Тюрьмы – преступление и социальный провал

1907, источник: здесь.

В 1849 году Федор Достоевский написал на стене своей тюремной камеры рассказ «Поп и черт»:

«– Здравствуй, толстый поп, – сказал черт попу. – Зачем ты врал этим бедным одураченным людям? О каких адовых муках ты им говорил? Ты не знаешь, что они уже на земле испытывают адовы муки? Ты не знаешь, что и ты сам и земные власти – мои представители на земле? Это ты заставляешь их здесь терпеть адовы муки, которыми грозишь им на том свете. Ты об этом не знал? Тогда пойдем со мной!

Черт схватил попа за шкирку, высоко поднял и принес на литейный завод. Там поп увидел, как взад и вперед сновали рабочие и трудились в ужасающей жаре. Очень скоро тяжелый спертый воздух и жар подействовали на попа. Со слезами на глазах он стал умолять черта:

– Забери меня отсюда! Пусти! Дай мне выйти из этого ада.

– Эй, приятель! Мне надо показать тебе еще много других мест.

Черт снова схватил попа и потащил в помещичье именье. Здесь поп увидел молотивших хлеб крестьян. Пыль и жар были невыносимы. Надсмотрщик ходил с кнутом и нещадно бил всякого, кто падал на землю от усталости и голода.

Дальше черт показал попу жалкие избы, где жили крестьяне со своими семьями, – грязные, холодные, дымные, смрадные норы. Черт ухмыльнулся и указал на царящие вокруг нищету и страдания.

– Что, мало? – спросил он. Казалось, даже ему, черту, жаль этих несчастных.

Благочестивый слуга Всевышнего не мог этого вынести, воздел руки к небу и взмолился:

– Отпусти меня. Да, да, это ад на земле!

– Ага, видишь! А ты говоришь им о другом аде. Ты терзаешь их духовно, терзаешь до смерти, когда они почти уже умерли физически. Пойдем, я покажу тебе еще один ад, – еще один, самый ужасный ад!

Он привел его в тюрьму и показал каземат с душным спертым воздухом, где на полу валялись больные, ослабшие, потерявшие всякую энергию тени людей, покрытые паразитами, пожиравшими их несчастные, голые, исхудалые тела.

– Снимай шелковую рясу, – сказал черт попу, – надевай на ноги тяжелые цепи, что носят эти несчастные, ложись на холодный, грязный пол, – и расскажи им об аде, который ожидает их в будущем.

– Нет, нет, – сказал поп, – я не могу представить себе ничего хуже этого. Умоляю тебя, забери меня отсюда.

– Да, это ад. Хуже этого ада ничего быть не может. Ты этого не знал? Не знал, что эти мужчины и женщины, которых ты пугал картиной будущего ада, уже пребывают в аду, еще до своей смерти?»

Рассказ написан в темной России на стене одной из самых ужасных тюрем. Но кто может отрицать, что то же самое в равной степени относится и к настоящему времени, и к американским тюрьмам?

Со всеми нашими хвалеными реформами, нашими великими социальными изменениями и нашими далекоидущими открытиями людей продолжают отправлять в худший из адов, где их оскорбляют, унижают и мучают, чтобы общество могло быть «защищено» от фантомов, которое само и породило.

Тюрьма – защита общества? Какому чудовищному уму пришла такая идея? С таким же успехом можно сказать, что широкое распространение инфекции может способствовать здоровью.

После восемнадцати месяцев ужаса в английской тюрьме Оскар Уайльд подарил миру свой великий шедевр «Баллада Рэдингской тюрьмы»:

Ведь подлость, как гнилой сорняк,
В тюрьме пышней цветет,
А добродетель – коль была —
И чахнет, и гниет,
Здесь Безысходность – зоркий Страж
У Мук тугих ворот[1].

Общество продлевает существование этой отравленной почвы, не понимая, что из нее не может вырасти ничего, кроме самых ядовитых плодов.

Сегодня мы тратим 3 500 000 долларов в день, 1 000 095 000 долларов в год на содержание тюремных учреждений, и это в демократической стране, – сумма, почти равная совокупному производству пшеницы, оцениваемому в 750 000 000 долларов, и добыче угля, оцениваемому в 350 000 000 долларов США. Профессор Бушнелл из Вашингтона, округ Колумбия, оценивает стоимость тюрем в 6 000 000 000 долларов в год, а доктор Дж. Фрэнк Лидстон, выдающийся американский писатель о преступлениях, называет разумную цифру в 5 000 000 000 долларов в год. Такие неслыханные расходы ради содержания огромных армий людей в клетках, как диких зверей![2]

И тем не менее преступность растет. Так, мы узнаем, что сегодня в Америке на каждый миллион населения приходится в четыре с половиной раза больше преступлений, чем двадцать лет назад.

Самое ужасное в том, что наше национальное преступление – это убийство, а не грабеж, растрата или изнасилование, как на Юге. Лондон в пять раз больше Чикаго, однако в последнем городе ежегодно совершается сто восемнадцать убийств, а в Лондоне – только двадцать. Чикаго также не лидер по преступности, он только седьмой в списке, который возглавляют четыре южных города, а также Сан-Франциско и Лос-Анджелес. Ввиду такого ужасного положения дел кажется смешным болтать о защите, которую общество получает от своих тюрем.

Дюжинный ум медленно постигает истину, но, когда наиболее тщательно организованное, централизованное учреждение, щедро содержащееся за общенациональный счет, доказывает полную общественную несостоятельность, самые тупые должны начать сомневаться в его праве на существование. Прошли те времена, когда мы могли довольствоваться нашей социальной тканью только потому, что она «предопределена божественным правом» или величием закона.

Широкие тюремные расследования, агитация и просвещение последних лет убедительно доказывают, что люди учатся копаться в самом дне общества, вплоть до причин страшного несоответствия между общественной и личной жизнью.

Почему же тогда тюрьмы – общественное преступление и провал? Чтобы ответить на этот жизненно важный вопрос, нам надлежит разобраться в природе и причине преступлений, в методах, применяемых для борьбы с ними, и последствиях, которые эти методы производят ради избавления общества от проклятия и ужаса преступлений.

Прежде всего, о природе преступлений.

Хэвлок Эллис делит преступления на четыре разряда: политические, по страсти, по невменяемости и по случайности. Он говорит, что политический преступник – жертва попытки более или менее деспотического правительства сохранить собственную власть. Он не обязательно виновен в антиобщественном правонарушении, он просто пытается свергнуть определенный политический порядок, который сам по себе может быть антиобщественным. Эта истина признана во всем мире, за исключением Америки, где до сих пор господствует глупое представление о том, что при демократии нет места политическим преступникам. И все же Джон Браун был политическим преступником, как и чикагские анархисты и любой стачечник. Следовательно, говорит Хэвлок Эллис, политический преступник нашего времени или места может оказаться героем, мучеником, святым другой эпохи. Лом-брозо называет политического преступника истинным предвестником движения человечества вперед.

«Преступник по страсти – это обычно человек из благополучной семьи и честной жизни, под давлением какого-то великого незаслуженного зла сам восстановил в отношении себя справедливость»[3].

Мистер Хью К. Уир в «Угрозе полиции» приводит дело Джима Флаэрти, преступника по страсти, который вместо спасения обществом превратился в пьяницу и рецидивиста, разоренного и нищего, и в результате пострадала семья.

Более жалкий тип – Арчи, жертва из романа Бренда Уитлока «Нарушение равновесия», величайшего американского разоблачения процесса зарождения преступности. Арчи даже больше, чем Флаэрти, доведен до преступления и смерти жестокой бесчеловечностью окружения и беспринципным преследованием правоохранительной машины. Арчи и Флаэрти – лишь два примера из многих тысяч, демонстрирующие, как юридические аспекты преступности и методы борьбы с ней способствуют возникновению болезни, подрывающей всю нашу социальную жизнь.

«Преступник по невменяемости на самом деле может считаться преступником не больше, чем ребенок, поскольку он находится в том же состоянии, что и младенец или животное»[4].

Закон уже признает это, но только в редких случаях самого вопиющего характера или когда благосостояние обвиняемого позволяет ему воспользоваться роскошью преступления по невменяемости. Стало довольно модно быть жертвой паранойи. Но в целом «самодержавие закона» по-прежнему продолжает со всей суровостью своей власти наказывать невменяемых преступников. Так, мистер Эллис цитирует статистику доктора Рихтера, показывающую, что в Германии сто шесть сумасшедших из ста сорока четырех невменяемых преступников были приговорены к суровому наказанию.

Случайные преступники «представляют, безусловно, самый большой класс наших заключенных, а следовательно, представляют наибольшую угрозу общественному благополучию». Какая причина заставляет огромную армию представителей человеческого рода совершать преступления, предпочитая отвратительную жизнь в тюремных стенах жизни на воле? Конечно, эта причина должна быть железным хозяином, который не оставляет своим жертвам пути к бегству, ибо самый развращенный человек любит свободу.

Эта страшная сила обусловлена нашим жестоким социальным и экономическим устройством. Я не думаю отрицать порождающие преступность биологические, физиологические или психологические факторы, но едва ли найдется продвинутый криминалист, который не признал бы, что социальные и экономические воздействия – это самые безжалостные, самые ядовитые микробы преступности. Допустим даже, что существуют врожденные преступные наклонности, тем не менее верно, что эти наклонности находят богатую пищу в нашем социальном окружении.

Существует тесная связь, утверждает Хэвлок Эллис, между преступлениями против личности и ценами на алкоголь, между преступлениями против собственности и ценами на пшеницу. Он цитирует Кетле и Лакассана, первый из них рассматривал общество как готовящее преступление, а преступника как инструмент, его совершающий. Второй считает, что «среда культивирования преступности – социальная среда, а преступник – это микроб, элемент, обретающий значимость только тогда, когда находит среду, позволяющую ему дойти до кондиции, в каждом обществе есть преступники, которых оно заслуживает»[5]. Самый «благополучный» индустриальный период лишает рабочего возможности зарабатывать достаточно, чтобы поддерживать здоровье и бодрость. А поскольку благополучие – состояние в лучшем случае воображаемое, то к сонму безработных постоянно добавляются тысячи людей. Эта огромная армия бродит с востока на запад, с юга на север в поисках работы или еды, и все, что они находят, – это работный дом или трущобы. Те, у кого осталась искра самоуважения, предпочитают открытое неповиновение, предпочитают преступление изнуряющему, униженному положению бедности.

По оценке Эдварда Карпентера, пять шестых уголовных преступлений состоят в том или ином нарушении прав собственности, но это слишком заниженная цифра. Тщательное расследование покажет, что девять преступлений из десяти прямо или косвенно связаны с нашими экономическими и социальными беззакониями, с нашей системой безжалостной эксплуатации и грабежа. Нет такого глупого преступника, который не признал бы этот ужасный факт, хотя и не смог бы объяснить его.

Сборник криминальной философии, составленный Хэвлоком Эллисом, Ломброзо и другими выдающимися людьми, показывает, что преступник слишком остро чувствует, что именно общество толкает его на преступление. Один миланский вор сказал Ломброзо: «Я не граблю, я просто беру у богатых лишнее, кроме того, разве адвокаты и торговцы не грабят?» Убийца писал: «Зная, что три четверти общественных добродетелей – это трусливые пороки, я подумал, что открытое нападение на богатого человека будет честнее осмотрительного сочетания мошеннических действий». Другой написал: «Меня посадили за кражу полудюжины яиц. Министры, ворующие миллионы, получают почести. Бедная Италия!» Образованный каторжник сказал мистеру Дэвитту: «Законы общества созданы для того, чтобы сохранить власть за богатыми, тем самым лишив большую часть человечества его прав и возможностей. Почему они должны наказывать меня за то, что я брал примерно такими же средствами у тех, кто взял больше, чем имел право?» Тот же человек добавил: «Религия лишает душу независимости, патриотизм – это глупое преклонение перед миром, ради которого благополучие и покой жителей принесены в жертву теми, кто на этом наживался, в то время как законы страны, сдерживая естественные желания, вели войну с явным духом закона наших существ. По сравнению с этим, – заключил он, – воровство – это благородное занятие»[6].

Воистину, в этих словах куда больше мудрости и правды, чем во всех юридических и моральных книгах общества.

Если микробы преступности – это экономические, политические, моральные и физические факторы, как общество противостоит ситуации?

Методы борьбы с преступностью, несомненно, претерпели ряд изменений, но главным образом в теоретическом смысле. На практике общество сохранило первобытный мотив в отношениях с преступником, то есть месть. Оно также усвоило теологическую идею, а именно наказание, в то время как законные и «цивилизованные» методы заключаются в сдерживании или терроре и реформах. Вскоре мы увидим, что все четыре способа полностью провалились и сегодня мы не ближе к решению, чем в темные века.

Естественный импульс первобытного человека нанести ответный удар, отомстить за обиду устарел. Вместо этого цивилизованный человек, лишенный мужества и отваги, возложил на организованную машину обязанность отомстить за свои обиды, глупо полагая, что государство имеет право вершить то, на что у него больше нет ни мужества, ни последовательности. «Верховенство закона» – вещь разумная, оно не опустится от примитивных инстинктов. Его миссия носит «более высокий» характер. Правда, оно до сих пор пронизано теологическим беспорядком, который провозглашает наказание средством очищения, или опосредованным искуплением греха. Однако юридически и социально закон предусматривает наказание не только как причинение боли преступнику, но и как устрашающее воздействие на других.

Какова же реальная основа наказания? Представление о свободе воли, представление о том, что человек всегда свободный деятель добра или зла, если он выбирает последнее, его нужно заставить заплатить цену. Хотя эта теория давно опровергнута и выброшена на свалку, она продолжает ежедневно применяться всей государственной машиной, превращая ее в самого жестокого и беспощадного мучителя человеческой жизни. Единственной причиной ее сохранения остается еще более жестокое представление о том, что чем шире распространяется страх наказания, тем надежнее его превентивный эффект.

Общество применяет самые радикальные методы борьбы с социальным обидчиком. Почему они не сдерживают? Хотя в Америке предполагается, что человек считается невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана, правовые институты, полиция продолжают насаждать террор, производя неизбирательные аресты, избивая руками, ногами и дубинками, запугивая людей, применяя варварские допросы с пристрастием, держа несчастных жертв в удушливых и грязных полицейских участках под присмотром еще грязнее ругающихся охранников. Тем не менее преступления быстро множатся, и общество за это платит. С другой стороны, ни для кого не секрет, что, когда несчастный гражданин отдан на полную «милость» закона и ради безопасности запрятан в худшем из адов, начинается его настоящая голгофа. Лишенный прав человека, низведенный до простого автомата без воли и чувств, полностью зависящий от милости жестоких смотрителей, он ежедневно подвергается процессу дегуманизации, по сравнению с которым месть дикаря была бы детской игрой.

В Соединенных Штатах нет ни одного пенитенциарного учреждения или исправительного учреждения, где людей не пытали бы, «чтобы сделать их лучше», деревянной или резиновой дубинкой, смирительной рубашкой, ледяной водой, электротоком, одиночным заключением и голодом. В этих учреждениях воля заключенного сломлена, душа унижена, дух подавлен мертвенным однообразием и рутиной тюремной жизни. В Огайо, Иллинойсе, Пенсильвании, Миссури и на Юге эти ужасы стали настолько вопиющими, что дошли до внешнего мира, в то время как в большинстве других тюрем по-прежнему преобладают те же христианские методы. Но тюремные стены редко пропускают мучительные крики жертв – тюремные стены толсты, они приглушают звук. Общество могло бы с большей безопасностью отменить сразу все тюрьмы, чем надеяться на защиту от этих камер ужасов XX века.

Год за годом врата адской тюрьмы возвращают в мир исхудавшую, уродливую, безвольную, потерпевшую крушение человеческую команду с каиновой печатью на лбу, разбитыми надеждами, извращенными естественными наклонностями. Не встречая на воле ничего, кроме голода и бесчеловечности, эти жертвы вскоре снова погружаются в преступный мир как единственную возможность существования. Нет ничего необычного встретить мужчин и женщин, которые провели половину жизни – нет, почти все свое существование – в тюрьме. Я знаю женщину на острове Блэкуэлл, которая входила и выходила тридцать восемь раз, а от друга я узнаю, что семнадцатилетний мальчик, о котором он заботился в тюрьме Питтсбурга, никогда не знал, что такое свобода. Жизненный путь этого мальчика шел из исправительного учреждения в тюрьму, пока, сломленный телом, он не умер, пав жертвой социальной мести. Этот личный опыт подтверждается обширными данными, дающими неопровержимые доказательства полной бесполезности тюрем как средства сдерживания или исправления.

Некоторые действующие из лучших побуждений люди работают сейчас над новым направлением в тюремном деле, которое предполагает воссоздание, возрождение человека, предоставление ему возможности снова стать членом общества. Как ни похвально это стремление, боюсь, что не следует возлагать надежды на новое вино, налитое в старые меха. Только полная перестройка общества избавит человечество от язвы преступности. Все же если пока допустить паллиативы, можно пытаться улучшать наши тюремные заведения. Но прежде всего необходимо возродить общественную совесть, которая находится в жалком состоянии. Общество должно пробудиться, сознать, что преступление есть лишь вопрос степени, что мы все носим в себе зародыши преступления в большей или меньшей степени в зависимости от нашей умственной, физической и общественной ситуации, отдельный преступник – только отражение тенденций всего общества.

Когда пробудится общественная совесть, то люди, вероятно, откажутся от «чести» быть борзой закона. Человек перестанет преследовать, презирать преступника или не доверять ему и даст ему возможность жить и дышать среди своих друзей. Учреждения, конечно, не сразу поддадутся новому течению, – они холодны, непроницаемы и жестоки, однако, наверное, будет возможно избавить тюремные жертвы от жестокостей начальства, стражи и надсмотрщиков. Общественное мнение – могучее оружие, и тюремщики его боятся. Их можно научить быть хоть немного вежливее, – в особенности когда они поймут, что от этого будет зависеть вся их служба.

Но самый важный шаг – это требование для заключенного права на работу в тюрьме с некоторой денежной компенсацией, которая позволила бы ему немного отложить на день своего освобождения, начало новой жизни.

Почти смешно надеяться на многое от нынешнего общества, когда мы видим, что трудящиеся, сами наемные рабы, возражают против труда заключенных. Я не буду вдаваться в жестокость этого возражения, а просто рассмотрю его неосуществимость. Начнем с того, что оппозиция, до сегодняшнего дня развернутая организованным трудом, была направлена против ветряных мельниц. Заключенные работали всегда, их эксплуататор – исключительно государство, даже если грабителем организованной рабочей силы выступает индивидуальный работодатель. Штаты либо назначили осужденных работать на правительство, либо отдавали их труд на откуп частным лицам. Последний план реализуют двадцать девять штатов. Федеральное правительство и семнадцать штатов, как и ведущие страны Европы, от него отказались, поскольку это приводит к ужасному переутомлению и жестокому обращению с заключенными, а также к бесконечному мошенничеству.

Род-Айленд, штат, в котором правит Олдрич, представляет собой, пожалуй, наихудший пример. По пятилетнему контракту от 7 июля 1906 года, с возможной пролонгацией еще на пять лет по желанию частных подрядчиков, труд заключенных тюрьмы Род-Айленда и тюрьмы округа Провиденс продается компании «Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг» за ничтожную сумму менее 25 центов в день на человека. В действительности эта компания представляет собой гигантский трест тюремного труда, поскольку она также предоставляет во временное пользование труд заключенных из исправительных учреждений Коннектикута, Мичигана, Индианы, Небраски и Южной Дакоты, а также исправительных учреждений Нью-Джерси, Индианы, Иллинойса и Висконсина, всего одиннадцати учреждений.

«О чудовищности взяточничества по контракту в Род-Айленде можно судить по тому факту, что эта же компания в Небраске платит за труд заключенного 62½ цента в день, а Теннесси, например, от „Грэй-Дадли хардвэр компани“ получает за труд заключенного 1,10 доллара в день. Штат Миссури получает 70 центов в день от компании „Стар Дженерал мануфэкчуринг“. Западная Вирджиния от компании „Крафт мануфэкчуринг“ – 65 центов в день, а Мэриленд от производителя рубашек „Оппенгейм, Оберндорф энд компани“ – 55 центов в день. Сама разница в ценах указывает на огромное взяточничество. Например, компания „Релаенс-Стерлинг мануфэкчуринг“ производит рубашки, стоимость бесплатной рабочей силы составляет не менее 1,20 доллара за дюжину, в то время как она платит Род-Айленду 30 центов за дюжину. Кроме того, государство не взимает с этого треста арендную плату за использование огромной фабрики, ничего не взимает за электроэнергию, тепло, свет или даже канализацию и никаких налогов. Какая взятка!»[7]

По оценкам, в этой стране тюремным трудом ежегодно производится рубашек и комбинезонов для рабочих на сумму свыше 12 миллионов долларов. Это женская индустрия, и первой возникает мысль в том, что таким образом вытесняется огромное количество свободного женского труда. Вторая мысль состоит в том, что мужчины-осужденные, которые должны учиться профессиям, которые дадут им некоторый шанс на экономическую независимость после освобождения, заняты на этой работе, где они не могут заработать доллар. Это тем более серьезно, если принять во внимание, что большая часть этой работы выполняется в исправительных учреждениях, которые так громко заявляют, что обучают своих обитателей тому, чтобы они стали полезными гражданами.

Третье и самое важное соображение заключается в том, что огромные барыши, извлекаемые таким образом из труда заключенных, служат для подрядчиков постоянным стимулом требовать от своих несчастных жертв выполнения совершенно непосильных им задач и жестоко наказывать их, когда их работа не соответствует предъявляемым чрезмерным требованиям.

Еще о принуждении осужденных к работам, на которых они не могут надеяться заработать на жизнь после освобождения. Индиана, например, штат, изрядно потратившийся на то, чтобы оказаться в первых рядах современных усовершенствований пенитенциарной системы. Между тем, согласно составленному в 1908 году отчету, в учебном заведении ее «исправительного учреждения» 135 человек занимались изготовлением цепей, 207 – рубашек и 255 – литейным делом, в общей сложности 597 человек тремя профессиями. Но в этом так называемом исправительном учреждении заключенным предоставляли обучение 59 профессиям, 39 из которых были связаны с крестьянским трудом. Индиана, как и другие штаты, утверждает, что обучает заключенных своего исправительного учреждения специальностям, которыми они смогут зарабатывать на жизнь после освобождения. На самом деле она заставляет их делать цепи, рубашки и метлы, последние для нужд компании «Луисвилл фэнси гросери». Изготовление метел – это ремесло, в значительной степени монополизированное слепыми, шитьем рубашек занимаются женщины, а в штате есть только одна вольнонаемная цепная фабрика, и освобожденному заключенному надеяться получить на ней работу не приходится. Все это жестокий фарс.

И если штаты могут стать серьезным инструментом грабительского извлечения из своих беспомощных жертв таких огромных прибылей, то не пора ли организованному труду прекратить праздный вой и настоять на достойном вознаграждении для заключенного, как требуют рабочие организации для себя? Так рабочие убили бы микроб, делающий из заключенного врага интересам труда. Я уже говорила в другом месте, что тысячи заключенных, недостаточно квалифицированных и без профессии, без средств к существованию, ежегодно возвращаются в общество. Эти мужчины и женщины должны жить, ведь даже у бывшего заключенного есть потребности. Тюремная жизнь сделала их антиобщественными существами, а плотно закрытые двери, встречающие их после освобождения, вряд ли уменьшат их озлобленность. Неизбежный результат состоит в том, что они образуют благоприятное ядро, из которого вербуются соглашатели, штрейкбрехеры, сыщики и полицейские, готовые исполнить любые приказы хозяина. Так организованный труд своим глупым противодействием работе в тюрьме наносит ущерб своим собственным целям. Это помогает создавать ядовитые пары, которые душат все попытки улучшения экономики. Если рабочий хочет избежать этих последствий, он должен настаивать на праве заключенного на работу, встречать его по-братски, брать в свою организацию и с его помощью восставать против системы, перемалывающей их обоих.

Наконец, что не менее важно, это растущее осознание варварства и неадекватности окончательного приговора. Те, кто верит в перемены и искренне стремится к ним, быстро приходят к выводу, что человеку нужно дать возможность творить добро. И как ему это сделать, если впереди десять, пятнадцать или двадцать лет тюрьмы? Надежда на свободу и возможности – единственный стимул к жизни, особенно к жизни заключенного. Общество так долго грешило против него – оно должно, по крайней мере, дать ему это. Я не очень верю в то, что это произойдет или что какие-либо реальные изменения в этом направлении могут произойти до тех пор, пока условия, порождающие как заключенного, так и тюремщика, не будут навсегда уничтожены.

Из сердца – стебель белой розы, И красной – изо рта! Кто может знать пути господни, Веления Христа? Пред папой – посох пилигрима Вдруг все одел цвета![8]

Примечания

1 Перевод Сергея Зубкова.

2 W.C. Owen «Crime and Criminals».

3 Havelock Ellis «The Criminal».

4 «The Criminal».

5 «The Criminal».

6 «The Criminal».

7 Цитата из публикаций Национального комитета по вопросам труда заключенных.

8 Перевод К. Бальмонта.