. Количество лошадей в обеих странах почти одинаково по отношению к площади «удобной» территории. рис. 2.

20 Из каждой тысячи десятин всей территории 673 годны к обработке, а 327 считаются негодными, и часть из них теперь засаживают лесами. Из 673 «удобных» десятин, 273 находятся под хлебными растениями и из них 61 засеиваются чистой пшеницей, 114 смесью на 2/3 из пшеницы и 1/3 ржи (ее называют méteil) или же чистой рожью, а 98 — другими злаками; 18 дес. идут под картофель, 45 — под корнеплодные и 281 — под различные промышленные культуры (свекловица для сахара, маслянистые растения и т. п.); 27 дес. находятся под садами, огородами и парками, 177 — под лесами, и 57 бывают под паром. Но зато на 65 дес. из 1000 собирают вторую жатву: морковь, брюкву и т. д.

21 Annuaire Statistique de la Belgique pour, 1910. Bruxelles, 1911.

В превосходной книге Сибома Роунтри (Seebohm Rowntree), «Земля и Труд: Уроки Бельгии» читатель найдет полные сведения о бельгийском земледелии, основанные как на личном знакомстве автора, так и на всех статистических данных.

22 Land and Labour: Labour from Belgium, pp. 178, 179.

23 Взяв общее количество лошадей, крупного и мелкого рогатого скота и считая 8 баранов эквивалентными одной голове крупного рогатого скота, мы видим, что в Бельгии приходится 65 голов на 100 десятин всей территории, а в Англии 54. Если же мы возьмем только рогатый скот, разница будет еще больше, так как в Бельгии приходится 77 голов на 100 обработанных десятин, а в Великобритании 32. Annuaire Statistique de la Belgique, 1910, стр. 302 определяет ценность годового производства бельгийского скотоводства и птицеводства в 660 400 000 руб., включая молоко (40 000 000 р.), птицу (16 000 000 р.) и яйца 14 000 000 р.). рис. 3.

24 За последние годы перед войной с ним соперничало, как известно, масло сибирских маслодельных артелей.

25 Силосом называют сухую яму, в которую складывают траву.

26 Так как на одну голову рогатого скота требуется ежегодно

9 000 ф. сена, то из нижеследующих цифр (заимствованных из книги Toubeau «Répartition métrique de impôts») видно, сколько получается его в настоящее время при обычной и при усиленной культуре:

Тип угодий Сбор десятины (фунты) Сухое сено (фунты) Количество скота (с 100 десятин)
Пастбища 103 950 172 800 172 800
Неорошенные луга 314 000 3 140 6 280
Клевер (сбор 2 раза) 12 560 27 000 48 600
Шведская репа 56 700 81 000 35
Рейграс 70 140 291
Свекла при высш. обработке 486 567 781
Кукуруза в силосе - - -

27 Я видел термосифоны в употреблении Уорзинге, большом, недавно развившемся центре огородничества возле Брайтона. Огородники вполне довольны ими, хотя главным образом огородничество и плодоводство ведутся здесь под стеклом, в оранжереях. Относительно стоимости согревания почвы могу упомянуть опыты И. Менера, описанные в журнале «Gartenflora», № 16 и 17, 1906 г. Менер говорит, что расход совсем мал, по сравнению с результатами, получаемыми благодаря увеличению ценности урожая. Расходуя 2 500 руб. на морген [земельная мера в Западной Европе, использовавшаяся в начале XX века — прим. ред.] на установку и 250 руб. каждую весну на топку, он нашел, что ценность сбора (ранних овощей) ежегодно увеличивалась на 2 500 руб. (Отчет представленный Германскому Обществу Сельского Хозяйства).

28 Переносная почва — не последнее слово земледелия: последнее открытие заключается в поливке почвы жидкостью, содержащею в себе специальные микробы. Известно, что одно химическое удобрение без органического нередко бывает недостаточным, и недавно было открыто, что известные микробы в почве являются необходимым условием роста растений, вследствие чего и возникла мысль о посеве этих полезных микробов, которые, быстро развиваясь в почве, делают ее более плодородной. Мы, конечно, скоро узнаем подробнее об этом новом методе, который изучается в широком размере в Германии для того, чтобы обращать торфяные болота и бесплодную землю в богатые луга и поля.

29 Ponce, «La culture maraîchère», 1869; Gressent, «Le potager moderne», Париж, 1886 (особенно рекомендую эту книгу, в высшей степени полезную для начинающих — говорю по опыту); Courtois Gérard, «Manuel pratique de culture maraîchère», 1863; бельгийского профессора L. G. Gillekenn «Cours pratique de culture maraîchère», 7-е издание, Брюссель, 1905, и друг. Vilmorin, «Le bon jardinier» (almanac). Много прекрасных примеров производительности почвы можно найти в интересном сочинении A. Toubeau, «La Répartition métrique des impôts», 2 т. 1880; я не называю несколько очень хороших английских руководств, но должен сказать, что и в Англии огородничество достигло очень высоких результатов, особенно за последние 20 или 25 лет. В эти годы, отчасти по инициативе Ившемских огородников, заинтересованных мною в парижском огородничестве, введена была французская система, особенно при помощи стеклянных колоколов и парников, специально для этого приглашенным ими французом- огородником. Небольшая книга Томаса Смита «French Gardening» («Французское Огородничество»)

Лондон, Utopia Press, 1909, содержит результат годового наблюдения работы французского огородника, специально приглашенного в Англию нашим приятелем, покойным Фельсом (Joseph Fels), а потому полна практических указаний и данных относительно стоимости производства и цены получаемых продуктов. Другая книга того же автора, «Производство с выгодой овощей огородниками- владельцами маленьких участков и другими» («The Profitable Culture of Vegetables for Market Gardeners, Small Holders, and Others»), London (Green), 1911, подробно разбирает, как обыкновенные способы огородничества, так и усиленное французское огородничество.

30 Manuel pratique de culture maraîchère, by Courtois Gérard, 4th edit., 1863.

31 Во Франции и Бельгии уже имеются лаборатории, где анализы семян и удобрений производятся даром в общественных лабораториях. Открываемая этими лабораториями подделка удобрений превосходит все, что только можно вообразить: удобрительные туки, содержащие в себе только пятую часть предполагаемых в них питательных веществ, попадаются весьма часто; даже товар, содержащий в себе только вредные части и никаких питательных веществ, поставлялся почтенными фирмами. С семенами дело стоит еще хуже. В Гентскую лабораторию поступали образцы травяных семян, содержащих 20% вредных трав, или 20% окрашенного песку, или даже 10% ядовитых трав.

32 Несколько лет тому назад один из моих друзей, живший в окрестностях Лондона, получал масло из Баварии по почте. 11 фунтов масла обходились ему 5 руб. 50 коп. (включая почтовый расход в 1 руб.). Масло несравненно низшего качества, содержавшее около 10% воды, продавалось в то же время в Лондоне по 72 коп. за фунт.

33 Цифры для вычисления стоимости производства пшеницы в Англии даны Mark Lane Express. Их можно найти в удобопон

W. G. Bear, «The British Farmer and his Competitors» (London 1888). Исследования такого же рода, сделанные русскими земствами, собраны и обработаны в «Вестнике промышленности», № 49, 1887 г.

34 Из подробных отчетов Департамента земледелия за 1885 г. видно, что средняя заработная плата полевого рабочего в средней России в ту пору была от 1 руб. до 1 р. 80 к. в неделю; в хлебородной же полосе около 3 руб. 30 к. С 1885 г. заработная плата в обеих странах повышалась. В 1896 г. средняя заработная плата английского сельского рабочего определялась в 6 р. 52 к.

35 Пятьдесят пять лет тому назад L. de Lavergne уже обратил внимание на то, что главными покупателями гуано являются Соединенные Штаты: в 1854 г. его было ввезено в Америку столько же, сколько в Великобританию, и в Соединенных Штатах имелось, кроме того, 62 завода для фабрикации гуано, доставлявших в шестнадцать раз более гуано, чем его ввозилось.

36 См. J. R. Dodge. Farm and Factory, New York, 1884.

37 В Канаде, как это было вначале в Соединенных Штатах, вся земля, предназначаемая для переселенцев, разделена по меридиану и по градусам широты, как шахматная доска, на квадратные мили. Квадрат и восемь миль ширины и длины составляет волость (Township), и в нем два квадрата, по одной квадратной миле каждый, идут на содержание школ. Каждая квадратная миля разделена на четыре квадрата, и каждому переселенцу дается бесплатно из казенных земель четверть квадратной мили, т. е. 62 десятины, с условием, что через столько-то лет он должен распахать 20 десятин.

38 См. мои Письма о текущих событиях. М. 1918

39 Добавочные сведения по этому предмету читатель можно найти в моих статьях в англ. журнале Nineteenth Century за октябрь 1897 и январь 1898 г. («Некоторые богатства Канады» и «Современная Наука»), а также в упомянутых уже Письмах о Текущих Событиях. Годовые Отчеты канадских Опытных Ферм (Experimental Farms’ Reports) за 1909 г. говорят, что средним числом рассылается ежегодно 38 000 таких пакетов с семенами, и что более 38 000 фермеров уже прислали ферме отчеты о своих опытах над полученными семенами разных сортов пшеницы, ячменя и овса. Я вполне разделяю мнение моего приятеля д-ра Вил. Саундерса, что путем улучшения семян, достигаемого такой рассылкой, удалось значительно повысить (почти на одну треть) урожайность в Канаде.

40 За последние годы перед вой ной, с развитием местного огородничества в Англии, цены на свежие овощи понизились почти вдвое.

41 Part I of the Report of the Agricultural Policy Sub- Committee, appointed in August, 1916, to consider and report upon the

Methods of effecting an Increase in the Home-grown Food Supplies, London (Stationery Office), 1917. (Парламентские издания, № Cd. 8506, цена 3 пенса).

42 The Recent Development of German Agriculture by T. H. Middleton; правительственное издание, № Cd. 8305, Лондон (Stationery Office), 1916, цена 4 пенса.