Гильом Джеймс. ИНТЕРНАЦИОНАЛ. Том I–II (Воспоминания и материалы 1864-1878 гг.)

1922, источник: здесь. С биографическими заметками о Гильоме П. Кропоткина и Ф. Брупбахера. Перевод с французского Н. А. Критской. под редакц. и с дополн. Н. К. Лебедева.

От Издательства "Голос Труда".

Выпуская в свет настоящее сочинение Джеймса Гильома об Интернационале; мы считаем необходимым сказать по этому поводу несколько слов.

Во-первых, наше издание «Интернационала» не представляет дословного перевода всех четырёх томов подлинника, а является скорее изложением. В некоторых местах нами внесены значительные дополнения и прибавления. Объясняется это следующим: Джеймс Гильом, близкий друг Бакунина и один из виднейших деятелей первого Интернационала в Швейцарии, писал своё сочинение, имея ввиду, главным образом, своих соотечественников – швейцарских рабочих (об этом он говорит в своём предисловии к Интернационалу). Вследствие этого Гильом в своём труде уделяет очень много места фактам и событиям из жизни швейцарских секций Интернационала.

Для русского читателя, в особенности, русских рабочих, большинство приводимых Гильомом фактов из жизни швейцарских секций, имеющих чисто местный характер, не представляют никакого интереса ни с общереволюционной, ни с чисто исторической точки зрения.

Во-вторых, сам Гильом, называя свой труд «воспоминаниями и материалами», указывает в предисловии, что его произведение представляет лишь сборник материалов по истории Интернационала и должно «послужить скромным пособием при изучении этого великого движения, которое ждёт ещё своего историка».

Вследствие этого, Гильом отмечает в своём произведении, главным образом, лишь те факты и события, в которых он принимал или непосредственное участие, или же был с ними хорошо знаком. Он старается упоминать лишь очень кратко о тех фактах, которые хотя и имеют большое значение в истории Интернационала, но которое боли известны Гильому лишь по книгам и газетам; вот почему он почти ничего не говорит в своей книге ни о рабочей французской делегации на выставку в Лондон, в 1862 году, ни о знаменитом митинге 28-го сентября 1864 года в Сент-Мартинс-Холле, на котором было положено фактическое основание Интернационала и т.д.

Между тем, все эти факты имеют огромную историческую ценность и почти совершенно неизвестны русским рабочим, или же знакомы им в неверном освещении.

Вследствие этого мы и решили внести в текст оригинала некоторые дополнения, чтобы дать русским товарищам по возможности полную картину развития великой международной пролетарской организации, которая является исходным пунктом всего современного мирового рабочего социально-революционного движения.

Конечно, наше издание не сможет считаться полной историей Интернационала. Этой истории пока ещё нет и Интернационал ждёт ещё своего историка. Нет даже более или менее беспристрастного исторического очерка развития Интернационала и изложения главнейших фактов и идей этой великой пролетарской организации.

В особенности этот пробел чувствуется в русской литературе. Большинство из нас знакомилось с историей Интернационала по плохой книжке, чтобы не сказать больше, немецкого социал-демократа Иекка, который развязно позволяет себе извращать самые важные факты из истории Интернационала.

Недавно вышедшая в свет книга Стеклова об Интернационале, хотя и выше по своему достоинству книги Иекка, также не может быть названа вполне объективным историческим исследованием. Это сочинение представляет довольно поверхностную компиляцию, составленную по наиболее известным французским и немецким источникам и, в значительной мере, по сочинению Джеймса Гильома.

Иекк и Стеклов освещают историю Интернационала с марксистской точки зрения и стремятся доказать, что великая пролетарская международная организация, – если не зародилась по инициативе Карла Маркса, – то, по крайней мере, обязана Марксу своим развитием. По Иекку и Стеклову, Маркс был вдохновителем первого Интернационала, он был душой движения и его идейным вождём. Чтобы наиболее ярко оттенить роль Маркса в Интернационале, Иекк и Стеклов совершенно не упоминают о многих фактах из истории Интернационала и ничего не говорят, или же говорят отрицательно, о роли многих других выдающихся деятелей Интернационала, в особенности, Бакунина.

В этом отношении сочинение Гильома в значительной мере заполняет пробел и довольно подробно обрисовывает нам наравне с ролью Маркса в Интернационале, и роль Бакунина.

Конечно, социал-демократы и авторитарные коммунисты-марксисты не могут согласится с мнением Гильома, и тот же Стеклов называет сочинение Гильома в этом смысле «слишком тенденциозном». Нечего говорить, что то же самое вполне можно сказать и о работе самого Стеклова.

Без сомнения Гильома, как близкий друг Бакунина, говоря о роли и значении Бакунина и Маркса в Интернационале, находит более тёплые выражения по отношению к Бакунину, чем к Марксу. Вполне естественно, что в его отзывах о Марксе мы иногда слышим отголоски той вражды, в результате которой Маркс настоял на Гаагском конгрессе Интернационала (1872 г.) на исключении из членов Интернационала Бакунина и Гильома.

На страницах предлагаемого сочинения читатели найдут обстоятельное изложение зарождения и развития этой борьбы между Марксом и Бакуниным, которая в значительной степени способствовала распадению Интернационала. Очень многие исследователи истории Интернационала сводят эту борьбу на чисто личную почву, но, в действительности, эта борьба имела глубокий идейный характер и именно с этой точки зрения она для нас и представляет интерес.

Борьба Бакунина и Маркса в Интернационале олицетворяет собой борьбу двух течений социально-революционной мысли – государственного авторитарно-централистского мировоззрения с одной стороны, и безвластно-федералистских антигосударственных тенденций – с другой.

Главная заслуга Джеймса Гильома и заключается в том, что он с достаточной полнотой и объективностью (насколько можно требовать объективности от человека, который был жертвой интриг и нападок со стороны марксистов) показал нам все перипетии борьбы и познакомил нас с основными пунктами расхождения этих двух течений.

Конечно, вывод после прочтения сочинения Гильома получается не в пользу Маркса и, в этом отношении, можно сказать, что сочинение Гильома написано в «бакунистском духе».

Но, в защиту Гильома мы можем сказать то, что он, обвиняя Маркса в интригах и нападках на Бакунина, нигде не ограничивается только голословными утверждениями, всегда приводит фактические данные и оправдательные документы, черпая их большей частью или из писем и памфлетов самого Маркса, или же основываясь на словах его ближайших друзей.

Непредупреждённый читатель, стремящийся узнать историческую истину, легко разберётся, прочтя сочинение Гильома, на чьей стороне была правда.

Джеймс Гильом. (воспоминания П. А. Кропоткина[1])

Я познакомился с Джеймсом Гильомом в 1872 году. Получив отвращение от всего того, что мне пришлось увидать в Романской Федерации Интернационала, в Женеве, где марксисты, во главе с Утиным, старались повернуть рабочее движение на путь парламентаризма – я решил познакомиться с другим течением в Интернационале, во главе которого стояла «Юрская Федерация». С этой целью я обратился к «бакунисту» Жуковскому и просил его дать мне рекомендательные письма к деятелям Юрской Федерации. Жуковский направил меня к Джеймсу Гильому, в Невшатель.

Здесь я попал в совершенно иную среду, чем в Женеве.

В Женеве во главе движения стояли небольшие комитеты вожаков, которые и стремились руководить всем движением и говорили от имени рабочих. Так, например, когда женевские строительные рабочие хотели объявить всеобщую стачку, вожаки движения старались подавить эту стачку. «Стачка, говорил мне Утин, отрицательным образом отзовётся на кандидатуре Амберни». А этот Амберни, который выставил свою кандидатуру в члены Кантонального Совета, был адвокат – радикал, для которого насущные интересы строительных рабочих имели такое же значение, как прошлогодний снег, но, вожаки Романской Федерации хотели провести Амберни в депутаты так как, говорили они, «он может многое сделать». Ввиду этого следовало принести в жертву интересы рабочих.

В Невшателе поведение вождей рабочего движения было иное. Я нашёл Джеймса Гильома, – которого Утин и его друзья называли вожаком Юрской Федерации – в рабочей блузе в его небольшой типографии, где он работал как корректор. В этот момент он исправлял последние оттиски своего небольшого журнала. Он сам заготовлял также и бандероли с адресами друзей и товарищей, которым должен был быть послан этот журнал. «Сегодня у меня не будет свободного времени вплоть до 11 часов ночи, сказал он мне, продолжал работать, – и так я буду занят дня три».

Я предложил ему мою помощь в надписывании адресов, чтобы он мог таким образом уделить несколько минут для разговора со мной. Но, фактически оказалось, что я помочь ему не могу. Адреса он писал на память, или же с листка, покрытого какими-то кабалистическими знаками вроде следующих: «Ж. м. С. Н. р. Ш. Р. Н», что означало: «Жиро, монтер, в Сонвилье. Николэ, рессорщик, в Шо-де-Фоне; Робер в Невшателе», и т.д. Что мог понять в этих знаках иностранец?

«Сегодня после обеда, добавил Гильом, придётся складывать журналы и заклеивать бандероли».

Это дело было гораздо легче писания адресов, и я немедленно же предложил свои услуги.

«Уж это я, наверное, сумею сделать так же хорошо, как и вы сами; за это я ручаюсь».

Я тут же взял пачку номеров журнала, бандероли и горшок с клеем и принялся за работу. Рядом со мной работал один наборщик и сам Гильом, быстро писавший адреса, обмениваясь в то же время замечаниями и шутками с другими наборщиками.

Какой контраст по сравнению с женевскими вождями Интернационала! Я не мог прийти в себя от удивления.

В этот же вечер у меня была очень оживлённая беседа с Гильомом, во время которой он познакомил меня с рабочим интернационалистическим движением в Европе. На следующий день я отправился «в горы», в промышленные местечки Бернской Юры – в Сонвилье и Сент-Имье, где я находил ту же атмосферу равенства, тот же дух независимости и братства.

Здесь я нашёл очаг, где вырабатывались новые идеи, которые помогут пролетариату создать новый общественный порядок…

После этой моей первой поездки в Европу я снова попал туда спустя четыре года после этого, т.е. в 1876 году.

Первое письмо, которое я написал, когда я прибыл в Англию, после моего побега из России, – было письмо Джеймсу Гильому. Это было накануне Бернского конгресса Интернационала, на котором, как мне писал Гильом, он надеялся, над свежей ещё могилой Бакунина, объединить, или, по крайней мере, установить дружеский союз, между федералистским Интернационалом и немецкой социал-демократией. Гильом считал это возможным и горячо над этим работал. Как известно, это были тщетные надежды.

Несколько месяцев спустя я снова очутился в Юре, в Невшателе и в Шо-де-Фоне; я прожил там целую зиму и близко подружился с Гильомом, глубоко полюбив его.

Некоторые представляют Гильома фанатиком, сухим и резким человеком. Это совершенно неверно. Когда дело требует работы, Гильом, действительно, являлся суровым и прилежным работником. Когда нужно дать отпор идейному противнику – он едкий полемист. Но когда нужно серьёзно обсудить линию поведения, которую следует выбрать, или когда приходится сделать какой-либо решительный шаг, то трудно было найти человека более примирительного, более готового искать практического разрешения; более устойчивого, стремящегося сохранить нетронутыми лишь самые основные свои принципы. Его глубокая искренность всегда поражала даже его противников; она ярко светилась в его глазах.

Чтобы иметь ясное и действительное представление о Гильоме, как человеке, его нужно было видеть в тесном кругу среди рабочих. Здесь он был всегда готов ответить шуткой, всегда был готов спеть какую-нибудь из своих многочисленных революционных песенок, или же серьёзно обсудить какой-нибудь вопрос теории и практики рабочего движения. Нужно было видеть его в этой среде, чтобы понять хорошо тот глубоко народный дух равенства, который одушевлял его.

Как Бакунин, Элизе Реклю и Эррико Малатеста, – Джеймс Гильом пришёл в рабочее движение не для того, чтобы руководить этим движением, а чтобы отдать ему свои способности, свои знания и свой энтузиазм. И он со своей стороны, содействовал тому, чтобы придать характер равенства во взаимных отношениях людей и антиавторитарный дух в стремлениях рабочих; как раз именно то, чего недоставало в движениях политических, начиная от жирондистов 1792 года и кончая современными «жирондистами», социал-демократами двадцатого века.

Я написал эти строки и знаю, что читатель из социалистов-политиков не поймёт почему я придал такое значение этой «народнической» черте.

«Разве не все мы демократы?» - спросит он. Но в этом «народническом» направлении, которое принял Интернационал в латинских странах, особенно после конгресса в Гааге в 1872 году есть нечто бесконечно более важное и ценное, чем «демократизм». Это пробуждение пролетарского духа.

Для того, чтобы восторжествовать, Социальная Революция должна быть созидательницей новых форм общественной жизни, а эта созидательная сила может явиться только из самой среды народных масс – от тех, кто сам своими руками добывает, обрабатывает и изменяет продукты природы и образует в своей совокупности общество производителей.

Созидательная сила социальной революции не может явиться из книг и учёных трактатов. Книги – это прошлое, они могут, иногда, разбудить дух критики и возмущения. Но они совершенно не способны предсказать будущее и начертать план новой жизни. Для этого необходимо следовать внушениям самой жизни. Наилучшие книги рисуют нам только прошлое. Фаланстер Фурье, Коллективистское государство Видаля, Пеккера и марксистов – это, в сущности говоря, всё та же Республика Платона, даже с её рабством, которое воскресает под видом заработной платы. А то, что есть ценного у Фурье – взято им из народного движения II года Республики, когда французский народ думал социализировать обмен продуктов первой необходимости.

«Но, как вы удалились от нашего друга, Джеймса Гильома», – скажут мне. Этого я не думаю. Но, если бы это и было так, то он простит меня. Сказать, что он был – по своей природе, по своему образу мысли, по своему чувству ненависти ко всякой власти, одним из тех, которые содействовали пробуждению созидательного гения рабочих масс, – он знает, что я не смог бы сказать большей похвалы своему другу.

Пётр Кропоткин.

Джеймс Гильом (биографическая заметка)

I.

Мы не являемся приверженцами культа героев. Но, если нам приходится столкнуться с человеком действительно выдающимся, к нему и стараемся брать его примером для себя. Для каждого из нас нет никакой возможности проделывать весь тот опыт, какой был проделан всеми предшествовавшими поколениями. Мы должны брать только итоги этого опыта, только результат всего того, чего достигли все предыдущие поколения. В свою очередь, мы сами ко всему унаследованному нами должны прибавить результаты своего личного опыта и передать всё это последующим поколениям. Если я хочу быть слесарем или столяром, я поступаю в ученики в слесарную или столярную мастерскую, чтобы изучить ремесло, то есть те приёмы и методы работы, какие были выработаны до меня. Если я обладаю некоторой долей творческого ума и инициативой, то я могу ввести в изученное мной ремесло некоторые усовершенствования; быть может сделают даже революцию в этой области, но эта революция будет вытекать из опыта.

В области техники существует своя традиция, передающаяся из поколения в поколение. Точно такая же традиция существует и в области умственной или духовной. Каждое поколение вносит в эту традицию нечто своё, каждое поколение производит в области этой традиции свою революцию. Но, тем не менее нам необходима эта традиция и нам нужны люди, которые передадут нам великие идеи человечества. Наша обязанность состоит в том, чтобы, усвоив эти идеи, обновить их и передать их последующим поколениям. Было бы одинаковой ошибкой с нашей стороны – как безусловное преклонение перед авторитетом наших предшественников, так и безусловное игнорирование их идей и опыта. Мы должны критически относиться к тем, кого мы называем своими учителями, а не слепо любить их и подражать им. Истинная любовь состоит в том, чтобы, верно усвоив и поняв идеи своего учителя, разработать и развить их дальше в том же направлении, в котором развил их наш учитель. Для этого мы должны, прежде всего, не только тщательно изучить идеи и мысли наших великих предшественников, но и познакомиться с их жизнью и делами, так как идеи и мысли неразрывно связаны с фактами и являются верным отражением самого человека.


II.

Джеймс Гильом родился 16-го февраля 1844 года в Лондоне. Его отец, Швейцарец из Невшателя, приехал в Лондон почти юношей, когда ему было 20 лет, к дяде, у которого в Лондоне был часовой магазин. Мать Джеймса Гильома была француженка. Дед Джеймса Гильома жил в местечке Флерье, находящемся в Юрских горах. Здесь он основал в 1815 году фабрику карманных часов и вскоре открыл отделение в Лондоне, куда и послал своего брата. Дед Гильома был республиканец по своим убеждениям и свои республиканские убеждения он передал и своему сыну, т.е. отцу Джеймса Гильома. Отец Гильома был далеко не заурядным человеком, и торговля часами его мало привлекала. Он много работал над своим самообразованием и в свободное время изучал языки (кроме английского, он хорошо знал немецкий и испанский), кроме языков он интересовался естественными науками и философией. В 1873 году он женился на молодой девушке, дочери одного француза музыканта.

В 1848 году, когда в Невшателе была провозглашена республика, отец Гильома, как рьяный республиканец, не мог оставаться в Лондоне и вернулся на свою родину. Вскоре он был избран в Невшателе судьёй, а затем был назначен префектом в Валь-де-Травер, и с этого времени он не оставлял общественной деятельности вплоть до своей смерти. Избранный в 1853 году государственным советником, он неизменно переизбирался на эту должность в течение тридцати пяти лет.

Когда отец Гильома вернулся в Швейцарию, Джеймсу Гильому было четыре года. С девяти с половиной лет он был отдан в латинский колледж, а в шестнадцать лет поступил в Невшательскую академию, где пробыл два года. Как ученик, Джеймс Гильома отличался довольно непокорным нравом и у него бывали нередко стычки с учителями и школьным начальством. Но, хотя он и был на плохом счету у начальства, тем не менее он шёл всегда первым учеником. Он выделялся своими знаниями среди остальных учеников, но эти знания ему давала не школа, а книги, которые он находил в библиотеке своего отца. Он прочитал всю библиотеку отца и очень увлекался историей древности, французской революцией, философией, в особенности философией Спинозы; его писателями были Гомер, Шекспир, Гёте, Байрон, Рабле, Мольер и Вольтер.

Он интересовался также естественными науками, астрономией, геологией, энтомологией; его привлекали также поэзия и музыка. Он написал несколько сотен лирических стихотворений, сочинял драмы и романы, а в области музыки принялся за композицию оперы и оратории. Политика интересовала его не меньше, чем поэзия и музыка. В то время в Невшателе шла отчаянная борьба между роялистами и республиканцами. С этой поры история французской революции очаровывает Гильома и его героями становятся монтаньяры: Марат (который был уроженцем Невшателя), Робеспьер и Сен-Жюст.

… Как бы мы не относились критически, всё-таки достойна удивления эта бурнокипящая молодость Гильома. Позволительно спросить, был ли действительно Гильома настоящим поэтому, философом, учёным и общественным деятелем, каким мы узнали его потом? Результаты долгой научной и литературной деятельности Гильома дадут наш красноречий ответ на поставленный нами вопрос. Смотря на эти результаты невольно только ставишь себе другой вопрос: чем мог бы быть этот человек в свободном обществе, когда он и теперь сделал так много?

В сентябре 1862 года Гильом поступил на философский факультет Цюрихского университета. Он решил готовиться на профессора древних языков и стал заниматься по философии под руководством профессоров Кэхли и Фишера. В Цюрихе Гильом хорошо изучил немецкую литературу и философию; здесь же он основательно изучил и древнегреческих писателей. В Цюрихе Гильом начал заниматься литературной работой и перевёл с немецкого на французский сборник рассказов швейцарского писателя Келлера «Жители Селдвилы». Этот труд был напечатан в 1864 году. В это время Гильом не был ещё социалистом. Когда один из его товарищей познакомил Гильома с произведениями Прудона, Гильом сказал, что Прудон – софист.

Весной 1864 года Гильом был вынужден вернуться в Невшатель. Вскоре он решил уехать в Париж учиться, но это желание ему осуществить не удалось. В конце 1864 года он выдержал экзамен на преподавателя промышленных школ и получил место учителя в колледже города Локля.

Выше мы сказали, что в это время Гильом ещё не был социалистом; до сих пор он был поглощён всецело наукой и был погружён только в книги. Но, в Локле он попадает в среду рабочих. Он знакомится с их жизнью и его сердце и ум охватывают возмущением и гневом при виде эксплуатации, которой подвергаются рабочие. Отныне он решает посвятить себя борьбе за достижение социальной справедливости. Будучи поэтом, он перестаёт петь и начинает внимательно прислушиваться к суровой песне живой действительности. Как историк он задаёт себе вопрос – кончилась ли революция и собственно, началась ли он ещё? Чтобы помочь народу в его борьбе за освобождение, Гильом организует в Локле вечерние курсы для рабочих, работая в то же время над своим собственным самообразованием. Он начинает читать сочинения Фейербаха, Дарвина, Фурье, Луи Блана и Прудона. Под вилянием прочитанного в его голове зарождаются новые идеи. Как учёный и философ, Гильом понимает в начале равенство как Робеспьер и Луи Блан, исходившие из той идеи, что все люди равны потому, что у них у всех одинаковая душа. Но, каким же образом, согласовать учение о равенстве с дарвинизмом, с теорией происхождения человека естественным путём, благодаря эволюции? Если у человека не существует свободы воли, то как тогда обосновать мораль? Все эти вопросы долгое время волновали Гильома. Но, когда он познакомился более подробно с естественными науками и когда сознал, что метафизическая теория свободы воли не имеет под собой никакой научной почвы, он твёрдо стал на научно-реальную точку зрения.

В 1865 году в Шо-де-Фоне была основана первая швейцарская секция Интернационала. Для Гильома это событие не прошло незамеченным. Он видел перед собой народ, стремящийся к освобождению. Он видел, что народ нуждается в помощи. В это время Гильом знакомится с ветераном Невшательского восстания 1831 года, с пылким республиканцем и революционером, Констаном Мероном и вместе с ним в 1866 году основывает секцию Интернационала в Локле. Осенью 1866 года Гильом делегируется секцией в Локле на первый конгресс Интернационала в Женеве.

До этого момента Гильом был занят, главным образом, культурно-просветительной работой среди рабочих; он принимал также активное участие в политической и общественной жизни своего кантона. Но, вскоре, он пришёл к убеждению, как и большинство других интернационалистов Швейцарской Юры, что рабочему классу в политической и парламентской борьбе делать нечего. Второй конгресс Интернационала в Лозанне в 1867 году и конгресс международной Лиги Мира и Свободы в Женеве глубоко изменили весь образ мышления Гильома: – на этих конгрессах были ярко выявлены два течения социальной мысли – радикально-демократическое и революционно-социалистическое. Гильом становится на сторону второго и с этих пор делается убеждённым пропагандистом всемирной социальной революции.

В 1869 году он познакомился с Бакуниным и сразу же близко с ним подружился. Установлению дружбы способствовала общность их взглядов; Бакунин и Гильом, оба стремились к организации общества без государства, где не будет больше ни правительства, ни писанных законов, а где будет царить свобода и равенство. Познакомившись друг с другом, Бакунин и Гильом, нашли себя друг в друге. Конечно, Бакунин, как более старый и опытный революционер оказал своё влияние на Гильома и сам Гильом признает это. Так, например, в одном из своих писем он пишет:

«Я обязан Бакунину следующим: до знакомства с ним я считал себя стоиком и был занят, главным образом, вопросом о нравственном усовершенствовании своей личности, стараясь сообразовать свою жизнь с известным идеалом. Под влиянием Бакунина я отказался от этого; я понял, что лучше направить свои усилия к моральному усовершенствованию по пути более человеческому, более общественному; я решил искать основу морали в коллективном сознании людей, объединённых общностью пропаганды и революции».

Нам известно, как взялся за это дело Гильом. С 1866 года по 1878 год Гильом жил только для Интернационала. В 1869 году он вынужден был отказаться от места учителя в Локле, так как начальство этой школы нашло неподходящим иметь в стенах своей школы опасного революционера. После этого Гильом стал типографом и почти всё своё время посвящал социально-революционной работе. Описать его жизнь между 1866 и 1878 годами – это значило бы написать историю Интернационала; вот почему его собственные воспоминания и являются таковой историей. Он был одним из самых ревностных ораторов того левого фланга, который образовался на Базельском конгрессе Интернационала. Он принадлежал к тем, кто вызвал отделение авторитарных социалистов от антиавторитарных на знаменитом конгрессе в Гааге в 1872 году.

Большое влияние на развитие идей Джеймса Гильома оказал тот факт, что он жил и действовал среди рабочего класса, исключительного по своим умственным способностям. Рабочие часовщики швейцарской Юры почти все отличались своим умственным развитием, способностью быстро схватывать сущность социального вопроса и ясно его формулировать. Очень трудно, почти невозможно, отличить то, что Гильом дал своим товарищам, от того, что он сам получил от них. Юрские рабочие социалисты той эпохи составляли, буквально, одно общее целое – они вместе и одинаково чувствовали, сообща думали и коллективно действовали. Там не было руководимых – были лишь люди более или менее решительные люди широкой инициативы и действия.

Таким образом, мы может смотреть на Гильома, как на произведение коллектива. Он является блестящим доказательством того, что человеческая личность, действительно выдающаяся, ничего не теряет и нисколько не принижается, как многие это думают, от того, что вступила в общение с массой, а, наоборот, она только обогащается умственно и возвышается. При общении с коллективом индивидуальные силы личности как будто бы вырастают. Коллективная умственная работа рабочих часовщиков Юрской Швейцарии, работа в которой участвовал Джеймс Гильом, дала в результате в высшей степени оригинальные и глубокие идеи, которые в наше время получили название революционного синдикализма.

Уже в 1870 году в Швейцарии можно было различить в рабочем движении два течения, которые позднее стали называться социал-демократией и революционным синдикализмом. В 1870 году на конгрессе Романской Федерации в Шо-де-Фоне произошёл первый раскол между этими двумя течениями; здесь произошло в малом масштабе то, что два года спустя произошло на общем конгрессе Интернационала в Гааге.

После разгрома Парижской Коммуны борьба этих двух течений в Интернационале сильно обострилась. На Лондонской конференции Интернационала в 1871 году Маркс яростно напал на антиавторитарных социалистов, в особенности, на Юрскую Федерацию, главным деятелем которой был Гильом. Следствием этого было то, что все антиавторитарные элементы сблизились теснее между собой для защиты и самообороны. Известно, что на конгрессе в Гааге 1872 года Бакунин и Гильом, по настоянию Маркса, были исключены из членов Интернационала. Маркс думал, что таким образом он может убить в Интернационале дух федерализма и автономии. Здесь не место говорить о тех способах и средствах борьбы, к каким прибегал Маркс и его друзья в своей борьбе с антиавторитарными социалистами, – об этом можно узнать из документального произведения Гильома – Интернационал.

Если до конгресса Интернационала в Гааге Гильом всегда был в первых рядах борцов, то после этого конгресса невозможно себе представить дальнейшее развитие Интернационала без него. До 1872 года он состоял редактором печатных органов Романской Федерации Интернационала «Прогресс» и затем «Солидарность». В 1872 году он становится редактором органа Юрской Федерации – «Бюллетеня Юрской Федерации», который он издаёт без перерыва до 1878 года.

После Гаагского конгресса большинство секций Интернационала были возмущены поведением Маркса, и оппозиция против Маркса охватила широкие круги европейских рабочих. Для того, чтобы объединить эту оппозицию и направить её по определённому руслу, был необходим широкий ум, способный понять и оценить все индивидуальные оттенки и направления. В это время Бакунин был болен, и он отказался совсем от общественной деятельности. Во главе движения стал Гильом, и он блестяще выполнил выпавшую на его долю роль. Очень редко встречаются среди людей такие личности, которые, обладая сами ясными и твёрдыми идеями, умеют проникать в идеи других, которые совершенно отличны от их собственных, и оценить эти идеи по достоинству. Эта способность и была присуща Гильому и этим объясняется почему он так успешно проводил свою линию в Интернационале. Во всём, что он говорил или писал, чувствуется выдающаяся нравственная личность, одинаково свободная и от узкого фанатизма и широкого эклектизма. Я думаю, что я не ошибусь если скажу, что такая личность есть следствие обширного образования, долголетнего изучения истории, науки и искусства.

После 1870 года Интернационал, по экономическим и политическим причинам, должен был замереть. Европейское рабочее движение разбилось и замкнулось в национальные рамки. В 1878 году перестала существовать и Юрская Федерация, и вместе с ней прекратился и её «Бюллетень», редактором которого и главным сотрудником был Гильом. Реакция в Швейцарии, как и в других европейских странах, всё более и более становилась смелой, и против Гильома было возбуждено судебное преследование. Он был осуждён в тюрьму, но ему удалось уехать во Францию прежде, чем он был бы арестован.

Благодаря своей дружбе с известным французским общественным деятелем Фердинандом Бюиссоном, Гильом, ещё живя в Швейцарии, сотрудничал в издавшемся Бюиссоном Педагогическом словаре. Он работал также в Географическом словаре, выходившем на английском языке в Лондоне. В 1878 году Гильом окончательно покинул Швейцарию и поселился в Париже.

Конечно, о пропаганде социализма во Франции ему не приходилось уже и думать. Он был иностранец, кроме того, война 1871 года и Парижская Коммуна нанесли интернационалистскому движению во Франции смертельный удар. Реакция, распространившаяся во Франции после Коммуны, захватила и рабочий класс.

Вследствие всего этого, Гильом ушёл всецело в научно-литературную работу. В 1879 году он стал секретарём редакции журнала «Педагогическое обозрение», продолжая в то же время сотрудничать в «Педагогическом словаре» Бюиссона. В этом же году он начал свои исследования по истории народного образования в эпоху великой революции и составил план обширного сочинения по этому вопросу.

Несмотря на то, что Гильом был во Франции иностранцем-эмигрантом, он был избран в 1887 году в Комиссию, которая должна была издать по его плану материалы Архива Французской Революции. Он принял деятельное участие в работе этой комиссии и на его долю выпало разработать материалы Комитета Народного Образования. В 1889 году он закончил книгу о Законодательном Комитете во время Французской Революции; в этом же году Гильом принял французское подданство. Начиная с 1891 года во Франции появляется целый ряд его книг о Комитете Конвента.

После окончания «Педагогического Словаря» в 1887 году Гильом становится главным сотрудником «Географического Словаря Франции». Он принял также участие в изданиях Французского Альпийского Клуба. В 1890 году появилась в печати его книга о Песталлоци – одна из самых простых и прекрасных книг, какие были написаны об этом великом педагоге. Кроме этого, за этот же период Гильом написал значительное количество различных статей для журнала «Французская Революция», которые были частью собраны затем и изданы отдельно в двух томах под общим заглавием «Революционные Очерки».

На закате своих дней Гильому выпало счастье увидеть, как оживают старые идеи Юрской Федерации и как под влиянием их растёт и крепнет рабочее движение.

Очень долгое время идеи, для создания и распространения которых так много сделал Гильом, казались умершими. В рабочем движении господствовали идеи Маркса и государственного социализма. Но, в самом конце девятнадцатого столетия рабочий класс, сначала во Франции, а затем и в других странах, стал оказывать признаки пробуждения и снова написал на своём знамени великие слова первых интернационалистов, что «Освобождение трудящихся должно быть делом самих трудящихся»; и что это освобождение является задачей не национальной, но Интернациональной.

В то время как все усилия социалистов политиков были направлены на парламентскую борьбу, рабочие организовали свои синдикаты, объединили их в местные федерации и профессиональные союзы. Все эти рабочие организации объединились во Франции в 1895 году в единый рабочий союз – Всеобщую Конфедерацию Труда, которая, начиная с 1904 года стоит на почве революционного синдикализма. Этот синдикализм представляет собой возрождение и обновление идеи старого федералистского Интернационала, главным деятелем которого был Гильом.

Таким образом, Джеймс Гильом дождался возрождения своих идей, за которые он боролся в течение своей молодости и зрелого периода своей жизни. Смотря на это возрождение, он сам почувствовал прилив новых сил и вошёл в соприкосновение с молодыми деятелями французского революционного синдикализма.


III.

Гильом снова встал в ряды борющихся рабочих, он принёс своим молодым товарищам свой опыт и видя, как их мысль снова и снова наталкивается на те же вопросы, какие приходилось разрешать и деятелям Интернационала, он решает познакомить современных рабочих с историей Интернационала. Он с жаром принимается за эту историю и в течение шести-семи лет заканчивает её. Эта работа, вышедшая в свет в период 1905-1910 годов, представляет четыре больших тома. Она принесла рабочим целый клад революционной теории и практики, и помогла им наилучшим образом понять и осветить многие вопросы рабочей борьбы.

В это же время Гильом предпринимает издание сочинений Бакунина и Швицгебеля. Своей историей Интернационала и сочинениями Бакунина и Швицгебеля Гильом познакомил европейских рабочих с целым периодом рабочего движения, который до этого времени был почти неизвестен, или известен в ложном освещении. Благодаря Гильому, современное революционное рабочее движение приобрело историческую преемственность, и благодаря Гильому европейские рабочие избавились от необходимости проделать снова весь тот опыт со всей борьбой и со всеми ошибками, какой проделали их предшественники в Интернационале.

С этой точки зрения заслуга Джеймса Гильома перед рабочими чрезвычайно велика. Тем более, что в своих сочинениях Гильом никогда не является догматиком, никогда не говорит авторитетным тоном учителя. Он говорит и действует всегда с изумительной простотой. Он не старается нас направлять, а только идёт рядом: он нас учит и в то же время учится у нас; без малейшего признака самовозвышения он живёт с нами, как друг, и как брат…

Фриц Брупбахер.

Введение [2]

Первые стремления французских и английских рабочих к объединению. – Рабочая французская делегация в Лондоне 1862 года. – Митинг 28-го сентября 1864 года в Лондоне и основание Интернационала.

Международное товарищество рабочих, или как принять его называть, Интернационал, не является созданием какого-либо одного лица или какой-либо одной партии. Оно представляет организацию, возникшую всецело благодаря самостоятельным усилиям самих западноевропейских рабочих, главным образом, французских и английских.

Однако, большинство авторов, писавших об Интернационале, а также и все историки и писатели из социал-демократического лагеря, приписывают как саму идею о международном объединении трудящихся, так и само создание Интернационала Карлу Марксу. В доказательство истинности своих слов они, обыкновенно, приводят тот факт, что в конце 1847 года Маркс написал по поручению немецкого союза коммунистов известный «Коммунистический манифест», заканчивающийся словами: «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» и что с первого дня основания Интернационала Маркс состоял членом Главного Совета этого товарищества.

Бесспорно, Карл Маркс играл большую роль в Главном Совете Интернационала и оказал сильное влияние на развитие рабочего движения в Европе. Но, при всём том, Карл Маркс ни в каком случае не может быть назван основателем и творцом Интернационала и приписываемые марксистами Марксу великие лозунги Интернационала провозглашены впервые не Марксом[3].

Идеи международного объединения всех трудящихся зародилась и развилась среди самих рабочих масс под влиянием уроков жизни и социальной борьбы. Эта идея зародилась среди западноевропейских рабочих почти одновременно с развитием современного капитализма, который всюду и везде, где он появлялся, эксплуатировал трудящихся и совершенно не считался с национальным и политическими границами государств.

Современный капитализм по своей природе интернационален, он стремится утвердить своё господство там, где есть возможность получать больше прибыли и дохода. Благодаря такому свойству капитала, мы видим, как в первой половине прошлого столетия почти во всех странах западной Европы возникли тысячи фабрик и заводов; вместе с ними на исторической арене появились огромные пролетарские армии, наполнившие собой обширные предместья больших городов и промышленные центры. Эти армии обездоленных, угнетённых и эксплуатируемых капиталом рабочих, под влиянием железной необходимости, предприняли великую социальную борьбу – борьбу труда с капиталом, которая и является самым характерным явлением нашего времени.

Борясь первоначально в узких пределах национальных границ, рабочие западноевропейских стран скоро поняли, что интересы трудящихся какой-либо одной страны солидарны с интересами трудящихся других стран; всюду рабочие эксплуатируемы и всюду они имеют перед собой одного общего врага – капитал. Это сознание общности интересов и единства цели всех борющихся рабочих всего мира и явилось причиной создания Интернационала.

Здесь мы не будем говорить о многочисленных попытках создания международного союза трудящихся, не имеющих прямого отношения к Интернационалу[4]. Мы начнём с изложения фактов, имеющих непосредственное значение для истории Интернационала.

Волна реакции, прокатившаяся по всей Европе после революции 1848 года к началу шестидесятых годов, стала постепенно спадать. Во Франции рабочее движение начинает в это время снова развиваться; около 1860 года в Париже и в других крупных городах стали возникать тайные рабочие профессиональные союзы, или синдикаты. Эти союзы поставили вопрос о необходимости объединения с рабочими других стран, в особенности Англии.

Весною 1856 года из Парижа была отправлена в Лондон рабочая делегация, чтобы совместно с представителями английских рабочих обсудить вопрос об основании Всемирного Рабочего Союза. Целью этого союза должна была быть борьба с капиталом и достижение социального освобождения рабочих, при чём инициаторы этого союза думали достичь этой цели не политической борьбой, а при помощи экономической борьбы.

Спустя шесть лет после этого, т. е. в 1862 г. в Лондоне была устроена всемирная промышленная выставка. Французские рабочие воспользовались этим случаем и послали под предлогом познакомиться с этой выставкой, рабочую делегацию в составе двухсот человек. Эта делегация по приезде в Лондон вышла в сношения с английскими тред-юнионами и 5-го августа 1862 года в Лондоне было организовано большое собрание из представителей английских рабочих и французских делегатов.

На этом собрании произошел оживлённый обмен мнений между французами и англичанами по вопросу о международном объединении. Английские рабочие обратились к французским с особым адресом[5], в котором говорилось, что «время изолированности народов и войн между ними прошло и что теперь настаёт эпоха братства и труда». В адресе указывалось также, что наиболее важной задачей, стоящей перед человечеством и требующей своего разрешения является вопрос о праве рабочего на полный продукт его труда, при чем указывалось, что этот вопрос могут разрешить лишь сами рабочие и только путём совместных организованных усилий.

Далее в адресе английских рабочих говорилось, что благодаря усовершенствованию машин и введению в промышленность пара и электричества, перед рабочими встала новая огромной важности задача – «обновление труда и изменение условий производства».

«Мы думаем, говорилось в адресе, что обмениваясь мыслями и наблюдениями с рабочими различных стран, мы скорее сможем открыть тайны экономической жизни общества и найти средства избавления рабочих от эксплуатации капитала».

Адрес английских рабочих заканчивался следующими словами: «будем надеяться, что теперь, когда мы узнали ближе друг друга и увидели, что мы имеем, и как люди, и как граждане, одни и те же интересы, мы не позволим разбить наш братский союз тем, чьи интересы состоят в том, чтобы видеть нас разъединёнными, будем также надеяться, что мы сумеем найти пути и средства международного общения и что каждый новый день будет прибавлять все новые и новые звенья к той братской связи, которая объединит в конце концов работников всех стран».

В ответ на этот адрес французские делегаты выразили своё горячее пожелание «остаться друзьями и объединиться со своими братьями рабочими Англии и других стран, для защиты общих интересов» Французские делегаты предложили тотчас же организовать временный «Рабочий Комитет Международных Сношений». Это предложение было принято всем собранием единогласно и с этого момента Интернационал в принципе был основан.

Многие французские рабочие делегаты остались в Лондоне и поступили на английские фабрики, чтобы изучить английский язык и облегчить таким образом переписку и ведение переговоров по поводу организации Интернационала. В числе оставшихся был, между прочим, талантливый рабочий Евгений Дюпон, который затем и сделался одним из видных деятелей в Интернационале.

В 1863 году в Париже и Лондоне были основаны рабочие комитеты для организации Интернационала и в этом году, 22-го июля, из Парижа в Лондон ездила рабочая делегация в составе шести человек во главе с рабочим прудонистом Толеном. На устроенном в Лондоне 22-го июля международном митинге английский рабочий тред-юнионист Оджер, после своей речи о всеобщем мире, выразил пожелание, чтобы рабочие всех стран устраивали бы ежегодные международные съезды для совместного обсуждения о способах борьбы против капитализма; одной из задач таких съездов должно быть изыскание средств устранения международной конкуренции рабочих, так как в это время капиталисты очень часто во время стачек привозили рабочих из заграницы, которые понижали заработную плату местных рабочих. Это предложение было принято собранием единодушно.

Вернувшись из Лондона в Париж, Толен с товарищами продолжали свою работу по подготовке создания международного рабочего союза. В это время в Париже рабочее движение быстро развивалось и во всех профессиях возникали рабочие синдикаты.

В эту эпоху большинство наиболее передовых французских рабочих находились под влиянием идей Прудона. Идеи Маркса были совершенно неизвестны среди французских рабочих в этот период. Прудоновскпе идеи оказали вначале огромное влияние на Интернационал и его виднейших деятелей. В Интернационале эти идеи столкнулись позднее с идеями Маркса, который с первого же момента своего участия в Интернационале объявил непримиримую борьбу прудонистам.

В чем же заключалось учение Прудона?

В настоящее время идеи Прудона мало известны широким слоям рабочих, в особенности, у нас, в России. Русские рабочие, знакомясь с учением социализма, главным образом, по социал-демократическим книгам, привыкли считать Прудона «мелко-буржуазным» социалистом, как называл его Маркс, а за ним и все его последователи.

Но, в действительности, Прудон был глубоким социалистическим мыслителем и у него мы находим, правда, очень часто в туманном и неясном выражении, в высшей степени оригинальные идеи. Сам Маркс очень много заимствовал у Прудона, не называя, конечно, источника; отсюда, может быть, и вытекала злостная критика Маркса действительно слабых сторон учения Прудона.

Прудон, критикуя организацию современного капиталистического строя, признавал, как и все социалисты что основной причиной гнёта и неравенства людей является право частной собственности на орудия труда и на землю. Исходя из идеи справедливости, Прудон говорил, что ради торжества справедливости и свободы необходимо разрушить капиталистический строй и вместо него создать новый общественный порядок, который обеспечил бы экономическую и социальную свободу личности, так как «современный человек не хочет больше, чтобы его организовывали бы и употребляли бы как машину».

Признавая необходимость уничтожения капиталистического строя и замены его социалистическим, Прудон, в отличие от Маркса и его последователей, не ставил своим идеалом социалистическое рабочее государство. Являясь страстным поборником свободы человеческой личности, Прудон опасался, что в централизованном социалистическом государстве эта свобода будет нередко нарушаема во имя блага всего общества. С этим Прудон не мог примириться, так как свободу инициативы, свободу труда и творчества он считал наиболее ценными и важными правами человека. Вот почему он не хотел, чтобы в будущем строе существовало государство, хотя бы и называвшее себя социалистическим, ибо «государство, говорит Прудон, на всём протяжении истории олицетворяло собой лишь жестокость и насилие».

Вместо политического государства Прудон предлагал следующий план экономической организации общества. Согласно Прудону, социалистическое общество должно состоять из свободных промышленных и земледельческих рабочих союзов, объединённых между собой на федеративных началах. Эти союзы, федерируясь между собой сначала национально, а затем и интернационально, образуют новое общество свободных людей, которое вполне заменит собой современное государство, основанное на принуждении и насилии. При этой системе человечество сможет избежать и современного капиталистического рабства и будущего рабства государственного коммунизма.

Прудон настаивал, что уже теперь необходимо приступить к ликвидации Государства, «уменьшая, упрощая, децентрализуя государственные функции п уничтожая одно за другим колеса этой машины, носящей название правительства пли государства».

В новом обществе, освобожденном от государственной власти и опеки, не должно быть больше разделения народов на отдельные нации; в будущем строе, говорит Прудон, «не будет больше отечества в политическом смысле этого слова, будет лишь только родина. Человек, какой бы расы и цвета кожа он ни был, – является гражданином мира и имеет право жительства на всей планете».

В 1863 году Прудон, уже больной и умирающий, написал свою последнюю книгу «О политической правоспособности трудящихся классов». Эта книга представляет как бы завещание Прудона, оставленное им своим собратьям, французским рабочим, из среды которых он происходил сам. В этой книге Прудон говорит, что рабочий класс, если он хочет добиться своего освобождения, должен организоваться самостоятельно и отдельно от всех других классов общества, так как его интересы непримиримы с интересами буржуазии. «Пусть рабочий класс, говорит Прудон, прежде, всего постарается освободиться от всякой опеки и отныне начнёт действовать самостоятельно для себя».

Прудон указывал вместе с тем на историческую роль пролетариата. «Буржуазия, говорит он, победила в 1789 году дворянство и уничтожила его привилегии, теперь настала очередь пролетариата; для этого ему необходимо сорганизоваться, чтобы преобразовать весь социальный строй. Час победы близок, ибо теперь народ не представляет более собой бесформенную и невежественную массу, напротив, со всех сторон в его среду проникают лучи света, он начинает сознавать свои права, и народ призван положить конец социальной несправедливости и добиться собственными усилиями свободы и равенства».

Воодушевляемые этими идеями, парижские рабочие прудонисты, вели деятельную пропаганду среди своих товарищей, организуя рабочие профессиональные союзы и синдикаты.

Под предлогом выражения сочувствия польской революции английские рабочие решили созвать осенью 1864 года новый международный митинг. Они послали приглашение парижским рабочим прислать на этот митинг своих делегатов. Митинг был назначен на 28-ое сентября в зале Сент-Мартинс-Холл.

В ответ на это приглашение парижские рабочие делегировали в Лондон троих своих товарищей, это были рабочие – Толен, гравер, Перрашон, бронзовщик, и Шарль Лимузен, басонщик. Эти делегаты взяли с собой приветственный адрес от парижских рабочих и проект организации международной рабочей ассоциации. Митинг состоялся 28-го сентября под председательством профессора – радикала Эдварда Спенсера Бизли, который, открывая митинг, произнёс горячую речь в защиту угнетаемых народов. В своей речи Бизли указывал на насилия правительств и выражал надежду, что предполагаемый союз между рабочими всех стран будет осуществлён на настоящем собрании. После этого английский рабочий Оджер прочитал адрес, посланный парижским рабочим.

В ответ на это Толен, в свою очередь, прочитал приветствие от парижских рабочих английским, в котором говорилось:

«Рабочие всех стран, желающие стать свободными, настала ваша очередь иметь свои съезды. Ныне народ выступает на историческую арену, имея сознание о своей силе; народ поднимается против тирании в области политической и против монополии в области экономической... Рабочие всех стран, нам необходимо объединиться между собой, чтобы противопоставить непроходимую преграду пагубной системе, разделяющей человечество на два класса».

Присутствовавший на митинге молодой профессор французского языка, Ле-Любез, перевёл на английский язык приветствие Толена, а затем изложил план организации международной ассоциации рабочих, представленный французами. Этот проект был встречен восторженными аплодисментами. Английский рабочий Уиллер предложил после этого свою резолюцию. В своей речи Уиллер с дружеской иронией заметил, что «французы всегда шли впереди англичан: в то время, как англичане послали своё приветствие в Париж по почте, французы привезли своё приветствие английским рабочим лично, в Лондон, и вдобавок вместе с ним представили проект организации международной ассоциации, и этот проект служит прекрасным доказательством того, что всякий прогресс исходит всегда из Франции, даже и тогда, когда французы являются наиболее угнетёнными из народов». Предложенная Уиллером резолюция была составлена в следующих выражениях:

«Собрание, выслушав ответное приветствие наших французских братьев, ещё раз посылает им своё приветствие, и считая, что представленная ими программа может послужить к улучшению положения рабочих, принимает эту программу как основу международной организации. Митинг избирает временный комитет, предоставляя ему право кооптации других членов, и поручает этому комитету выработать устав этой ассоциации».

Эта резолюция была принята единогласно и временный комитет, местопребывание которого было назначено в Лондоне, был выбран на этом же митинге. В комитет вошло, равным образом, англичане, среди которых прошли рабочие тред-юнионисты Оджер, Кремер, Уиллер, Люкрафт, и последователь Роберта Оуэна, Уэстон. Ле-Любез п ещё два-три француза, жившие в Лондоне были избраны как представители от Франции, Фонтана и Вольф (секретарь Мадзини) были избраны представителями от Италии, немец, портной Эккариус и Карл Маркс пришли как представители Германии.

Так было основано знаменитое Международное Товарищество Рабочих более известное под сокращённым названием Интернационала. Этот союз являлся по образному выражению одного французского социалиста, Бибаля, «ребёнком, рожденным в мастерских Парижа и отданным на воспитание в Лондон».

Сам Карл Маркс, в письме от 4-го ноября 1864 года к своему другу Энгельсу, (который жил в то время в Манчестере) так рассказывает об этом событии:

«Несколько времени тому назад лондонские рабочие послали парижским рабочим адрес относительно польских событий и приглашали французов к общему выступлению в защиту польского народа. Парижане, со своей стороны, послали в Лондон свою делегацию, во главе которой был Толен, выставлявший на последних выборах свою кандидатуру в Парламент, – человек очень порядочный. (Его товарищи также славные ребята). 28-го сентября в Сент-Мартинс-Холле был созван большой митинг по инициативе Оджера (сапожник, председатель Лондонского Совета тред-юнионов, а также и Общества агитации в пользу всеобщего избирательного права) и Кремера (каменщик, секретарь тред-юниона каменщиков). Недавно этими лицами был организован также большой митинг, под председательством Брайта[6], в Сент-Джеймс-Холле, по поводу американцев, и манифестация в честь Гарибальди. Некто, Ле-Любез, прислал мне приглашение принять участие в созываемом митинге, как представителю немецких рабочих; он просил также меня не могу ли я указать какого-нибудь немецкого рабочего, живущего в Лондоне, который мог бы выступить на митинге оратором от Германии и прочее. Я указал на Эккариуса, который согласился и хорошо выполнил свою роль, я сам присутствовал на митинге в качестве безмолвного зрителя[7]. Я пошёл на митинг потому, что знал, что, как со стороны англичан, так и со стороны парижан, будут выступать на этот раз действительные «силы»; поэтому я решил на этот раз изменить своему обычному правилу – отказываться от приглашений подобного рода».

На своём первом заседании временный Исполнительный Комитет, выбранный 28-го сентября, избрал из своей среды комиссию для выработки особой Декларации и проекта устава. Маркс вошёл в эту комиссию, как один из членов; другие члены уставной комиссии были Вольф, Ле-Любез, Кремер и Уэстон. Благодаря своему нездоровью Маркс не присутствовал на первых двух заседаниях уставной комиссии, а также и на втором общем заседании Исполнительного Комитета, так что работа комиссии по выработке устава Интернационала совершалась без участия Маркса. На первом заседании уставной комиссии Вольф предложил взять как основу уставы итальянских рабочих обществ (мадзинистов); оуэнист Уэстон, со своей стороны, представил свой проект. На втором своём заседании Исполнительный Комитет, рассмотрев проекты Вольфа и Уэстона, уполномочил уставную комиссию переделать их и внести некоторые изменения. На втором заседании уставной Комиссии (также в отсутствии Маркса) Ле-Любез представил выработанную им Декларацию и переделку проекта устава Вольфа. Эти два документа были приняты комиссией, чтобы представить их на третье общее заседание Исполнительного Комитета, которое должно было состояться 18-го октября.

Маркс в своём письме, из которого мы заимствовали вышеприведённые сведения, рисует последующие факты так:


«Эккариус сообщил мне обо всём этом, указывая на опасность моего отсутствия, и поэтому я пришёл на заседание Комитета (18-го октября). Действительно, я пришёл в ужас, когда Ле-Любез стал читать введение к уставу, полное страшной фразеологии, скверно написанное, и совершенно детское произведение... кроме того, в уставе были всецело сохранены характерные черты итальянских уставов... Я сделал несколько замечаний, ничего не затрагивая по существу; после долгих обсуждений, Эккариус предложил, чтобы уставная комиссия собралась ещё раз и вновь пересмотрела бы и «проредактировала» проекты. Собрание согласилось, высказав, однако, пожелание, чтобы дух представленной Ле-Любезом декларации был оставлен».


Для окончательного редактирования проектов введения к уставу и самого устава Интернационала уставная комиссия собралась 20-го октября на квартире Маркса. По предложению Маркса комиссия занялась постатейным обсуждением устава. В течение всего вечера комиссия успела проредактировать только первую статью устава. Решено было собраться еще раз 27-го октября. Все проекты введения и устава были оставлены Марксу. Маркс решил сам лично просмотреть их и выработать на основании их свой проект. Вот как он рассказывает об этом в письме к Энгельсу:


«Прочитав все проекты, я увидал, что из всей этой галиматьи нельзя ничего сделать. Чтобы оправдать своё обещание «исправить» проекты, я решил написать «Воззвание к рабочим классам» (первоначально это не входило в наш план). Это воззвание представляет нечто вроде обзора фактов и действий рабочих с 1845 года[8]. Затем, под тем предлогом, что все исторические факты указаны в этом «Воззвании» и что мы не можем говорить три раза об одном и том же, я изменил всё Введение к уставу, уничтожил Декларацию, и, наконец, убавил из сорока параграфов устава тридцать, оставив лишь десять статей. Мои предложения были все приняты комиссией; меня заставили лишь добавить в текст Введения к уставу две фразы о правах и обязанностях, и о правде, нравственности и справедливости; однако, я вставил эти фразы таким образом, что они не могут принести большого зла».


Эти две фразы, которые Маркс вынужден был вставить в Введении были следующие:


«Интернационал, и все входящие в него общества и лица, принимают истину, нравственность и справедливость как основу своих отношений к людям ...» и «... они считают своим долгом требовать для всех равных прав человека и гражданина. Нет прав без обязанностей, и нет обязанностей без прав»[9].

Таким образом, сам Маркс признаёт, что эти великие слова не принадлежат ему. Точно также и большая часть других фраз во Введении к уставу принадлежат не Марксу, а лишь несколько изменены им в первоначальных проектах. Но благодаря тому, что Введение и устав Интернационала были опубликованы вместе с упоминавшемся выше «Воззванием к рабочим классам», написанным Марксом и это воззвание иногда называлось в печати «Первым манифестом Интернационала» или «Вступительным обращением», многие историки и были введены в заблуждение, приписав Марксу и само введение пли вступление к уставу[10].

Однако, если мы будем внимательно рассматривать оба эти документа – «Введение к уставу» и «Вступительное обращение», написанное Марксом, то мы тотчас же заметим, что эти два документа не могут принадлежать перу одного и того же лица. Дух и тенденции этих двух документов не только различны, но и прямо противоположны друг другу. Так, например, в то время как во «Введении» ясно и определённо говорится, что «экономическое» освобождение рабочих есть та великая цель, к которой должно стремиться рабочее движение, в «Вступительном адресе» Маркс пишет: «первый долг рабочего класса состоит в завоевании политической власти» то есть целью рабочего движения ставится уже не экономическое освобождение рабочих, а политическое.

Все время Маркс говорит в своём манифесте о политике и заканчивает манифест словами: рабочим следует проникать в тайны международной политики, следить за поведении своих правительств, бороться с ними в случае надобности имеющимися в их руках средствами – и, наконец, если они окажутся бессильными помешать чему-либо, то столковаться для выступления с общим протестом во имя законов нравственности и справедливости... бороться за такую иностранную политику – это значит участвовать в общей борьбе за освобождение рабочих».

Таким образом, Карл Маркс, остался верен во «вступительном адресе» своей теории, что борьба рабочих за их освобождение должна быть борьбой политической, борьбой за власть, тогда как сами рабочие, основатели Интернационала, как английские рабочие, так и французские, думали, что борьба за освобождение трудящихся должна вестись непосредственно с капиталом, на экономической почве.

Ниже мы увидим, как эти два различных взгляда на социальную борьбу, постепенно обособляясь друг от друга и кристаллизуясь, вошли друг с другом в столкновение, что и послужило одной из причин распада самого Интернационала.

Н. К. Лебедев

Предисловие автора

Во время моего путешествия по Невшательской и Бернской Юре, предпринятого мной в 1901-1904 годах с целью повидаться со своими старыми товарищами по Интернационалу и познакомиться с деятелями современного швейцарского рабочего движения, я убедился, что в Швейцарии, бывшей некогда одним из крупных центров деятельности Интернационала, в настоящее время история, характер и идеи Интернационала для широкой массы швейцарских рабочих остаются почти неизвестным.

Вот почему после своего путешествия я пришел к заключению, что было бы полезно познакомить рабочую молодежь французской Швейцарии с главными принципами и идеями Интернационала и историей его развития. Вследствие этого я решил переиздать некоторые из моих статей, написанных мной в период 1868-1870 годов и напечатанных в газетах «Прогресс», издававшейся в Локле, «Равенство», выходившей в Женеве, «Солидарность» – в Невшателе и в «Бюллетене Юрской Федерации Интернационала».

Некоторые из моих друзей посоветовали мне прибавить к этим статьям краткие примечания и пояснения, дабы познакомить читателей с темп событиями, по поводу которых писались эти статьи, а также обрисовать и ту среду, в которой возникали и зарождались новые идеи.

Я вполне согласился с этим, но решил, что лучше было бы дать вместо сухих примечаний последовательное и связное изложение событий, свидетелем которых я был, прибавив к этому различные постановления и резолюции конгрессов Интернационала, неизданные письма наиболее видных деятелей этой ассоциации и тому подобное.

Таким образом, моя книга должна была стать как бы сборником материалов по истории Интернационала и моих личных воспоминаний, чтобы послужить скромным пособием при изучении этого великого движения, которое ждёт ещё своего историка.

Приступив к составлению своего сочинения по настоянию друзей, я не скрывал от себя всей трудности принимаемой на себя задачи.

Я стремился быть объективным, стараясь, по возможности, не говорить о своих личных переживаниях и симпатиях, упоминая лишь о том, что необходимо для понимания общего характера движения.

Я очень признателен моим друзьям за то, что они помогли мне при составлении моей книга, просматривая и дополняя мои воспоминания. Благодаря в значительной степени их содействию, мне и удалось собрать и объединить в настоящем сочинении всё то, что читатель найдет на его страницах.

Джеймс Гильом.

* * *

Это сочинение, по мысли автора, должно было иметь заглавие «Материалы и Воспоминания». – Пособие к изучению истории Интернационала. Но, издатель выпустил его в свет под заглавием; «Интернационал». – Материалы и воспоминания.

Всё настоящее сочинение должно состоять из трёх томов[11]. Первый том посвящён периоду от 1864 до конца 1870 года (т. е. от начала основания Интернационала до Парижской Коммуны). Так как автор стремился, главным образом, говорить лишь о том, что он видел лично и в чём сам принимал участие, то поэтому он и уделяет в своей книге главное место описанию событий, происходивших в Швейцарии. О событиях же, имевших место в других странах, упоминается лишь постольку, поскольку они отражались на деятельности и развитии швейцарских секций Интернационала.

Второй том настоящего сочинения охватывает период от 1870 до 1873 года. Он содержит в себе описание раскола в Интернационале, возникновение и падение Парижской Коммуны и говорит о борьбе в среде Интернационала, возникшей между защитниками централизма и авторитаризма с одной стороны, и представителями идей автономии и федерализма с другой. Этот том заканчивается описанием общего конгресса Интернационала в Гааге (в 1872 году) и торжеством автономистов.

Третий (и четвертый) том содержит историю Интернационала со времени Гаагского Конгресса, при чём автор останавливается, главным образом, на событиях, происходивших в Швейцарии и подробно рассказывает историю знаменитой Юрской Федерации Международного Товарищества Рабочих со дня ее основания в 1873 году до ее конца в 1878 году.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.


Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

I. Основание Интернационала (1864 год). Начало деятельности интернационалистов в Романской Швейцарии (1865-1866 года)

В мою задачу не входит подробное описание зарождения и развития Международного Товарищества Рабочих (Интернационала), имеющей своими предшественниками с одной стороны «Союз Коммунистов» 1847года, а с другой – «Рабочую Федерацию», основанную в Париже Дельбруком, Жанной Деруан и Полиной Роланд. Вследствие этого я не буду говорить ни о делегации французских рабочих на всемирную выставку в Лондон в 1862 году, когда были заложены первые основы Интернационала, ни о знаменитом митинге в Сент-Мартинс-Холле в Лондоне 28 сентября 1864 года, на котором был фактически основан Интернационал и был избран временный комитет, ставший во главе новой ассоциации и впоследствии превратившийся в Главный Совет Международного Товарищества Рабочих.

В моей книге читатель не найдет также сведений и о том, как вырабатывались вышеуказанным Комитетом Декларация Интернационала и временный устав, редактирование которого было поручено Карлу Марксу.

Я буду говорить возможно меньше о тех событиях, о которых знаю лишь из разговоров моих друзей и из печатных источников. Главной моей задачей является лишь описание деятельности Международного Товарищества Рабочих во французской Швейцарии.

В Романской Швейцарии секции Интернационала были основаны в 1865 году. Первым пропагандистом Интернационала в Швейцарии был известный в Швейцарской Юре врач и демократ, Петр (Пьер) Куллери; в 1865 г. он вошёл в сношения с Главным Советом Интернационала в Лондоне и положил основание секции Интернационала в Шо-де-Фоне (которая вскоре насчитывала уже около 500 членов).

Под влиянием пропаганды Куллери, в скором времени были основаны секции Интернационала в Бонкуре, Бьенне, Сонвилье, Сент-Имье, Поррентрюн и Невшателе. Секция Интернационала в городе Локле была основана в августе 1866 года Констаном Мероном и Джеймсом Гпльомом[12].

С 1865 г. начали основываться также секции Интернационала в Женеве, Лозанне, Веве и Монтре. Женевская секция была основана под влиянием немецкого социалиста Иоганна Беккера[13], 2) который начал издавать с января 1866 года ежемесячный журнал Vorbote, вскоре сделавшийся органом немецких секций Интернационала.

У большинства членов всех этих секций были вначале довольно смутные представления о задачах и целях Международного Товарищества Рабочих. Во многих местностях в секциях значительное количество было радикальной интеллигенции и нередко секции действовали совместно с радикальной партией. Кроме того, многие честолюбцы смотрели на новую ассоциацию как на средство для быстрого достижения видных общественных мест.

Первый пропагандист Интернационала в Швейцарии врач Куллери в своей газете «Голос Будущего» защищал довольно смутную программу гуманитарного неохристианства, призывая всех к братству и объединению. Газета Куллери имела обширный круг читателей и пользовалась влиянием не только в Швейцарии, но и во Франции.

Первый общий конгресс Интернационала был назначен, в Брюсселе в 1865 году. Однако, он не мог состояться вследствие того, что бельгийское правительство издало в это время особый закон против иностранцев с целью закрыть в Бельгию доступ революционным элементам.

Ввиду такого запрета решено было созвать в Лондоне конференцию, которая и состоялась 25-29 сентября 1865 года. Делегатами на этой конференции от Франции были рабочие прудонисты Толен, Фрибур, Лимузен и Варлен; от Бельгии Сезар де Пап, от Швейцарии, – Дюплекс, от немецких секций – Беккер, от Англии – Оджерс и Кремер. На конференции присутствовали и некоторые эмигранты, жившие в Лондоне, в их числе были Дюпон, Ле-Любез, Герман Юнг и Карл Маркс.

Кроме чисто-профессиональных вопросов, интересовавших рабочих делегатов в программу конференции были поставлены вопросы международной политики, как, например, о реакционной роли русского самодержавия в Европе, об угнетении Россией Польши и др. По поводу этих вопросов делегат от Бельгии заметил, что Интернационал не должен оказывать предпочтение только одному польскому вопросу. К нему присоединились и другие делегаты, указывая, что такой же гнёт испытывают и многие другие народы, а не только одни поляки.

На конференции было постановлено, что первый общий конгресс Интернационала должен открыться осенью 1866 года в Женеве.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

II. Первый общий конгресс Интернационала в Женеве (3-8 сентября 1866 года). Устав Интернационала и введение к нему

Первый общий конгресс Интернационала открылся 3 сентября 1866 года в Женеве. На нём были представлены почти все секции Романской Швейцарии.

В это время швейцарские секции не понимали ещё значения Международного Товарищества Рабочих и его роли в социальной борьбе. Большинство швейцарских рабочих видели разрешение экономических вопросов в кооперации и в законодательных реформах. Газета, издаваемая Куллери, «Голос Будущего» вполне верно отражала тогдашние стремления швейцарских рабочих.

На конгресс в Женеву прибыло 60 делегатов от секций и пять делегатов от Главного Совета (Эккариус, Герман Юнг, Кремер, Оджерс и Евгений Дюпон). Большинство делегатов от секций были французы и швейцарцы. В числе французских делегатов на конгрессе присутствовали известные деятели рабочего движения Бенуа Малон, Мюра, Перрашон, Толен, Варлен, Камелина и другие. От швейцарских секций на конгресс были делегированы Дюплекс, Беккер, Куллери. Виллемье, Джеймс Гильом и Швицгебель.

На обсуждение конгресса были поставлены следующие вопросы:

1) Объединение усилий рабочих в их борьбе с капиталом путём организации союзов

2) Уменьшение длины рабочего дня.

3) Труд женщин и детей в промышленности.

4) Рабочие союзы, их прошлое, настоящее и будущее.

5) Кооперация.

6) Прямые и косвенные налоги.

7) Организация международного кредита.

8) Необходимость уничтожения реакционного влияния России на Европу путём создания на началах самоопределения целого ряда отдельных государств. (Воссоздание Польши на демократических началах).

9) Существование постоянных армий.

10) Религия и её влияние на социальное, политическое и умственное движение народов.

11) Общества взаимопомощи.

По вопросу о борьбе труда с капиталом конгресс принял резолюцию, в которой говорилось, «что при современном состоянии промышленности необходима взаимная поддержка рабочих в их борьбе за повышение заработной платы». Указывая, что конечной целью рабочего движения является «уничтожение системы наёмного труда», конгресс рекомендовал серьёзное «изучение экономических путей и способов достижения этой цели, основанных на справедливости и взаимности».

Наиболее важным актом конгресса было окончательное утверждение устава Международного Товарищества Рабочих.

Во время обсуждения устава французскими делегатами рабочими был поднят вопрос о том, кто может быть членом Интернационала? Должны ли приниматься в среду Интернационала представители умственною труда (интеллигенты), или же только рабочие физического труда? Французские делегаты указывали на опасность допущения в ряды Интернационала представителей буржуазной интеллигенции, говоря, что возможно при этом проникновение в Интернационал разного рода честолюбцев и партийных политиков, которые будут стремиться использовать Интернационал в своих личных целях.

Большинство английских и немецких делегатов были противоположного мнения, и резолюция французских делегатов о недопущении в члены Интернационала представителей умственного труда была отвергнута.

Для окончательного редактирования устава из членов конгресса была избрана особая комиссия, в состав которой вошли три француза, три англичанина, два швейцарца и четыре немца.

В основу был положен текст временного устава Интернационала, принятого на митинге в Сент-Мартинс-Холле в 1864 году. Устав Интернационала был составлен на трёх языках: французском, немецком и английском. К уставу было приложено особое введение, в котором были указаны общие принципы, цель и задачи Международного Товарищества Рабочих.

При голосовании устава французские делегаты голосовали за текст устава, переведённый с английского языка в 1864 году, тогда как делегаты английские голосовали за статьи по английскому тексту. Между этими двумя редакциями оказалась некоторая неточность перевода, на которую долгое время никто не обращал внимания. Между тем позднее по поводу этой разницы возникла борьба и взаимное обвинение в «подделке» устава. В особенности много споров вызвал третий параграф введения к уставу, где, согласно английскому тексту, говорилось, что «экономическое освобождение рабочих есть великая цель рабочего движения, которой всякое политическое движение должно быть подчинено, как средство». Во французском тексте 1864 года этот перевод сделан в такой редакции: «экономическое освобождение рабочих есть великая цель (рабочего движения), которой должно быть подчинено всякое политическое движение». Слов «как средство» в этой редакции мы не встречаем.

Должен заметить, что никто не придавал этому никакого значения и ни я, ни мои друзья из швейцарских секций, не знали до 1870-1871 годов, что английский текст введения к уставу Интернационала разнился в некоторых пунктам с французским текстом.

Ввиду исторической важности этого знаменитого документа мы здесь приводим как текст устава и введения принятый женевским конгрессом во французской редакции, так и текст устава и введения по-английски, редактированный комиссией Главного Лондонского Совета Интернационала в 1864 году


Английский текст «Provisional Rules» 1864.

Considering:

Принимая во внимание:


That the emancipation of the working classes must be conquered
Что освобождение рабочего класса должно быть делом


by the working classes, themselves; that the struggle for the emancipation
самого рабочего класса; что борьба за освобождение

of the working classes means not a struggle for class
рабочих ни в коем случае не должна быть борьбой за классовые

privileges and monopolies, but for equal right
привилегии и монополии, но за установление равных для всех прав

and duties, and the abolition of all class rule.

и обязанностей и за уничтожение всякого классового господства.


That the economical subjection of the man of labour to the
Что экономическое подчинение трудящихся


monopolizer of the means of labour, that is the sources of life,
обладателям орудий труда, то есть всех источников жизни,

lies at the bottom of servitude in all its forms, of all social misery,
является причиной рабства во всех его видах, социальной нищеты,

mental degradation and political dependence;

умственного вырождения и политической зависимости;


That the economical emancipation of the working classes is
Что экономическое освобождение рабочего класса есть


therefore the great end to which every political movement
следовательно великая цель, которой всякое политическое движение

ought to be subordinate as a means;

должно быть подчинено как средство;


That all efforts aiming the great end have hitherto
Что все усилия к достижению этой великой цели до сего времени


failed from the want of solidarity between
оставались безуспешными за недостатком солидарности между

the manifold divisions of labour in each country, and from the
рабочими различных профессий в каждой стране и вследствие

absence of a fraternal bond of union between the working
отсутствия братского единения и союза между трудящимися

classes of different countries;

классами различных стран;


That the emancipation of labour is neither a local, nor a national,
Что освобождение труда не является местной или национальной


but a social problem, embracing all countries in
задачей но социальной проблемой, охватывающей все страны, в

which modern society exists, and depending
которых существует современный строй, и разрешение этого

for its solution on the concurrence, practical and theoretical
вопроса зависит от практического и теоретического содействия

of the most advanced countries;

наиболее передовых стран;


That the present revival of the working classes in the most
Что настоящее возрождение рабочего класса в наиболее


industrious countries of Europe, while it raises a new hope,
промышленных странах Европы, вызывая новые надежды,

gives solemn warning against a relapse into the old errors and calls
торжество предостерегает от впадения в старые ошибки и призывает

for the immediate combination of the still disconnected
к немедленному объединению всех пока ещё разрозненных

movements.

движений.


For these reasons:

Вследствие этого:


The undersigned members of the Committee holding
Ниже подписавшиеся члены Комитета, избранного по


its powers by resolution of the public meeting held in September 28
постановлению публичного митинга, состоявшегося 28-го сентября

1864 at Saint Martin’s Hall, London, have taken the steps
1864 в Сент-Мартинс-Холле, в Лондоне, приняли необходимые

necessary for founding the International Working Men’s Association.

меры, чтобы основать Международную Рабочую Ассоциацию.


They declare that this International Association and all
Они заявляют, что эта Международная Ассоциация и все


societies and individuals adhering to it will acknowledge truth
общества и лица, входящие в её состав признают истину,

justice and morality the basis of their conduct
справедливость и нравственность, как основу своего поведения

towards each other, and towards all men, without regard to colour,
по отношению друг к другу и ко всем людям без различия расы,

creed or nationality;

Верования или национальности;

They hold it the duty of a man to claim the rights of man and
Они считают своим долгом требовать прав человека и


a citizen not only for himself but for every man who does his
гражданина не только для себя, но для всех лиц, выполняющих свой

duty. No rights without duties, no duties without rights.

долг. Нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав.


And in this spirit they have drawn up the following provisional rules
И в этом духе они составили следующий временный устав


of the International Association.

Международной Ассоциации.


Далее следовал устав Интернационала, который мы помещаем ниже, после французского текста введения к уставу.

Французский текст введения к уставу Интернационала 1864 года, принятый на Женевском конгрессе.

Considèrant:
Принимая во внимание:


Que l’émancipation des travailleurs doit être l’oeuvre des travailleurs
Что освобождение трудящихся должно быть делом самих


eux-mêmes;

трудящихся;


Que les efforts des travailleurs pour conquèrir leur émancipation ne
Что в борьбе за своё освобождение трудящиеся не должны


doivent pas tendre à constituer de nouveaux privileges, mais à établir pour
стремиться к установлению новых привилегий, но к завоеванию для

tous les mêmes droits et les mêmes devoirs.

Всех равных прав и обязанностей.


Que l’assujetissement du travailleur au capital est la source
Что порабощение трудящихся капиталу является источником


de toute servitude, politique, morale et matèriele;

всякого рабства – политического, духовного и материального.


Que pour cette raison, l’emancipation économique des travailleurs
Что, вследствие этого, экономическое освобождение трудящихся


est le grand but auquel doit être subordonné tout
есть та великая цель, которой должно быть подчинено всякое

movement politique;

политическое движение;


Que tous les efforts faits jusqu’ici ont échoué faute
Что все усилия сделанные до сих пор оставались безуспешными


de solidarité entre les ouvriers des diverses
за недостатком солидарности между рабочими различных

professions dans chaque pays et d’un union fraternelle
профессий в каждой стране и вследствие отсутствия братского союза

entre les travailleurs des diverses contrées;

между трудящимися разных стран;


Que l’émancipation des travailleurs n’est pas un problème simplement
Что освобождение трудящихся не является вопросом


local ou national, qu’au contraire ce problème intèresse
местным или национальным, но наоборот эта проблема касается

toutes les nations civilisées, sa solution étant necessairement subordonnée
всех цивилизованных наций и её разрешение необходимо зависит от

à leur concours théorique et pratique;

их теоретического и практического содействия;


Que le mouvement qui s’accomplit parmi les ouvriers
Что движение, которое происходит теперь среди рабочих


des pays les plus industrieux de l’Europe, en faisant naître de
наиболее индустриальных стран Европы, порождая

nouvelles espèrances, donne un solennel avertissement de
новые надежды, в то же время торжественно предостерегает

ne pas retomber dans les vieilles erreurs, et conseille de combiner tous
не впадать в старые ошибки и советует объединить все

les efforts encore isolés.

усилия пока ещё разрозненные.


«Вследствие этого:

Общий конгресс Международного Товарищества Рабочих, состоявшийся в Женеве 8 сентября 1866 года, заявляет, что Международное Товарищество Рабочих и все входящие в него общества и лица признают как основу своих отношений к людям, независимо от расы, вероисповедания и национальности, – истину, нравственность и справедливость.

Конгресс считает своим долгом требовать прав человека и гражданина не только для членов Товарищества, но и для каждого человека, выполняющего свои обязанности. «Нет обязанностей без прав и нет прав без обязанностей».


Устав Интернационала был принят конгрессом в следующем виде:


Статья первая. Настоящее товарищество основано с целью создать центральный пункт для сношений и совместного действия между рабочими различных стран, стремящихся к одной и той же цели: к взаимной поддержке, прогрессу и полному освобождению рабочего класса.

Статья вторая. Настоящее общество принимает название: Международное Товарищество Рабочих.

Статья третья. Главный Совет Товарищества образуется из рабочих представителей разных национальностей, входящих в состав Международного Товарищества Рабочих. Главный Совет избирает из своей среды членов президиума, т. е. председателя, главного секретаря, казначея и секретаря для отдельных стран.

Общий конгресс товарищества определяет ежегодно местопребывание Главного Совета, избирает его членов и назначает место и время для следующего конгресса... Делегаты конгресса собираются в определённый конгрессом срок, не дожидаясь особых приглашений. В случае невозможности созвать конгресс в назначенном предыдущим конгрессом месте, Главный Совет имеет право изменить место заседания конгресса, но отнюдь не время его созыва.

Статья четвертая. Главный Совет должен представлять на каждый годичный конгресс Товарищества подробный отчёт о своих работах за истёкший год. В случае крайней необходимости он может созвать общий конгресс ранее назначенного срока.

Статья пятая. Главный Совет Товарищества устанавливает связь между отдельными секциями и союзами рабочих для того, чтобы рабочие каждой страны были постоянно осведомлены о движении рабочих в других странах, дабы они смогли предпринять одновременно в одном и том же духе[14] исследование о социальном положении рабочего класса в своей стране.

Для облегчения своих сношений с различными секциями товарищества Главный Совет издаёт периодический бюллетень.

Статья шестая. Ввиду того, что успех рабочего движения может быть обеспечен в каждой стране только путём объединения и организации рабочих, и, что, с другой стороны, полезность Главного Совета зависит от его более или менее тесной связи с рабочими обществами, национальными и местными, то члены М. Т. Р. всеми своими силами должны стремиться, каждый в своей стране, к объединению существующих в ней различных рабочих обществ в один национальный союз.

Само собою разумеется, что применение этой статьи устава будет зависеть от существующих в каждой стране законов, но каждое местное общество обязано входить в непосредственные сношения с Главным Советом, если к этому нет препятствий со стороны местных законов.

Статья седьмая. Каждый член М. Т. Р. при переезде на жительство в другую страну имеет право на братскую поддержку со стороны местных членов товарищества; ему даются все сведения, относящиеся к его профессии в той местности, куда он направляется и ему оказывается кредит, на условиях, определенных уставом его секции и под гарантией последней.

Статья восьмая. Каждый, кто принимает и разделяет принципы М. Т. Р. может стать его членом, но лишь с поручительством принимающей его секции.

Статья девятая. Каждая секция имеет право избирать своих членов корреспондентов в Главный Совет Товарищества.

Статья десятая. Рабочие секции, составляющие Международное Товарищество Рабочих, хотя и объединены друг с другом братскими узами солидарности и взаимной поддержки, сохраняют тем не менее свойственные им виды организации.

Статья одиннадцатая. Всё что не предусмотрено настоящим уставом, будет дополнено особыми постановлениями, подлежащими пересмотру на каждом годичном общем конгрессе товарищества.

________


В дополнение к этому уставу на Женевском конгрессе были выработаны и приняты следующие:


ОСОБЫЕ ПОСТАНОВЛЕНИЯ.


1. Главный Совет обязан выполнять постановления конгрессов.

Для этого он собирает и хранит все документы и материалы присылаемые ему центральными секциями.

Главному Совету поручается организация и созыв общего конгресса и в его задачу входит ознакомление с программой предстоящего конгресса всех секций, составляющих М. Т. Р.

2. Главный Совет должен издавать столько раз и так часто как ему позволяют денежные средства печатный бюллетень, где должно печататься всё, что касается Международного Товарищества Рабочих, и что может интересовать его членов.

3. Этот бюллетень, издаваемый на различных языках, должен рассылаться бесплатно всем центральным секциям товарищества, которые, в свою очередь, должны разослать по одному экземпляру каждой своей подсекции.

4. Чтобы облегчить Главному Совету выполнение этих обязанностей, каждый член товарищества и все входящие в состав товарищества общества обязаны вносить в кассу товарищества (в виде исключения за 1866 год по 30 сантимов) с каждого члена. Суммы, полученные от этих взносов, должны расходоваться на жалование главному секретарю, на рассылку корреспонденции, на издание бюллетеня, на подготовительные работы по созыву конгрессов и т. п.

5. Всюду, где позволят обстоятельства, должны быть учреждены национальные комитеты, объединяющие секции одной и той же нации.

6. Издержки по управлению и содержанию этих комитетов должны ложиться на составляющие этот комитет отдельные секции.

7. Центральные комитеты национальных секций, также как и Главный Совет обязаны оказывать кредит членам товарищества лишь в том случае, когда их членские книжки будут визированы секретарем той секции, членом которой состоит данное лицо.

8. Центральный Комитет Национальной Секции, а также и отдельные секции, обязаны знакомить каждого члена товарищества с бюллетенями Главного Совета.

9. Каждая секция, не взирая на число своих членов, имеет право посылать своего делегата на общий конгресс товарищества. Если секция не в состоянии послать делегата на конгресс, то она может объединиться для этого с другими подобными секциями и послать одного общего делегата от всех секций.

10. Делегаты получают от делегирующих их секций суточное содержание за дни, проведённые ими на поездку на конгресс.

11. Каждый член М. Т. Р. имеет право избирать делегатов и быть избираемым.

12. Каждая секция или группы объединенных секций, насчитывающие более 500 членов, имеют право посылать ещё по одному делегату от каждых 500 членов.

13. Каждый делегат пользуется правом одного голоса на конгрессе безразлично представляет ли он одну или несколько секций.

14. Каждая секция может составлять свои уставы и постановления, сообразуясь с местными условиями и национальными законами и с тем, чтобы эти уставы и постановления не противоречили общему уставу М. Т. Р.

15 Уставы и настоящие постановления могут быть пересматриваемы и изменяемы каждым Общим Конгрессом по требованию двух третей присутствующих на конгрессе членов.

________


Женевский конгресс, избрав членов Главного Совета, назначил местом пребывания Главного Совета Товарищества Лондон. Местом следующего общего конгресса в 1867 году был избран город Лозанна в Швейцарии.

В заключение ко всему сказанному следует прибавить, что конгресс получил много приветственных писем из разных стран, как от отдельных лиц, так и от рабочих групп и союзов. В числе этих писем одно было, между прочим, от Людвига Бюхнера, знаменитого автора книги «Материя и Сила»; в этом письме Бюхнер, приветствуя конгресс, говорит, что «вопросы труда имеют для будущего человечества более важное значение, чем все другие проблемы».

Интересно отметить, что Карл Маркс, которого большинство социал-демократов признает основателем Интернационала, не счёл нужным сам присутствовать на первом конгрессе Товарищества, и даже не прислал приветствия конгрессу. Между тем он не мог не интересоваться тем, как пойдут дела на конгрессе и какие решения будут приняты делегатами.

В одним из своих писем к своему другу Кугельману Маркс писал: «я не мог и не хотел присутствовать на конгрессе, но сам составил программу для лондонских делегатов. Я намеренно ограничил её только теми пунктами, которые не могут вызнать разногласий и допускают соглашение между рабочими, поощряя, таким образом, потребность классовой борьбы и организации рабочих как класса. У господ парижан головы набиты самыми пустыми прудоновскими фразами; они болтают о науке, а сами ничего ни знают. Они отвергают всякую революционную борьбу, т. е. тактику, вытекающую из самой классовой борьбы, и всякое концентрированное социальное движение, осуществимое политическими средствами (напр, законодательное сокращение длины рабочего дня).

Под предлогом свободы и антигосударственности или непризнающего власти индивидуализма, эти господа, спокойно выносившие в течение шестнадцати лет самый свирепый деспотизм, в действительности проповедуют самый буржуазный строй, только идеализированный по прудоновскому образцу! Прудон принёс страшно много зла. Его кажущаяся критика и мнимая ненависть к утопистам (тогда как он сам является ярким мелкобуржуазным утопистом) соблазнили и подкупили вначале «блестящую молодежь» студентов, а затем и рабочих, в особенности, парижских, которые, как рабочие, изготовляющие предметы роскоши, крепко держатся, сами того не сознавая, за старый буржуазный мир. Невежественные, тщеславные, заносчивые, болтливые, пустые и самонадеянные, – они чуть было не испортили всё, явившись на конгресс в таком количестве, которое совершенно не соответствовало числу членов их секций[15].

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

III. Стачка парижских рабочих металлистов. – Секция Интернационала в Локле и её протест против войны

Вскоре после Женевского конгресса в Париже произошло одно из первых крупных забастовочных движений: стачка рабочих металлистов. Парижские стачечники металлисты обратились с призывом о помощи к английским тред-юнионам. Для этого в Лондон была послана специально особая делегация, в состав которой вошли видные деятели парижской секции: – Камелина, Толен и Фрибур. Английские рабочие собрали для парижских металлистов значительную сумму денег и обещали дальнейшую поддержку. Узнав об этом факте, парижские предприниматели пошли на уступки, и стачка окончилась победой рабочих.

Но, в то время как международная рабочая солидарность в первый раз получила такое практическое проявление, правители Европы готовились к европейской войне. Возник так называемый «люксембургский вопрос», т.-е. вопрос о захвате Люксембурга. Претендентами на Люксембург явилась Франция и Пруссия; между этими двумя странами готова была разразиться война.

Немецкими рабочими, членами Интернационала, был послан в Париж французским рабочим адрес с выражением братских чувств; в ответ на него французские рабочие, в свою очередь, послали свой адрес, в котором также выражали свою готовность поддержать «всемирную солидарность и нерасторжимый союз рабочих».

Секция Интернационала в Локле, где работал Джеймс Гильом также напечатала в местной газете следующий призыв к рабочим всей Европы по поводу войны[16].


К РАБОЧИМ ВСЕЙ ЕВРОПЫ.


В тот момент, когда правители готовятся подвергнуть Европу всем ужасам войны, секция Межд. Тов. Рабочих в Локле спешит присоединить и свой голос к протесту рабочих Парижа и Берлина и призывает секции Швейцарии примкнуть также к этому, чтобы заклеймить позором тех, кто хочет, вызвать братоубийственную бойню, исход которой, каков бы он ни был, будет гибелен для труда и свободы.

Тщетно лицемеры хотят оправдать убийство тысяч людей, называя национальной войной эту безумную борьбу между Германией и Францией...

В ожидании дня, когда М. Т. Р. объединит всех гуманно-настроенных и наиболее прогрессивных людей в один мощный союз, который будет достаточно сильным, чтобы сказать Европе: «Довольно войн! Долой войну, потому что мы не хотим больше пролития человеческой крови!» в ожидании прихода того момента, когда наши братья поймут задачи и цели нашего Товарищества, и войдут в наши ряды, мы против пролития крови


Секция Межд. Тов. Рабочих, в городе Локле.

28 апреля 1867 г.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

IV. Второй общий конгресс Интернационала в Лозанне (2-7 сентября 1867)

Второй конгресс Интернационала состоялся с 2-го по 7-ое сентября 1867 года в Лозанне. Через несколько дней после его закрытия предстояло открытие конгресса Международной Лиги Мира и Свободы, на котором должны были выступить со своими речами виднейшие деятели европейского демократического движения, в том числе, Гарибальди, Эдгар Кинэ и Бакунин.

Международное Товарищество Рабочих получило приглашение принять участие на конгрессе Лиги Мира и Свободы. В качестве делегатов на этот конгресс были избраны Толен, Сезар де Пап и Джеймс Гильом.

На Лозаннском конгрессе Интернационала присутствовало 71 делегат. Из них от Франции было 20 делегатов (в числе которых находились Толен, Мюра, Фрибур, Обри, Шарль Лонге), от Германии 6 делегатов (в их числе были преданный друг Маркса, доктор Кугельман, и Людвиг Бюхнер), от Англии делегатами были Оджер и Уольтон, от Бельгии – Сезар де Пап; от Швейцарии – восемь делегатов из Женевы, восемь из Лозанны и семь из других частей Швейцарии, в том числе Карл Беркли из Цюриха, доктор Куллери из Шо-де-Фона и Джеймс Гильом из Локля.

Главный Совет послал своими делегатами на конгресс Дюпона, Эккариуса, Лесснера и Картера[17].

Заслушав доклад Главного Совета и доклады национальных секций, конгресс перешёл к обсуждению следующих вопросов:

1) Каковы те практические меры, благодаря которым М. Т. Р. могло бы сделаться центром объединённого действия для рабочих в их освободительной борьба против капитала?

По этому вопросу конгресс постановил вменить в обязанность Главному Совету рассылать центральным Комитетам национальных секций свои отчёты за каждые три месяца и установил годовой членский взнос в кассу Главного Совета в размере 10 сантимов.

2) Каким образом рабочий класс может использовать в целях своего освобождения те сбережения, которые он вносит в буржуазные и правительственные финансовые учреждения.

Докладчик по этому вопросу Шарль Лонге предлагал мютюэлистскую организацию кредита и учреждение национальных рабочих банков, которые оказывали бы рабочим бесплатный кредит. Эккариус, выступивший по этому вопросу, предлагал, чтобы ремесленные рабочие артели и союзы вместо того, чтобы помещать свои капиталы в буржуазные банки и правительственные сберегательные кассы, употребляли бы их на организацию производственных товариществ.

3) Не приведут ли усилия рабочих ассоциаций для освобождения четвёртого сословия (пролетариата) к созданию нового пятого сословия, положение которого при социализме будет ещё более ужасным, чем положение пролетариата при капитализме? Взаимопомощь как основа социальных отношений. Равноценность функций. Солидарность. Рабочие общества.

По этому вопросу конгресс высказался в том смысле, что для того, чтобы избежать опасности образования нового эксплуатируемого пятого сословия, рабочие союзы должны проникнуться идеями взаимопомощи и солидарности. Необходимо, чтобы борющийся пролетариат проникся мыслью, что социальный переворот должен внести в общество справедливость, а не создание новых привилегий для одной части общества.

4) Труд и Капитал. – Безработица. – Машины. – Уменьшение длины рабочего дня. – Разделение труда. – Преобразование и уничтожение системы наёмного труда.

По этому вопросу конгресс вынес ту же резолюцию что и на Женевском конгрессе 1866 года.

5) Социальные функции. – Обязанности мужчины и женщины в обществе. – Воспитание детей. – Интегральное воспитание – Свобода преподавания. – Фонография. – Научное профессиональное преподавание. – Организация школы-мастерской.

По всем этим вопросам конгрессом были заслушаны доклады и по вопросу о воспитании была вынесена резолюция, где говорилось, что в области преподавания и воспитания должна быть допущена полная свобода. Вмешательство государства допустимо лишь в том случае, если отец ребенка не имеет средств для воспитания своих детей.

Конгресс высказал также пожелание о необходимости введения единого всемирного языка, который способствовал бы сближению и объединению народов между собою.

6) Назначение и роль государства. – Общественные службы, – средства транспорта и сообщения. Государство, как судья и охранитель договоров. – Право наказания.

По этому вопросу конгресс вынес следующие постановления: 1) государство, как таковое, должно быть лишь простым исполнителем законов, принятых большинством граждан при помощи всеобщего голосования; 2) все нации должны стремиться к передаче в руки государства всех средств транспорта и сообщения для того, чтобы уничтожить в этой области народного хозяйства частную эксплуатацию.

7) Не является ли отсутствие политических свобод препятствием к социальному освобождению рабочих и если –да, то каковы могут быть те средства, с помощью которых можно ускорить завоевание политической свободы.

После обсуждения этого вопроса конгресс принял следующую резолюцию: «принимая во внимание, что отсутствие политической свободы в стране является препятствием для социального воспитания народа и освобождения пролетариата, конгресс заявляет: 1) что социальное освобождение трудящихся неотделимо от их политического освобождения, 2) и что установление политической свободы является первой п безусловной необходимостью для каждой нации.

Решив принять участие на конгрессе Лиги Мира и Свободы и избрав для присутствия на конгрессе трёх делегатов, конгресс Интернационала принял по этому поводу следующую резолюцию:

«Конгресс Международного Товарищества Рабочих, собравшийся в Лозанне,

Принимая во внимание,

Что война ложится тяжёлым бременем главным образом на рабочий класс, что она не только лишает его средств к существованию, но и заставляет рабочих проливать свою кровь;

Что вооружённый мир парализует производительные силы страны, заставляет производить бесполезные предметы;

Что мир, основное условие общего благосостояния, в свою очередь, должен быть упрочен новым порядком вещей, свободным от деления общества на два класса, из которых один эксплуатируется другим, —

постановляет всецело присоединиться к Конгрессу Лиги Мира и Свободы, который соберётся 9-го сентября в Женеве, энергично его поддержать и принять участие в проведении всех тех мер, которые он предпримет для того, чтобы осуществить отмену постоянных армий и сохранение мира, в целях скорейшего освобождения рабочего класса и избавления его от власти и влияния капитала, равно как в целях образования союза свободных государств во всей Европе».

На последнем своём заседании конгресс утвердил прежних членов Главного Совета, предоставив Совету право кооптации новых членов. Местопребывание Совета было также оставлено в Лондоне. Следующий конгресс Интернационала постановлено было созвать в Брюсселе осенью 1868 года[18].



Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

V. Первый конгресс Лиги Мира и Свободы в Женеве (9-12 сентября 1867)

Конгресс Лиги Мира и Свободы открылся 9 сентября 1867 в Женеве в Избирательном Дворце и присутствии шеститысячной толпы, заполнившей весь дворец.

После вступительной речи председателя конгресса Жюля Барни, профессора Женевского университета, и после речи Эмиля Акколя, председателя Парижского Комитета Лиги и инициатора организации Лиги, были прочитаны представителями рабочих союзов заявления о своих сочувствиях п симпатиях к Лиге. Делегат от Интернационала Джемс Гильом прочитал по-французски приведённую выше резолюцию Лозаннского конгресса Интернационала, а доктор Людвиг Бюхнер прочитал эту резолюцию по-немецки. В этот момент раскол между буржуазной демократией, большинство которой составляли члены Лиги и пролетариатом ещё далеко не назрел и поэтому резолюция Интернационала не только не возбудила враждебного к себе отношения, но даже вызвала бурные аплодисменты.

Но, во время последующих заседаний конгресса в речах буржуазных представителей Лиги и в речах рабочих делегатов уже ясно наметились две различных точки зрения на вещи, что и привело позднее к расколу в среде Лиги Мира и Свободы.

На первом же заседании конгресса выступил с большой речью знаменитый борец за объединение Италии Джузеппе Гарибальди.

Основными тезисами речи Гарибальди были следующие:

1) Все народы братья.

2) Война между ними противоестественна.

3) Раздоры и споры, которые могут возникнуть между нациями должны быть разбираемы особым конгрессом.

4) Члены этого конгресса должны избираться демократическими организациями каждого народа.

5) Каждая нация имеет право голоса на конгрессе какова бы ни была её численность.

6) Папство, как самая вредная религиозная секта подлежит уничтожению.

7) Религия единого Бога признаётся всеми участниками конгресса. (Это заявление Гарибальди было встречено молчанием и Гарибальди поспешил прибавить, что под религией он понимает религию истины и разума).

На одном из последующих заседаний выступил с речью делегат Интернационала, член Главного Совета, Евгений Дюпон. Подчеркивая в своей речи, что рабочие сильнее всех желают наступления эпохи мира, так как они больше всех страдают от войн, Дюпон резко критиковал предложение Гарибальди о необходимости создания новой гуманистической религии, как средства против развития военщины. «Не создавать новые религии мы должны, а разрушать все существующие, так как все религии, как и деспотизм, имеют свои постоянные армии – священников и жрецов. Разве эти армии, спрашивал Дюпон, не нанесли человечеству более глубоких ран, чем те, которые оно получило на полях битв? Не разрушайте казармы для того, чтобы на их развалинах построить церкви» …

Обращаясь затем к защитникам идеи народной милиции, Дюпон спрашивал: «думаете ли вы, что, заменив постоянные армии национальной милицией, мы достигнем мира? Нет, граждане, это ошибка, и революция 1848 года красноречиво подтверждает это. Чтобы установить постоянный мир необходимо уничтожить законы, которые позволяют эксплуатировать труд одного человека другим, необходимо уничтожить все привилегии и сделать из всех граждан класс трудящихся. Одним словом, признать необходимость социальной революции со всеми ее последствиями» …

Присутствовавший на конгрессе Бакунин выступил в одном из заседаний конгресса с речью на общеполитические вопросы, указав на реакционную роль русского правительства и на необходимость вследствие этого водворить на место самодержавия в России новый политический строй, основанный на свободе и федерализме.

Принципы свободы и федерализма, по мнению Бакунина, должны лечь и в основу организации всех европейских государств, если народы Европы желают жить в мире между собою. «Если мы в самом деле желаем мира между нациями, говорил Бакунин, то мы должны желать международной справедливости. Каждый из нас должен возвыситься над узким, мелким патриотизмом, для которого своя страна – центр мира. Мы должны раз навсегда покинуть ложный принцип национальности, изобретённый в последнее время деспотами Франции, России и Пруссии для вернейшего подавления свободы. Национальность не принцип, это законный факт, как индивидуальность. Всякая национальность, большая или малая, имеет несомненное право быть сама собою, жить по своей собственной природе. Это право есть лишь вывод из общего принципа свободы.

Всякий, искренно желающий мира и международной справедливости, должен раз навсегда отказаться от всего, что называется славой, могуществом, величием отечества, от всех эгоистических и тщеславных интересов патриотизма. Пора желать абсолютного царства свободы внутренней и внешней. Программа наших комитетов приглашает нас обсудить основания организации Соединенных Штатов Европы. Но возможна ли эта организация с ныне существующими государствами? Вообразите себе федерацию, где Франция стоит на ряду с великим герцогством Баденским, Россия на ряду с Молдаво-Валахией. Вообще, вообразима ли федерация централизованных бюрократических и военных государств, какие покрывают всю Европу, исключая Швейцарии?

Всякое централизованное государство, каким бы либеральным оно не заявлялось, хотя бы даже носило республиканскую форму, по необходимости угнетатель, эксплуататор народных и рабочих масс в пользу привилегированного класса. Ему необходима армия, чтобы сдерживать эти массы, а существование этой вооруженной силы подталкивает его к войне. Отсюда я делаю заключение что международный мир невозможен, пока не будет принят со всеми своими последствиями следующий принцип: всякая нация, слабая или сильная, малочисленная или многочисленная, всякая провинция, всякая община, имеет абсолютное право быть свободной, автономной, жить и управляться согласно своим интересам, своим частным потребностям, и в этом праве все общины, все нации до того солидарны, что нельзя нарушить его относительно одной, не подвергая его этим самым опасности во всех остальных.

Всеобщий мир будет невозможен, пока существуют современные централизованные государства. Мы должны, стало быть, желать их разложения, чтобы на развалинах их могли развиться свободные группировки, организованные снизу вверх, свободные федерации общин в область, областей в нацию, нации в Соединенные Штаты Европы».

Выше мы упомянули уже, что в эпоху 1867 года раскол между радикально-либеральным демократизмом и рабочим социализмом еще не проявлялся резким образом, хотя уже в это время и появились некоторые признаки недовольства буржуазных демократов линией поведения рабочих интернационалистов. На конгрессе Лиги Мира и Свободы в особенности это обнаружилось после речи делегата от Международного Товарищества Рабочих Сезара де Папа.

В своей речи Сезар де Пап подчеркнул всю разницу между либеральным демократизмом и пролетарским социализмом: «Мы тоже республиканцы и федералисты, как и Вы, говорил он, но мы хотим не фиктивной республики, не призрачной Федерации. Мы стремимся создать действительную республику, воплотив её в экономической жизни, которая является основой всей социальной жизни. Мы боремся не только против наследственного монарха или короля, но мы стремимся к уничтожению и монарха-капиталиста, мы стремимся к уничтожению власти банкиров, финансовых компаний, которые деспотически и неограниченно управляют в области финансов. Мы стремимся уничтожить и монарха-помещика, который является полновластным господином над землей, а вследствие этого и над людьми, обрабатывающими эту землю.

Мы хотим федерализма не только в политике, но и в социальной экономии … ибо в республиках даже демократических не царит ли так же капитал, как и в монархии?

Политический федерализм, проведенный до конца, предполагает неизбежно экономический федерализм, а экономический федерализм обозначает взаимопомощь, обмен услуг и продуктов» …

Впечатление, произведенное речью Сезара де Папа на большинство участников конгресса, было не особенно благоприятное, но открытого столкновения эта речь всё-таки не вызвала и один из представителей республиканской партии Густав Шодэ предложил даже принять резолюцию, в которой между прочим говорилось, что «рабочие должны помочь буржуазии завоевать политическую свободу, взамен чего буржуазия окажет свое содействие экономическому освобождению пролетариата»[19].

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

VI. Первое сближение между секциями Романской Швейцарии – Политическая борьба в Невшательской Юре

Провозглашая ясно и определённо целью своей деятельности установление социализма, Швейцарские интернационалисты первое время в период 1866-68 годов не были ярыми врагами радикальных буржуазных партий и поэтому в некоторых кантонах стремились войти в соглашение с радикалами для совместной борьбы за социальные реформы.

Однако, буржуазные радикалы сразу почувствовали в интернационалистах своих политических противников и старались очернить их в глазах населения, распуская слухи, что интернационалисты находятся в тайном союзе с консерваторами и монархистами.

Поводом для распространения таких слухов послужил тот факт, что доктор Куллери, апостол Интернационала в Романской Швейцарии, близкий по своим убеждениям к либералам, выступил с идеей блока с бывшими невшательскими монархистами, чтобы при их содействии провести в правительство кандидатов партии социальной демократии. С этою целью он начал издавать газету «Гора», где и пропагандировал идею сближения с буржуазными партиями.

Этот факт вызвал сильное возмущение против Куллери со стороны его друзей и членов секций. Секция Локля прервала с Куллери всякие сношения, часть рабочих интернационалистов в Шо-де-Фоне также отложилась от Куллери.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

VII. Стачка строительных рабочих в Женеве (март-апрель 1868 года). – Интернационал в Париже. – Судебный процесс парижских интернационалистов

Весною 1868 года в Женеве вспыхнула стачка строительных рабочих. Эта стачка в значительной степени способствовала росту Интернационала в Швейцарии и вызвала к нему интерес в широких кругах рабочих. В марте 1868 года строительные рабочие Женевы предъявили предпринимателям, требование о повышении заработной платы на 20% и сокращении рабочего дня с 12 до 10 часов. Предприниматели отказались вступить с рабочими в переговоры, и рабочие забастовали. Женевский Комитет Интернационала предложил предпринимателям быть посредниками в возникшем конфликте, но предприниматели не захотели иметь дело с «посторонней» для них организацией. Тогда Интернациональный Комитет расклеил на стенах Женевы воззвание ко всем рабочим, прося их поддержать строительных рабочих в их борьбе с хозяевами. Комитетом был устроен большой митинг, на котором присутствовало более пяти тысяч человек. На призыв Интернационала откликнулись многие рабочие женевских часовых фабрик; в то же время Комитет Интернационала послал сообщение о происходящем в Лондон, Париж, Лион и Брюссель. Вскоре оттуда была прислана денежная помощь.

Предприниматели, узнав, что стачку поддерживает Интернационал, объединяющий рабочих всех стран, пошли на уступки и согласились сократить длину рабочего дня на 2 часа, увеличив в то же время заработную плату на 10%. Известие об этой победе Интернационала вскоре облетело всю Европу, вызывая страх в лагере буржуазии.

Буржуазия и правительство стали с тревогой следить за ростом и развитием Интернационала и начали готовиться к борьбе с этой организацией. Первым объявило войну Интернационалу французское правительство Наполеона III, который пытался одно время привлечь французских рабочих и деятелей Интернационала на свою сторону. Но эта попытка не удалась и правительство переменило свою тактику. В декабре 1867 года в помещении парижской секции Интернационала, на улице Гравиллье, был произведён обыск и против членов административной комиссии секции (Толена, Фрибура, Лимузена, Варлена, Мюра, Шемале, Малона и др.), было возбуждено судебное преследование. 20 марта 1868 года все эти лица были приговорены судом к 100 франкам штрафа каждый, за участие в неразрешенном сообществе, а парижская секция была объявлена закрытой. В ответ на это парижские рабочие образовали вторую комиссию; в мае месяце 1868 года эта вторая комиссия была в свою очередь привлечена к суду и её члены были приговорены к трехмесячному тюремному заключению. Парижская секция Интернационала была объявлена незаконным сообществом и Интернационал во Франции перешёл как бы на нелегальное существование.

Однако, гонения правительства вместо того, чтобы ослабить Интернационал во Франции, вызвали к нему интерес и возбудили симпатии к деятелям Интернационала среди рабочих. В период 1868 года в члены Интернационала начали записываться тысячи рабочих и Интернациональные секции стали возникать во многих провинциальных городах Франции.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

VIII. Третий конгресс Интернационала в Брюсселе (6-13 сентября 1868 года)

Третий общий конгресс Интернационала состоялся в Брюсселе с 6 по 13 сентября 1868 года. На нём присутствовало 99 делегатов, в числе которых было 18 человек французов (среди них были Толен, Мюра, Пенди, Обри и Лонге), 5 немцев, 2 итальянца, один испанец, 7 швейцарцев, пять англичан, 55 бельгийцев (среди них Сезар де Пап и проф. Гинс) и шесть делегатов от Главного Совета (Эккариус, Шо, Локрафт, Юнг, Лесснер и Коуэль Стеини). Карл Маркс хотя и обещал быть на этом конгрессе, но почему-то и на этот раз воздержался и предпочёл проводить свою политику через вторых лиц.

Самым важным вопросом, подлежавшем обсуждению на Брюссельском конгрессе был возрос о собственности, (главным образом о праве земельной собственности). Этот вопрос был уже поднят на предыдущем Лозаннском конгрессе при обсуждении вопроса о роли государства. Для более детального обсуждения этого вопроса Брюссельский конгресс избрал особую комиссию в составе девяти человек. Эта комиссия представила конгрессу резолюцию, в которой говорилось, что рудники, каменноугольные шахты, каменоломни, а также и железные дороги должны принадлежать всему обществу, точно также в общественной собственности должны находиться и годные для обработки земли, каналы, шоссейные дороги, телеграф и другие средства сообщения и леса. За эту резолюцию высказалось только тридцать делегатов, пять голосовали против, а остальные воздержались. Ввиду этого конгресс постановил еще раз передать этот вопрос на обсуждение на местах, и снова пересмотреть его на будущем конгрессе.

Другим важным вопросом, разбиравшемся на Брюссельском конгрессе был вопрос об отношении к Лиге Мира и Свободы. Эта Лига, второй конгресс которой должен был открыться в Берне 21 сентября 1868 года, прислала приглашение Интернационалу принять официально участие на конгрессе. На этот раз огромное большинство делегатов высказалось против участия Интернационала на конгрессе Лиги. Делегаты признавали, что ввиду существования Международного Товарищества Рабочих, существование Лиги Мира и Свободы представляется совершенно излишним и поэтому Брюссельский конгресс предлагал Лиге Мира слиться с Интернационалом, а членам её вступить в его секции.

В этом духе конгрессом и была принята резолюция, которую решено было послать на конгресс Лиги Мира в Берн. Принимая такое решение по отношению к Лиге Мира, ставившей целью своей деятельности борьбу против воины, Интернационал расходился с ней не в принципиальном взгляде на войну, а в вопросе о путях и средствах прекращения войн. Уже в программе Брюссельского конгресса стоял вопрос: «об отношении рабочих в случае воины между европейскими державами». Ио этому вопросу брюссельский конгресс принял следующую резолюцию:


«Принимая во внимание, что справедливость должна быть соблюдаема при установлении отношений между народами, нациями, так же, как и между отдельными гражданами; …

Что хотя главная и постоянная причина войны заключается в отсутствии экономического равновесия, и что поэтому воина может быть уничтожена лишь радикальной перестройкой общества, тем не менее второстепенной причиной войн является произвол, вытекающий из централизации и деспотизма;

Что поэтому народы уже и теперь могут уменьшить число войн, противодействуя тем, кто их вызывает или объявляет;

Что это право в особенности принадлежит трудящимся классам, которые почти одни несут тягости войны;

Что для этого в их распоряжении находится доступное, законное и непосредственно осуществимое средство;

Что, в действительности, социальный организм не может жить, если произойдет остановка производства на известное время; что поэтому производителям стоит лишь прекратить производство для того, чтобы таким образом сделать невозможным осуществление личных замыслов деспотических правительств; —

Конгресс Международного Товарищества Рабочих, собравшийся в Брюсселе, выражает своё энергичный протест против войны.

Он приглашает все секции Товарищества, каждую в соответствующей стране, равно как и все рабочие группы и общества, проявить со своей стороны величайшую активность, чтобы помешать возникновению войны между европейскими народами, которая в настоящее время должна быть рассматриваема, как война гражданская, потому что, сталкивая между собой производителей, эта война будет ничем иным, как борьбой между братьями и гражданами.

Конгресс в особенности советует трудящимся прекратить всякую работу в случае, если в их странах вспыхнет война.

Конгресс рассчитывает также на дух солидарности, который одушевляет трудящихся всех стран, надеясь, что они окажут поддержку этой войне народов против войны»[20].


Из других вопросов, обсуждавшихся на Брюссельском конгрессе следует отметить следующие:


1) О стачках, о федерации между рабочими союзами и о создании особых примирительных советов для Обсуждения вопросов о том, законна ли и возможна ли стачка в данный момент.

В резолюции, принятой конгрессом по этому вопросу, говорится:


«Конгресс заявляет, что стачка не является орудием полного освобождения рабочего, но она представляет часто необходимое средство борьбы между трудом и капиталом в современном обществе;

Что необходимо подчинить стачки известным правилам с тем, чтобы стачки могли быть объявляемы лишь в благоприятных случаях и при наличии известной организации;

С точки зрения организованности стачек необходимо, чтобы во всех профессиях существовали рабочие союзы сопротивления; и что эти профессиональные союзы должны федерироваться со всеми профессиональными союзами всех стран …

Для определения своевременности и законности стачки необходимо создать в каждой местности особую комиссию из делегатов от профессиональных союзов, которая представляла бы из себя своего рода Совет, чтобы решить благовременна ли и законна ли предпринимаемая стачка …».


2) Об интегральном воспитании.

По этому вопросу конгресс заслушал несколько докладов и принял следующую резолюцию:


«Признавая, что в данный момент невозможна организация рационального воспитания,

Конгресс приглашает секции устраивать публичные курсы, руководствуясь программой научного, профессионального и интегрального воспитания, чтобы хоть отчасти восполнить пробелы того образования, какое получают теперь рабочие. Само собой разумеется, что сокращение длины рабочего дня конгресс рассматривает как предварительное и необходимое условие»

.

3) Об организации взаимного кредита между рабочими.

По этому вопросу конгресс принял резолюцию, в которой рекомендовалось устройство народных банков, которые снабжали бы рабочие организации капиталами.

4) Об уменьшении длины рабочего дня.

Обсудив этот вопрос, конгресс пришёл к заключению, что сокращение длины рабочего дня представляет необходимое условие для всякого улучшения в положении рабочих и поэтому конгресс постановил начать во всех странах агитацию в пользу осуществления этой меры законодательным путем.

5) О кооперации.

Доклад по этому вопросу, представленный английской секцией, не отрицая пользы кооперативных организаций, указывал на опасность того пути, на который стало большинство рабочих кооперативных организаций, в особенности в Англии. Эти организации, являясь по своей сущности, выражением протеста против гнёта капитала, сами вырождаются в чисто торговые и капиталистические предприятия, следствием чего может явиться в конце концов образование нового класса – рабочей буржуазии.

Чтобы избегнуть этого, конгресс в своей резолюции по вопросу о кооперации, советовал всем кооперативным организациям не забывать главной цели кооперации: —

«вырвать из рук частных капиталистов орудия производства и возвратить их законным собственникам – рабочим производителям».

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

IX. Второй конгресс Лиги Мира и Свободы в Берне (21-25 сентября 1868 года). – Международный союз социалистической демократии

Второй конгресс Лиги Мира и Свободы открылся в Берне 21-го сентября 1868 года. Конгресс, получив резолюцию Брюссельского конгресса Интернационала, был недоволен отношением интернационалистов к Лиге и это недовольство разделялось не только буржуазно-радикальными членами Лиги, но и такими социалистами-революционерами, как Бакунин.

Бакунин в это время был уже членом Центрального Комитета Лиги Мира и Свободы. Он стремился сделать Лигу социалистической организацией, которая параллельно с Интернационалом способствовала бы приближению социальной революции. Вследствие этого Бакунин желал, чтобы обе эти организации – Интернационал и Лига – действовали бы совместно друг с другом.

Вскоре, однако, Бакунин убедился и сам, что Лига является лишь радикально-буржуазной организацией, для которой чужды идеалы социализма.

Уже на конгрессе Лиги в Берне при обсуждении вопроса о связи экономического вопроса с социальным ясно наметилось два течения — радикально-буржуазное и революционно-социалистическое.

Бакунин и его друзья предложили конгрессу принять по этому вопросу следующую резолюцию:


«Считая, что из всех вопросов вопрос о экономическом и социальном уравнении[21] классов и личностей является наиболее важным, конгресс объявляет, что без разрешения этого вопроса не могут быть осуществимы в обществе ни справедливость, ни свобода, ни истина;

Вследствие этого конгресс ставит на первую очередь изучение практических мер для решения социального вопроса».


Во время обсуждения этого вопроса Бакунин выступил с большой речью, в которой он излагал своп революционные воззрения. В этой речи он заявил, что он является «коллективистом», а не коммунистом[22].


«Я коллективист, сказал Бакунин, потому что я требую экономического и социального уравнения классов и признаю коллективную собственность … Я ненавижу коммунизм, ибо он является отрицанием свободы, а без свободы же невозможно развитие человеческой личности. Я не коммунист потому, что коммунизм сосредотачивает и поглощает все силы общества в государстве; коммунизм неизбежно приходит к централизации собственности в руках государства, усиливая и укрепляя его, тогда как я хочу полного уничтожения государства. Я стремлюсь к радикальному искоренению власти и опеки государства, которое, под предлогом улучшения человеческих нравов и цивилизации, порабощало и угнетало людей, эксплуатировало и развращало их. Я хочу организации общества, коллективной и социальной собственности не сверху вниз, при помощи власти какова бы она ни была, а снизу вверх, при посредстве свободных ассоциаций» …


Буржуазное большинство конгресса Лиги, конечно, не могло согласиться с Бакуниным и отвергло приведённую выше резолюцию.

После этого Бакунин и его друзья, видя, что дальнейшее их пребывание в Лиги бесполезно, решили выйти из её состава и представили конгрессу резолюцию следующего содержания:


«Принимая во внимание, что большинство конгресса Лиги Мира и Свободы ясно и определенно высказалось против экономического и социального уравнения классов и личностей, и что всякая политическая деятельность, не имеющая своей целью осуществление этого принципа, не может быть принята социалистами и демократами, то есть сознательными и последовательными защитниками мира и свободы, нижеподписавшиеся считают своим долгом выйти из состава членов Лиги».


В числе подписавшихся под этой резолюцией, вместе с Бакуниным, были Элизе Реклю, Аристид Рей, Шарль Келлер, Виктор Жакляр, Альбер Ришар, Николай Жуковский, Валериан Мрочковский, Загорский, Фанелли и др.

Выйдя из состава Лиги, Бакунин и его друзья основали новую революционную организацию, которую они назвали: «Международный Союз социалистической демократии».

Основатели «Союза социалистической демократии», или, как принято его называть сокращенно «Альянс» избрали временный Центральный Комитет[23] и заявили, что вновь основанный союз примыкает к Интернационалу. Но, так как Бакунин в то же время хотел сохранить за Альянсом известную долю самостоятельности, то в устав Альянса и был включен пункт, согласно которому, на ряду с общими конгрессами Интернационала, Альянс мог бы устраивать и свои собственные съезды. Этот пункт отчасти и послужил одним из препятствий к принятию Альянса в Интернационал.

«Международный Союз социалистической демократии» являлся, собственно говоря, как бы продолжением основанного в 1864 г. Бакуниным общества «Союз социальной демократии», называвшегося «союзом международных братьев». Целью этого общества было: пропаганда атеизма, борьба со всеми видами и формами власти, пропаганда идей социализма и т. д. «Возникнув, как утверждение социализма против религиозно-политического догматизма Мадзини, говорит сам Бакунин об этом союзе, Союз социальной демократии поставил в своей программе атеизм, совершенное отрицание всякого авторитета и власти, уничтожение юридического права, отрицание гражданственности, заменяющей в государстве свободную общественность, коллективную собственность; он объявил труд основанием общественной организации, которая в этой его программе указывалась в виде вольной федерации снизу вверх[24].

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

X. Деятельность секции Интернационала в Локле в 1868 года – Споры за и против коллективной собственности

После Брюссельского конгресса Интернационала почти во всех швейцарских секциях горячо обсуждался вопрос о коллективной собственности. Секция Интернационала в Локле также обсуждала этот вопрос, который вызвал оживленный и страстный обмен мнений. Члены секций, стоявшие на точке зрения частной собственности, стремились доказать защитникам коллективной собственности, что уничтожение частной собственности может иметь самые гибельные последствия для общества.

Однако, большинство членов секции в Локле, со своей стороны, указывали на отрицательные стороны существования частной собственности на землю, леса и пути сообщения, говоря, что частная собственность на землю даёт возможность владельцу земли эксплуатировать своих ближних. Право частной собственности является источником рабства для большинства людей и поэтому в будущем обществе это право не может иметь места.

В конце концов защитники коллективной собственности одержали верх, и секция в Локле постановила присоединиться к резолюции Брюссельского конгресса Интернационала о переходе земли и её недр, а также лесов и путей сообщения в коллективную собственность всего общества.

Таким образом, идеи социализма постепенно всё больше и больше, приобретали себе сторонников среди швейцарских рабочих, хотя большинство из них по-прежнему всё ещё оставались мютюэлистами и прудонистами, думавшими, что разрешение социального вопроса возможно при помощи устройства народных банков взаимного кредита, кооперации и т. п. В этом отношении рабочими Локля было предпринято несколько попыток, давших, как и следовало ожидать, самые ничтожные результаты.

Под влиянием всех этих уроков жизни мысль швейцарского рабочего всё больше и больше клонилась в сторону социалистически-революционного пути и поэтому когда Бакунин явился в Швейцарию с проповедью идей революционного социализма, то он нашёл здесь уже подготовленную почву.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

XI. Бакунин в Женеве. – Основание женевской группы «Альянса»

После Бернского конгресса Лиги Мира и Свободы Бакунин поселился в Женеве. Он тотчас же повёл здесь в рабочих кругах широкую пропаганду социализма и вскоре приобрёл среди женевских рабочих и молодёжи горячих сторонников.

Под влиянием Бакунина женевская секция Интернационала послала осенью 1868 года испанским революционерам-рабочим, боровшимся в эго время за конституцию, следующий манифест:


«Швейцарский народ, живущий уже несколько столетий в республике, хорошо знает, что режим политической свободы, нисколько не изменяет условий жизни трудящихся.

Действительное равенство состоит в том, чтобы все люди имели равные права, а это равенство может быть достигнуто только через Социальную Революцию.

Вот почему обездоленные современного общества, борясь за свои права и понимая необходимость объединения, создали в Европе и Америке Международное Товарищество Рабочих. Целью этой организации является победа труда над капиталом …

Братья, испанцы! Присоединяйтесь же к общему рабочему делу. Не давайте обманывать себя разным эксплуататорам всех революций, ни генералам, ни буржуазным демократам. Помните, что народ получает только те реформы, какие он завоёвывает...»

________


После образования Центрального Комитета Международного Союза социалистической демократии, местом которого была избрана Женева, Бакунин и его друзья решили основать Женевскую группу или секцию этого союза. 28 октября 1868 года эта группа собралась на своё первое заседание. Среди записавшихся в группу 95 человек были – Бакунин, Беккер, Жуковский, Елпидин, Мрочковский, Загорский, Жакляр, Перрон, Пере, Каталон и затем несколько человек женевских рабочих. Эта попытка объединить в Женеве в особую группу наиболее передовые элементы для теоретическою обсуждении идей социализма была, по моему личному мнению, делом мертворожденным. Этот кружок, несмотря на все свои усилия, не смог привлечь на свои заседания рабочую массу, а между тем основание этой группы послужило для интриганов предлогом посеять рознь и недоверие среди деятелей социалистического движения.

В конце 1868 года женевская группа Альянса потребовала от Центрального Комитета Женевских секций Интернационала принять её в число её членов. Однако, решение этого вопроса Комитет Женевских Секции отложил до конгресса всех интернациональных секции романской Швейцарии, который должен был собраться в январе 1869 года. Этот конгресс должен был положить основание единой Романской Федерации Интернационала.

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

XII. Опыт участия Локльской секции Интернационала в муниципальных выборах 1868 года. – Основание газеты «Прогресс»

Хотя многие деятели Интернационала в Швейцарии и относились отрицательно к чисто политической борьбе, тем не менее большинство рядовых швейцарских рабочих принимали участие в избирательной борьбе.

Вот почему, когда зимою 1868 года были назначены в Локле выборы членов в Муниципальный Совет. Локльская секция Интернационала решила принять участие в этих выборах. Интернационалисты надеялись провести в городской совет несколько своих представителей. Таким образом, из этого факта видно, что политика воздержания от политической борьбы, характерная для интернационалистов Швейцарской Юры, явилась не результатом предвзятых идей, а следствием целого ряда опытов и разочарований в политической борьбе.

Швейцарские рабочие долгое время цеплялись за иллюзию целесообразности реформистской политики и побеждённые в одном случае, они пробовали бороться снова. Однако, жизнь и практика политической борьбы постоянно доказывала им, что участие в политической избирательной борьбе для рабочих пустая трата сил – не больше.

Зимой 1868 года интернациональная секция в Локле решила основать свой собственный печатный орган. Вскоре секция приступила к изданию газеты «Прогресс», девизом которой было «Всё для народа, всё через народ».

Интернационал. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. От основания Интернационала до учреждения Романской Федерации.

XIII. Подготовительные работы по организации Романской Федерации Интернационала. – Просьба Центрального Комитета Альянса социалистической демократии о принятии Альянса в Интернационал отвергн

Осенью и зимою 1868 года швейцарские секции Интернационала готовились к общему съезду всех интернациональных секции Романской Швейцарии, на котором должен был решиться вопрос о создании единой Романской Федерации Интернационала. Бывшая осенью 1868 года предварительная конференция швейцарских секции в Невшателе избрала две комиссии – одну для выработки устава будущей Романской Федерации, а другую – для создания газеты—будущего органа Романской Федерации.

Комиссия по выработке устава приняла проект устава Федерации, предложенный Бакуниным.

Редакционная Комиссия по изданию газеты, после опроса всех секций, решила приступить к изданию еженедельной газеты «Равенство». Комиссия пригласила в сотрудники этой газеты всех наиболее видных деятелей социалистического движения не только швейцарского, но и международного. На этот призыв откликнулись и дали слово сотрудничать в «Равенстве», между прочим, Бакунин, Элизе Реклю, Варлен, Бенуа Малон, Юнг, Эккариус и Сезар де Пап. Карл Маркс, на приглашение Комиссии принять участие в газете, ответил, что «его здоровье и многочисленные занятия не позволяют ему принять участие в газете».

Общий конгресс Романской Федерации должен был открыться 2-го января 1869 года. За несколько дней перед его открытием произошли следующие события: просьба Центрального Комитета Альянса социалистической демократии о принятии Альянса в Интернационал была отвергнута Главным Советом по настоянию Маркса. По этому поводу Маркс написал письмо в Женеву к Серно-Соловьевичу, спрашивая его о том, что затевает Бакунин.

Серно-Соловьевич сообщил о том, что Маркс прислал ему письмо, Бакунину, и тот решил сам написать Марксу подробное письмо, чтобы рассеять все его подозрения. Вот это письмо:

Женева, 22 декабря 1868 г.

Мой старый друг! Серно сообщил мне часть твоего письма, касающуюся меня. Ты спрашиваешь его – продолжаю ли я оставаться твоим другом. Да, и более, чем когда-либо, дорогой Маркс, потому что я понял теперь лучше, чем раньше, что ты был прав, идя и приглашая всех идти по пути экономической революции, порицая тех из нас. которые увлекались задачами национального характера или чисто политического.

Я делаю теперь то, что ты начал делать двадцать лет тому назад. Распрощавшись окончательно с буржуазией на Бернском конгрессе Лиги Мира и Свободы, я не имею теперь дела с буржуазным обществом, но лишь с миром рабочих. Моё отечество теперь – Интернационал, а ты – один из главных его основателей. Ты видишь, дорогой друг, что я твой ученик и я горжусь этим.

Вот всё, что я могу сказать о своём отношении к тебе … Я посылаю тебе программу Альянса, который мы основали вместе с итальянскими, польскими и французскими друзьями … По этому поводу мне нужно было бы очень многое тебе сказать. Я пошлю тебе вскоре копию большого письма, которое я пишу относительно Альянса нашему другу Сезару де Папу.

Передай от меня поклон Энгельсу, если он ещё вторично не умер; ты знаешь, его здесь уже один раз похоронили. Дай ему один экземпляр моих речей, а также Эккариусу и Юнгу.

Преданный Бакунин.

Перелай мой привет М-те Маркс.


В тот же самый день, когда Бакунин писал вышеприведённое письмо, Главный Совет Интернационала в Лондоне рассматривал просьбу Центрального Комитета Альянса о принятии Альянса в Интернационал и решил отклонить эту просьбу. По этому поводу Главный Совет принял следующую резолюцию:


«Принимая во внимание,

что наличие второго международного союза, функционирующего внутри и вне Международного Товарищества Рабочих, будет способствовать неизбежно его дезорганизации,

что каждая группа лиц, живущая в какой либо местности, будет иметь тогда право подражать инициативной группе Женевы и под более или менее благовидным предлогом основывать в среде Интернационала другие международные союзы со своими особыми задачами,

к. „что, таким образом, Маждународное Товарищество Рабочих, можег сделаться игрушкой в руках интриганов всех наций и каждой партии,

что вопрос этот был уже частично решён ещё в резолюции Брюссельского конгресса Интернационала относительно Лиги Мира и Свободы,

Главный Совет Межд. Товарищ. Рабочих на своём заседании 22 декабря 1868 года единогласно постановил:

1) что все параграфы устава Международного Союза социалистической демократии, касающиеся его отношений к Интернационалу, объявляются не имеющими никакого реального значения.

2) Международный Союз социалистической демократии не принимается как особая ветвь в Международное Товарищество Рабочих.

Председатель собрания Оджер.

Главный Секретарь Шо.


Карл Маркс получил приведенное нами выше письмо Бакунина 28-го декабря и в тот же день написал Юнгу письмо следующего содержания:


«Дорогой Юнг!

Как только Вы уехали, я получил письмо от Бакунина, в котором он пишет о своей дружбе ко мне. Из его письма я понял, что Бакунин написал де Папу большое письмо с целью завербовать его в Международный Альянс. Необходимо, поэтому, чтобы предупредить злой умысел (mischief) как можно скорее сообщить де Папу нашу резолюций об Альянсе. Необходимо, конечно, прибавить, что вследствие настоящего положения дел в Швейцарии и для того, чтобы не вызывать раздора, мы хотим, чтобы эта резолюция не получила широкой огласки, так как мы сообщаем её секретно лишь центральным комитетам Интернационала в разных странах.

Не забудьте пригласить на субботнее заседание Совета Аплегарта. Хорошо также послать приглашение Оджеру.

Ваш К. М.


С этим письмом Маркса началась система секретной переписки в Интернационале.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)


Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

I. Первый конгресс Романской Федерации Интернационала в Женеве (2-4 января 1869 года). – Основание газеты «Равенство»

На первый общий конгресс всех интернациональных секций Романской Швейцарии прибыли делегаты от тридцати секций. Среди делегатов были все наиболее видные деятели Интернационала в Швейцарии – как например, Адемар Шпицгебель, Фриц Хенг, Брейман, Джеймс Гильом и другие.

Первый вопрос, стоявший в порядке дня конгресса, был вопрос об основании печатного органа федерации. После обсуждения этого вопроса, конгресс постановил сделать официальным органом Романской Федерации газету «Равенство» Конгресс принял внесённое предложение, чтобы девизом новой газеты была фраза из введения к общему уставу Интернационала: «Нет прав без обязанностей и нет обязанностей без прав». В редакционную комиссию были выбраны следующие лица: Перре, Верн, Перрон, Бакунин, Кроссе, Мермиллио, Пайар, Дюплекс, Гильом и Беккер.

Затем конгресс перешёл к обсуждению вопроса об уставе Федерации. После детального обсуждения конгресс внёс значительные изменения в проект устава, предложенный Бакуниным.

Статья первая принятого устава гласила, что все секции Романской Швейцарии образуют единую Федерацию; но каждая отдельная секция имеет, право и не входить в Федерацию. В статье второй устава говорилось, что каждая секция, входящая в Федерацию, сохраняет свою автономию и имеет свой собственный устав, который, однако, не должен противоречить в своих основных статьях ни общему уставу Интернационала, ни уставу Романской Федерации.

Управлением делами Федераций ведает Федеральный Комитет, избираемый ежегодно на общем конгрессе Федерации. Каждая секция, входящая в Федерацию, обязана вносить в кассу Федерации ежегодно по десять сантимов с каждого члена.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

II. Мое личное знакомство с Бакуниным. – Решение центрального Бюро Альянса предложить всем группам Альянса распустить свои организации

На женевском конгрессе Романской Федерации я в первый раз познакомился лично с Бакуниным. Впервые я увидал Бакунина еще в 1867 году на женевском конгрессе Лиги Мира и Свободы, но тогда я не имел случая завязать с ним личное знакомство. Мое знакомство с Бакуниным на этот раз произошло при следующих обстоятельствах: когда я прибыл в Женеву на конгресс Романской Федерации в качестве делегата от Локльской секции Интернационала, я стал искать себе комнату. Бакунин, случайно узнав об этом, радушно предложил мне поселиться у него на квартире.

Я, конечно, с большой радостью принял это предложение, так как был очень счастлив познакомиться поближе с знаменитым революционером.

Бакунин сразу очаровал меня своим обращением. Я пробыл у него на квартире в этот раз только два дня, но и этого времени было вполне достаточно, чтобы у меня с Бакуниным установились самые дружественные отношения, несмотря на разницу наших лет.

Всё свободное время от заседаний на конгрессе мы проводили в разговоре. Темой наших разговоров с Бакуниным был, конечно, близкий для Бакунина, «Союз международной социалистической демократии» или, как его сокращенно называли, «Альянс». Бакунин подробно познакомил меня с программой Альянса и детально развивал её федералистский и антиавторитарный характер.

Хотя мои взгляды, в общем, и не противоречили взглядам Бакунина, но я, тем не менее, не был согласен с ним в том, что необходимо было иметь ещё отдельную от Интернационала организацию.

Бакунин, конечно, отстаивал свою точку зрения и доказывал необходимость существования Альянса.

Вскоре после конгресса Романской Федерации в Женеве женевская группа Альянса подала заявление в Федеральный Комитет Романской Федерации о приеме её в Федерацию. Ввиду того, что Альянс в целом не был принят в Интернационал Славным Лондонским Советом, Федеральный Комитет также не нашёл возможным, на основании этого, принять женевскую группу Альянса в Федерацию.

Между тем отказ Главного Совета Интернационала принять в Интернационал Альянс, как международную организацию, вызвал со стороны его членов и Бакунина энергичный протест. Бакунин решил безотлагательно выяснить вопрос, на каком основании Главный Совет Интернационала отказывается принять в Интернационал Альянс. С этой целью Бакунин поручил Перрону написать в Лондон Эккариусу или Юнгу подробное письмо с объяснением, что такое представляет собой Альянс, какие цели он преследует и что уже сделано Альянсом для рабочего дела в Италии, Франции, Испании и Швейцарии.

Вместе с тем Бакунин просил Гильома сообщить Главному Совету Интернационала, что, если нужно, в интересах дела, то он готов распустить Альянс – как международную организацию—но, при том условии, что Главный Совет признает все отдельные секции Альянса, существующие в Швейцарии, Испании, Италии и Франции, и допустит их в Интернационал.

Большинство секций ничего не имели против этого, и все изъявили своё согласие переименоваться в секции Интернационала, так как большинство членов Альянса, хотя и являлись активными работниками Альянса, тем не менее признавали, что для концентрации революционных сил можно вполне распустить Центральное Бюро Альянса, чтобы слить все отдельные секции с секциями Интернационала.

Против параллельного существования двух международных рабочих организаций – Интернационала и Альянса протестовали очень многие деятели рабочего движения, видя в такой двойственной форме рабочего движения тормоз для революции и причины разногласия в среде самих рабочих.

Эту точку зрения особенно ярко высказали бельгийские интернационалисты во главе с Сезаром де Папом. Когда Бакунин послал в Бельгию приглашение вступить в основанный им Альянс, то бельгийцы ответили Бакунину и его друзьям следующее:


Граждане!

Мы были крайне удивлены, получив от вас извещение об основании Вами «Альянса международной социалистической демократии». Мы не против вашей программы так как большая часть идей, которые формулированы в программе Альянса – наши идеи, идеи интернационалистов рабочих. Точно так же, как и вы, мы тоже хотим, чтобы земля и все капиталы сделались достоянием всего общества и могли бы быть использованы только трудящимися, т. е. союзами промышленных и земледельческих рабочих… Как и вы, мы хотим, чтобы Наука заменила собой религию… Мы хотим, чтобы все дети без различия получали бы всестороннее развитие и образование. Как и вы, мы также враги всякого деспотизма… и мы стремимся к установлению нового общества, состоящего из производителей… Как и вы, мы признаем, что все современные государства должны, в конце концов, исчезнуть и роль общественной власти в будущем должна ограничиваться только лишь чисто административными функциями.

Как и вы, мы думаем, что социальный вопрос может быть окончательно разрешен лишь путём организации международной солидарности всех трудящихся… Мы не отвергаем вашу программу, но мы лишь выражаем своё сожаление о том, что вы основали свою отдельную международную организацию вместо того, чтобы оставаться в общей массе трудящихся, которые составляют Международное Товарищество Рабочих.

Действуя таким образом, можно подумать, что вы находите, что Интернационал, как таковой, не в силах выполнить ту великую роль, какую он себе поставил, или что он изменяет поставленной цели и поэтому вы и решили рядом с ним и параллельно основать другую революционную организацию.

Но, в таком случае, этот новый союз будет соперником и противником Интернационала и должен будет так или иначе бороться с ним… Но, мы не допускаем и мысли, чтобы кто-нибудь из основателей Альянса был бы противником и врагом Интернационала. Но, в таком случае, для чего, спрашивается, основывать новую организацию?

«Мы считаем, что, действуя подобным образом, неизбежно можно прийти к тому, что вместо того, чтобы объединить всех рабочих, всех социалистов, для борьбы за полное освобождение трудящихся и за уничтожение классового господства, мы внесём в среду рабочих разногласия и разделения… Разве вы не понимаете, что если рабочие основали Интернационал, то они это сделали не для того, чтобы создать себе новых господ. Рабочие не хотят больше никакой опеки над собой, даже опеки социалистической демократии, как и всякой другой; рабочие хотят идти самостоятельно и без советников; и если они принимают в Интернационал социалистов-интеллигентов, не принадлежащих к числу эксплуатируемых и обездоленных, то они допускают их в свою организацию с тем условием, чтобы эти друзья народа оставались бы в рядах пролетарской массы, а не составляли бы в Интернационале отдельной группы и не превращались бы в своего рода умственную аристократию в Интернационале, сделавшись идейными вождями рабочих.

«Вот почему, граждане, мы думаем, что, основывая свой Альянс, вы совершили вредное для рабочей борьбы дело. Ввиду этого мы одобряем и поддерживаем постановление Главного Совета Интернационала относительно Альянса и призываем вас отказаться от вашей попытки создать новую международную организацию помимо Интернационала и рядом с ним, дабы не вносить этим самым разногласия в среду борющихся рабочих…»

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

III. Кризис тайного бакунинского общества «Международных братьев». – Роспуск этой организации

Ввиду того, что очень многие из членов Интернационала отрицательно относились к Альянсу, видя, что дальнейшее существование этой организации может повести к разногласиям среди деятелей рабочего движения Бакунин и его друзья стали серьёзно задумываться о дальнейшем существовании Альянса. Но хотя Бакунин и соглашался на роспуск Центрального Бюро своего Альянса, но всё-таки он высказывал желание, чтобы Альянс существовал как международная революционная организация. Он не думал, что Альянс может вызвать разногласия среди рабочих.

С целью познакомить широкие рабочие круги с программой и целями своего Альянса Бакунин и предпринял в конце 1868 года и в начале 1869 года поездку по Швейцарии для того, чтобы читать лекции об Альянсе.

В январе 1869 года Бакунин созвал в Женеве съезд своего тайного общества «Международных братьев», члены которого и являлись основателями открытого Союза социалистической демократии. На этом съезде кроме самого Бакунина присутствовали Малон, А. Трусов, Николай Жуковский, Валериан Мрочковский, В. Бартеньев, Ш. Перрон и Альберто Туччи.

Во время обсуждения вопроса об Альянсе на этом съезде между Бакуниным и некоторыми «братьями» произошёл конфликт. Результатом этого конфликта и явилось известное письмо Бакунина об уходе его из Центрального Комитета тайного общества «Международных братьев»[25].

Вскоре после этого инцидента «Международное Братство» было распущено. Причиной роспуска этой организации было то, как объявлялось в манифесте по этому случаю, «что деятельность этого общества, благодаря некоторым его членам, из тайной сделалась известной многим лицам, стоявшим вне этой организации».

Роспуск и закрытие тайного союза «Международных Братьев» имел своим результатом то, что, как справедливо замечает Неттлау, этим фактом порвались тесные и интимные отношения между наиболее старыми международными братьями, как, например, Бакунин, Фанелли, братья Реклю, Мрочковский, Малон, Жуковский.

Так как почти все международные братья были в то же время активными деятелями и основателями открытого Альянса социалистической демократии, то распад тайного общества «Международных Братьев» не мог не отозваться и на самом Альянсе.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

IV. Бакунин в Локле. – программа Альянса

Хотя Бакунин и решил воздержаться, после инцидента на съезде союза Международных Братьев, от дальнейшей организации своего Альянса и пропаганды о необходимости его существования, тем не менее он в конце января 1869 года предпринял поездку в Локль, чтобы познакомить Локльских рабочих с программой Альянса и основать в Локле местную секцию Альянса.

Однако, стремления Бакунина основать в Локле секцию Альянса окончились неудачей. Рабочие Локля несмотря на всю любовь к Бакунину, отнеслись отрицательно к его проекту и не видели никакой необходимости основывать кроме секции Интернационала ещё новую организацию. Локльские рабочие указывали Бакунину, что, по их мнению, создание рядом с секциями Интернационала другой революционной организации принесёт лишь один вред. Симпатизируя Бакунину и его идеям, рабочие Локля не хотели двойственной организации и полагали, что пропаганду идей социализма можно вести и в самой секции Интернационала и для этого совершенно излишне создавать новую организацию.

Здесь, я думаю, будет уместным поместить программу Альянса социалистической демократии, как она была составлена Бакуниным в окончательной редакции:


Программа международного Союза (Альянс) социалистической демократии.

1. – Альянс объявляет себя атеистическим. Он стремится к уничтожению религиозных культов, к замене веры наукой и божеской справедливости справедливостью человеческой.

2. – Альянс прежде всего хочет политического, экономического и социального уравнения классов и лиц обоего пола; он предполагает, что началом такого уравнения должна быть отмена права наследования[26], чтобы в будущем потребление каждого человека соответствовало его производству поэтому, сообразно решению, принятому последним рабочим конгрессом в Брюсселе, земля, орудия труда, как и всякий другой капитал, став коллективной собственностью всего общества, должны утилизироваться (использоваться) только рабочими, то есть промышленными и земледельческими ассоциациями трудящихся.

3. – Альянс требует для всех детей обоего пола с момента их рождения равных средств для их развития, то есть содержания, воспитания и образования, как промышленного, так и эстетического. Это равенство, сначала только экономическое и социальное, будет иметь своим результатом всё больший и больший рост естественного равенства человеческих личностей, уничтожая все существующие неравенства, возникшие как исторический продукт социальной организации, настолько же ложной, как и несправедливой.

4. – Враг всякого деспотизма, не признавая никакой формы политического устройства общества, кроме республиканской и отрицая абсолютно всякий союз с реакционерами, Альянс отрицает также всякую политическую деятельность, не имеющую своей непосредственной и прямой целью торжество рабочего дела над капиталом.

5. – Альянс признаёт, что все существующие в настоящее время политические и авторитарные Государства, ограничиваясь всё более и более выполнением простых административных функций необходимых обществу, должны будут раствориться во всемирном союзе свободных земледельческих и промышленных ассоциаций.

6. – Признавая, что социальный вопрос может быть разрешён только на основе международной солидарности трудящихся всех стран, Альянс отрицает всякую политику, основанную на так называемом патриотизме и на соперничестве наций.

7. – Альянс стремится к свободной всемирной ассоциации всех местных ассоциаций.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

V. Бакунин в Локле и его лекция «Философия народа»

Бакунин прожил в Локле до конца февраля и 21-го февраля в Локльском кружке интернационалистов прочитал лекцию под заглавием «Философия народа».

В этой лекции Бакунин провёл параллель между историческим развитием буржуазии и рабочего класса. Он, указав на революционные заслуги буржуазии в прошлом, доказывал, что в настоящее время буржуазия закончила свою историческую роль, и что ей на смену должен стать пролетариат. Пролетариат в наше время находится в таких же условиях, в каких находилась буржуазия накануне великой французской революции. Буржуазия стала после революции классом эксплуатирующим и пролетариат призван положить конец владычеству буржуазии.

Все живые силы человечества сосредоточены в настоящую эпоху только в пролетариате и на нём лежит историческая обязанность совершить социальную революцию, подобную той, какая была произведена буржуазией в конце восемнадцатого века, положившей конец феодализму.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

VII. Газета «Прогресс», орган интернациональной секции в Локле, становится «социалистической газетой»

Выше мы видели, что первые годы существования Интернационала, рабочие в Швейцарии хотя и примкнули к Интернационалу, тем не менее, в большинстве случаев не были социалистами и считали своими вождями таких людей, как врача Куллери, бывшего, в сущности, буржуазным демократом.

Однако, с течением времени, под влиянием устной и печатной пропаганды швейцарские рабочие переходят на сторону социализма. Такую эволюцию пережили и рабочие в Локле. Вот почему весной 1869 года стало возможным превратить газету Локльской секции в «социалистический орган». Принимая такой подзаголовок, редакция газеты «Прогресс» сочла нужным в №7 от 3-го апреля 1869 года изложить свои идеи о социализме в особой статье, носившей название:


«Война учреждениям, мир людям».


«Когда мы будем изучать историю человечества в свете естественных наук, говорилось в этой статье, когда мы будем рассматривать сложные социальные явления, называемые революциями, то мы заметим, что индивидуальная воля играет крайне незначительную роль в тех великих потрясениях, которые меняют судьбы народов; при тщательном изучении истории мы можем увидать истинные причины революций и изменении, которые кроются во влиянии среды.

Для человека, который станет на эту точку зрения, ненависть к отдельным лицам исчезает. Кому из вас придёт в голову делать ответственным за его грубость какого-нибудь несчастного бродягу, которого третировали с самого его рождения как пария. При виде преступника или проститутки, в нас пробуждается не чувство негодования против данной личности, но чувство негодования против того порядка вещей, который порождает уродливые явления…

Такое же чувство негодования пробуждается в нас, когда мы подвергаем критике буржуазный общественный строй. Мы считаем, что буржуазия эксплуатирует трудящихся, что она является преградой для прогресса. Мы это говорим спокойно, потому что это – научная истина, а не крик, слепой ненависти; из этого факта мы выводим заключение, что нужно бороться с буржуазными учреждениями, но из этого нисколько не вытекает, что необходимо ненавидеть отдельных буржуа…

Вот почему мы говорим: «социалисты, будьте снисходительны и в то же время жестоки».

Будьте снисходительны к вашим ближним, то есть ко всем людям вас окружающим. Не забывайте, что они слабы, злы, суеверны часто не по своей воле, а в силу обстоятельств, в которых они жили и воспитывались. Вспоминайте чаще, что нельзя, убивая личность, разрушать общественный строй, а что наоборот – только разрушая учреждения мы можем изменить и возродить людей.

Вот почему будьте жестоки к учреждениям… боритесь неутомимо с ложными идеями, с вредными мнениями с несправедливостью и с ложью.

Пусть будет вашим девизом лозунг: «Война учреждениям и мир людям!».

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

VIII. Борьба юрских интернационалистов с «куллеристами». – Участие Бакунина в этой борьбе. – Письма о патриотизме

По мере того, как в среде юрских рабочих развивались и выяснялись идеи интернационального социализма, разногласия между интернационалистами и демократами-политиками обострялись. Доктор Куллери, чтобы бороться с вредными, по его мнению, идеями интернационального социализма, стал издавать в Шо-де-Фоне газету «Гора». В ней он продолжал проповедовать идеи демократизма и критиковал идеи, распространяемые органом юрских секций Интернационала, газетой «Прогресс», издававшейся Джеймсом Гильомом.

Весной 1869 года между «куллеристами» и интернационалистами разгорелась оживлённая полемика. Юрцами было устроено несколько публичных митингов, на которые они приглашали выступать с защитой своих взглядов доктора Куллери. На этих митингах выступал с большим успехом и Бакунин, специально приезжавший в Юру из Женевы.

Эта борьба интернационалистов с демократизмом и патриотизмом некоторых швейцарских рабочих заставила Бакунина более определенно выяснить вопрос о патриотизме, результатом чего и явился целый ряд статей на эту тему, написанных Бакуниным весной 1869 года и напечатанных в газете «Прогресс» под заглавием «Письма о патриотизме».

В этих письмах, Бакунин, с присущим ему красноречием, последовательно разобрал все элементы, составляющие «патриотизм», который является основой национализма.

По его мнению, «патриотизм» состоит из четырёх элементов: 1) естественного или физиологического, 2) экономического, 3) политического и 4) религиозного или фанатического.

Физиологический элемент является главным основанием всякого, наивного, инстинктивного и грубого патриотизма. Это естественная страсть, сильно затрудняет экономическое, научное и культурное развитие общества.

«Естественный патриотизм, говорит Бакунин, встречается на всех ступенях животной жизни и даже, можно сказать в растительном царстве. Взятый в этом смысле патриотизм, это губительная война, первое проявление в человечестве той великой и роковой борьбы за существование, которое составляет всё развитие, всю жизнь естественного мира…»

На этой основе борьбы за существование уже в первобытных человеческих обществах сложился целый ряд материальных, умственных и моральных, экономических, политических и социальных привычек, развитых затем историей и традицией данного народа

«Должны-ли мы подчиняться, с точки зрения современного сознания человечности и справедливости, этому естественному чувству патриотизма и смотреть на всех людей других наций и рас, как на своих врагов?» – спрашивает Бакунин.

Конечно, нет, отвечает он. «Патриотизм является дурной и узкой привычкой, отрицанием человеческого равенства и солидарности. Он связан тесно с существованием современных Государств, а разрешение социального вопроса, поставленного на разрешение рабочими Европы и Америки, возможно только с уничтожением политических государств. Вот почему, добавляет Бакунин, необходимо искоренить патриотизм, эту традиционную привычку, из сознания рабочих всех стран.

Патриотизм страшен тем, что на нём базируются все национальные, государственные и классовые войны. Благодаря ему борьба за существование в человеческом обществе не смягчается, а усиливается; вследствие этого патриотизм является отрицанием прогресса и цивилизации.

Но, мы видим, что человечество, несмотря на все препятствия, всё-таки, хотя и медленно, прогрессирует. Люди начали свою историю с людоедства. – Теперь они стремятся к всемирному объединению, к коллективному производству и потреблению.

«Но, между этими двумя крайними точками какая кровавая и ужасная трагедия! восклицает Бакунин. И конец этой трагедии ещё не настал. После людоедства наступило рабство, крепостное право; после крепостного права наёмный труд, за которым должны последовать, во-первых, страшный день возмездия, а затем позже, много, позже, эра братства. Вот фазы, через которые проходит животная борьба за жизнь в истории, постепенно преобразуясь в человеческую организацию жизни».

Если люди хотят ускорить приход действительно человеческого общественного строя, то они должны бороться со всеми видами патриотизма, который является «государственной добродетелью» и служит причиной сохранения экономического и социального рабства трудящихся масс. Таково заключение Бакунина[27].

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

IX. Ответ Куллери на «Письма о патриотизме». – Эпизод с похищением детей княгини Оболенской. – Брошюра Бакунина «Бернские медведи и Петербургский медведь»

«Письма о патриотизме» Бакунина были встречены крайне враждебно в лагере «куллеристов». Куллери, в своей газете «Гора» обвинял Бакунина, что он видит в чувстве патриотизма только чисто животное чувство. Кроме того, Куллери называл Бакунина и юрских интернационалистов авторитарными коммунистами, стремящимися разрушать все устои общества и установить свою власть и предостерегал швейцарских рабочих от увлечения учением Бакунина, который хочет разрушить Государство.

Редакция газеты «Прогресс», избегавшая, вообще, входить в полемику по поводу отдельных статей, помещаемых в газете «Гора» на этот раз вынуждена была ответить, так как Куллери обвинял юрских интернационалистов в одно и то же время в приверженности к авторитарному коммунизму, а в то же время и – в стремлении к анархии.

Редакция газеты «Прогресс», отвергая первое обвинение, писала, что юрские интернационалисты стремятся к воплощению в жизнь великих лозунгов французской революции – Свободы, Равенства и Братства. Мы не отделяем один от другого эти лозунги.

Мы хотим свободы, и для этого-то мы и требуем уничтожения Государства и правительства, и установления ан-архии, как говорил Прудон.


«Мы хотим равенства и вот почему мы и требуем уничтожения привилегий собственности.

Мы хотим братства и вот почему мы боремся с патриотическими и религиозными предрассудками, которые разделяют людей и являются источником войн между ними».


Летом 1869 года в Швейцарии произошёл возмутительный случай, вызвавший много шума в европейской печати. В Швейцарии проживала хорошая знакомая Бакунина – княгиня Оболенская. Проникнувшись передовыми идеями, она хотела воспитать своих детей в любви к свободе, в уважении к труду и людям. Это решение и её близкое знакомство с Бакуниным возмутили петербургское придворное окружение, к которому раньше была близка княгиня Оболенская. Великая княгиня Мария Лихтенбергская, сестра императора и бывшая подруга княгини Оболенской, с негодованием рассказывала при дворе о том, какое демократическое воспитание даёт княгиня Оболенская своим детям, как она заставляет их работать, ходить пешком и жить простой жизнью. В это дело решил вмешаться сам царь. Он написал княгине Оболенской письмо, требуя, чтобы она немедленно вернулась с детьми в Россию. Княгиня Оболенская отказалась. Тогда царь приказывает князю Оболенскому, бывшему мужу княгини, которая уже давно разошлась с ним – воспользоваться своими правами мужа и отца и силой привезти в Россию, если не мать, то, по крайней мере детей.

В тоже время Император дал приказ своему канцлеру, князю Горчакову оказать содействие князю Оболенскому. Горчаков приказывает сделать это русскому послу в Швейцарии, этот последний рекомендует князя Оболенского Федеральному Совету Швейцарской республики и указывает на желание и волю императора. Федеральный Совет посылает князя Оболенского с наилучшими рекомендациями к лозаннскому кантональному правительству, в кантоне которого проживала княгиня Оболенская с детьми. Кантональное правительство отдало приказ префекту города Веве, где жила Оболенская, оказать содействие князю. И вот 13-го июля в Веве разыгрался дикий акт произвола. Утром 13-го июля на квартиру Оболенской явился её бывший муж в сопровождении префекта мирового судьи и жандармов. Несмотря на протесты Оболенской, жандармы схватили её детей и не дав им проститься с матерью, посадили в экипажи и увезли.

За несколько месяцев до этого события Оболенская советовалась с несколькими швейцарскими юристами относительно возможности разлучения её с детьми. Но все юристы категорически ответили, что ей нечего опасаться в их стране, где свобода каждого гарантирована законом и где никакая власть не может предпринять ничего без суда и без предварительного разрешения швейцарского трибунала.

Этот случай глубоко возмутил Бакунина, и он написал по этому поводу брошюру, озаглавив ее «Бернские медведи и петербургский медведь», где указывал как призрачна свобода личности даже в республиканском строе, основанном на всеобщем избирательном праве.

«Когда было установлено всеобщее избирательное право, пишет Бакунин в этой брошюре, то очень многие подумали, что свобода народа теперь обеспечена». Но это была большая ошибка, хотя, действительно, можно было подумать, что если законодательная и исполнительная власть будут избираться непосредственно народом, то они должны стать выражением народной воли, а что же может дать эта воля, как не свободу?

Но, в действительности, этого нет и быть не может так как всякая политическая организация неизбежно приходит к отрицанию свободы.

Стремления всех, кто управляет, как тех, кто составляет законы, так и тех, в чьих руках находится исполнительная власть, диаметрально противоположны стремлениям народа. Каковы бы ни были чувства и демократические стремления власти, её представители не могут не смотреть на народ с высоты своего положения иначе, чем опекун смотрит на опекаемого. Но между опекуном и опекаемым равенства не может быть.


«Когда есть политическая власть, говорит Бакунин, есть и господство. А там, где существует господство, более или менее значительная часть общества необходимо находится в подчиненном положении, естественно ненавидит тех, кто господствует, должна необходимо подавлять и, следовательно, угнетать тех, над кем они господствуют.

Такова вечная история политической власти с тех пор, как эта власть появилась в мире. Этим и объясняется, каким образом люди, которые были самыми красными демократами, самыми ярыми бунтарями, когда они были в массе управляемых, становятся чрезвычайно умеренными консерваторами, как только попадают в ряды правительства. Обыкновенно такую перемену приписывают измене. Это ошибка; главной причиной её является перемена перспективы и положения. Не будем забывать, что положение и предъявляемые им требования всегда сильнее ненависти или злой воли человека.

Проникнутый этой истиной, добавляет Бакунин, я без боязни могу высказать убеждение, что если завтра будут установлены правительство и законодательный совет, парламент, состоящие исключительно из рабочих, эти рабочие, которые в настоящий момент являются такими убежденными социальными демократами, после завтра станут определенными аристократами, смелыми и откровенными или скромными защитниками принципа власти, угнетателями и эксплуататорами. Мой вывод таков, говорит Бакунин, нужно совершенно уничтожить, в принципе и фактически, всё, что называется политической властью, потому что пока будет существовать политическая власть, будут всегда господствующие и подчинённые, господа и рабы, эксплуататоры и эксплуатируемые. По уничтожении политической власти нужно её заменить организацией производительных сил и хозяйственной жизни страны.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

VI. Новое решение Главного Лондонского совета Интернационала относительно Альянса. – Добровольный роспуск Альянса

Главный Совет Интернационала, получив от Центрального Бюро Альянса сообщение о том, что Бакунин и его друзья готовы идти на уступки и готовы даже распустить Альянс – как международную организацию, вынужден был пересмотреть своё постановление относительно Альянса.

После обсуждения этого вопроса на своём заседании 9-го марта, Главный Совет послал 20-го марта на имя Центрального Бюро Альянса в Женеву письмо, в котором, между прочим, говорилось:


«Согласно статье первой нашего общего устава, в Международное Товарищество Рабочих принимаются все рабочие союзы, стремящиеся к одной цели – к взаимной помощи, прогрессу и полному освобождению рабочего класса».


Указывая далее в письме, что Главный Совет не имеет права критиковать программу Альянса, автор письма говорит, что главной причиной отказа принять Альянс в Интернационал, послужила фраза в программе Альянса, говорящая «об уравнении классов». Не уравнение классов, а их уничтожение, – вот великая цель Международного Товарищества Рабочих, добавляет автор письма.

Высказывая надежду, что основатели Альянса сами добровольно вычеркнуть двусмысленное выражение об уравнении классов и заменят его более логическим выражением, Главный Совет заканчивал своё письмо тем, что он не видит никаких препятствий к тому, чтобы секции Альянса превратились в секции Интернационала.

Получив это письмо Центральный Комитет Альянса передал его в копии всем секциям Альянса и советовал им преобразоваться в секции Интернационала. Большинство секций не замедлило последовать этому совету, при чём Женевская секция, согласно пожеланию Главного Совета Интернационала, внесла в свой устав изменение, а именно: в статье второй слова: «Альянс хочет прежде всего политического, экономического и социального уравнения классов и личностей», были заменены следующими: «Альянс хочет прежде всего полного уничтожения классов и политического, экономического и социального уравнения личностей».

Вследствие того, что все отдельные секции Альянса должны были войти в Интернационал, Центральный Комитет Альянса решил распустить себя и, таким образом, Международный Союз социалистической демократии как единая международная организация прекратил своё существование, (в июне месяце 1869 года).

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

X. Борьба между «фабричными» и «рабочими» в Женеве. – Женевская секция Альянса официально принята Главным Советом в Интернационал

В 1869 году в Швейцарии прокатилась целая волна стачек, из которых наиболее значительными были стачка ленточников и красильщиков материи в Базеле, стачка типографов в Женеве и, в особенности, стачка строительных рабочих в Женеве. До этого момента в Женеве между так называемыми «фабричными» рабочими, то есть мастеровыми, занятыми работой на часовых фабриках, и «рабочими», работающими в строительном деле и т. п. то есть между рабочими высоко квалифицированными и неквалифицированными, царило полное согласие.

Но, начиная с осени 1869 года между этими двумя категориями трудящихся стали происходить некоторые трения. Причиной этого трения явился вопрос об участии рабочих в выборах в Государственный Совет. Многие рабочие часовщики, находясь в. лучших условиях чем простые рабочие каменщики, столяры и маляры, отрицательно относились к стачкам и придавали важное значение политической избирательной борьбе.

Все эти трения позднее приняли более резкий характер под влиянием борьбы в самом Интернационале, возникшей на почве признания и отрицания политической борьбы.

Летом 1869 года Главный Совет Интернационала в конце концов рассмотрел просьбу женевской секции Альянса о принятии её в среду Интернационала как интернациональной секции. Вопрос о принятии был решён в положительном смысле и в Женеву было послано следующее извещение:


«Секции Альянса социалистической демократии в Женеве.

Граждане!

Настоящая честь имеем уведомить Вас, что ваше письмо вместе с программой и уставом нами получены и что Главный Совет принял Вас как секцию Интернационала единогласно».

за Главный Совет

Главный секретарь Эккариус.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

XI. Четвертый общий конгресс Интернационала в Базеле (6-12 сентября 1869 года). – Резолюции конгресса по вопросам о земельной собственности, о праве наследования, о рабочих союзах. – Столкнов

В октябре месяце 1869 года Бакунин решил, вследствие своих семейных дел, переехать из Женевы в Лугано. Отъезд Бакунина из Женевы был назначен на 17-ое октября, но Бакунин задержался в Женеве вследствие появления в парижской газете «Пробуждение» статьи Морица Гесса написанной против него. В этой статье Гесс злобно критиковал идеи Бакунина и поднимал снова старый вопрос о том, что Бакунин является агентом русского царского правительства.

Как известно ещё вскоре после Дрезденского восстания в 1848 года, в котором Бакунин играл руководящую роль, Карл Маркс, очень хорошо знавший Бакунина, пустил нелепый слух, что Бакунин является царским шпионом. Маркс рассказал в своей газете целую историю, как Жорж Занд слышала от Ледрю-Роллена, что когда он был министром внутренних дел, то он видел какую-то компрометирующую Бакунина переписку. Бакунин тогда сидел в тюрьме, и ничего не подозревал. Друг Бакунина А. Рейхель, узнав о статье Маркса против Бакунина, написал Жорж Занд и спросил её в чём дело? Она тотчас же ответила Рейхелю и послала письмо в редакцию газеты Маркса, отзываясь с величайшей дружбой о Бакунине; она прибавляла, что вообще никогда не говорила с Ледрю-Ролленом о Бакунине, в силу чего не могла сказать и напечатанного в газете. Маркс, поместив письмо Жорж Занда в своей газете, снабдил его примечанием, что заметка о Бакунине была помещена во время его отсутствия … Однако через год после этого в то время, как Бакунин был погребён заживо в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, по инициативе друзей Маркса, в английской газете Morning Advertiser вдруг был поднят вопрос «был ли Бакунин русским агентом или нет?». Газета отвечала на этот вопрос утвердительно.

Позднее, когда Бакунин, бежав из Сибири, снова попал в Европу, этот вопрос снова был поднят на этот раз Вильгельмом Либкнехтом, который также утверждал, что Бакунин русский шпион. Это дело служило предметом третейского разбирательства во время базельского конгресса и, как мы видели выше, Либкнехт перед судом сознался, что был введён относительно Бакунина в заблуждение.

В 1869 году вопрос о шпионстве Бакунина снова был поднят марксистами и на этот раз через посредство Гесса, без сомнения, это делалось не без участия самого Маркса[31].

Бакунин, прочитав статью Гесса, был страшно возмущён и тотчас же написал письмо в редакцию «Пробуждения». В то же время он решил написать обстоятельную брошюру, в которой он хотел изложить свои идеи и взгляды и описать всю свою деятельность со времени бегства из Сибири, чтобы фактами своей жизни доказать, что он не мог быть никоим образом агентом русского правительства или панславистской партии.

Свою брошюру Бакунин решил озаглавить так: «Исповедь русского демократа социалиста, с приложением очерка о немецких евреях». Написав несколько глав этой брошюры, Бакунин послал рукопись Герцену, прося его прочитать её, исправить и напечатать.

Брошюра Бакунина Герцену не понравилась, и он написал Бакунину по этому поводу письмо. в котором высказывал своё удивление, почему он хочет вести полемику с такими людьми, как Гесс, вместо того, чтобы открыто начать борьбу с самим Карлом Марксом, который является истинным вдохновителем и Гесса и Либкнехта и всех других немецких социалистов, выступавших против Бакунина.

Бакунин ответил Герцену большим письмом, в котором высказывал свои мотивы, почему он оставляет самого Маркса в покое. Бакунин писал:


«На счёт Маркса вот мой ответ: я знаю также хорошо, как и ты, что Маркс точно также виноват против меня, как и все другие, и даже, что он был зачинщиком и подстрекателем всех гадостей, взводимых на нас[32]. Почему же я его пощадил и даже похвалил? По двум причинам, Герцен. Первая причина – справедливость. Оставив в стороне все его гадости против нас, нельзя не признать, я по крайней мере не могу не признать за ним огромных заслуг по делу социализма, которому он служит умно, энергически и верно, вот уже скоро 25 лет...

Вторая причина политика, и по-моему совершенно верная тактика… Маркс несомненно полезный человек в Интернационале. Он в нём ещё до сих пор один из самых твёрдых, умных и влиятельных опор социализма – одна из самых сильных преград против вторжения в него каких бы то ни было буржуазных направлений и помыслов. И я никогда не простил бы себе, если бы для удовлетворения личной мести, я бы уничтожил или даже уменьшил его несомненно благодетельное влияние. А может случиться и вероятно случится, что мне скоро придётся вступить с ним в борьбу, не за личную обиду, а по вопросу о принципе, по поводу государственного коммунизма, которого он и предводительствуемая им партия, английская и немецкая, горячие поборники. Ну, тогда будем драться не на живот, а на смерть. Но всё в своё время, сейчас же время ещё не пришло» …


Между тем в это время на женевском горизонте появилась новая личность, ставшая вскоре орудием Маркса в его борьбе с Бакуниным. Это был русский эмигрант Николай Утин.

Утин – личность сама по себе ничтожная и в политическом отношении ничего не представляющая, начал играть некоторую роль в социалистическом движении благодаря своим деньгам[33]. Он был сыном очень богатого еврея откупщика и слыл среди революционеров за миллионера. Утин эмигрировал из России заграницу после студенческих беспорядков в Петербурге в 1863 году и некоторое время жил в Англии, где и познакомился с Карлом Марксом. Переехав затем в Швейцарию, Утин старался первое время завязать дружбу с Бакуниным и выдавал себя за друга Чернышевского. Но, Бакунин с первого же раза почувствовал к Утину антипатию и ещё на конгрессе Лиги Мира и Свободы в Берне порвал с ним всякие сношения. Последующие события показали, что Бакунин был прав. Утин начал по поручению Маркса компанию против Бакунина и его дружба нужна была ему только для того, чтобы узнать лучше слабые стороны своего врага.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

XIII. Развитие Интернационала после Базельского конгресса

1869 год был эпохой расцвета Международного Товарищества Рабочих. Сила его становится огромной. Его секции можно было в это время встретить во всех государствах Европы и Америки. Число его членов доходило до двух миллионов человек.

В Швейцарии в каждом значительном городке или промышленном местечке существовала своя секция Интернационала, включавшая наиболее передовые и активные элементы рабочих. Романская Федерация, насчитывавшая при своём основании 37 секций, имела в 1869 году уже 47 секций.

Во Франции – в Париже, Лионе, Марселе, Руане и во всех наиболее крупных городах быстро увеличивался приток новых членов в секции. Французское правительство возбудило тогда третий процесс против интернационалистов и приговорило 34 человека, членов Парижской секции, к тюремному заключению и штрафу. В Бельгии Интернационал также продолжал развиваться под влиянием пропаганды Сезара де Папа, Хонса, Бризмэ и других. По примеру Бельгии, в Голландии также возник целый ряд интернациональных секций. В Англии члены Интернационала, рабочие тред-юнионисты организовали «Земельно-Трудовую Лигу», выставившую на своём знамени лозунг «национализации земли». Но особенно сильно шло развитие Интернационала в Испании, где друзья Бакунина сумели привлечь на сторону Интернационала широкие массы рабочих.

Влиятельная английская буржуазная газета «Таймс» в одном из своих номеров вынуждена была отметить этот успех и рост Интернационала. «Мы признаёмся, говорилось в газете, что мы смеялись раньше над этой странной организацией. Можно ли было думать четыре года тому назад, что эта организация будет иметь такое значение, можно ли было предугадать её влияние на рабочих и её быстрое, неслыханное развитие. Движение, охватившее ныне рабочих всех стран, напоминает собой первые века христианства».

Однако, период расцвета Интернационала явился вместе с тем и началом периода его упадка. С этого момента, когда различные теоретические тенденции были более или менее ясно очерчены, между этими течениями разгорелась борьба, на первые проявления которой мы уже указали выше.

Интернационал. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. Романская Федерация. (январь 1869 года – апрель 1870 года)

XIV. Бакунин в Локарно. – Перевод Бакуниным «Капитала». – Бакунин и Нечаев. – «Частное сообщение» Главного Совета Интернационала относительно Бакунина. Сообщение Маркса по делу Бакунина

Покинув Женеву, Бакунин решил поселиться в Лугано, но, так как в это время в Лугано жил Мадзини, с которым Бакунин вёл борьбу, то он избрал местом своего жительства городок Локарно. Бакунин в это время сильно нуждался и поэтому он охотно принял предложение петербургского издателя Полякова перевести на русский язык, книгу «Капитал» Карла Маркса. Плата за перевод была назначена 900 рублей. В виде аванса Бакунин получил 300 рублей.

Во время появления первого тома «Капитала» по-немецки в 1867 Маркс ещё был в хороших отношениях с Бакуниным и прислал ему через Беккера свою книгу. Получив первый том «Капитала», Бакунин позабыл своевременно отблагодарить Маркса и когда об этом узнал передавший книгу Беккер, то он сказал Бакунину: «как, ты до сих пор не написал Марксу о получении его книги? Маркс никогда не простит тебе этого».

Вспоминая об этом факте в письме от 7 мая 1872 к Ансельмо Лоренцо, Бакунин говорит, что он не думает, чтобы это «могло послужить причиной враждебных действий со стороны Маркса и марксистов». Но, без сомнения, и этот мелкий факт имел своё влияние на усиление вражды Маркса к Бакунину. Однако, несмотря на эту вражду Бакунин хорошо отзывался о «Капитале» и считал, что его необходимо перевести как можно скорее на русский язык, вследствие чего он и согласился взять перевод.

Занимаясь литературной работой, Бакунин продолжал свою чисто революционную деятельность и неутомимо вёл пропаганду, организовывал кружки и т. д. Бакунин стремился распространять идеи социализма среди русской учащейся молодёжи, приезжавшей в Швейцарию. К этому периоду относится знакомство Бакунина с известным революционером Нечаевым, который принёс много зла Бакунину и дал повод Марксу для обвинения Бакунина в самых неблаговидных поступках, как увидим это ниже.

Нечаев, учитель одного городского училища в Петербурге, вёл революционную пропаганду среди студентов. В марте 1869 года он явился в Женеву, выдавая себя за делегата петербургских студентов и утверждая, что он убежал из крепости. Приехав в Женеву, Нечаев познакомился с Бакуниным и сразу же очаровал его своей фанатической преданностью делу революции. Нечаев считал, что для торжества революции можно употреблять все средства – ложь, обман, подкуп и убийство; признавая, что «цель оправдывает средства» он не останавливался ни перед чем.

Пробыв в Женеве несколько месяцев, Нечаев летом 1869 года уехал в Россию для организации революции. Осенью 1869 года он приехал в Москву и здесь начал вести пропаганду среди студентов, выдавая себя за представителя сильного и многочисленного социально-революционного союза. Встретив недоверие и подозрительное к себе отношение со стороны студента Петровской академии, Иванова, Нечаев убедил нескольких товарищей в том, что Иванов шпион, и заставил их убить его. Убийство было совершено в парке Петровской Академии, но было вскоре обнаружено полицией и в Москве среди студенчества начались аресты. Самому Нечаеву удалось бежать заграницу, и он снова очутился в Швейцарии.

В это время Бакунин переехал уже в Локарно и занимался переводом «Капитала». Приехав к Бакунину в Локарно и увидев его за переводом сочинения Маркса, Нечаев стал уговаривать Бакунина бросить эту работу, говоря, что нужно посвятить себя всецело революционному делу. Когда Бакунин в ответ на это стал указывать, что он заключил с издательством договор и получил 300 рублей в задаток, Нечаев обещал Бакунину найти переводчиков для окончания работы и сказал, что он вообще постарается уладить это дело с издателем Поляковым.

Бакунин, не зная ещё хорошо характер Нечаева, вполне доверился ему и согласился на его предложение. Но тогда Нечаев начал переговоры с издателем по-своему. Он написал издателю угрожающее письмо от имени «русского революционного комитета», где указывал, что «комитету понадобились услуги Бакунина и что поэтому Бакунин кончить перевода не может. Письмо заканчивалось угрозой, что, в случае если издатель будет настаивать на выполнении заключенного условия, то русский революционный комитет предпримет в таком случае по отношению к издателю репрессивные меры[34].

Об этом поступке Нечаева Бакунин узнал лишь в мае 1870 года, то есть спустя более трёх месяцев. Бакунин был страшно возмущён и тотчас же написал письмо издателю, что он не причастен к письму Нечаева и будет продолжать перевод, хотя он в это время уже разочаровался в сочинении Маркса и в письме к Герцену от 4-го Января 1870 года называет «Капитал» Маркса «экономической метафизикой».

В то же время Бакунин порвал всякие сношения с Нечаевым и в-письме к своему другу французу Таландье, которому он раньше рекомендовал Нечаева, так говорит о нем: «я узнал, что Н(ечаев) явился к вам и что вы поспешили дать ему адрес наших друзей (М. и его жены). Я заключаю из этого, что два письма, которыми О. и я предупреждали и умоляли вас не принимать его, пришли к вам слишком поздно, – и без всякого преувеличения, я считаю последствия этого запоздания за истинное несчастье. Вам может показаться странным, что мы советуем не принимать человека, которому дали рекомендательные к вам письма, написанные в выражениях самых горячих. Но эти письма от мая месяца, а с тех пор мы убедились в существовании вещей, столь важных, что они нас заставили прервать всякие сношения с Н…[35]

Далее в своём письме Бакунин говорит, что Нечаев в своей деятельности придерживается политики Макиавелли и вполне усвоил правило иезуитов: для тела – одно насилие, для души – ложь. Бакунин добавляет, что для Нечаева нет на свете ничего святого и что он способен на всё – на ложь, обман, воровство и убийство. В виду всего этого Бакунин категорически настаивал закрыть двери своего дома перед Нечаевым и его товарищами.

Письмо Нечаева к издателю Полякову относительно перевода «Капитала» стало известно Карлу Марксу, и он воспользовался этим фактом, чтобы обвинить Бакунина в мошенничестве и шантаже. Хотя Маркс и узнал о протесте Бакунина против письма Нечаева и узнал также, что Бакунин порвал после этого всякие отношения с Нечаевым, тем не менее он продолжал приписывать составление письма самому Бакунину и далее многие прокламации и воззвание Нечаева приписывал Бакунину, чтобы дискредитировать его в глазах деятелей рабочего интернационального движения.

Карл Маркс внимательно следил за каждым шагом Бакунина и за всем тем, что происходило в швейцарском рабочем движении Всякое недовольство швейцарцев Главным Советом Интернационала или критическое отношение к нему Маркс, приписывал интригам Бакунина. Так, например, в январе месяце 1870 года в газете «Равенство», редактором которой был Робен, появилась статья (написанная Робеном), в которой Главному Совету ставилось на вид, что он не выполняет параграф второй регламента, согласно которому Главный Совет должен был издавать регулярные отчёты о своей деятельности. На это Главный Совет ответил молчанием. Маркс был уверен, что статья была внушена Бакуниным. Тогда Робен снова обратился к Главному Совету, прося его дать некоторые объяснения о происходившем в то время расколе среди немецких социалистов.

В ответ на это Главный Совет прислал Федеральному Комитету Интернационала Романской Швейцарии «частное сообщение», в котором говорилось, – что «Главный Совет не считает своим долгом входить в сношения с редакциями газет, хотя и являющихся органами интернациональных секции». Что же касается того, что Главный Совет не издает регулярно ежемесячных отчётов о своей деятельности, то это упущение Главный Совет приписывал тому, что у него нет необходимых денежных средств и сведений о движении в разных странах.

Между тем редакция газеты «Равенство», совершенно не зная о факте рассылки Главным Советом «частного сообщения», в котором Главный Совет отвечал на запросы, сделанные редакцией, решила снова обратиться к Главному Совету с требованием объяснить, почему Главным Советом не издаются отчёты. Робен и Перрон составили по этому поводу письмо Главному Совету. Письмо это было подписано Гильомом, Варленом и Бакуниным, который, как он заявил, подписал его только из чувства товарищеской солидарности. Но, несмотря на эту оговорку, Марксу было вполне достаточно подписи Бакунина, чтобы приписать всё это дело Бакунину. Так постепенно усиливалось и нарастало чувство вражды и неприязни между Марксом и Бакуниным.

В это время в Женеве против Бакунина затевалась новая интрига. Николай Утин вместе с Беккером решили войти в женевскую секцию Альянса с тем, чтобы изменить программу «союза социалистической демократии». Бакунин, узнав об этом поспешил в апреле месяце 1870 года приехать в Женеву, чтобы помешать намерениям Беккера и Утина. На собрании секции «Альянса» большинство присутствовавших стало на сторону Бакунина и Утин вынужден был выйти из секции. После этого Утин вместе с Трусовым основали в Женеве «русскую секцию Интернационала». Секция выбрала своим представителем в Главный Совет Карла Маркса. Утин стал издавать газету «Народное Дело», которая являлась как бы органом русской секции. Одной из задач этой газеты являлась «борьба с устарелыми и вредными идеями панславизма».

Маркс, согласившись быть представителем русской секции в Главном Совете, написал Утину письмо, в котором он просил Утина собирать материалы, могущие послужить в борьбе с Бакуниным.

На основании материалов, отчасти собранных самим Марксом, а отчасти доставленных ему Утиным, Маркс 28 марта 1870 года составил и послал Брауншвейгскому Комитету своё обвинение против Бакунина, озаглавив его «Секретное сообщение». Вот этот документ полностью и в дословном переводе:


Международное Товарищество Рабочих.

Главный Совет. Лондон.


Секретное сообщение

Русский Бакунин (хотя я его знаю с 1843 года, но я умалчиваю обо всём, что не безусловно необходимо для понимания нижеследующего) вскоре после основания Интернационала имел свидание с Марксом в Лондоне. Последний принял его в число членов этого общества, для которого Бакунин обещал. работать изо всех сил. Бакунин отправился в Италию, и получив там посланные Марксом временный устав и «обращение к трудящимся классам», ответил «с большим энтузиазмом», но не делал ничего. Спустя несколько лет, в течение которых о нём ничего не было слышно, он снова появился в Швейцарии. Там он примкнул не к «Интернационалу», а к «Лиге мира и свободы». После конгресса этой лиги мира (в Женеве, в 1867 году), Бакунин попал в исполнительный комитет лиги, но встретил в нем противников, которые не только не позволяют ему оказывать «диктаторское» влияние, но и следит за ним, как за «подозрительным русским». Вскоре после брюссельского конгресса (в сентябре 1868 года) Интернационала состоялся конгресс Лиги мира в Лозанне. На этот раз Бакунин выступил в роли firebrand – «зажигателя» – и заметим между прочим – свои нападки на западную буржуазию он делал в таком тоне, в каком московские оптимисты (sic) нападали на западную цивилизацию, чтобы извинить своё собственное варварство. Он предложил целый ряд резолюций, которые будучи сами по себе нелепыми, были рассчитаны на то, чтобы нагнать страх на буржуазных кретинов и дать возможность господину Бакунину с треском выйти из Лиги Мира и вступить в Интернационал. Достаточно сказать, что программа, предложенная им лозаннскому конгрессу, содержит в себе такие нелепости, как «равенство классов», отмена права наследования и т. д. Бессмысленная болтовня и целый ряд пустых фраз, претендующих на страшное значение, короче говоря, пошлая импровизация, которая была рассчитана только на то, чтобы произвести минутный эффект. Друзья Бакунина в Париже (среди которых находится один русский издатель Revue positiviste) и в Лондоне указали всему миру на уход Бакунина из Лиги Мира, как на évènement (событие) и превозносили его странную программу – эту olla potrida избитых истин – как нечто удивительно страшное и оригинальное.

Тем временем Бакунин вступил в «Романскую ветвь»[36] Интернационала. Нужны были годы, чтобы он решился сделать этот шаг, но не прошло и нескольких дней после его вступления, как господин Бакунин решил произвести в Интернационале переворот и превратить его в своё орудие.

За спиной Лондонского Главного Совета, который был извещён об этом лишь после того, как всё было уже подготовлено – он образовал так называемый «Союз (Альянс) социалистов-демократов». Программа этого общества была та же самая, которую Бакунин предложил лозаннскому конгрессу Лиги мира и свободы. Следовательно общество это с самого начала своего существования привяло форму общества пропаганды специфически бакунинской тайной мудрости, и сам Бакунин, один из самых невежественных людей в области социальной науки, является основателем секты[37]. Но теоретическая программа этого «альянса» была не более, как фарсом. Серьёзная сторона этого предприятия заключалось в его практической организации. Это общество должно было стать международным с центральным комитетом в Женеве, т.е. находиться под личным руководством Бакунина. Но в то же время оно должно было образовать интегральную составную часть Интернационала. Его секции должны были, с одной стороны, принимать участие на предстоявшем конгрессе Интернационала (в Базеле) и в то же время на ряду с названным конгрессом устроить свой собственный и т. д.

Людьми, находившимися первое время в распоряжении Бакунина, были лица, составлявшие тогдашнее большинство федерального комитета Романской федерации; в их числе находился и Ж. Ф. Беккер, который в пылу пропаганды иногда теряет голову. В Италии и в Испании у Бакунина было несколько союзников.

Главному Совету в Лондоне всё это было отлично известно. Однако, он позволил Бакунину спокойно продолжать действовать до того момента, когда последний был вынужден представить через Ж. Ф. Беккера на одобрение Главного Совета устав (вместе с программой) «Альянса социалистов-демократов». На это последовало подробно-мотивированное решение – составленное вполне «юридически» и «объективно», но полное иронии – заканчивающееся следующим:

1) Главный Совет не принимает «Альянса», как секцию Интернационала.

2) Все параграфы устава «Альянса», касающиеся его отношения к «Интернационалу», объявляются недействительными.

В мотивах ясно и убедительно доказывалось, что «Альянс» есть ничто иное, как орудие для дезорганизации Интернационала.

Этот удар явился для Бакунина неожиданностью. Бакунин превратил уже в свой орган газету «Равенство», центральный орган Романской Федерации Интернационала; кроме того, он начал издавать в Локле свой маленький официоз «Прогресс». «Прогресс» ещё и теперь играет эту роль, выходя под редакцией фанатического последователя Бакунина, некоего Гильома.

После размышлений, продолжавшихся несколько недель, центральный комитет «Альянса» – за подписью женевца Перрона – наконец, прислал ответ Главному Совету. Центральный Комитет соглашался в этом письме, что в интересах дела он готов пожертвовать самостоятельностью Альянса и готов самоупраздниться, но только под одним условием, а именно под тем условием, чтобы Главный Совет заявил, что он признает его «радикальные принципы».

Генеральный Совет ответил: выносить теоретические решения по поводу программ различных секции – не его функция. Он должен заботиться лишь о том, чтобы в них не заключалось ничего, прямо противоречащего уставу и духу Интернационала. Вследствие этого он должен настаивать на том, чтобы из программы «Альянса» была вычеркнута нелепая фраза о равенстве классов и заменена словами «уничтожение классов» (что и было исполнено Комитетом Альянса). Затем Главный Совет указывал, что Альянс может вступить в Интернационал, но не как целая организация, имеющая международный характер, но как отдельные секции; для этого в Главный Совет Интернационала должен быть представлен список всех секций Альянса (что не было исполнено).

После этого инцидент казался исчерпанным. «Альянс» номинально распустил себя, но фактически он продолжал существовать под руководством Бакунина, который вместе с тем играл руководящую роль и в федеральном Комитете Романской Федерации Интернационала. К прежним газетам, бывшим послушным орудием в руках «Альянса» прибавилась ещё «Конфедерация» в Барселоне (а после Базельского конгресса Интернационала и «Равенство» в Неаполе).

Бакунин стал стремиться теперь достигнуть своей цели – превратить Интернационал в своё личное орудие – другим путём, а именно, – через наш федеральный Комитет Романской Федерации он внёс в Главный Совет предложение включить в порядок дня базельского конгресса Интернационала вопрос о «праве наследования». Главный Совет изъявил своё согласие на это для того, чтобы решительным ударом сразу покончить с Бакуниным[38]• План Бакунина был таков: Базельский конгресс принимая принципы, выставленные Бакуниным в Лозанне, тем самым покажет всему миру, что не Бакунин перешёл к Интернационалу, а Интернационал присоединился к Бакунину. Отсюда прямо вытекало, что Лондонский Главный Совет (Бакунину было известно, что Совет против разогревания этой vieillerie St-Simoniste о праве наследства[39] должен уйти в отставку и базельский конгресс перенесёт местопребывание Главного Совета Интернационала в Женеву, т. е. Интернационал подпадёт под диктатуру Бакунина.

Бакунин составил форменный заговор с целью обеспечить за собой большинство на базельском конгрессе. Не было недостатка даже и в фальшивых мандатах, как например, мандат Гильома из Локля. Сам Бакунин выпросил себе мандаты от Неаполя и Лиона. В то же время распространялись клеветы на Главный Совет. Одному говорили, что в нём преобладают буржуазные элементы, другому, что он является центром авторитарного коммунизма. Исход базельского конгресса известен. Предложение Бакунина не были приняты[40] и Главный Совет остался в Лондоне.

Досада, вызванная этой неудавшейся затеей – с успехом которой Бакунина связывал, быть может, всякого рода частные спекуляции – «in seines Herzens geist und Empfindung»[41]. – нашла себе исход в раздражительных статьях в газетах «Равенство» и «Прогресс». Газеты эти тем временем принимали всё более и более тон официальных оракулов. То та, то другая швейцарская секция Интернационала исключались, так как они вопреки ясному предписанию Бакунина принимали участие в политическом движении и т. д. Наконец, долго сдерживаемая ярость против Главного Совета прорвалась наружу. «Прогресс» и «Равенство» стало критиковать, нападать и заявлять, что Главный Совет не исполняет своих обязанностей, например, относительно издания периодических отчётов, что Главный Совет должен снять с себя дело прямого контроля над Английскими секциями а для этого создать рядом с собой Центральный Комитет Английских секции, который и занимался бы исключительно английскими делами; указывалось, что резолюции Главного Совета по поводу арестованных фениев[42] являются превышением его полномочий, так как он не имеет права заниматься чисто политическими вопросами. «Прогресс» и «Равенство» вступались, далее, за Швейцера и категорически требовали, чтобы Главный Совет официально и публично дал объяснение по делу Либкнехта-Швейцера. Газета «Труд» (в Париже), в котором парижские друзья Швейцера помещали статьи, говорящие в его пользу, восхвалялась за это «Прогрессом» и «Равенством» и поэтому «Труд» также выступал против Главного Совета.

В настоящее время настал момент, чтобы вмешаться, и поэтому Главный Совет отправил Федеральному Комитету Романской Швейцарии следующее послание:


Главный Совет Интернационала

Федеральному Комитету

Романской Федерации

В Женеве.


«В своём чрезвычайном заседания 1-го января 1870 года Главный Совет постановил:

1) В номере газеты «Равенство» от 11-го декабря 1869 года мы читаем:

«Несомненно, что Главный Совет пренебрегает делами первостепенной важности… Мы напоминаем Главному Совету о его обязанностях по первому параграфу регламента: «Главный Совет обязан проводить в жизнь резолюции конгресса» … Мы могли бы задать Главному Совету довольно много вопросов, ответ на которые мог бы составить довольно объемистый том. Эти вопросы будут заданы потом. А пока и т. д.»

Главный Совет не знает такого параграфа ни в своём уставе, ни в своём регламенте, который бы обязывал его вступать в переписку или в полемику с «Равенством» или отвечать на вопросы какой бы то ни было газеты.

Перед Главным Советом Интернационала секции романской Швейцарии представлены только через Федеральный Комитет Романской Федерации. Если Федеральный Комитет пошлёт к нам запросы или выставит против вас упрёки единственно законным путем, т.е. через своего секретаря, то Главный Совет всегда будет готов ему ответить. Но Романский Федеральный Комитет не имеет никакого права ни переуступить, ни передавать свои функции газетам «Равенству» и «Прогрессу» ни позволять этим газетам узурпировать его функции.

Вообще говоря, чисто административная переписка Главного Совета с национальными и местными Комитетами Интернационала не может быть опубликована без ущерба для Интернационала. Ибо если другие газеты Интернационала станут подражать «Прогрессу» и «Равенству», то Главный Совет очутится скоро пред альтернативой: или дискредитировать себя перед общественным мнением, не давая ответа, или же нарушить свои обязанности, отвечая публично.

2) Если допустить, что заданные газетой «Равенство» вопросы исходят от Федерального Комитета романской Федерации, то мы готовы на них ответить, но с тем условием, что подобные вопросы не будут нам задаваться вторично таким же путём.

3) По вопросу об издании отчётов.

В резолюциях Лозаннского конгресса, включённых в регламент, предписывается, что национальные комитеты должны присылать Главному Совету материалы о пролетарском движении и что Главный совет по получении этих материалов должен опубликовывать бюллетени на различных языках «так часто как это позволят ему его средства».

Согласно этому параграфу, обязанность Главного Совета была поставлена в зависимость от условий, которые никогда не были выполнены. Главный Совет не получал с мест даже статистических анкет, которые должны составляться, согласно уставам национальными Комитетами ежегодно. Что же касается до средств, то Главный Совет давно уже должен был бы прекратить своё существование без национальных взносов английских секций и личных пожертвований его членов.

Таким образом, Регламент, принятый Лозаннским конгрессом, остался мертвой буквой.

Что же касается до Базельского конгресса, то он обсуждал не выполнение существующей резолюции, а только своевременность издания бюллетеня, и не вынес никакой резолюции по этому вопросу.

Впрочем, Главный Совет полагает, что первоначальная цель изданий публичных бюллетеней всецело выполняется в настоящее время различными органами Интернационала, выходящими на разных языках и находящимися в сношениях друг с другом. Было бы нелепо достигать дорого стоящими бюллетенями того, что достигается уже без всяких расходов. С другой стороны бюллетень, который предавал бы гласности вещи, не обсуждающиеся в органах Интернационала, мог бы повести только к тому, что наши враги получили бы возможность заглядывать к нам за кулисы.

4) По вопросу об отделении Главного Совета от Национального Совета Англии.

Задолго до возникновения газеты «Равенство» это предложение вносилось время от времени членами самого Главного Совета. Но оно почти всегда единогласно отвергалось.

Хотя революционная инициатива, по всей вероятности, будет исходить из Франции, но одна только Англия может сыграть роль рычага для серьезной экономической революции. Эта единственная страна, где нет уже крестьян и где землевладение сконцентрировано в немногих руках. Это единственная страна, где капиталистическая форма – т. е. высоко развитый труд под руководством капиталистических предпринимателей – распространилась уже во всём производстве. Это единственная страна, где громадное большинство населения состоит из наёмных рабочих. Это единственная страна, где классовая борьба и организация рабочего класса при посредстве тред-юнионов достигли известной степени зрелости и всеобщности. Благодаря господству Англии на мировом рынке, она является единственной страной, где всякая революция в экономических отношениях должна оказать непосредственное воздействие на весь мир. Если лендлордизм и капитализм наиболее сильно развиты в Англии, то в этой стране, с другой стороны, имеются на лицо материальные условия их уничтожения. Главный Совет находится теперь в выгодном положении: он непосредственно стоит у рычага пролетарской революции, и какой глупостью, более того можно сказать, каким преступлением с его стороны было бы если бы он предоставил этот рычаг в одни только английские руки!

У англичан имеются на лицо все необходимые материальные предпосылки социальной революции. Чего у них нет, так это духа обобщения, революционной страсти. Только Главный Совет в состоянии вдохнуть в них эту страсть и ускорить таким путем истинно революционное движение в этой стране, а, следовательно, и повсюду. Огромные результаты, достигнутые уже нами в этом направлении, подтверждаются наиболее интеллигентными и наиболее видными газетами господствующих классов, совершенно не говоря уже о так называемых радикальных членах нижней палаты и палаты лордов, которые ещё недавно оказывали большое влияние на вожаков английских рабочих. Они открыто обвиняют нас в том, что мы отравили и почти окончательно подавили английский дух рабочего класса и толкнули его в объятие революционного социализма.

Если будет образован Национальный Совет, отдельно от Главного Совета Интернационала, то каковы будут непосредственные результаты этого? Поставленный между Главным Советом Интернационала и общим советом тред-юнионов этот Национальный Совет не пользовался бы никаким авторитетом. С другой стороны, Главный Совет потерял бы своё влияние на этот великий рычаг. Если бы мы вместо серьёзной и не бросающейся в глаза работы предпочитали громкий рыночный шум, то мы бы быть может, совершили ту ошибку, что гласно ответили бы на вопрос «Равенства», почему Главный Совет берёт на себя такую столь тягостную массу функций.

Англию нельзя считать просто такой же страной, как и все остальные страны. Она должна рассматриваться, как метрополия капитала.

5) по вопросу о резолюциях Главного Совета относительно ирландской амнистии.

Если Англия является оплотом европейского лендлордизма и капитализма, то единственный пункт, из которого можно нанести решительный удар Англии, – это Ирландия.

Прежде всего Ирландия является оплотом английского лендлордизма. Если он падёт в Ирландии, то он должен пасть и в Англии. В Ирландии эта операция в сто раз легче, так как экономическая борьба сосредоточена там исключительно на землевладении, так как там эта борьба к тому же является национальной, и народ революционнее и ожесточённее, чем в Англии. Лендлордизм в Ирландии сохраняется только при помощи английской армии. В тот момент, когда принудительный союз между этими двумя странами перестанет существовать, в Ирландии вспыхнет социальная революция, хотя и в устарелых формах. Английский лендлордизм потеряет не только крупный источник своих богатств, но и значительнейшую часть своей моральной силы, заключающейся в том, что он является представителем господства Англии над Ирландией. С другой стороны, английский пролетариат делает неуязвимыми своих лендлордов в самой Англии до тех пор, пока он сохраняет их могущество в Ирландии.

Далее, английская буржуазия не только воспользовалась ирландской нищетой для того, чтобы посредством вынужденной эмиграции беднейших ирландцев ухудшить положение рабочего класса в Англии, она, кроме того, расколола пролетариат на два враждующих лагеря. Революционный пыл кельтского рабочего не соединяется с сильным, но спокойным характером англосакса. Наоборот, во всех крупных промышленных центрах Англии господствует глубокий антагонизм между ирландским и английским пролетариями. Обыкновенно, английский рабочий ненавидит ирландца, как конкурента, понижающего плату. Он чувствует к нему национальную и религиозную антипатию. Он смотрит на него почти такими же глазами, какими белые бедняки южных штатов северной Америки смотрят на черных рабов. Этот антагонизм между пролетариями Англии искусственно питается и поддерживается буржуазией. Она знает, что этот раскол представляет собой действительную тайну сохранения её могущества.

Этот антагонизм переносится и по ту сторону Атлантического океана. Изгнанные из своей родной земли ирландцы вновь встречаются в Соединённых Штатах, где они составляют значительную и всё более возрастающую часть населения. Их единственной страстью является ненависть к англичанам. Английское и американское правительства – т. е. классы, ими представляемые – поддерживают эти страсти, чтобы увековечить международный антагонизм, препятствующий всякому серьёзному и честному союзу между рабочими классами обеих частей света, а вследствие этого и их совместному освобождению.

Ирландия – единственный предлог, в руках английского правительства для сохранения огромной постоянной армии, которую в случае надобности можно выпустить против английских рабочих, что мы и видели, после того как в Ирландии из неё образовалась настоящая солдатчина. Наконец, Англия в настоящее время показывает нам то, что в ужасающих размерах показал нам старый Рим. Народ, порабощавший другой народ, куёт свои собственные цепи.

Поэтому точки зрения Интернационала на ирландский вопрос весьма ясна. Первой его задачей является ускорить социальную революцию в Англии. Для этой цели необходимо нанести решительный удар в Ирландии.

Резолюции Главного Совета об ирландской амнистии являются введением к другим резолюциям, в которых будет заявлено, что, не говоря уже о международной справедливости, преобразование теперешнего принудительного союза – т. е. рабства Ирландии – в равный и свободный союз, если это возможно, или же полное отделение Ирландии от Англии, если это окажется неизбежным, – является необходимым условием освобождения английскою рабочего класса.

Наконец, теория газет «Равенства» и «Прогресса» о зависимости или скорее об отсутствии зависимости между социальным и политическим движением, насколько нам известно, не принята ни одним из наших конгрессов. Она противоречит нашему уставу. Там говорится:

«Что экономическое освобождение представляет собою великую конечную цель, которой всякое движение политическое должно быть подчинено как средство».

Эти слова «как средство» были пропущены в 1864 году французским комитетом. Запрошенный Главным Советом парижский Комитет оправдывался трудностью политического положения во Франции.

Там имеются ещё и другие искажения подлинного текста устава. Так первый параграф устава говорит:

«Что борьба за освобождение рабочего класса…, есть борьба за равные права и обязанности и за уничтожение всякого классового господства».

Во французском издании устава говорится о «равных правах и обязанностях», т.е. употребляется общая фраза, встречающаяся уже почти около целого столетия почти во всех демократических манифестах и имеющая различный смысл в устах различных классов, но в нём пропущено конкретное требование «уничтожение классового господства».

Затем во втором абзаце введения к уставу мы читаем:

«Что экономическое подчинение рабочего собственнику орудий производства, т.е. источников жизни и т.д.».

Парижский перевод заменяет слова «орудий производства, т. е. источников жизни» словом «капитала» хотя первое выражение включает землю точно также как и все остальные средства производства.

Первоначальный и подлинный текст был восстановлен во французском переводе, изданном в 1866 году в Брюсселе.

  1. По делу Либкнехта-Швейцера.

Газета «Равенство» говорит: «обе эти группы принадлежат к Интернационалу».

Это неверно. Группа эйзенахцев (которую «Прогрессу» и «Равенству» хотелось бы превратить в группу буржуа Либкнехта) входит в Интернационал. Группа Швейцера в него не входит.

Сам Швейцер в своей газете «Социалдемократ» подробно доказывал, почему лассальянская организация не может примкнуть к Интернационалу, не уничтоживши себя. Он говорил правду, сам того не сознавая. Его искусственная сектантская организация противоречит действительной организации рабочего класса.

Газеты «Прогресс» и «Равенство» потребовали от Главного Совета, чтобы он публично высказал своё мнение насчёт личных разногласии между Либкнехтом и Швейцером. Так как гражданин Ж. Ф. Беккер (который в газете Швейцера точно так же осыпается бранью, как и Либкнехт) состоит членом редакционного комитета «Равенства», то поистине довольно странным представляется то обстоятельство, что её редакторы так мало осведомлены насчёт этого факта. Им должно было быть известно, что Либкнехт в «Демократическом Еженедельнике» публично потребовал от Швейцера признать Главный Совет Интернационала третейским судьёй в их разногласиях и что Швейцер не менее публично отказался признать авторитет Главного Совета.

Главный Совет сделал всё для того, чтобы положить конец этому скандалу. Он поручил своему секретарю по германским делам списаться со Швейцером; это было сделано, но все попытки склонить Швейцера на уступки разбивались о твёрдое решение Швейцера сохранить свою самодержавную власть совместно с сектантской организацией. Дело Главного Совета сводится теперь и тому, чтобы выбрать подходящий момент, когда его публичное вмешательство в этот спор принесёт больше пользы, чем вреда.

Французские комитеты (хотя Бакунин сильно интриговал в Лионе и Марселе и привлёк на свою сторону несколько молодых горячих голов), а равно и Общий Совет бельгийских секций заявили, что они совершенно согласны с этим ответом Главного Совета.

Копия для Женевы (так как Юнг, секретарь по швейцарским делам был занят) несколько запоздала. Поэтому она разошлась в пути с официальным сообщением Перрона, секретаря Женевского Федерального Комитета Романской Федерации.

Кризис же разразился в Женеве ещё до прибытия туда нашего письма. Несколько сотрудников «Равенства» воспротивились направлению, продиктованному Бакуниным. Бакунин и его сторонники (в том числе шесть сотрудников газеты «Равенство») хотели заставить женевский Федеральный Комитет исключить из состава редакции несколько сотрудников. Но комитету давно уже надоел деспотизм Бакунина, и он с неудовольствием смотрел на то, что, благодаря ему, он вынужден вступать в конфликты с остальными немецкими швейцарскими комитетами, с Главным Советом и т. д. Поэтому он утвердил неугодных Бакунину редакторов газеты «Равенство». После этого шесть человек, стоявших за Бакунина, вышли из состава редакции, думая этим самым заставить газету прекратить своё существование.

В ответ на наше послание Женевский Центральный Комитет заявил, что нападки газеты «Равенство» делались против его воли, что он никогда не одобрял проводимой ей политики и что газета теперь выходит под строгим контролем комитета и т. д.

Бакунин после этого уехал из Женевы в Тессин. Теперь его влияние в Швейцарии ограничивается только газетой «Прогресс» в Локле.

Вскоре после этого умер Герцен. Бакунин, который с того времени, как он захотел выдавать себя за руководителя европейского рабочего движения отрицательно отзывался о своём друге и покровителе Герцене, после же смерти Герцена тотчас же принялся громко восхвалять его. Почему? Герцен, несмотря на то что он сам был богатым человеком, получал ежегодно 25.000 рублей на пропаганду от дружественной ему псевдосоциалистической панславистской партии в России. Благодаря громким славословиям Бакунина эти деньги перешли к нему, и он, таким образом, в денежном и моральном отношении sine beneficio inventarii вступил во владение «наследством» Герцена – несмотря на свою ненависть к наследству[43].

В то же время в Женеве поселилась молодая колония русских эмигрантов, бежавших студентов, у которых действительно честные намерения и которые доказывают свою честность тем, что во главе своей программы они поместили пункт о борьбе с панславизмом.

Они издают в Женеве газету «Голос Народа».

Около двух недель тому назад они обратились в Лондон, прислали свои устав и свою программу и просили разрешения на образование русской секции. Оно им дано.

В особом письме к Марксу они просили его временно представлять их в Главном Совете. Это также принято. Они вместе с тем указали на то, – и они, по-видимому, оправдываются в этом перед Марксом – что они в ближайшем будущем постараются сорвать маску с Бакунина, так как этот человек говорит на двух совершенно разных языках, на одном в России, на другом в Европе.

Таким образом игра этого в высшей степени опасного человека интригана – по крайней мере, в недрах Интернационала – скоро будет прекращена».


Маркс Неттлау по поводу вышеприведённого «Секретного Сообщения» Главного Совета от 28-го марта 1870 года говорит следующее: «Этот документ проставляет личное сообщение Маркса немцам; оно было приложено Марксом как дополнение к циркуляру Главного Совета от 15-го января, рассылка которого была поручена Марксу. Таким образом Маркс действовал в данном случае в качестве официального лица, как секретарь по делам Германии. Но, насколько корректным были действия Маркса предоставляется судить всякому, могущему беспристрастно взглянуть на дело: Маркса, как секретарь Главного Совета, составляет бранный памфлет против одного из самых видных членов Интернационала, этот памфлет пишется им в самом недопустимом тоне, полон массой неточностей и отсылается Марксом секретным образом своему другу Кучельману, который даёт его Бонгорсту. Этот последний передал «Секретное Сообщение» Маркса Либкнехту, а Либкнехт познакомил с ним Бебеля и Гейнера. Эти лица, бывшие долгие годы вождями в немецкой социал-демократической партии, предприняли на основании циркуляра Маркса, поход против Бакунина, распространяя в печати и в обществе ту ложь и гнусную клевету, какие были допущены Марксом в своём секретном сообщении. На основании всех этих данных мы вполне можем судить о нравственном уровне марксистской клики».

Прибавлять к этим словам ещё что-либо мы считаем излишним. В следующем томе мы познакомим читателя с дальнейшими перипетиями этой борьбы, которая и послужила одной из главных причин распадения Интернационала. (конец первого тома)

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)


Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

I. Конгресс Романской Федерации в Шо-де-Фоне (4-го апреля 1870 года). – Раскол в Романской Федерации и его последствия

Четвёртого апреля 1870 года в городе Шо-де-Фоне открылся общий конгресс Романской Федерации, на который прибыло 37 делегатов от разных секций Интернационала в Швейцарии.

При проверке делегатских мандатов мандатная комиссия подняла вопрос о том, может ли быть допущен на конгресс делегат женевской секции «Альянса социалистической демократии». Конгресс хотел тотчас же разрешить этот вопрос в положительном смысле, но делегат от женевской секции Интернационала, Николай Утин, выступил с предложением отложить разрешение этого вопроса. Делегат от секции в Сонвилье, Адемар Швицгебель, после этого внёс другое предложение о немедленном разрешении этого вопроса.

Ввиду поступивших двух предложений, вопрос был поставлен на голосование; в результате голосования оказалось, что 18 голосов высказались за предложение Швицгебеля, т. е. за немедленное разрешение вопроса, и точно также 18 голосов высказались за предложение Утина. Председатель конгресса, Дюплекс, присоединился к предложению Утина и поэтому вопрос о допущении делегата от женевской секции «Альянса социалистической демократии» был отложен, и конгресс перешёл к обсуждению доклада Федерального Комитета.

Чтение доклада Федерального Комитета и прения по поводу доклада заняли весь первый день конгресса и лишь на следующий день конгресс приступил к рассмотрению вопроса о принятии женевской секции «Альянса» в Романскую Федерацию.

Во время обсуждения этого вопроса делегат от женевской секции Интернационала, Николай Утин, выступил с обвинительной речью против Альянса вообще и в частности против его основателя, Бакунина. «Всегда и везде, говорил Утин, Бакунин проповедует свои пагубные идеи и стремится установить свою личную диктатуру». Называя Бакунина и его друзей «врагами рабочего народа», Утин в заключение сказал, что если бы было возможно, то Бакунина и его друзей следовало бы гильотинировать ради общего блага.

Председатель конгресса, Дюплекс, с своей стороны, обвинял женевскую секцию Альянса в пропаганде атеизма и утверждал, что её члены не верят в Бога и отрицают все законы морали.

Однако, несмотря на такие злостные нападки, двадцать один делегат из 39 высказались за приём женевской секции Альянса в Романскую Федерацию и только восемнадцать делегатов голосовали против.

Как только стал известен результат голосования, все делегаты, голосовавшие против приёма, демонстративно поднялись со своих мест и заявили, что они уходят с конгресса. Председатель Дюплекс также присоединился к ним, и все 18 человек покинули зал заседаний. Оставшееся большинство конгресса решило было продолжать заседание, но на трибуну поднимается вскоре гражданин Дюбуа, председатель кружка рабочих интернационалистов Шо-де-Фона, которому принадлежало помещение, где происходил конгресс, и заявляет, что ввиду всего происшедшего, он требует очистить немедленно зал заседаний.

Не желая входить в пререкания, делегаты перешли в кафе Вонканель, где и решили вести свои заседания. В этот момент, удалившиеся с конгресса делегаты меньшинства, снова вернулись в зал заседаний конгресса, куда были беспрепятственно допущены представителями кружка, владельцами помещения. Меньшинство тотчас же постановило, что оно является действительным представителем Романской Федерации и поэтому решило возобновить заседание конгресса.

Узнав об этом, делегаты большинства, заседавшие в кафе Вонканель, обратились к меньшинству с призывом ликвидировать инцидент и снова присоединится к большинству, чтобы вместе продолжать работу. Однако, меньшинство, получив это приглашение, ничего не ответило, а продолжало свои заседания в помещении кружка интернационалистов. Таким образом, среди делегатов получился полный раскол. Большинству делегатов не оставалось ничего делать, как продолжать дальнейшую работу. Ввиду того, что Федеральный Комитет, члены которого ушли с меньшинством, не пожелал дать отчет о своей деятельности за истекший год, конгресс решил избрать новый Федеральный Комитет, доведя о поступке прежнего комитета до сведения Главного Совета Интернационала в Лондоне. Местопребывание нового Федерального Комитета было назначено в Шо-де-Фоне (вместо Женевы) и в его члены были избраны, главным образом, представители интернациональных секций Шо-де-Фона и Локля. Таким образом руководство делами Романской Федерации перешло из рук женевских секций в руки юрских секции, что и имело, как мы увидим ниже, очень важный результат.

Редакция центрального органа Романской Федерации газеты «Равенство», точно также как и Федеральный Комитет, не захотела дать конгрессу отчёт о своей деятельности и поэтому конгресс постановил не считать больше газету «Равенство» центральным органом Федерации и решил основать новый орган «Солидарность». Редактирование этой газеты было поручено Джеймсу Гильому, а его помощниками были избраны Швицгебель из Сент-Имье, Перрон и Жуковский из Женевы, Фриц Робер из Шо-де-Фона и Монье из Локля.

Таковы были наиболее важные постановления конгресса Романской Федерации в Шо-де-Фоне.

Из вопросов, разбиравшихся на конгрессе, наиболее значительным с общей точки зрения был вопрос об отношении Интернационала к правительствам. По этому вопросу конгресс принял следующую резолюцию:


«Принимая во внимание, что полное освобождение труда возможно лишь только при условии преобразования современного политического общества, основанного на привилегии и власти в общество экономическое, основанное на равенстве и свободе;

Что всякое правительство или политическое Государство представляет собой ничто иное, как организацию буржуазной эксплуатации, выражением которой является юридическое право;

Что всякое участие рабочего класса в буржуазной правительственной политике не может иметь иных результатов, как только укрепление существующего строя, что парализовало бы революционно-социалистическое действий пролетариата;

Конгресс Романской Федерации рекомендует всем секциям Интернационала отказаться от всякой деятельности, имеющей своей целью социальное преобразование при помощи политических реформ и вместо этого перенести всю свою деятельность на создание федеративных профессиональных союзов – единственного орудия, могущего обеспечить успех социальной революции. Такая федерация явится истинной представительницей Труда, Палатой Труда, которая должна быть совершенно независима и вне всякого влияния политического правительства».


Немедленно, после избрания нового Федерального Комитета, секретарь Комитета, Фриц Робер, послал 7-го апреля обстоятельное письмо в Лондон, в Главный Совет Интернационала, сообщая в письме обо всём, что произошло в Романской Федерации. В конце своего письма секретарь Федерального Комитета выражал надежду что в непродолжительном времени федеральный Комитет постарается прийти к соглашению с отколовшимися и тем самым положит конец конфликту.

Главный Совет на это сообщение ничего не ответил и позднее Главный Совет даже утверждал, что он этого письма не получал совсем[44]. Что письмо Робера было получено своевременно доказывает и тот факт, что Герман Юнг, секретарь Главного Совета для сношений с Швейцарией, написал мне в апреле частное письмо, в котором он просил сообщить подробно обо всём том, что произошло в Швейцарии. Я передал это письмо Федеральному Комитету, который, вполне правильно, не счёл возможным признать это частное письмо Юнга за официальный ответ Главного Совета.

Как мы видели выше, в своём письме к Главному Совету новый Федеральный Комитет Романской Федерации выражал свою уверенность в том, что он постарается прийти к соглашению с отколовшимися секциями. Для того, чтобы достичь этого соглашения уже на конгрессе было постановлено избрать трёх делегатов и послать их в Женеву разъяснить всё происшедшее на конгрессе в Шо-де-Фоне и просить женевские секции не выходить из Романской Федерации.

Однако, делегаты женевских секций, бывшие на конгрессе в Шо-де-Фоне, вернувшись в Женеву, постарались в своих отчетах о конгрессе представить дело в совершенно другом виде, чем было в действительности, и обвиняли делегатов большинства в стремлениях к диктаторству. Утин отрицал, что он в своей речи говорил, что «Бакунина и его друзей следовало бы гильотинировать». Кроме того, Утин и его товарищи ничего не упоминали о том, что со стороны большинства были сделаны попытки примирения, наоборот, дело было представлено так, что будто бы делегаты юрских секции сами вызвали раскол, чтобы стать во главе Романской Федерации. Поэтому, когда в Женеву прибыли делегаты нового Федерального Комитета для того, чтобы уладить конфликт, женевцы встретили их очень холодно.

В это же время, по предложению Утина, центральная женевская секция Интернационала возбудила вопрос об исключении из секции Бакунина, Перрона, Жуковского и Анри Сутерланда, обвиняя в том, что они состояли в одно и то же время членами центральной секции Интернационала и женевской секции Альянса. После устроенной комедии товарищеского суда над вышеупомянутыми лицами (в августе месяце) Комитет Центральной Секции Интернационала в Женеве исключил Бакунина и Жуковского из членов секции[45]. Такое ничем незаслуженное отношение к видным и энергичным деятелям Интернационала вызвало возмущение среди швейцарских интернационалистов и ещё более способствовало расколу среди интернациональных секций.

В заключение мы не можем воздержаться от того, чтобы не познакомить читателей с тем, каким образом все события, происходившие в Романской Федерации и рассказанные нами выше, были освещены самим Марксом в его памфлете: «Альянс социалистической демократии и Интернациональная Ассоциация Рабочих» (Лондон и Гамбург, 1873 года).

Вот в каких слова Маркс представил происшедший конфликт: При открытии конгресса два делегата[46] от секции Альянса просили допустить их на конгресс. Женевские делегаты предложили отложить разбор этого вопроса до конца конгресса… Они заявили, что им дан приказ от своих секций скорее выйти из Романской Федерации, чем быть в одной организации с группой Альянса ввиду того, что члены Альянса стремятся к интригам и к господству; женевцы указывали конгрессу, что принять секцию Альянса в члены Федерации – значит внести раскол в Романскую Федерацию. Но Альянс не хотел упустить благоприятный случай. Соседство мелких юрских секций позволило ему обеспечить на своей стороне незначительное фиктивное большинство… По настоянию Гильома и Швицгебеля секция Альянса была принята в Романскую Федерацию спорным большинством одного или двух голосов[47]. Женевские делегаты, посоветовавшись немедленно по телеграфу со своими секциями в Женеве, получили распоряжение покинуть конгресс[48]. Интернационалисты-женевцы были поддержаны интернационалистами Шо-де-Фона и альянсисты[49] должны были покинуть помещения конгресса, принадлежащее интернациональным секциям Шо-де-Фона. Хотя они и представляли лишь пятнадцать секций, тогда как одна Женева представляла тридцать секций, они узурпировали наименование конгресса Романской Федерации, избрали новый Федеральный Комитет… и провозгласили газету Гильома «Солидарность» органом Романской Федерации[50]. Гильом – молодой школьный учитель, – взял на себя специальную миссию: вести борьбу против женевских «фабричных рабочих», обзывая их гнусными «буржуа» …[51] и проповедовать полное воздержание в политической борьбе…»

Последователи Маркса и его агент, и правая рука в Женеве, Утин, бывший редактором газеты «Равенство», в своей полемике и вражде была ещё грубее своего учителя и тотчас же после конгресса в Шо-де-Фоне предприняли целый поход против Федерального Комитета и его органа «Солидарность».

Но, Федеральный Комитет, несмотря на это, ещё раз предложил женевским секциям пойти на соглашение и в номере «Солидарность» от 16-го апреля, между прочим, писал:


«Вот что мы можем сказать женевским секциям, утверждая, что эти слова и чувства разделяют и все секции, представители которых образовали большинство на конгрессе:

Если вы находите необходимым в интересах женевских групп отделиться от Романской Федерации, то сделайте это без злобы, без оскорблений; образуйте свою федерацию и не забывайте, что мы с вами, несмотря на все наши разногласия, – интернационалисты.

Если вы хотите продолжать издавать газету «Равенство», то не превращайте его в орган вражды. Пусть «Равенство» и «Солидарность» обсуждают, каждый со своей точки зрения, великие социальные вопросы… Во имя международного братства не отталкивайте, друзья-женевцы, нашу протянутую руку…»[52].


Однако, вожди женевских секций под влиянием Утина не хотели идти ни на какие соглашения и продолжали вести борьбу против нового комитета Романской Федерации.


Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

II. Продолжение борьбы между женевцами и юрцами

Несмотря на все обвинения и клевету юрцы решили ещё раз пойти на примирение с женевцами. Посредником в этом деле они избрали секцию Интернационала в Веве. С согласия Федерального Комитета секция в Веве организовала 8-го мая большой митинг, на который пригласила все интернациональные секции Романской Швейцарии. В порядке дня этого митинга стоял только один вопрос: «О международном товариществе рабочих, его цели и о способах достижения этой цели».

Федеральный Комитет послал на этот митинг двух своих членов – Шпишигера и Хенга; им было поручено постараться достигнуть соглашения и примирения. Со своей стороны женевские секции послали на митинг пять делегатов, в числе которых были Беккер и Перре, члены прежнего Федерального Комитета. После речей делегатов, казалось, что общая почва для соглашения была найдена. Все были согласны между собой относительно общей цели Интернационала. После митинга состоялось частное заседание делегатов женевских секций (Утин не присутствовал на этом заседании) и делегатов юрских секции. После дружеского обмена мнениями, решено было объединиться на федеративных началах, оставив временно существовать оба комитета – Юрский и Женевский; пока же решено было соединить в одну кассу сопротивления стачечные фонды и впредь оказывать в борьбе друг другу взаимную поддержку.

К сожалению, дружескому объединению не суждено было осуществиться и соглашение женевцев оказалось непрочным. Вполне возможно предположить, что возобновление враждебных отношений женевцев к юрцам имело своей причиной вмешательство Главного Совета Интернационала, т. е. Маркса, так как 13-го мая, спустя пять дней после митинга в Веве, Женевский Комитет разослал всем своим секциям циркулярное послание, в котором он знакомил секции с «Частным Сообщением» Главного Совета от 1-го января 1870 года, касающееся Бакунина и Альянса. До этого времени это сообщение Комитет держал в секрете.

Между тем юрские секции продолжали развиваться; пропаганда велась не только в промышленных центрах, но и в сельских округах среди земледельцев. За это время было основано несколько новых секций, и прибавились новые члены.

Несмотря на то, что наш федеральный комитет написал официальное письмо Главному Совету Интернационала и несмотря на то, что орган федерации газета «Солидарность» издавалась публично и посылалась в Лондон, Главный Совет хранил упорное молчание и ничего не отвечал нам. Прождав ответа почти два месяца, я 30-го мая решил написать секретарю Главного Совета по делам Швейцарии, Герману Юнгу, прося объяснить, что это всё значит.

В ответ на это письмо Юнг писал: «Главный Совет не сообщает своих постановлений Федеральному Комитету в Шо-де-Фоне по многим причинам; во-первых, Главный Совет не получил официального извещения от Комитета о его существовании[53], во-вторых, Главный Совет ещё до сих пор не вынес определённого постановления относительно происшедшего печального инцидента на конгрессе в Шо-де-Фоне и поэтому мне было бы неудобно входить в сношения с новым Комитетом, который даже не позаботился известить Главный Совет официально о своём существовании…»

В своём письме Юнг писал, что он разделяет, хотя и не вполне, взгляды юрцев на политическую борьбу и что он не имеет ничего против Бакунина и не сомневается в его искренности и честности.

После этого письма Федеральный Комитет в Шо-де-Фоне стал надеяться, что Главный Совет решил, наконец, признать его правомочным и законным представителем Романской Федерации. Однако, эти ожидания не оправдались, и вскоре Федеральный Комитет в Шо-де-Фоне получил из Лондона от Главного Совета письмо следующего содержания:


«Главный Совет—Федеральному Комитету в Шо-де-Фоне.

Принимая во внимание, что, хотя большинство делегатов на конгрессе в Шо-де-Фоне и избрали центральный Комитет Романской Федерации, Совет считает, что это большинство было лишь номинальное;

Что женевский Комитет Романской Федерации всегда выполнял свои обязанности по отношению к Главному Совету и к самому Интернационалу, и был всегда верен уставу Интернационала, Главный Совет не имеет права не признавать его;

Вследствие этого, Главный Совет в заседании своём 28 июня 1870 года единогласно постановил, что Федеральный Комитет, в Женеве, сохраняет свои права, и должен считаться центральным Комитетом Романской Федерации, а Комитет Федерации в Шо-де-Фоне должен сложить свои полномочия и избрать для себя другое название как чисто местного объединения.

За и по распоряжению Главного Комитета Международного Товарищества Рабочих.

Г. Юнг.

Секретарь по делам Швейцарии, Лондон, 24 июня 1870 года.

P.S. Мы дружески напоминаем вас, что общий Устав Интернационала говорит, что всякое движение политическое должно быть подчинено движению экономическому, как средство».


В ответ на это письмо Федеральный Комитет в Шо-де-Фоне напечатал в своем органе «Солидарность» следующее:


«Мы могли бы сделать очень много возражений на письмо Главного Совета. Во-первых, Федеральный Комитет в Шо-де-Фоне не просил Главный Совет высказать своё суждение по поводу конфликта в Романской Федерации; Комитет лишь сообщил Главному Совету о всём происшедшем только для того, чтобы он был в курсе дела… Мы не обращались к Главному Совету с тем, чтобы он явился третейским судьей в конфликте потому, что знали заранее, что такое разбирательство лишь усилило бы конфликт и разожгло бы страсти; мы надеялись восстановить мир сами путём взаимных уступок, не призывая вмешательство какой-либо власти, или какого-либо судьи.

Главный Совет допустил, но нашему мнению, большую ошибку произнеся свой приговор без согласия и просьбы заинтересованных сторон. В конфликтах подобного рода наиболее умная политика Главного Совета заключалась бы в полнейшем невмешательстве.

На самом деле, что произошло бы с автономией групп и секций, если бы, вместо того, чтобы дать согласно общему Уставу, секциям свободу организоваться и объединятся в Федерации, избирать свои комитеты и т.п., Главный Совет вмешивался бы, чтобы указывать ошибки или заблуждения большинства или меньшинства? Такой образ действия, такое проявление власти в делах, касающихся исключительно только заинтересованных групп, совершенно несовместимо с принципами Интернационала…»


Далее в статье указывалась вся неосновательность доводов Главного Совета, что Комитет, избранный на конгрессе в Шо-де-Фоне не имеет права быть представителем Романской Федерации. В статье говорилось, что если у федеральных конгрессов отнять право избрания своих Федеральных Комитетов и предоставить это право Главному Совету, то тогда не будет никакого Интернационала, а будут лишь подданные, управляемые Главным Советом.


«Мы не отвергаем абсолютно постановление Главного Совета, говорилось в статье, из любви к миру, мы не прочь от того, чтобы принять это постановление, мы лишь против того, чтобы нам его навязывали».


Конечно, такой тон не мог понравиться Главному Совету, в особенности Марксу, и поэтому против юрцев ещё более усилились интриги, а претензии женевцев признавались правильными и законными.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

III. Франко-прусская война. – Отношение к этой войне Интернационала. – Провозглашение во Франции республики. – Бакунин в Лионе

Между тем, на Европу в этот самый момент надвигались грозные события, которые нанесли Интернационалу смертельный удар. В июле 1870 года разразилась война между Францией и Германией. Эта война, столь желаемая Бисмарком и давно им подготовлявшаяся, была объявлена Наполеоном III и его либеральным министром Эмилем Оливье.

За несколько дней до объявления войны, когда уже стала ясна возможность этой войны, Парижская секция Интернационала в газете «Пробуждение» в номере от 12 июля поместила протест против готовящейся бойни; в этом протесте говорилось: «братья-немцы, во имя мира, не слушайте подкупленных или рабских голосов, стремящихся ввести вас в заблуждение относительно того, что делается во Франции. Будьте глухи к провокациям, ибо война между нами была бы братоубийственной бойней. Будьте спокойны, как подобает быть великому и сильному народу. Наше раздробление будет способствовать лишь торжеству деспотизма по ту и другую сторону Рейна».

В ответ на это воззвание Парижская секция получила из Берлина письмо, подписанное от имени берлинской секции Интернационала Густавом Квасневским; в этом письме говорилось: «воодушевленные братскими чувствами, мы протягиваем вам наши руки и громко заявляем, что в нашем сердце нет ни малейшей доли ненависти и что мы подчиняемся лишь грубой силе, которая принуждает нас вступать в ряды воинствующих банд, несущих с собою нищету и разорение».

21 июля немецкое правительство внесло в Рейхстаг на утверждение военный заем в 240 миллионов марок. Социалисты, члены Интернационала, Бебель и Либкнехт, воздержались от голосования этого займа, заявив, что «они не могут голосовать за заём на военные нужды, потому что это значило бы оказывать доверие и одобрение прусскому правительству, но, что они также не могут голосовать и против этого займа, потому что такое голосование могло бы быть истолковано как одобрение преступной политики Бонапарта».

Вскоре после объявления войны Главный Совет Интернационала опубликовал манифест (написанный Марксом), в этом манифесте мы встречаем характерные для Маркса идеи. «Со стороны Германии эта война является оборонительной, говорилось в манифесте. Но кто поставил Германию в необходимость обороняться? Кто дал Бонапарту повод к объявлению войны? Пруссия… Если немецкий рабочий класс допустит, что настоящая война утратит своё оборонительный характер и выродится в войну против французского народа, победа или поражение будут в этом случае одинаково гибельны для немецкого рабочего класса… В тени этой человекоубийственной бойни поднимается мрачная фигура России. Какова бы ни была симпатия немцев к войне, предпринятой против бонапартистского наступления, немцы предали бы себя, если они позволят прусскому правительству просить или принять помощь русских казаков».

Таким образом, Маркс от имени Главного Совета объявил войну по отношению Германии оборонительной, хотя прекрасно знал, что к этой войне стремился Бисмарк и всячески её провоцировал, чтобы обессилить Францию и помочь объединению и укреплению Германской империи. Маркс в душе боялся поражения Германии так как при этом исходе войны неизбежно увеличилась бы мощь России, которая воспользовалась бы разгромом Германии, чтобы отнять у неё часть немецкой Польши, а может быть и Восточную Пруссию.

В это же самое время французские интернационалисты, главным образом, парижские, горячо протестовали против братоубийственной войны. Они воспользовались войной для того, чтобы свергнуть монархию и вместе с республиканцами и радикалами повели энергичную борьбу против империи Наполеона. Эта борьба увенчалась успехом и 4 го сентября во Франции была провозглашена Республика. В то время, как радикалы и буржуазные республиканцы приступили к организации временного правительства, получившего название «правительства спасения Франции», французские рабочие интернационалисты стали подготовлять во Франции социальную республику, надеясь найти поддержку у немецких социалистов. Французские интернационалисты предполагали, что когда во Франции будет провозглашена социальная Республика, то немецкие рабочие, в свою очередь, свергнут монархию и война будет окончена.

К сожалению, предположения французских интернационалистов не оправдались. Немецкие рабочие не высказали никакого протеста против разгрома республиканской Франции, и немецкие войска подошли к самому Парижу и осадили его. Ниже мы коснёмся более подробно этих событий, а теперь снова перейдем к швейцарским делам.

Раскол в Романском Федерации продолжал разделять швейцарских интернационалистов на два враждебных лагеря, хотя многие из них понимали необходимость совместного действия. Так, представители юрских секций писали в своём органе «Солидарность»: «перед лицом совершающихся событий мы чувствуем как никогда острую необходимость восстановить единый союз между всеми интернационалистами Романской Швейцарии… ввиду этого мы снова предлагаем женевским секциям объединиться с нами для совместного действия». На этот раз юрские секции предлагали женевским объединиться на чисто географическом принципе, оставляя каждой секции полную свободу и автономию. В газете «Солидарность» в номере от 20-го августа 1870 года по этому поводу была напечатана следующая статья:


«Географическое объединение»

Центральная секция в Веве решила присоединиться к фракции прежней Романской Федерации в Женеве. Это решение указывает, по нашему мнению, правильный путь для разрешения конфликта и этот путь может привести к соглашению все швейцарские секции.

Этот путь заключается в следующем:

«На конгрессе в Шо-де-Фоне интернационалисты разделились на две группы благодаря своим убеждениям благодаря тому, что они представляли две разных тенденции рабочего движения.

Первая группа, которая стояла за принятие в Федерацию женевской секции альянса, представляла собой течение коллективистское – революционное. Она состояла из людей большею частью прошедших школу Прудона, но освободившихся от его догматизма, стремившихся признавать социализм только научный и основанный на опыте, то есть социализм, порывающий связь со всякой системой a priori, социализм народный, живой, действующий, а не абстрактный и доктринёрской. Наиболее характерной чертой этого течения является – антиавторитарный дух: отрицание всякой власти и стремление к новому обществу, в котором свобода каждого была бы ограничена лишь солидарностью всех. Кроме того, интернациональные тенденции или, говоря другими словами, антинациональные тенденции были не менее резко выражены в этом течении, чем тенденции антиавторитарные. Представители этого течения предполагали, что в будущем Европа будет состоять не из федерации различных наций, политически организованных в республики, но как простая федерация рабочих союзов без всякого различия по национальностям.

Что касается второго течения, то характеризовать его представляется более трудным делом, так как представители этого течения стараются не формулировать свои взгляды, предпочитая заявлять, что они не разделяют нашу точку зрения.

Большая часть второй группы состоит из женевских рабочих, бывших раньше простыми радикалами. Мы, конечно, не ставим их прежний радикализм им в вину и не считаем это за преступление, мы хотим лишь указать, что их прежние верования наложили известный отпечаток и на их социализм. К этой группе женевцев-радикалов присоединилась другая группа – партия куллеристов из Шо-де-Фона, партия анти-радикальная и умеренная. Каким образом можно объяснить такое объединение? По нашему мнению, такой союз возможен был только потому, что ни та, ни другая группа не были революционными по своей сущности; та и другая были кооператорами и, больше того, патриотами, националистами. Мы должны добавить, однако, что в обеих группах можно было найти в виде редких исключений и некоторых революционеров: но они были очень немногочисленны.

Если бы противоположное нам течение объединяло бы в себе только две названные группы, то положение дела не было бы таким запутанным; каждому было бы ясно в какой лагерь ему стать, потому что с одной стороны он видел бы революционеров, а с другой стороны – умеренных, кооператоров и патриотов. Но, к несчастью, дело усложнялось тем, что ко второй группе примешивались действительно революционные элементы.

Рядом с большинством умеренных мы встречаем во второй группе небольшую фракцию революционеров, правда, понимающих революцию несколько иначе, чем мы: в то время как ваш социализм являлся ан-архическим и народным, их социализм был авторитарным в доктринёрским. Нам возразят представители этого течения, что мы клевещем на них, но сами они в своих статьях и речах постоянно поддерживают такие взгляды.

Среди этих революционеров есть французы, немцы и русские; почти все они коммунисты, французы принадлежат большей частью к школе Бланки[54], или же, если они и не называют себя последователями Бланки, то, тем не менее, исповедуют принципы близкие бланкизму. Немцы – все коммунисты школы Маркса, а русские коммунисты последователи Чернышевского.

Таким образом, в Романской Федерации столкнулись между собой два течения: с одной стороны, течение ан-архическое, народный социализм, коллективизм, а с другой стороны – огромная масса, людей исповедовавших умеренные идеи социальных реформ и незначительное меньшинство революционеров-социалистов, но социалистов авторитарных, доктринёров и коммунистов[55].

Таковы были две группы, разделившиеся на конгрессе в Шо-де-Фоне и оспаривавшие друг у друга право называться Романской Федерацией Интернационала.

Благодаря такому расколу на две группы все истинные социалисты не могли свободно вести среди рабочих пропаганду, так как та и другая группа препятствовала друг другу в этом отношении и взаимно предавали друг друга проклятию. Интересы рабочего дела требуют, чтобы из создавшегося положения был найден какой-либо выход и вот почему секция в Веве предлагает свой план.

Секция в Веве предлагает враждующим сторонам оставить в стороне свои убеждения и идеи, а принять как основу обвинения просто географические условия. Группироваться следует не по идеям и мнениям, а по месту нахождения секций. Все секции, находящиеся в данной местности, приглашаются федерироваться, при чём каждая из них сохраняет за собой право иметь те или иные идеи и убеждения, и свободно пропагандировать их…».


К такому разрешению больного вопроса отнеслись сочувственно очень многие юрские секции и среди юрских интернационалистов был поднят вопрос об организации особой Юрской федерации, которая и должна была федерироваться с Романской Федерацией, чтобы совместно продолжать пропаганду социализма в Швейцарии.

Между тем, в то время, как юрцы изыскивали способы объединения и стремились идти на уступки, представители прежнего Федерального Комитета Романской Федерации в Женеве продолжали свою политику вражды и в мае месяце по настоянию Утина Женевская секция Интернационала назначила суд над Бакуниным, Жуковским, Перроном и Генри Сутерландом.

Каждому из обвиняемых было разослано письмо следующего содержания:


«Женева, 13-го мая 1870 года. Гражданин! Вы приглашаетесь на общее собрание центральной секции, имеющее быть 15-го мая, для подачи объяснений о фактах, имевших место на конгрессе в Шо-де-Фоне».


Во избежание скандала ни один из обвиняемых не явился на общее собрание, зная, что Утин постарается облить их грязью. Так и случилось. Собрание, выслушав Утина и его товарищей, обвинило Бакунина и его друзей в том, что они, состоя членами центральной женевской секции Интернационала, принадлежали в то же время к организации, враждебной центральной секции; на основании этого собрание постановило исключить Бакунина, Жуковского, Перрона и Сутерланда из членов женевской секции Интернационала. Однако категорического решения секция не приняла и дело оставалось невыясненным в течение июня и июля. Наконец, в начале августа обвиняемые получили новое извещение следующего содержания:


«Гражданин! настоящим Вы приглашаетесь на собрание центральной секции, имеющим быть в субботу 13-го Августа. Считаю нужным довести до вашего сведения, что на собрании будет прочитано письмо, в котором требуется исключение вас из секции».


Получив такое извещение, Бакунин тотчас послал из Локарно, где он жил письмо следующего содержания:


«Гражданин председатель! Я только получил Ваше письмо, в котором Вы меня приглашаете на собрание секции и уведомляете, что на собрании будет прочитано письмо, где требуется моё исключение из секции, – не сообщая, однако какие члены секции адресовали Вам это письмо.

Я счастлив, что наконец-то приближается день, когда мне будет дана возможность разбить всех моих клеветников.

К сожалению, мои дела не дают мне возможности приехать в Женеву в назначенный день или даже в ближайшее время. Я вынужден оставаться в Локарно. Но, что нельзя сделать устно, то я постараюсь сделать письменно, тем более, что и мои противники сами начали дело неличным выступлением, а при помощи письма.

Я вас очень прошу, гражданин председатель, благоволить прислать мне немедленно копию – полученного вами письма с подписями моих обвинителей. Получив его, я постараюсь немедленно ответить на него и пусть избранный товарищеский суд разберёт наше дело.

С братским приветом

М. Бакунин».


Конечно, председатель секции, получив письмо Бакунина, не подумал исполнить просьбу Бакунина и Бакунин не мог поневоле дать ответ на все пункты обвинительного письма.

Бакунин написал письмо Жуковскому, жившему в Женеве, и просил его явиться на собрание секции 13-го августа вместе с Перроном, Броссе, и другими друзьями и потребовать копию с обвинительного письма, выдачу фамилий лиц, приславших письмо и назначение товарищеского суда.

Жуковский и его коллеги, зная, что вс равно их исключение уже предрешено и что борьба бесполезна, решили не являться на собрание секции. Действительно дело было устроено так, что собрание без всяких прений и обсуждений постановило исключить Бакунина, Жуковского и их товарищей. 18-го августа секретарь секции послал Жуковскому письмо следующего содержания:


«Женева 18-го августа 1870 года. Гражданин Жуковский! согласно постановлению общего собрания секции состоявшегося 13-го августа, мне поручено сообщить вам, что вы исключены из членов Центральной Секции Международного товарищества Рабочих».


Таким образом, Утин и его друзья одержали победу над Бакуниным, и Романская Федерация осталась в их руках. Между тем приближался сентябрь, когда было назначено собрание общего конгресса Интернационала. Как известно, Базельский конгресс постановил, что общий конгресс Интернационала должен собраться в 1870 году в Париже. Однако разразившиеся события не дали возможности собраться Интернационалистам в Париже. Тогда Главный Совет избрал было местом конгресса город Майнц (Германия), но ввиду военного положения открытие конгресса в Майнце также было невозможно. Тогда решено было перенести конгресс в Амстердам (Голландия). Но, благодаря тому, что Германия и Франция были заняты войной и что на конгрессе преобладание могли взять швейцарцы, бельгийцы, испанцы и итальянцы, то есть те элементы, которые в общем не разделяли точку зрения Маркса. Маркс, решил не созывать конгресс. Вот что он писал в Женеву Беккеру:


«Конгресс не может собраться ни в Амстердаме, ни в Майнце; лучше его совсем не созывать. Германия, за недостатком денежных ресурсов, не могла бы послать на конгресс достаточное количество делегатов; французские секции распущены; благодаря этому лучше не созывать конгресса, чтобы избежать опасности чтобы известные агенты снова не получили бы на конгрессе искусственное большинство (majorité factive); ибо для действий подобного рода они умеют всегда находить ресурсы; откуда? это их секрет… Бакунин имеет в лице центрального комитета бельгийских секций верное орудие; наши русские друзья в Женеве, и в частности Утин, должны следовательно, предпринять поход против Бакунина, опубликовав полемическую брошюру».


Между тем общее политическое положение Европы было крайне тревожно. Война между Францией и Германией разгоралась. Немецкие войска одерживали победу за победой над войсками Наполеона. Наконец, 2-го сентября под Седаном немцы взяли в плен самого императора Французов. Положение для Франции с каждым днём ухудшалось. Видя полное бессилие Империи защитить Францию от внешнего врага, французы подняли знамя восстания и 4-го сентября провозгласили республику. Как только весть об этом дошла до Швейцарии редакционный комитет «Солидарности» опубликовал следующий манифест – обращение ко всем секциям Интернационала:


Манифест к секциям Интернационала.


«Французская Империя погибла в крови и в бесславии. Республика провозглашена. Французский народ стал хозяином своих судеб.

Между тем, король Прусский продолжает свою войну против Франции. Эта война ведётся теперь не против императора, но против независимости французского народа.

В подобных обстоятельствах обязанность всех социалистов и всех честных людей ясна.

Республиканская Франция олицетворяет свободу Европы, монархическая Германия, представляет деспотизм и реакцию. Необходимо, следовательно, чтобы республиканцы всех стран встали на защиту республиканской Франции.

Интернационалисты! на нас лежит обязанность дать сигнал движению. Объединимся и вооружимся все, и выступим волонтёрами свободы и равенства, чтобы бороться рядом с нашими братьями французами.

Дело французской республики – это дело европейской революции, и теперь наступил момент пролить нашу кровь за освобождение рабочих и всего человечества.

Интернационалисты Германии!

До настоящего момента ваше отношение к войне не могло быть иным, как только пассивным. Но теперь ваша роль должна перемениться. Ваша священная обязанность – протянуть руку помощи вашим французским братьям и помочь им раздавить общего врага.

Общий враг – это военная мощь Пруссии

Восстаньте-же во имя Республики и пусть в Берлине и Париже будут только объединённые братья, стоящие под одним и тем же знаменем и ведущие одну и ту же борьбу.

Интернационалисты Швейцарских секций!

Созывайте немедленно народные собрания; ведите усиленную пропаганду наших идей, организуйтесь, открывайте подписку на денежные сборы, требуйте оружия для добровольцев…

Интернационалисты всего мира!

Мы видим зарю нового дня, дня торжества справедливости.

Да здравствует всемирная

Социальная Революция!

Невшатель. 5-го сентября 1870. г.».


Этот манифест был встречен очень холодно женевскими секциями. Через неделю после появления манифеста в газете «Солидарность», Утин поместил статью в газете «Равенство», которая считалась органом Романской Федерации. Свою статью Утин озаглавил: «Манифест мистификатора».

В этой статье Утин, между прочим, писал: «мы смотрим на этот манифест как на детское произведение каких-нибудь старых или юных школьников, а, может быть, этот манифест принадлежит перу какого-нибудь шутника, или же полного невежды…»

Однако, почти в это же время Центральный Комитет Рабочей социал-демократической немецкой партии в Брауншвейге со своей стороны, издал манифест к немецким рабочим, где высказывались те же идеи, что и в манифесте, опубликованным «Солидарностью». «После двадцати лет существования постыдной второй империи, говорилось в манифесте немецких соц.-демократов, французский народ поднялся и взял в свои руки свою судьбу… Обязанность немецкого народа – обеспечить Французской республике почётный мир и немецкие рабочие должны заявить, что они не потерпят никакого поругания по отношению к французскому народу после того, как он освободился навсегда от позора, нарушавшего его мир…»

Сам Маркс выражался ещё энергичнее и сильнее по этому поводу. В манифесте Главного Совета от 9 сентября 1870 года разосланном всем секциям Интернационала, Маркс призывал секции к действию: «Пусть секции Международного Товарищества Рабочих во всех странах призывают и побуждают рабочих к деятельности. Если они не выполнят этой своей обязанности, если они останутся пассивными, – ужасная настоящая война будет в этом случае предтечей ещё более ужасной и кровопролитной международной бойни, и она приведёт к торжеству и усилению власти обладателей сабли, земли и капитала в ущерб рабочим. Да здравствует Республика».

Но, что в устах Маркса было непогрешимой истиной, то в устах его противников являлось или ересью, или ребяческой глупостью. Таково было ослепление фракционной враждой.


События во Франции после 4-го сентября быстро развивались; немцы продолжали двигаться по направлению к Парижу. Бакунин, хотя и чувствовал себя не совсем здоровым и неспособным на роль руководителя в борьбе, решил тем не менее уехать во Францию. В своём письме от 6-го сентября к своему другу Адольфу Фохту, Бакунин писал: «мои друзья, лионские социалисты-революционеры, зовут меня в Лион. Я решил переправить туда свои старые кости и сыграть там, возможно, свою последнюю роль…» 11-го сентября Бакунин приехал в Невшатель, где печаталась в это время его брошюра «Письмо к французу». 12-го сентября Бакунин был уже в Женеве, откуда в сопровождении своего друга Озерова и одного молодого поляка Ланкевича, отправился в Лион.

В это время в Лионе воо главе общественного управления стоял «Комитет Общественного Спасения», в состав которого входило несколько интернационалистов. Вскоре Комитет Общественного Спасения был распущен и заменён Муниципальным Советом, состоявшим в огромном большинстве из буржуазных республиканцев. Среди республиканцев были и тайные монархисты, старавшиеся подорвать доверие к республике и посеять в народе вражду.

Приехав в Лион, Бакунин прежде решил объединить вокруг себя социалистов-революционеров, чтобы создать сильную социалистическую партию, способную противостоять всем контрреволюционным попыткам со стороны буржуазных элементов. На большом народном собрании 17 сентября было решено образовать «Центральных Комитет Спасения Франции». В состав этого комитета вошли социалисты и революционеры, друзья Бакунина. (Сам Бакунин, как иностранец, в члены Комитета не вошёл).

24-го сентября состоялось новое большое народное собрание, на котором были приняты резолюции относительно замены всех старых офицеров в армии выбранными начальниками и относительно передачи укреплённых фортов национальной гвардии. Ввиду назревавшей реакции решено было произвести несколько арестов подозрительных лиц и попытаться захватить помещение городского Совета. 26-го сентября состоялось новое собрание, на котором был прочитан и принят следующий революционный манифест:


«Французская Республика».

Революционная Федерация Коммун.

Гибельное положение, в котором находится Франция, бессилие официальной власти и безразличное отношение привилегированных классов привели французскую нацию на край гибели.

Если народ, организовавшись революционным образом, не поспешит спасти себя, его будущее обречено на гибель, Революция также должна будет погибнуть. Сознавая всю чрезмерность опасности и принимая во внимание, что народное действие должно начаться без малейшего промедления, делегаты федеральных комитетов Спасения Франции, объединившись в Центральный Комитет, предлагают принять немедленно следующие постановления:

Французский народ становится сам хозяином своей судьбы.

Статья 2. Все уголовные и гражданские суды уничтожаются и заменяются Народным судом.

Статья 3. Уплата налогов и процентов по закладным на недвижимость аннулируется. Налоги заменяются контрибуцией, взимаемой федерированными Коммунами с богатых классов, пропорционально потребностям на нужды для спасения Франции.

Статья 4. Государство, будучи уничтоженным, не имеет более права вмешиваться в дела долговых обязательств между частными лицами.

Статья 5. Все существующие муниципальные учреждения распускаются и заменяются во всех федерированных коммунах Комитетами Спасения Франции, которые должны функционировать под непосредственным контролем самого народа.

Статья 6. Каждый Комитет Спасения Франции, находящийся во главе департамента, посылает из своей среды двух делегатов в революционный Конвент Спасения Франции.

Статья 7. Этот Конвент должен будет собраться в здании Лионской Городской Думы, так как Лион, являясь вторым городом Франции, должен стать во главе защиты страны.

Конвент, опираясь на народные массы, спасет Францию.

К оружию!

Е-Б. Сэнь, Ривьер, Девилль, Ражон, Франсуа Фавр, Луп Паликс, В. Пласэ, Блан, Бовуар, Альбер Ришар, Бишоф, Дублэ, Буррон, М. Бакунин, Парратон, Гилльерме, Куанье, Пюллья, Латур, Гилльо, Савиньи, Жермэн, Шавре, Бастелика, Дюпэн и Нарцисс Барре».


Как мы видим, этот манифест был подписан и Бакунин.

Манифест был отпечатан в срочном порядке. 28-го сентября решено было захватить городскую Думу. В полдень 28-го сентября тысячи манифестантов стали стекаться со всех сторон на площадь Терро. В Городскую Думу была послана делегация из 16 человек рабочих с требованием увеличить заработную плату с 2½ франков до 3-х в день. Вскоре среди манифестантов появился вооруженный отряд, среди которого был Бакунин, Парратон, Бастелика и некоторые другие члены Комитета Спасения Франции. Этот отряд, под командой Сэня, разбил двери Городской Думы и занял зал заседаний городского совета. Члены Комитета Спасения Франции объявили, что Городской Совет считается распущенным, и власть переходит временно в руки революционного Комитета Спасения Франции. Некоторые члены Комитета приступили к составлению революционных приказов и декретов. Напрасно Бакунин и некоторые другие члены Комитета говорили: «нужно действовать, мы теряем время и можем упустить благоприятный момент… Необходимо воспрепятствовать захвату городской думы буржуазной национальной гвардией, необходимо сейчас же арестовать префекта, городского голову, генерала Мазюра, командующего правительственными войсками» Но, этих речей не слушали.

Действительно, представители власти тотчас же отдали приказ собраться частям национальной гвардии и двинуться к городской думе. Революционный Комитет, считая, что сопротивление бесполезно, вошёл в переговоры с представителями прежнего правительства и очистил вскоре городскую думу. Бакунин, видя, что попытка закончилась полной неудачей, решил уехать немедленно в Марсель. Покидая Лион, он написал своему другу Паликсу следующее письмо[56]:


«Мой дорогой друг! Я не хочу уехать из Лиона без того, чтобы не сказать тебе мое последнее прости. Благоразумие не позволяет мне прийти лично к тебе и пожать твою руку в последний раз. Мне нечего больше здесь делать. Я приехал в Лион для того, чтобы бороться вместе с вами и, если нужно, умереть с вами. Я приехал сюда потому, что я был глубоко убеждён, что дело Франции в этот великий час является делом всего человечества.

Я принял участие во вчерашнем движении, и я подписался под постановлениями Комитета Спасения Франции потому, что для меня очевидно, что после фактического п действительного разрушения всей административной и правительственной машины, главная роль принадлежит непосредственному и революционному выступлению самого народа, которое одно только может спасти Францию… Вчерашнее движение, если бы оно восторжествовало могло бы спасти Лион и Францию… Я покидаю Лион, дорогой друг, с сердцем полным печали и мрачных предчувствий. Я думаю, что будет сделано с Францией… Она станет немецким вице-королевством.

Вместо французского социализма, живого и реального, мы будем иметь доктринёрский социализм немцев, которые не скажут ни слова больше того, что позволяет сказать им прусские штыки. Бюрократическое и военное умение Пруссии, соединенное с царском кнутом Петербургского правительства, обеспечат спокойствие и порядок, по меньшей мере, на пятьдесят лет на всём континенте Европы. Прощай свобода, прощай социализм, справедливость для народа и торжество человечности. Всё это могло бы быть; всё это было бы, если бы французский народ и лионские рабочие захотели осуществить это».


Интересно отметить здесь отношение Главного Совета Интернационала, т. е. Маркса, к Лионскому движению. В своём письме к профессору Бисли от 19-го октября 1870 года Маркс, между прочим, писал по поводу Лионских событий следующее:


«Вначале всё шло хорошо. Под давлением интернациональной секции Республика была провозглашена в Лионе раньше, чем в Париже. В Лионе была провозглашена Коммуна, в состав правительства которой вошла часть рабочих, членов Интернационала, и часть радикалов-буржуа… Но ослы, Бакунин и Клюзере, прибыв в Лион, испортили всё дело. Принадлежа оба к Интернационалу, они пользовались, к несчастью, довольно сильным влиянием, чтобы ввести в заблуждение наших друзей. Городская Дума была взята только на один момент и были изданы довольно смешные декреты об уничтожении Государства. Вы понимаете, что присутствие одного только русского – которого буржуазные газеты называют агентом Бисмарка – претендующего стать во главе Комитета Спасения Франции было вполне достаточно, чтобы изменить совершенно общественное мнение. Что касается Клюзере, он вёл себя как идиот и как подлец. Оба они покинули Лион как только потерпели неудачу»[57].

Позднее, в своём памфлете, вышедшем в 1873 году, «Альянс социалистической демократии», Маркс ещё резче писал по поводу участия Бакунина в Лионском восстании:

«Революционное движение в Лионе разразилось. Бакунин тотчас же приехал, чтобы соединиться со своим лейтенатом Альбер Ришаром и со своими сержантами Бастелика и Гаспаром Бланом. 28-го сентября, в день приезда Бакунина[58], народ захватил городскую думу. Бакунин устроил здесь своё местопребывание: таким образом для Бакунина наступил критический момент, момент, которого он ожидал целые годы, когда Бакунин мог выполнить акт наиболее революционный, когда-либо виденный миром: он декретировал уничтожение Государства. Но, государство, в виде двух отрядов буржуазной национальной гвардии, вошло в дверь, которую забыли запереть, и очистило зал, заставив Бакунина собраться в обратный путь в Женеву»[59].

В этих словах, продиктованных злобой и ненавистью, Маркс старается уменьшить роль Бакунина в Лионском восстании и, желая показать, что инициатива в этом движении принадлежит не Бакунину, говорит, что Бакунин приехал в Лион в самый день восстания, 28 сентября, и просто примкнул к движению, тогда как на самом деле Бакунин приехал в Лион 15-го сентября и ещё до этого письменно из Швейцарии вдохновлял своих лионских друзей и указывал, что следует делать и где искать выход. Бакунин не воспользовался занятием Городской Думы, а сам, во главе отряда своих друзей брал Городскую Думу, и после занятия её не уселся за составление декрета «об уничтожении государства», а, наоборот, призывал к организации дальнейшей борьбы, упрекая Комитет в том, что тот теряет время на составление революционных декретов и распоряжений.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

IV. Конгресс в Сент-Имье (9-го октября). – Бакунин в Марселе. – Марсельская Коммуна

9-го октября 1870 г. в Сент-Имье собрался общий конгресс Романской Федерации за исключением женевских секций. Главный вопрос, подлежавший обсуждению на конгрессе, касался общего положения Федерации и её отношения к Главному Совету Интернационала.

Ввиду того, что Главный Совет не хотел признавать избранный на конгрессе в Шо-де-Фоне новый Федеральный Комитет, а продолжал вести дело с прежним Женевским Комитетом, некоторые делегаты предложили образовать особую федерацию, для которой предложили принять название «Юрской Федерации», так как большинство секций, примыкавших к новому Федеральному Комитету, находились в области Юрских гор.

Однако, конгресс, всё ещё надеясь, на возможность объединения всех швейцарских секций в единую Романскую Федерацию, большинством голосов прознал, что основание новой Юрской Федерации преждевременно. Большинство делегатов предполагало, что вопрос о Романской Федерации будет рассмотрен на общем конгрессе Интернационала, который ввиду критического положения в Европе был отложен на неопределенное время.

Между тем общее положение в Европе не улучшалось. Война между Францией и Германией затягивалась. Немцы подошли к самому Парижу. 27-го сентября пришло известие о сдаче генералом Базеном крепости Меца. Правительство Фавра, Тьера и генерала Трошю решило не защищаться. Тьер был отправлен к пруссакам просить перемирия, чтобы созвать Национальное Собрание, которое должно было бы заключить мир.

Всё это вызывало возмущение среди парижан, которые ни за что не хотели видеть в стенах Парижа ненавистных пруссаков. В то время, как правительство решило не защищаться, парижские рабочие, подозревая измену и не доверяя правительству, стали готовиться к обороне своего города. Это разногласие между правительством и народом приводило к взаимным трениям, к взаимному недоверию и создавало неопределенное неустойчивое положение. Лионская попытка восстания заставляло правительство быть настороже.

Между тем Бакунин, видя неминуемое поражение Франции, продолжал верить, что единственное средство спасти Францию – это немедленное свержение неспособного и трусливого буржуазного правительства и организация защиты страны самим народом. Потерпев неудачу в Лионе, Бакунин, как мы уже сказали выше, уехал в Марсель, чтобы там попытаться поднять восстание и организовать народный Комитет Спасения Франции.

Однако, рабочие в Марселе были совершенно не организованы и так как внешний враг не угрожал непосредственно Марселю, то призыв Бакунина к свержению правительства и к организации защиты страны нашел слабый отклик среди рабочих. Между тем Лионские власти прислали в Марсель распоряжение об аресте Бакунина и о доставке его в Тур, где в это время находилось правительство Гамбетты. В числе лиц, окружавших Гамбетту, был, между прочим, генерал, поляк Мирославский, который считал Бакунина своим личным врагом и уверял Гамбетту, что Бакунин является прусским шпионом. Вследствие этого Бакунина сильно разыскивали в Марсели, и его друзья уговорили Бакунина уехать из Марселя в Швейцарию. 28-го октября Бакунин был уже в Локарно.


Между тем, тотчас же после его отъезда из Марселя стало известно о предательстве генерала Базена и о сдаче им Меца; эти факты вызвали взрыв негодования и служили доказательством даже для самых умеренных элементов, что буржуазное правительство не может и не хочет защищать страну. В Марселе на сторону революционеров и социалистов стали даже сам губернатор департамента Эскирос, старый и убеждённый республиканец и префект Марселя Дельпеш. 30-го октября 1870 года по случаю событий была назначена большая манифестация. Революционный Комитет вошёл по этому поводу в переговоры с префектурой, которая заявила, что с её стороны никаких препятствий для манифестации не будет. На другой день Революционный Комитет с чёрным знаменем и с музыкой в сопровождении огромной толпы прошёл по главным улицам города и затем явился в префектуру. Чёрное знамя было водружено на здании префектуры, на балконе которой появился гражданин Эскирос, губернатор департамента Устьев Роны. В своей патриотической горячей речи Эскирос обещал народу дать оружие и стать во главе народной армии чтобы отразить нашествие врага.


Гамбетта, извещенный о таком поведении Эскироса, немедленно вызвал его депешей к себе, называя Эскироса «бунтовщиком». В ответ на это Эскирос послал телеграмму, где называл правительство Гамбетты «правительством низости и глупости», и заявил, что он выходит в отставку.

На следующий день, 31-го октября, утром Революционный Комитет явился снова в префектуру и оттуда направился в городскую думу в сопровождении огромной толпы народа. В городской думе была провозглашена революционная Коммуна. Была послана телеграмма генералу Клюзере, приглашавшая его стать во главе революционной армии юга. Но, благодаря нерешительности Клюзере и отсутствию организаторов движение было подавлено присланным Гамбеттой новым губернатором, заменившим мятежного Эскироса, и приведшим с собой несколько полков верных правительству войск.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

V. Зима 1870-71 годов

Несмотря на волновавшие всех события, происходившие зимой 1870-71 годов во Франции, швейцарские интернационалисты не прерывали своей пропаганды идей интернационального социализма и продолжали углублять и развивать свои теории безвластного и свободного коллективизма.

В течение зимы 1870-71 годов был издан целый ряд отдельных брошюр по основным вопросам социализма, из которых наиболее значительными были: «Международное Товарищество Рабочих», Альбера Ришара, «Война и Мир» Адемара Швицгебеля и др. Был издан также в целях пропаганды «Народный Альманах» на 1871 год, в котором были напечатаны, между прочим, статьи А. Швицгебеля об Интернационале и статьи Джеймса Гильома «Реформа воспитания» и «Социальная Коммуна».

Кружок наиболее деятельных интернационалистов Юрских секций решил даже издать большой том, посвящённый идеям федералистского социализма. Это сочинение, представляя собой коллективный труд, должно было осветить и углубить теории юрских интернационалистов и познакомить с ними деятелей Интернационала в других странах.

В своём письме по этому поводу к Николаю Жуковскому, Джеймс Гильом, между прочим, писал: «чувствуется потребность и необходимость в таком сочинении, которое являлось бы как бы противовесом Капиталу Маркса и было бы изложением революционной и ан-архпческоп теории социализма».

Но, недостаток времени и научных сил помешала осуществить это предположение. Часть этого труда составляет написанная Бакуниным книга, носящая название «Социальная революция и кнуто-германская империя». Первоначально Бакунин думал было дать этой книге заглавие: «Социальная революция и военная диктатура».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

VI. Капитуляция Парижа (28 января 1871 года). – Выборы во французское Национальное Собрание. – Письмо Варлена

Таким образом революционные попытки в Лионе и в Марселе окончились неудачей. Реакция всюду торжествовала; в действительности империя не была уничтожена; она жила в сердцах и в умах большинства французов.

Между тем нищета в Париже и в других городах увеличивалось всё более и более, и страдание народа становились всё ужаснее; многие начинали сомневаться в пользе героизма, предвидя неизбежное близкое поражение. В Париже волнения усиливались с каждым днём. В ответ на это правительство организовало преследование всех революционеров и республиканцев. На каждого кто был, действительно, истинным республиканцем, смотрели как на врага республики. Правительство решило капитулировать и Жюль Фавр, посланный делегатом в Версаль, к Бисмарку, 27-го января подписал сдачу Парижа и заключил перемирие на две недели, в которые должны произойти выборы в Национальное Собрание. День выборов был назначен на 8-ое февраля. Интернационалисты приняли деятельное участие в предвыборной компании и в своём манифесте призывали рабочих голосовать за социалистических депутатов: «Рабочие имеют право занять своё место в новом общественном строе; кандидатуры социалистов и революционеров означают прекращение всяких споров о необходимости республики».

От Парижа большинство депутатов прошли республиканцы и социалисты. Это были по количеству полученных голосов: Луи Блан, Виктор Гюго, Гамбетта, Гарибальди, Эдгар Кинэ, Рошфор, Делеклюз, Феликс Пиа, Гамбон, Локруа, Дорьян, Ранк, Бенуа Малон, Анри Бриссон, Мильер, Толен, Тьер и Жюль Фавр.

Провинция избрала 450 реакционных депутатов, монархистов, желавших капитулировать во чтобы то ни стало.

Вихрь реакции поднимал теперь провинцию против республиканского Парижа. Все деятели рабочего движения чувствовали это и ясно видели, что борьба неизбежна. 20 го февраля Эжен Варлен в своём письме к Гильому писал между прочим: «если предатели Трошю, Фавр и их сподвижники успели выдать нас врагу, это не наша ошибка, но ошибка всего парижского народа, который верил до последнего дня речам этих адвокатов, которые в своих воззваниях даже накануне капитуляции утверждали, что они хотят защищаться, победить или умереть, в то время, как, в действительности, они с первого же дня как стали у власти только и думали лишь о том, как бы капитулировать».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

VII. Жизнь Бакунина в Локарно зимой 1870-1871 годов. – Его сочинение «Кнуто-германская Империя»

Как мы уже говорили выше, Бакунин, после неудач в Лионе и в Марселе, поселился снова в Локарно, где жила его семья. Настроение в это время у него было очень подавленное; он видел крушение всех своих планов и видел неизбежное падение Франции под ружьём прусских юнкеров. К довершению всего Бакунин находился зимой 1870-71 годов в крайне тяжелых материальных условиях. До какой бедности, даже, можно сказать, до нищеты, дошёл Бакунин с семьёй можно судить по его записям в записной книжке за 1871 год. Там мы читаем:


Январь 2 – Кошелек пуст. Дано Антонии[60] 5 франков. 3 – денег ничего нет. Занял у Мари 45 франков. 5 – Дано Антонии 20 франков. 9 – Дано Антонии 3 франка. 11 – Денег нет. 13 – Денег нет. 14 – Взято у Мари 40 франков. 16 – Получено 200 франк от Гамбуцци. 18 -Заплачено 60 франков в колбасную, 17 франков… (неразборчиво). 19. – Уплачено булочнику 30 франков; остаётся в кошельке 67 франков. 21 – остаётся в кошельке 53 франка. 70 с. 24. – В кармане 20 франков; 25 – Нет чая[61]. 28 Письмо к мадам Францони; завтра, без сомнения, ответ. Какой ответ: нуль? 200? 300? 400? – 29. Получено от мадам Францони 300 франков. – Париж капитулировал 28; Бурбаки вошёл в пределы Швейцарии. – Уплачено Нине[62] 25 франков; уплачено Мари 40 франков (остаётся за мной 68 франков): уплачено мадам Педрацини 60 франков (остаётся за мной 208 франков по 4-ое февраля); уплачено Беттоли 55 франков (остаётся за мной 25 франков); за дрова 41 франк 50 сантимов: осталось в кармане 88 франков.

Февраль. 2 – Уплачено Нине 20 франков; остается ей долгу 3 фр.; новая прислуга Маргарита: 11. Занято у мадам Педрацини 50 франков 40 сантимов. 17 Занято у Батиста 31 франк. 20 Получено от Гамбуцци 110 франков, уплачено Батисту; чай 9 франков; бумага и прочее 2 франка; Нине 3 франка; Антонии 2 франка … всего 54 франка остаётся 66 франка. 22 Заплачен весь долг Беттоли; остаётся 32 франка.

Март. 2. в кармане только 16 франков; 6. 5 франков в кармане: что делать? обратиться к мадам Францони? 7. К Францони – ни за что. Всего 5 франков. 8. Болен: всего денег 5 франков; 9. в кармане 3 франка. 30 сантимов. 10. в кармане остается 1 франк 85 сантимов. 11. Осталось 5 сантимов. Просил 20 франков у Эмилио; обещал завтра 12. Эмилио принёс 20 франков итальянскую бумажку. – 13. Нет ответа ни от Гамбуцци, ни от Лугинина; денег ничего. 14. Писем нет. 15. Писем нет. 16. От Гамбуцци ни писем, ни денег, от Лугинина тоже. 17. Нет писем, денег также; в кармане 99 сантимов. Остаётся 55 сантимов. 18. Письмо от Гамбуцци без денег. Взял 110 франков у мадам Педрацини[63]. Еду завтра.


19-го марта Бакунин уехал во Флоренцию, к одному своему русскому знакомому Лугинину, которому Бакунин дал поручение к своим братьям относительно высылки ему денег за причитающуюся ему часть именья отца в деревне Прямухине, Тверской губернии. В Локарно Бакунин возвратился 3-го апреля.


Несмотря на бедственное материальное положение и на постоянные заботы о том, где бы достать денег, Бакунин находил в себе силы заниматься литературной работой. Зимой 1870 года, вскоре после того, как он вернулся из Марселя, он принялся за писание своего нового большого сочинения политического и философского характера, которому он впоследствии дал заглавие «Социальная революция и кнуто-германская империя».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

VIII. 18 марта 1871 год. – Революционное движение во Франции

В тот самый день, когда Бакунин уехал из Локарно во Флоренцию, в Невшателе получилась депеша, извещавшая о событиях 18-го марта в Париже. Правительство оставило Париж; городская дума захвачена революционерами и занята Центральным Комитетом национальной гвардии. Что представлял собой этот Центральный Комитет? Среди неизвестных мне членов этого Комитета в списке я увидал фамилию одного из наших – это был Варлен. Немедленно я телеграфировал в Локль Шпишигеру и Швицгебелю, прося их приехать в Невшатель, чтобы обсудить положение. Они вскоре явились. Мы решили тотчас же послать кого-нибудь в Париж к Варлену, чтобы выяснить истинный характер парижских событий и спросить его, что мы должны делать. На следующий день мы отправили в Париж одного молодого работника из Локля, Эмиля Жако с письмом к Варлену.

Жако с трудом пробрался в Париж и добился свидания с Варленом. Варлен, прочитав наше письмо, сказал, что движение 18-го марта имеет своей целью лишь завоевание и утверждение городских вольностей Парижа и что в их задачу сейчас не входит международная революция. Как только, добавил Варлен, в Париже будет избрана Городская Дума, Центральный Комитет сложит свою власть и всё будет кончено. С таким ответом Жако вернулся в Швейцарию.

Однако, ближайшие дни показали, что события в Париже пошли не тем путём, как предполагал Варлен. Центральный Комитет вполне был готов вступить в переговоры с правительством и требовал лишь одного открытого признания республики и укрепления свободы городского самоуправления. Но, правительство, постыдно бежавшее из Парижа, стремилось преувеличить требования революционеров, говорило об их непримиримости и жестокости и поэтому не хотело входить ни в какие сношения.

Вследствие того, что Центральный Комитет смотрел на себя как на власть временную, он не предпринял поход тотчас же после 18-го марта на Версаль, когда национальная гвардия легко могла бы захватить в плен растерявшееся правительство; вместо этого Центральный Комитет прежде всего постарался организовать выборы в Городскую Думу, чего так долго и безрезультатно добивался парижский народ.

В то время, как Париж восстал против реакционного Национального Собрания на защиту республики и городских вольностей, в некоторых провинциальных городах также началось революционное движение. Первым после Парижа поднялся Лион. 19-го марта лионские республиканцы устроили манифестацию в честь Парижа. Избранная национальной гвардией делегация потребовала от городского головы, чтобы он провозгласил в Лионе Коммуну. После грубого отказа, делегация, поддерживаемая народом, разогнала членов Городской Думы и образовала временный Совет Коммуны.

23-го марта Коммуна была провозглашена в городе Сент-Этьене. В своём воззвании к народу совет Сент-Этьенской Коммуны писал: «Коммуна – это не поджог, не воровство, не грабеж, – как любят повторять наши враги, – завоевание свободы и независимости, которые у вас отняты империей и монархией; Коммуна – верная основа республики».

Вскоре были объявлены Коммуны в Крезо, Марселе, Тулузе, Нарбонне, Лиможе и Мансе. Однако, в провинции находилось много войск, верных правительству, и поэтому восстания были всюду подавлены.

Французские крестьяне оставались безучастными зрителями в этой революционной борьбе городов за свои городские вольности; а в некоторых случаях, крестьяне, напуганные правительственными агентами тем, что социалисты, когда укрепятся у власти, будут отнимать у крестьян землю, открыто становились против революционеров.

Совет Парижской Коммуны опубликовал манифест к сельским жителям, разъясняя цели и задачи коммуналистского движения:


«Интересы крестьянина и рабочего одни и те же, говорилось в этом манифесте. Чего требует рабочий, то нужно и крестьянину. Нам всем недостаёт свободы, отдыха, умственной и духовной жизни. Крестьянин и рабочим – всё ещё рабы нищеты… Вот почему Париж хочет, чтобы сын крестьянина получал такое же образование, как и сын богача, и получал бы его бесплатно, потому что наука есть общее достояние; чтобы действительно жить, образование также необходимо, как глаза, чтобы видеть. Париж требует уничтожения должностей, оплачиваемых 20, 30 и 100 тысячами франков, позволяющих одному человеку в продолжение года поглощать благосостояние многих семейств.

Париж требует, чтобы каждый человек, не являющийся собственником, не платил бы налогов, а чтобы вся тяжесть налогов падала бы на богачей.

Париж требует, чтобы правосудие ничего не стоило тем, кто в нём нуждается.

Итак, Париж: хочет: земли – для крестьян, орудий производства –для рабочих, работы – для всех.

Плоды земли тем – кто её возделывает!

Да не будет больше ни слишком богатых, ни слишком бедных!..

Да не будет больше ни работы без отдыха, ни отдыха без работы!

Это – возможно. Для этого нужны только хорошие законы, которые и явятся тогда, когда трудящиеся не захотят больше, чтобы бездельники обманывали их…».


Но этот манифест не попал в деревню и не дошёл до крестьянина, который был окружен сетью правительственных чиновников и полицейских.

Парижане, видя, что революционные попытки в провинции, оканчивались неудачами, решили пойти на не которые уступки и делала попытки к соглашению. Но Тьер не хотел и слышать о примирении. Он хладнокровно готовился к походу на Париж. Он жаждал уничтожения всех социалистов и упорно стоял на своём.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

IX. Статьи по поводу Парижской Коммуны в «Солидарности». – Приезд Бакунина в Юру. – Выступление Бакунина в Валь-де-Сент-Имье

Швейцарские интернационалисты лихорадочно следили за всеми событиями, происходившими в Париже, и горячо желали, чтобы Париж вышел победителем в своей борьбе с реакционным Версальским правительством. Парижская Коммуна была дорога швейцарским интернационалистам тем, что она стремилась осуществить идеи, которые разделялись и швейцарскими интернационалистами. Во втором номере газеты «Солидарность», органе юрских секций Интернационала, по поводу Парижской Коммуны была напечатана обстоятельная статья, носившая заглавие:


«Федерализм»


«Истинный характер революции, происходящей в Париже, ныне начинает выясняться для всякого, даже и для тех, кто чужд для политических теорий.

Парижская революция – революция федералистская.

Парижский народ хочет свободы, чтобы организоваться так, как ему представляется наилучшим, не желая, чтобы остальная Франция вмешивалась в его устройство; в то же время Париж отказывается, со своей стороны, вмешиваться в дела провинции и отдельных департаментов, предоставляя им также свободу организоваться по своей воле, в полной коммунальной автономии.

Различные организации, свободно сложившиеся таким образом, могут затем свободно федерироваться между собой, обязуясь взаимно охранять свои права и свою независимость.


Не следует смешивать федерализм, понимаемый Парижской Коммуной, с так называемым федерализмом, существующим в Швейцарии и в Соединенных Штатах Америки.

Швейцария представляет собой просто федеративное Государство, и одно это название уже выражает достаточно ясно всю разницу между двумя видами федерализма. Швейцария является государством, то есть представляет национальную единицу; следовательно, несмотря на федеративную видимость, высшая власть в Швейцарии принадлежит всей нации в её целом. Отдельные кантоны, вместо того, чтобы рассматриваться как совершенно самостоятельные единицы, вполне свободные и автономные, считаются лишь частями одного целого, которое называется швейцарской нацией. Кантон не обладает свободой: он может, в известной степени, управлять своими делами, но он не пользуется настоящей автономией, то есть его законодательные функции ограничены федеральной конституцией; и эта конституция не является договором в истинном смысле слова; она не принята свободно обеими договаривающимися сторонами, а дана сверху, навязана кантону Федеральным Собранием. Отдельный кантон не имеет права нарушить федеральный контракт; он не имеет права выйти из федерации; ему даже запрещено в случае необходимости разделяться на два новых кантона. Благодаря этому при всяком политическом или социальном движении, при стачке, например, федеральные войска могут беспрепятственно войти в каждый кантон.

Федерация в Швейцарии является, в действительности, лишь пустым словом. Настоящее название швейцарской системы не федерация, а децентрализация. В Швейцарии осуществлена, за немногими исключениями, та система правления, которая была установлена во Франции конституцией 1791 года, и которую Версальское Собрание, «воодушевляясь великими принципами 1789 года», предполагает снова ввести во Франции, чтобы этим самым обмануть ещё раз стремление народа к федерализму.

*

Федерализм, в том смысле, какой ему даётся Парижской Коммуной, и какой ему был дан великим социалистом Прудоном, (который первый изложил научным образом теорию федерализма), – представляет прежде всего отрицание нации и государства.

Для федерализма не существует нации, не существует национальных или территориальных единиц. Для него существуют лишь совокупность федерированных коммун, и эта федерация не имеет других руководящих принципов, как только общий интерес всех коммун, заключивших договор. Следовательно, при таком федерализме не возникает никакого вопроса ни об национальности, ни о территории.

Точно также для истинного федерализма не существует и Государства, не существует высшей центральной власти, навязывающей свою волю группам и организациям. При истинном федерализме мы видим лишь коллективную силу, вытекающую из факта федерирования групп и эта коллективная сила, употребляемая для поддержания и обеспечения федеративного договора, – представляет собой истинный взаимно-обязующий договор, принятый индивидуально каждой договаривающейся стороной; эта коллективная сила не может никогда стать какой-то внешней или высшей силой по отношению к федерированным группам, подобно тому как Государство является теперь по отношению к обществу и к коммунам. При федерализме, понимаемом в таком смысле, совершенно нет места национальному и централизованному Государству, а есть лишь свободные Коммуны, пользующиеся в полной мере своей независимостью и такой порядок вполне можно назвать ан-архией то есть отсутствием центральной власти.

Однако, не следует думать, что федерализм приведёт неизбежно к абсолютному индивидуализму, к полной независимости индивида, к эгоизму. Эти опасения ни на чём не основаны. Федерализм коммунальный – есть социализм; то есть для него солидарность неотделима от свободы. Коммуны, входя в федерации, сохраняют полную свободу внутреннего самоуправления и устанавливают договором взаимные права и обязанности в вопросах общего характера, как то, обмен продуктов, взаимная помощь в случае какого-либо внешнего нападения, организация транспорта и т. д.

Пусть французский народ, разбуженный своим несчастьем, откроет глаза; пусть он будет в 1871 году инициатором и творцом Федеративной и Социальной Республики, как он был в 1793 году пропагандистом прав человека; благодаря французам Европа, быть может, будет предохранена от готической реставрации, которой угрожает Германская Империя, и в недалеком будущем увидит зарю восходящих дней свободы и равенства».


Бакунин, живя в это время в Локарно, заканчивал своё сочинение «Кнуто-германская империя и Социальная революция», первый выпуск которого был отпечатан в Женеве в половине апреля. Парижские события глубоко волновали Бакунина, и он не мог дольше оставаться вдали от своих друзей и переживать один все великие события. Вследствие этого, как только явилась возможность покинуть Локарно, Бакунин приехал в Швейцарию; 27-го апреля он был уже в Невшателе, откуда он переехал в Сонвилье. Живя в Юрских горах, среди своих друзей, Бакунин несмотря на свои годы, вёл деятельную пропаганду социализма и прочитал три больших лекции, в которых он касался современного положения вещей в Европе и в частности, во Франции.

В своей последней лекции он, между прочим, говорил:


«французской буржуазии история вынесла свой приговор... Если бы буржуазия хотела спасти Францию, она могла бы это сделать. Но для этого она должна бы пожертвовать своё богатство, свою жизнь, и открыто опереться на пролетариат, как это сделали её предки, буржуа 1793 года. Но, буржуазия наших дней не захотела жертвовать своими деньгами и тем более своей жизнью, и она предпочла завоевание Франции пруссаками своему спасению через социальную революцию.

Вопрос был поставлен ясно. Рабочие говорили: «мы скорее взорвём дома, чем отдадим наши города пруссакам». Но, буржуа на это отвечали: «мы скорее откроем ворота наших городов пруссакам, чем допустим рабочих сделать беспорядок, мы хотим сохранить наше имущество во что бы то ни стало, даже если бы для этого нас заставили целовать пятки у немцев».

И так обстоит дело не только в одной Франции; всюду в Европе буржуазия прогнила насквозь и в моральном и в умственном отношении. Во всех европейских странах лишь пролетариат сохранил в себе священный огонь и только пролетариат один высоко несёт ныне знамя человечества…

Да, дорогие товарищи, вы, рабочие, солидарно объединённые с вашими братьями рабочими всего мира, вы являетесь ныне исполнителями великой исторической задачи – освобождения человечества. Для выполнения этой огромной задачи вы имеете своим сотоварищем крестьянина. Но, крестьянин не обладает ещё в достаточной степени сознанием о великой задаче народа. Он был отравлен и отравляется до сих пор попами, и является, благодаря своей темноте, орудием реакции. Вы должны просветить крестьянина, познакомить его с тем, что такое Социальная Революция.

В настоящий момент и, особенно, в начале, промышленные рабочие должны рассчитывать только на самих себя. Они будут непобедимы, если захотят этого. Но, они должны стремиться к этому серьёзно. Чтобы осуществить свою волю и стремление к завоеванию свободы рабочие имеют в своих руках только два средства Первое – они должны установить в своих группах, а затем и между группами, настоящую братскую солидарность, солидарность не только на словах, но на деле. Солидарность рабочих должна проявляться не только во время праздников и торжеств, но во всех случаях повседневной жизни. Каждый член Интернационала должен ощущать, должен практически видеть, что все члены Интернационала на самом деле его братья.

Другое средство для освобождения рабочих – это революционная организация; организация для действия. Если народные восстания в Лионе, Марселе и в других городах Франции были подавлены, то это произошло благодаря тому, что народные массы были не организованы. И если Парижская Коммуна продолжает геройски держаться до настоящего момента, то причина этого заключается в том, что парижские рабочие, во всё время осады Парижа объединялись в союзы и укрепляли свои организации. Буржуазные газеты вполне правы, утверждая, что парижское движение вызвано Интернационалом. Да, повторяю я с гордостью, это наши братья интернационалисты своей неустанной работой сорганизовали парижский народ и сделали возможным осуществление Парижской Коммуны.

Будем же братьями, товарищи, и организуемся. Не думайте, чтобы мы присутствуем при конце Революции, нет, наоборот, мы переживаем только её начало. Отныне Революция стоит на очереди, и она будет стоять еще десятки лет. Она настигнет и нас рано или поздно. Будем же готовиться, очистимся от наших эгоистических привычек, будем меньше разглагольствовать, перестанем быть крикунами, и фразерами. Будем меньше проводить времени в кабаках и в увеселительных местах; приготовимся достойно к этой великой борьбе, которая должна спасти все народы и окончательно освободить человечество. Да здравствует Социальная Революция! Да здравствует Парижская Коммуна!..»

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

X. «Кровавая неделя» в Париже. – Прибытие парижских коммунаров в Швейцарию. – Бакунин и его отзыв о Парижской Коммуне. – «Ответ интернационалиста Мадзини». – Подготовительные работы

В понедельник 22-го мая газеты принесли известие что версальские войска овладели воротами Сен-Клу и, таким образом, проникли в Париж. Началась медленная и мучительная агония Парижской Коммуны. Целую неделю парижские коммунары защищались с мужеством отчаяния против нападавших версальцев. Им ничего не оставалось делать, как только умереть, так как Тьер и главнокомандующий войсками, боровшимися против Коммуны, генерал Винуа, отдали приказ истреблять без жалости всякого участника Парижской Коммуны. Члены Совета Коммуны предлагали принести себя в жертву победителям, если этим возможно остановить ужасы бойни, но скоро они убедились в невозможности подобной развязки. Торжествовавшая буржуазия не знала жалости; пушки беспрерывно грохотали над побеждённым уже Парижем, картечь сыпалась проливным дождём над рабочими кварталами, коммунары отступают, версальцы организуют систематическую резню: пленных расстреливают митральезами, связывая вместе по 10, 15, 20 и даже по 40 человек. Пленные люди всех возрастов, всякого звания, взятые случайно на улицах, в домах, шедшие по своим делам женщины, дети, – всех ставят в два ряда, связывают вместе и картечью скашивают в общую кучу. Те, которые ещё шевелятся, приканчиваются ударами штыков.

Горе тому, кто лицом или фигурой походил на члена Коммуны или являлся однофамильцем такового: его немедленно постигала смерть; горе каждому, проявлявшему некоторую жалость или отвращение при виде ужасных сцен: его тотчас же постигала та же участь. К концу кровавой недели ряды членов Коммуны сильно поредели. Большинство видных членов Коммуны были убиты на баррикадах или расстреляны версальцами. 28-го мая, в воскресенье, весь Париж был уже в руках версальцев и остатки сопротивлявшихся коммунаров были добиты на кладбище Пер-Лашез. В воскресенье 28-го был захвачен версальцами и последний защитник Коммуны, и её энергичный деятель, Варлен. На протяжении всего пути Варлен подвергался побоям со стороны толпы и тех, кто его вёл; в конце концов принуждены были его нести, так как он совершенно изнемог от всех этих жестокостей. Затем он был расстрелян. Так погиб этот скромный и преданный работник, член Интернационала, один из самых деятельных, честных и самоотверженных членов Коммуны.

8-го мая Тьер торжествовал свою победу; он телеграфировал по всей Франции: «Земля покрыта трупами; это ужасное зрелище послужит уроком».

Поражение Парижской Коммуны глубоко взволновало всех интернационалистов, видевших в Коммуне зарю новой жизни и торжество идей международного социализма.

Великая трагедия французского пролетариата не остановила злостной работы женевских членов Интернационала, объявивших поход против Бакунина и его сторонников. В марте 1871 года Утин, Перре и их товарищи усердно отыскивали способ как бы совершенно освободиться от секции Альянса и исключить её из Интернационала. На одном из публичных собраний всех женевских секций они вдруг заявили, что женевская секция «Альянс социалистической демократии» никогда не была принята Главным Советом в Интернационал. Когда же секретарь секции Альянса, Жуковский, в ответ на эти клевету, опубликовал в газетах два письма, написанных от имени Главного Совета Эккариусом и Юнгом, и извещавших женевскую секцию Альянса о приёме её в Интернационал, то Утин и его друзья заявили, что эти письма подложные, причём они ссылались, что это подтверждает одно лицо, бывшее в Лондоне и которому в Главном Совете сказали, что подобных писем Главный Совет женевской секции Альянса никогда не посылал.

Таким осведомленным лицом оказалась некая госпожа Дмитриева, знакомая. Утина и Маркса. Дмитриева, известная в кружках под именем гражданки Элизы, была фанатической поклонницей Маркса и не называла его иначе, как современный Моисей. Зимой 1870-71 года она провела в Лондоне несколько недель, и затем вернулась в Женеву, снабженная, вероятно, соответствующими инструкциями. Именно, вскоре после её приезда из Лондона и был поднят снова вопрос об Альянсе и было объявлено на общем собрании женевских секций о том, что Альянс не был никогда принят в Интернационал.

Но, недостаточно было в ответ на опубликование двух писем Главного Совета секции Альянса объявить, что эти письма подложны. Нужно было представить ещё доказательства. Для этого секретарь бывшего Федерального Совета Романской Федерации, Генри Перре, обратился за подтверждением в Лондон.

Что произошло в Главном Совете Интернационала в Лондоне по этому поводу, мы можем узнать из документа, составленного в 1872 году членом Главного Совета Полем Робеном, и носящем название: «Оправдательная Записка». В этом документе Робен правдиво передаёт о своём пребывании в Главном Совете и, между прочим, пишет:


«Я приехал в Лондон в октябре 1870 года… как только я отыскал себе небольшой заработок, я был представлен Марксом всем членам Главного Совета и был избран единогласно в Главный Совет. В течение нескольких месяцев я, ещё не освоившись с английским языком, мало принимал участия в работах Совета… Живя в Лондоне, я очень редко вспоминал о расколе, происшедшем между швейцарскими секциями, тем более, что с началом войны почти ни одно письмо, ни один номер газеты не получались из Швейцарии. Но, всё-таки я раз или два мельком говорил с Марксом об этом расколе, считая это дело уже поконченным. Я даже рассчитывал на его влияние чтобы помочь мне внести полное умиротворение в Швейцарии. Вот почему, когда стало возможно возобновить письменные сношения с моим другом Гильомом, прерванные событиями 1871 года… и когда я стал получать от него письма, я был настолько наивен, что многие письма Гильома давал читать Марксу. Но тогда я уже по многим уклончивым ответам Маркса стал догадываться, что в его душе не остыла ещё вражда и злоба. Но, я продолжал всё ещё думать, что Маркс, всё-таки будет справедлив и корректен по отношению к другим лицам, не разделяющим его идеи.

В начале марта месяца 1871 года я случайно познакомился в Главном Совете с письмом секретаря Женевского Федерального Комитета Романской Федерации, Перре. В этом письме Перре подробно описывал бурное заседание Комитета, на котором сторонники и враги Альянса горячо спорили друг с другом. Последние, ссылаясь на слова гражданки Элизы[64], – только что вернувшейся из Лондона, от Маркса, – утверждали, что Альянс социалистической демократии никогда не был принят в Интернационал, как секция. Тогда один из членов Альянса[65] представил собранию два официальных письма от Главного Совета, подтверждавших приём секции Альянса в Интернационал. В ответ на это противники Альянса заявили, что эти письма подложны. В конце письма Перре просил Главный Совет немедленно же подтвердить подлинность этих писем.

Вопрос был вполне ясен. Нужно было только сказать да или нет относительно подлинности писем, о которых шла речь. Однако, Главный Совет почему-то уклонился от прямого и определённого ответа и по истечение пяти недель с момент получения письма Перре Совет не нашёл времени послать ответ.

Почти в это же время я получил из Швейцарии, от одного своего друга, в свою очередь, письмо, в котором он, между прочим, описывал события и говорил о нападках Утина… Я тотчас же написал в Швейцарию письмо, в котором просил прислать мне копии двух писем Главного Совета, считавшихся, Утиным и его друзьями подложными. Я получил эти копии, я решил сделать в Главном Совете запрос относительно их подлинности, так как я стал подозревать, что ложные сведения относительно этих писем дал гражданке Элизе сам Маркс. Однако, всё ещё желая верить в порядочность Маркса, я убеждал себя, что сам Маркс был кем-нибудь введён в заблуждение, и я думал, что на общем заседании Главного Совета можно будет выяснить это недоразумение.

Однако, Главный Совет под предлогом разбора более срочных дел, откладывал рассмотрение моего запроса. Несмотря на всё моё желание не видеть в этом злого умысла, я не мог не заметить, что отказы с каждым новым разом становились все категоричнее. Между тем, от Юнга я узнал, что он послал ответ Перре на его запрос, но не в категорической форме да или нет, а в неопределенном смысле, ссылаясь на то, что Совет не имел времени разрешить этот вопрос.

Спустя ещё несколько недель, на одном из заседаний Совета, я снова стал настаивать на выяснении вопроса о подлинности писем о приёме в Интернационал женевской секции Альянса. Тогда, первый министр Маркса, гражданин Энгельс[66], мне сказал, что Совет решил в непродолжительном времени созвать конференцию, на которой вопрос о швейцарских делах будет рассмотрен и поэтому я должен подождать. Я понял, что со мной хитрят и хотят провести, поэтому я сказал Энгельсу, что я требую не разбора всего конфликта, а только просто хочу выяснить были ли посланы действительно Главным Советом письма женевской секции Альянса, или же эти письма, на самом деле, являются подложными, Я тотчас же после этого прочитал полученные мной копии этих писем, содержание которых было следующее:


1) «256. Хай-Хольборн. Лондон W. С. 28-го июля 1869 г.

«Секция Альянса социалистической демократии в Женеве.

Граждане!

Имею честь Вас уведомить, что ваши письма или декларации, а равно программа и регламент нами получена, и что Главный Совет единогласно принимает вас.

За Главный Совет, Генеральный Секретарь

Ж. Г. Эккариус.


  1. Гражданину Хенгу, секретарю секции Альянса социалистической демократии в Женеве.

Граждане!

Я получил Ваше письмо с приложением суммы 10 франков 40 сантимов представляющую взнос за 104 члена за 1868-1869 год…

В надежде, что Вы активно будете пропагандировать идеи нашей ассоциации, примите, дорогой гражданин Хенг, а также и все друзья, мои братские приветствия.

Г. Юнг.


Секретарь по делам Швейцарии в Главном Совете.

24 августа 1869».


После этого я поставил следующие два вопроса:

1) Действительны ли эти письма?

2) Было ли после 25-го августа 1869 года (дата последнего письма) постановление Главного Совета о том, чтобы исключить секцию Альянса из Интернационала?

Юнг, который председательствовал на заседании, в ответ на мои вопросы долго рассказывал историю одного письма, которое он написал Гильому после раскола в Шо-де-Фоне и на которое он не получил ответа. Я ему уже говорил раньше о причинах, почему Гильом не ответил на письмо, но он счёл нужным рассказать ещё раз всю эту историю. В конце концов, Юнг кончил свою речь тем, что он признался, что он действительно писал второе из вышеуказанных писем (что служит в то же время доказательством того, что первое письмо тоже не подложно). Энгельс, со своей стороны, начал также какую-то бессвязную речь, но после различного рода отступлений и уклонений в сторону, признал, что невозможно отрицать действительность обоих писем.

Тогда я поставил в ответ на первый вопрос: да.

В ответ на второй вопрос Энгельс снова начал плести какую-то бессмыслицу и, обращаясь ко мне, сказал: «нужно подождать созыва конференции» и т. п.

Чего же ждать, отвечал я, вопрос очень прост: был ли Альянс исключён из Интернационала? – Да, или нет?

В этот момент вмешался Маркс: «Альянс не вносил свои членские взносы», – сказал Маркс.

Хорошо, отвечал я, в ответ на второй вопрос я напишу: нет, – но альянс не состоит в Интернационале фактически, так как он не платил свой членский взнос. (Известно, что из двадцати секций, по меньшей мере девятнадцать также не вносили своих взносов, но, тем не менее, не считались исключёнными).

Нет, не так, – Сказал Маркс.

Как же я должен написать?

Напишите – нет, но весь этот вопрос решит конференция (sic!)

Я написал против второго вопроса ответ: нет и передал листок секретарю, чтобы скрепить его подписью и приложить печать Совета.

Дайте мне взглянуть, сказал Маркс; это ещё новая махинация против наших друзей, – проговорил он, рассматривая мой листок; в Женеве есть русская секция, которую я должен об этом предупредить (!)

Какие комментарии можно прибавить к этому?

Листок с двумя приведёнными выше вопросами и с полученным ответом был написан в двух экземплярах: один предназначался для Альянса, а другой для женевского федерального комитета. Отдельными письмами обе организации извещались, что та и другая получает по копии, Маркс, по-видимому, был очень взволнован всем происшедшим. Великий человек, привыкший к тому, чтобы действовать авторитетно и не встречать противоречий, был как бы поражён всем происшедшим. Он был уличён во лжи и его поступок был зафиксирован на бумаге. Мне было неприятно видеть Маркса, этого большого социалистического философа таким мелким человеком…»


Полученный таким образом ответ Главного Совета был переслан Робеном в Швейцарию по назначению. Вместе с этим Робен извещал своих швейцарских друзей, что Главный Совет решил созвать вместо общего конгресса Интернационала конференцию в Лондоне. Когда было получено известие от Робена о том, что Альянс не исключён из Интернационала, Бакунина уже не было в Романской Швейцарии, он снова уехал в Локарно, где жила его семья. Решив временно не участвовать практически в движении, Бакунин всё своё время посвящал писанию своей книги «Кнуто-Германская Империя и Социальная Революция». Мы уже говорили, что в апреле 1871 года вышла из печати первая часть этого сочинения. В июне месяце он уже закончил введение ко второй части. В этом «введении»[67] мы находим очень ясное изложение двух течений, которые в то время намечались в социализме, а также и взгляд Бакунина на истерическую роль Парижской Коммуны. По поводу двух течений в социализме, одно из которых Бакунин называл «социалистическим и революционно-коллективистским», а другое «авторитарно-коммунистическим», Бакунин говорит:


«Я – фанатический приверженец свободы, видящий в ней единственную среду, где может развиться и процвести ум, достоинство и счастье людей, не той формальной свободы, жалованной, размеренной и регламентированной государством, которая есть вечная ложь и которая в действительности представляет не что иное, как привилегию избранных, основанную на рабстве всех остальных…

Нет, я имею в виду одну свободу, достойную этого имени, предоставляющую полную возможность развить все способности интеллектуальные и моральные, скрытые в каждом человеке, свободу, не признающую иных ограничений, кроме предписанных законами нашей собственной природы…

Я имею в виду свободу каждого, которая, входя в соприкосновение с свободой других людей, не останавливается перед ней, как перед предельным рубежом, но, напротив, находит в свободе других своё подтверждение и возможность расширяться до бесконечности; я имею в виду свободу каждого отдельного индивида, не ограничиваемую свободой всех, свободу в солидарности, свободу в равенстве; свободу восторжествовавшую над грубой силой и над принципом авторитета – неизменным идеалом этой силы; свободу, которая, ниспровергнув всех небесных и земных идолов, положит основание новому миру,—миру человеческой солидарности на обломках всех церквей и всех государств.

Я убеждённый сторонник экономического социального равенства, так как я знаю, что вне этого равенства свобода, справедливость, человеческое достоинство, нравственность и благосостояние отдельных лиц, так же, как и процветание целых наций, – есть ложь. Притом, будучи приверженцем свободы, этого первого условия человечности, я думаю, что равенство должно быть установлено в мире путём добровольной организации труда и коллективной собственности, путем, промышленных ассоциаций в коммунах и посредством добровольной же федерации коммун, – но отнюдь не через верховную и покровительственную власть государства.

Это тот пункт, в котором принципиально расходятся социалисты-коллективисты, сторонники сильной власти и абсолютной инициативы государства с федералистами и коммунистами[68]. У них одна цель: и та и другая партия стремятся к созданию нового социального строя, основанного исключительно на коллективном труде, самой силой вещей равномерно распределённом между всеми без исключения членами общества, при равных для всех экономических условиях, т. е. при условии коллективной собственности на орудия труда. Только социалисты коллективисты воображают, что они смогут прийти к этому путём развития и организации политического могущества рабочих классов, в особенности городского пролетариата, рука об руку с буржуазным радикализмом, между тем как коммунисты-федералисты, враги всякого смешения и всякого двусмысленного союзничества, думают, наоборот, что они достигнут этой цели путём развития и организации не политического, но социального, следовательно, анти-политического могущества рабочих масс, как городских, так и сельских, включая сюда также людей, хотя и принадлежащих по рождению к высшим классам, но добровольно порвавших со всем своим прошлым и открыто присоединившихся к пролетариату, приняв его программу.

Отсюда два различных метода. Социалисты-коллективисты думают, что нужно сорганизовать силы рабочих, чтобы овладеть политическом могуществом государств. Социалисты-федералисты организуются, имея целью уничтожение, или, если хотите более мягкое выражение, ликвидацию государства. Коллективисты – сторонники принципа и применения авторитета, социалисты же –федералисты верят только в свободу. Те и другие – ровно поклонники науки, долженствующей убить суеверие и заменить собой веру; но при этом первые находят возможным уничтожить предрассудки и насаждать знание посредством декретов, между тем как вторые непосредственно заботятся о распространении наук, из сокровищницы которых каждый черпает то, к чему чувствует склонность, пропагандируют добровольную и свободную организацию в группы и федерации, опять-таки в полном согласии с природными склонностями и насущными интересами, но отнюдь не по заранее начертанному плану, предписанному невежественным массам несколькими высшими умами.

Социалисты-федералисты думают, что в инстинктивных стремлениях и реальных нуждах народных масс гораздо больше осмысленного и практического разума, чем в глубоком уме всех этих благодетелей и учителей человечества, которые, имея пред собой печальный пример стольких неудавшихся попыток – сделать человечество счастливым, мечтают ещё о возможности вложить в это дело свои усилия. Социалисты же федералисты думают, наоборот, что человечество достаточно долго, даже слишком долго позволяло управлять собой, и что источник его несчастья заключается не в той или иной форме правления, а в самом принципе существования правительства, каково бы оно ни было.

Это разногласие, между коллективизмом, научно изложенным немецкой школой и американскими социалистами, с одной стороны, и прудонизмом, широко развитым и доведённым до последних выводов, принятым пролетариатом латинских стран, – с другой, стало под конец историческим[69]. Революционный социализм только что сделал попытку первого блестящего практического выступления в Парижской Коммуне».


Далее, Бакунин, говоря о парижской коммуне, указывает, что в коммуне столкнулись оба вышеназванных направления, при чём социалисты-революционеры, члены Интернационала, были в меньшинстве в Совете Коммуны, а «якобинцы» – сторонники власти, составляли большинство.


«Я, говорит Бакунин, сторонник Парижской Коммуны, которая, будучи подавлена, утоплена в крови палачами монархической и клерикальной реакции, сделалась через это более жизненной, более могучей в воображении и в сердце Европейского пролетариата; я – сторонник Парижской Коммуны в особенности потому, что она была смелым, ясно выраженным отрицанием Государства.

Что это практическое отрицание Государства имело место именно во Франции, бывшей доселе по преимуществу страной политической централизации, и именно в Париже, в историческом центре той великой французской цивилизации, которая и положила начало отрицанию государства, – это факт громадной исторической важности…

Парижская Коммуна существовала слишком недолго и была слишком стеснена в своём внутреннем развитии смертельной борьбой, которую ей приходилось выдерживать против Версальской реакции, чтобы быть в состоянии, я уже не говорю, применить, но хотя бы выработать теоретически свою социалистическую программу. К тому же большинство членов Коммуны не были социалистами по убеждению, а если они считались таковыми, то лишь потому, что они были вовлечены в социализм непреоборимой силою вещей, самою природою среды, в которой они вращались. Социалисты, во главе которых естественно пришлось стать нашему другу Варлену, составляли в Коммуне очень незначительное меньшинство… Большинство составляли «якобинцы». Но нужно оговориться, что есть якобинцы и якобинцы. Есть якобинцы адвокаты и доктринеры, как Гамбетта… и есть якобинцы, непримиримые революционеры, герои, последние могикане демократической веры 1793 года, готовые скорее пожертвовать единством власти ради нужд революции, чем поступиться своей совестью перед наглостью реакции. Эти великодушные якобинцы, во главе которых стоял Делеклюз, великая душа и сильный характер, хотят прежде всего торжества революции; а так как никакая революция невозможна без участия народных масс и так как эти массы, руководимые бессознательным социалистическим инстинктом, в настоящее время могут произвести только экономическую и социальную революцию, то правоверные якобинцы, постепенно увлекаемые логикой революционного движения, кончают тем, что делаются социалистами, сами не отдавая себе отчёта в этом.

Именно таково было положение якобинцев, принявших участие в Парижской Коммуне. Делеклюз и многие другие вместе с ним подписывались под программами и прокламациями, общий смысл и обещания которых были положительно социалистичны. Но так как, несмотря на все свое чистосердечие и самоотверженность, они были социалистами поневоле, а не по убеждениям, и так как у них не было ни времени, ни возможности победить и уничтожить в себе массу буржуазных предрассудков, стоявших в роковом противоречии с их практическим социализмом, то само собой станет понятным, почему утомленные этой внутренней борьбой, они не оказались способными ни возвыситься над большинством, ни принять одну из тех решительных мер, которые порвали бы навсегда их солидарность и все их связи с миром буржуазии.

Это было величайшим несчастьем и для Коммуны, и для них самих; они были обессилены этим противоречием и обессилили Коммуну. Но нельзя ставить им в упрёк эту ошибку: люди не перерождаются в один день, не изменяют своей натуры и своих привычек по первому желанию. Они доказали свою искренность, отдав за Коммуну свою жизнь. Кто осмелится требовать большего?!..

Им это тем более простительно, что сам парижский народ, под влиянием которого они мыслили и действовали, был социалистом более по инстинкту, чем по идее или строго обдуманному убеждению.

Все его практические тенденции были в высшей степени социалистичны, но его идеи, его традиционные понятия стоят далеко ниже этого уровня. У пролетариата больших городов Франции так же, как и у парижского пролетариата, есть ещё много якобинских предрассудков: о спасительности диктатуры и проч. Культ власти, роковой продукт религиозного воспитания, этот первоисточник всех исторических зол, народной испорченности и порабощения, ещё не был дискредитирован и искоренён из его сознания. Это до такой степени верно, что даже наиболее интеллигентные сыны народа, самые убежденные социалисты не в состоянии окончательно отрешиться от этого предрассудка. Загляните поглубже в сердце каждого из них, и вы там найдете якобинца, сторонника государства, правда, скромно притаившегося в каком-нибудь тёмном уголке, но все же не совсем ещё умершего. Как следствие этих причин, положение немногочисленных убеждённых социалистов, принимавших участие в Коммуне, было чрезвычайно трудно. Не чувствуя под собою почвы в поддержки значительного большинства парижского населения, секция Интернационала, плохо сорганизованная, едва насчитывавшая в своих рядах несколько тысяч человек, должна была выдерживать ежедневную борьбу с якобинским большинством. И при том при каких обстоятельствах! Она должна была организовывать, вооружать, давать работу и хлеб нескольким сотням тысяч рабочих на пространстве такого огромного города, как Париж, притом осаждённого и угрожавшего с одной стороны голодом, а с другой – происками со стороны реакции, прочно утвердившейся в Версале, с разрешения и по милости Пруссаков. Правительству и Версальскому войску они были вынуждены противопоставить революционное правительство и войско, т. е. чтобы одолеть монархическую и клерикальную реакцию, они должны были, забыв и поступившись первыми условиями революционного социализма, прибегнуть к якобинской реакции.

Я знаю, что очень многие социалисты, весьма последовательные в своих теориях, упрекают наших парижских друзей в том, что они выказали себя в недостаточной мере социалистами в своих революционных действиях; в то же время все крикуны буржуазной прессы, наоборот, обвиняют их в «преступной последовательности» в деле осуществления социалистической программы. Оставив пока в стороне гнусных доносчиков этой прессы, я должен заметить по адресу строгих теоретиков социализма, что они неправы по отношению к нашим парижским товарищам, потому что теории, даже самые разработанные, отделяются от их практического осуществления бесконечным пространством, которое в несколько дней не перешагнёшь.

Если кто имел, например, счастье знать Варлена, в гибели которого теперь уже нельзя, к несчастью, сомневаться, тому достаточно только напомнить его имя, чтоб показать, сколько в нём и в его друзьях было пламенной, глубокой и продуманной социалистической убеждённости. Для тех, кто знал их близко, это были люди, энтузиазм, самоотверженность и искренность которых были вне всякого сомнения. Но именно потому, что они были людьми честными, лишёнными самомнения и высокомерия, их дееспособность и была парализована сознанием громадного дела, которому они посвятили и душу свою и жизнь! Кроме того, по их глубокому убеждению, в деле социальной революции, диаметрально противоположной во всём революции политической, действие отдельных лиц были почти ничем, а самостоятельная деятельность масс должна была быть всем. Разработать, осветить и распространить идеи, отвечающие народному инстинкту, и своими непрестанными усилиями придать революционной организации стихийную мощь народного движения – вот всё, что могут сделать отдельные лица, и ничего более; всё остальное должно и может быть сделано только самим народом. Думай они иначе, они неизбежно пришли бы опять к политической диктатуре, т. е. к восстановлению государства, к привилегиям, неравенству, и пришли бы хотя обратным, но логическим путем к восстановлению политического, социального и экономического рабства народных масс…

Вопреки убеждению авторитарных коллективистов, – по моему, совершенно ошибочно, что социальная революция может быть предписана и организована при посредстве диктатуры или учредительного собрания, как естественное следствие политической революции, наши друзья, парижские социалисты, думали, что социальная революция может быть совершена и руководима самостоятельным действием, исходящим из народных масс, групп и ассоциаций.

Наши парижские товарищи были тысячу раз правы. Потому что, в самом деле, какой ум настолько гениален, или – если хотят говорить о коллективной диктатуре, хотя бы состоящей из нескольких сотен лиц, одарённых высшими способностями, – какая комбинация интеллектов могла бы быть настолько целесообразной, чтобы обнять бесконечное множество и разнообразие реальных интересов, убеждений, желаний и потребностей, составляющих в сумме коллективную волю народа, и чтобы изобрести социальную организацию, могущую удовлетворить всех? Эта организация будет всегда Прокрустовым ложем, на котором насилие, более или менее санкционированное государством, заставило бы улечься несчастное общество. Так было до сих пор. И именно этой старой системе организации, основанной на насилии, социальная революция должна положить конец, предоставив полную свободу массам, группам, коммунам, ассоциациям, а также и отдельным индивидам, и уничтожив раз навсегда историческую причину всякого насилия – самое существование государства, падение которого увлечёт за собой все несправедливости юридического права и всю ложь различных культов, так как это право и эти культы всегда были ничем иным, как услужливой санкцией всяких насилий, нравственных и физических, осуществляемых и поддерживаемых государством[70]».


Бакунин, как мы видим из приведённой цитаты, видел в Парижской Коммуне первую попытку осуществления чисто народного социализма, который стремится заменить централизованное политическое Государство федерацией свободных и автономных коммун. Бакунин считал своим долгом защищать как саму Парижскую Коммуну, так и её борцов. Вот почему он, вскоре после того, как им были написаны вышеприведенные строки, вошёл в полемику с знаменитым итальянским революционером Мадзини, который весной 1871 года в своей газете «Народный Рим», в ряде статей нападал на Парижскую Коммуну, обвиняя её в атеизме и социализме. В июле месяце Мадзини напечатал статью против Интернационала, в которой он предостерегал итальянских рабочих от этой организации, называя её «опасной». Прочитав эту статью, Бакунин решил написать ответ, который и был напечатан в виде брошюры под заглавием: «Ответ одного интернационалиста Джузеппе Мадзини».

В этой брошюре Бакунин отдаёт должное революционной деятельности Мадзини и называет его «наиболее благородной и наиболее чистой личностью нашего века». «С тяжелым сердцем, говорит Бакунин, я решился вступить в полемику с Мадзини, которого уважаешь и любишь даже тогда, когда с ним борешься» …

Мадзини упрекал социалистов в том, что они материалисты, и атеисты, на это обвинение Бакунин отвечал:


«Я не могу это опровергнуть, потому что это правда… Материалисты, всегда сообразуя свои социальные теории с реальным историческим развитием, рассматривают животное состояние, людоедство, рабство, как первые отправные точки прогрессивного движения общества, – тогда как идеалисты, признающие основой своих теорий существование бессмертной души и свободы воли, неизбежно приходят к обожествлению существующего порядка как, например, Тьер, и к обожествлению власти, как Мадзини, то есть к обречению людей на вечное рабство… Вчера, на ваших глазах, на какую сторону стали материалисты и атеисты? Мы их видим в Парижской Коммуне. Где же в это время были идеалисты и верующие в Бога? В Версальском Учредительном Собрании. Чего добивались парижские коммунары? Освобождение труда и через это освобождения всего человечества. Чего же хочет теперь торжествующее версальское собрание? Угнетения человечества под двойным игом – светской и духовной власти».


Защищая парижский пролетариат и Интернационал, Бакунин пишет:


«Мадзини переходит в своих нападках всякие границы. Всегда искренний и воодушевленный идеализмом, он совершил ныне два преступления, который в моих глазах, а также и в глазах всей европейской социалистической демократии, непростительны.

В критический момент, когда геройский парижский народ избивался десятками тысяч вместе с женщинами и детьми за то, что он защищал дело гуманности, дело справедливости, великое дело освобождения трудящихся целого мирз, в этот момент, когда подлая реакция выливает на парижский народ целые потоки лжи и клеветы, Мадзини, великий и чистый демократ, поворачивается спиной к делу пролетариата, забывает свою роль пророка и апостола, и, в свою очередь, также выступает со своим порицанием…

С тех пор, как Мадзини занимается общественной деятельностью, он неустанно твердил итальянским рабочим и пролетариату всей Европы свою проповедь: «будьте нравственны, любите Бога, примите нравственный закон, который я даю во имя его, помогите мне установить на земле республику, основанную на объединении разума и веры, божественной власти и человеческой свободы, и вы достигнете счастья, свободы и равенства».

Социализм, наоборот, говорит рабочим, устами Интернационала:

«Экономическое подчинение грудящихся обладателям сырых продуктов и орудий труда является источником рабства во всех его видах: социальной нищеты, морального вырождения, политического подчинения и т. д.

Вследствие этого, экономическое освобождение рабочих классов представляет ту великую цель, которой всякое движение политическое должно быть подчинено как простое средство».

Такова основная идея Интернационала.

Само собой разумеется, что Мадзини должен был её предать проклятию, – это его второе преступление».


Брошюра Бакунина произвела в Италии большое впечатление. Мадзини не решился выступить против Бакунина и только в газете «Итальянское Единство» было напечатано в августе и сентябре несколько статей против Бакунина; об этом мы скажем несколько слов в одной из следующих глав, теперь же перейдем к швейцарским делам.

Выше мы уже говорили, что член Главного Совета Интернационала, Робен, выяснил в Главном Совете подлинность двух писем Главного Совета о признании Альянса и узнал, что после этого в Главном Совете не поднимался вопрос об исключении секции Альянса из Интернационала. Ответ Главного Совета Робен сообщил Федеральному Комитету в Сент-Имье и бывшему Федеральному Комитету в Женеве. Вместе с этим Робен сообщал швейцарским секциям, что в скором времени в Лондоне предполагается созвать международную конференцию вместо общего конгресса. Получив извещение от Робена, Федеральный Комитет в Сент-Имье решил послать в Лондон на конференцию своего делегата с докладом о том, что произошло на конгрессе в Шо-де-Фоне н просить Главный Совет признать федеральный совет в Сент-Имье как правомочный и законно-избранный большинством конгресса. Чтобы пойти на уступки Главному Совету и снова не поднимать вопроса об Альянсе социалистической демократии, некоторые представители юрских секций написали секретарю женевской секции Альянса предложение такого рода: ввиду того, что Главный Совет признал, что Альянс был принят в Интернационал и до сих пор не исключён и, таким образом, за секцией Альянса признано законное право на существование, не лучше было бы распустить теперь секцию Альянса, дабы в будущем вопрос об Альянсе не мог бы послужить новым поводом к распрям и расколу; членам же секции Альянса войти в соответствующие секции Интернационала. Таким образом вопрос был бы исчерпан.

Получив письмо с этими предложениями, Бакунин не согласился с изложенными в нем доводами и написал членам секции Альянса следующее письмо:


6-го августа 1871 года, Локарно.

«Товарищам секции Альянса в Женеве.

Друзья и братья!

Мои друг Джеймс написал мне, что он послал Вам письмо Робена, (я прошу вас немедленно переслать это письмо мне), в котором Робен пишет, что не только над нашей секцией Альянса, но над всей Юрской Федерацией собирается большая гроза, тщательно подготовляемая нашими женевскими врагами с согласия немецких авторитарных коммунистов.

Обеспокоенный этой новостью, друг Джеймс, который послал вам в это же время акт Главного Совета, признающий законность нашей секции, дает совет воспользоваться этим заявлением Совета для того, чтобы произвести то, что называют мастерской штукой, и что, по-моему мнению, было бы актом непростительной слабости. Он предлагает добровольно распустить и закрыть нашу секцию, и просить, после этого великодушного самоубийства, быть принятыми в члены центральной секции Интернационала…

Без сомнения, акт роспуска секции Альянса был бы встречен с радостью членами центральной женевской секции, так как они увидали бы в этом поступке публичное сознание в наших предполагаемых ошибках, и отказ от наших принципов. Ваша просьба о том, чтобы вас приняли в секции Интернационала, встретила бы, я клянусь вам в этом своей головой, следующий ответ: «мы согласны принять в свою среду наших заблуждавшихся и наказанных братьев из Альянса, но за исключением Перрона, Жуковского, Бакунина и Сутерланда, которые были исключены по суду из членов центральной секции благодаря их проступкам. Быть может они скажут, чего я не думаю, что нам они могут дать амнистию, но, в действительности, они не перестанут ненавидеть нас. Но, если бы они и амнистировали нас, я никогда не принял бы этой амнистии. Их интриги и их клеветы против меня были настолько гнусны и подлы что я никогда не соглашусь получить от них прощение так как, в действительности, не меня они должны прощать, а у меня просить прощение.

Пусть не говорят мне, что я должен принести жертву ради блага и успокоения самого Интернационала. Никогда благо чего-либо не может быть достигнуто при помощи подлости. Мы не имеем права склоняться перед ними, потому что, уступая им, мы унижаем наше дело и наши идеи, и чтобы сохранить видимость мира в Интернационале мы должны будем пожертвовать для этого правдой и нашими принципами.

Вообще я думаю, что не путем уклончивой политике и христианского смирения мы можем восторжествовать над нашими противниками и принести пользу Интернационалу, но лишь твёрдой и открытой поддержкой и защитой нашего права. Разве наше право не ясно? Разве мы не подвергались вот уже более года всевозможным нападкам, интригам, клеветам, отвечая на всё это молчанием? Наше молчание было большой ошибкой с нашей стороны, а наше решение о закрытии секции Альянса будет постыдным самоубийством.

Я вам предлагаю вместо закрытия секции следующий план действий:

1) Нужно составить и послать Федеральному Комитету в Сент-Имье, – единственный орган: Романской Федерации, который мы можем признать, – особую Оправдательную Записку, проект которой я уже набросал и частью послал Джеймсу. На днях я пошлю ему и окончание. Моя записка вышла немного длинная, но в ней содержатся все существенные пункты нашей защиты и Жуковскому или Перрону будет легко её сократить. После этого, когда мы, таким образом, восстановим нашу правоту, докажем наше право, можно объявить, если это вы найдете нужным, – я сам лично не вижу в этом необходимости, – о том, что для блага Интернационала вы решили распустить секцию Альянса; но это нужно сделать никак не раньше того, когда Альянс будет признан или на конгрессе, или на Лондонской конференции, и когда будет открыто заявлено, что нападки на Альянс были несправедливы.

2) Но может ли и должна ли сделать точно также федерация горных секций? Должна ли она точно также распустить себя, чтобы подчиниться деспотической власти женевского федерального Комитета и уступить перед Утиным, Перре, Беккером и компанией? Мне кажется, что поставить этот вопрос – значит уже решить его. Потому что это всё равно, что спросить: следует ли под предлогом единства (видимого) в Швейцарском Интернационале пожертвовать своей индивидуальностью и отказаться от своих мыслей?

На это я вам повторю то, что я уже писал Гильому. Подобная жертва была бы добровольной низостью, но нисколько не обязательной.

Наконец, мои дорогие друзья, думаете ли вы, действительно, что Интернационал является такой организацией, в которой, для того, чтобы жить, дышать и действовать, необходимо прибегать к дипломатии, к интригам и к низости? Если бы так было в действительности, Интернационал не стоил бы ни гроша; в этом случае его следовало бы как можно скорее распустить как учреждение буржуазное или пропитанное буржуазным духом. Но, этого упрёка нельзя сделать Интернационалу. Не Интернационал стал плохим, а мы сделались слабы и нерешительны. Мы, в сознании нашей правоты, всё время молчали как благоразумные мученики, тогда как мы должны были бы вывести наших клеветников на чистую воду и на удары ответить ударами… Точно также и федерация Юрских секций, к несчастью, стала проводить политику Господа нашего Иисуса Христа, политику терпения, добровольного смирения и прощения оскорблений. Но это разве тронуло наших врагов? Нисколько. Они лишь воспользовались этим только для того, чтобы больше клеветать и поносить. Не служит ли это доказательством, что пора оставить эту христианскую политику. Что же нужно делать? спросите вы. Только одно – возобновить нашу борьбу. Не бойтесь убить этой борьбой Интернационал. Если что-нибудь и может его убить, то это именно дипломатия и интриги, тайные, планы, которые теперь составляют против нас наши враги не только в Женеве, но и в Лондоне. Открытая борьба придаст Интернационалу силу и жизнь, потому что в открытой борьбе в столкновении будут замешаны не только личности, но и принципы и идеи: борьба будет происходить между авторитарным коммунизмом и революционным социализмом.

Поэтому я предлагаю федеральному Комитету в Сент-Имье, после того как он получит вашу оправдательную записку, составит со своей стороны, особый доклад, где он должен рассказать все факты и события, происшедшие на конгрессе в Шо-де-Фоне и после него, и таким образом он докажет правоту Федерации Юрских секций.

а) Этот доклад должен будет быть послан в Лондон, а копии с него в Бельгию, Италию, Испанию, Францию и в Германию.

б) Федеральный Комитет в Сент-Имье должен обратиться к Бельгийской центральной секции Интернационала с просьбой быть третейским судьей в разборе этого дела.

с) Наконец, так как в Лондоне вскоре должна собраться Конференция, или своего рода анонимный и дружеский конгресс, то необходимо, чтобы юрцы послали туда своего делегата; этим делегатом, по моему мнению, должен быть Джеймс Гильом. Сколько будет стоить поездка? Четыреста франков? И постараюсь найти по меньшей мере двести; я уже написал об этом своим русским и итальянским друзьям. Вы тоже что-нибудь соберете. Мне кажется необходимым, чтобы Гильом поехал в Лондон. По дороге туда он заедет в Брюссель, где он переговорит обо всём с бельгийцами. Итак, мои дорогие друзья, я твёрдо убеждён, что если Гильом поедет в Лондон, он одержит там победу… Наши враги будут в буквальном смысле слова раздавлены, потому что справедливость на нашей стороне и их интриги действительны только в потёмках, но не при свете дня.

Наконец, моё последнее слово: перестанем стыдиться самих себя, нашей правоты, наших идей; не будем иметь вид просящих прощение за то, что мы существуем; не станем больше унижаться под тем предлогом, что этим самым мы спасаем единство Интернационала; не будем убивать душу этого Интернационала под предлогом, чтобы сохранить живым его тело. Не будем искать силу в хитрости и в дипломатии, где мы явимся всегда более слабыми, потому что мы не жулики. Будем бороться и сражаться во имя наших идей.

Ваш друг и брат

М. Бакунин»


В тот самый день когда Бакунин писал это письмо своим женевским друзьям, членам секции Альянса, – секция с ничем необъяснимой поспешностью, созвала общее собрание, на которое собрались некоторые французы-эмигранты, коммунары; после речи секретаря секции Жуковского, рассказавшего подробно историю возникновения Альянса, собрание постановило распустить секцию. Жуковский не счёл нужным немедленно же сообщить об этом факте ни Бакунину, ни Федеральному Комитету в Сент-Имье. Бакунин узнал о том, что секция Альянса в Женеве больше не существует лишь неделю спустя после её закрытия из письма своего друга Озерова.

По настоянию Гильома, узнавшего о закрытии секции от Жуковского, Жуковский решил уведомить о факте роспуска Альянса Главный Совет Интернационала, сообщив ему резолюцию по этому поводу, принятую общим собранием 6-го августа.

10 го августа Жуковский послал в Лондон, на имя Юнга письмо следующего содержания:


«Гражданину секретарю по делам Швейцарии в Главном Совете Интернационала.

Гражданин!

Альянс социалистической демократии уполномочил меня уведомить вас о получении письма Главного Совета, от 25-го июля 1871 года – признающего подлинность писем, адресованных Альянсу гражданами Эккариусом и Юнгом, и подтверждающего, что после 25-го августа 1869 года Главный Совет не предпринимал никаких мер, чтобы распустить Альянс как секцию Интернационала, –

Вместе с сим прошу вас, дорогой гражданин, передать Главному Совету прилагаемую при сём декларацию, согласно которой Альянс социалистической демократии выявляет себя распущенным.

Прошу вас, гражданин, уведомить меня о получении вышесказанной декларации, адресуя письмо на моё имя по адресу: Пре-л’Эвек, 40, Женева.

Примите, гражданин, мой братский привет.

Секретарь Н. Жуковский».


Резолюция о роспуске секции Альянса была составлена в следующих выражениях:


«Настоящая декларация составлена для того, чтобы положить конец всем интригам и клеветам против Альянса;

Чтобы сделать их невозможными в будущем;

Чтобы не служить причиной разъединения, которое существует между женевскими секциями и секциями юрских гор, – разъединения, которое имеет основанием различие взглядов на принципы интернационализма;

Альянс социалистической демократии как секция Интернационала объявляет себя распущенным. Члены бывшего Альянса не отказываются этим самым от своей программы; они не могут отказаться от неё до тех пор, пока не будет выработана другая программа более социалистическая и более революционная».


Одновременно с этим Жуковский написал такое же письмо с извещением о роспуске секции Альянса и Федеральному Комитету в Сент-Имье, но это письмо почему-то осталось не посланным и Федеральный Комитет узнал о том, что секция Альянса больше не существует только частным образом.

Федеральный Комитет решив послать делегата на Лондонскую конференцию, счёл нужным предварительно написать письмо на имя Главного Совета; письмо было послано 6-го августа; в нём Федеральный Комитет просил установить регулярные сношения и сообщать, как это делается по отношению ко всем другим федеральным комитетам, о всех решениях Главного Совета. Это письмо было оставлено Главным Советом без ответа. Ввиду этого, а также и благодаря стеснённым материальным обстоятельствам, Комитет решил не посылать делегата в Лондон, а ограничиться следующим письмом, посланным 4-го сентября:


«Членам Международного Товарищества Рабочих, собравшимся на конференцию в Лондоне.

Товарищи!

С тяжёлым прискорбием мы вынуждены вам сообщить, что со стороны тех, на которых лежит обязанность способствовать развитию нашего товарищества, наблюдается несправедливое отношение к целой Федерации Интернационала.

6-го августа сего года, мы сообщили Главному Совету через посредство секретаря по делам Швейцарии Германа Юнга о перевыборе нашего Федерального Комитета и просили Главный Совет войти с нами в регулярные сношения. Но, на наше письмо мы не получили никакого ответа.

Теперь мы случайно узнали, что на 17-ое сентября в Лондоне назначено открытие экстренной Конференции Интернационала. Главный Совет был обязан уведомить об этом все областные группы: мы совершенно не можем объяснить, почему он хранит упорное молчание по отношению к нам. Несмотря на это мы хотели было послать в Лондон нашего делегата, но большие экстренные расходы на выполнение священной обязанности[71] исчерпали наши слабые средства.

Видя невозможность послать в Лондон делегата, мы решили представить на конференцию особый подробный доклад о происшедшем расколе среди швейцарских секций, но, мы слишком поздно узнали о том, что в Лондоне назначена конференция и поэтому мы не смогли приготовить доклад. Таким образом, мы вынуждены отказаться от всякой мысли оправдаться от тех нападок, которые, без сомнения, будут сделаны на нас.

Однако, мы не сомневаемся, что конференция, как и всякое собрание Интернационала, будет проникнуто духом справедливости, и поэтому мы не хотим пропустить этот случай и решили искать справедливости.

Вот уже полтора года как мы существуем и всё это время мы являемся париями в Интернационале; это наказание мы несём за то, что на национальном конгрессе мы имели смелость представлять другое мнение, чем прежний состав Комитета. Главный Совет встал на сторону прежнего федерального совета и с этого момента целая область Романской Швейцарии была лишена сообщений от Главного Совета. Мы надеемся, что Конференция обсудит дело и выскажет своё мнение по этому поводу, и поэтому мы позволяем себе обратить внимание Конференции на следующие пункты:

1) Было бы противно самой элементарной справедливости осудить целую Федерацию, не дав ей возможности защищаться.

2) Решение, уничтожающее все права нашей Федерации, будет иметь самые отрицательные результаты для существования Интернационала в нашей области.

3) Мы считаем, что окончательное решение по вопросу о расколе в Романской Федерации может вынести лишь законно созванный общий конгресс.

Мы доказали своей деятельностью нашу искреннюю преданность Интернационалу и желая и в дальнейшем посвятить ему все наши силы, мы решаем поднять свой голос и просим, чтобы уполномоченные Интернационала не совершили бы ошибку, которая может принести вред самому Интернационалу.

Вследствие всего этого, мы просим Конференцию поручить Главному Совету, чтобы он предпринял серьёзную анкету о том, что произошло в Романской Федерации. Эта анкета помогла бы будущему общему конгрессу установить справедливость…

То, что мы требуем – это акт правосудия и мы глубоко убеждены, что Конференция не откажет нам в этом. Мы горячо желаем, чтобы её постановления способствовали процветанию Интернационала.

Примите, товарищи, наш братский привет.

Принято на заседании 4-го сентября 1871 году.

За Романский Федеральный Комитет (в Сент-Имье)

Секретарь Адемар Швицгебель,

гравер, в Сонвилье (Бернская Юра. Швейцария)».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

XI. Лондонская конференции (17-23 сентября 1871 года)

Лондонская конференция Интернационала проходила с 17 до 23 сентября 1871 года. Она состояла из 23 члено – 6 делегатов от Бельгийских секций, 2 делегатов от Швейцарских, 1 делегата от Испанских, тринадцать членов Главного Совета и одного неизвестного без мандата. Два делегата от швейцарских секций были Утин и Перре, получившие мандаты – первый от женевской немецкой секции, а второй от женевского федерального комитета.

В числе тринадцати членов Главного Комитета мы видим самого Маркса, его друга Энгельса, Эккариуса, Галя, Роша, Кова, Зябицкого и Юнга. Тринадцать членов Главного Комитета, не имевшие никаких мандатов и не представлявшие никакие секции, составляли между тем большинство конференции и поэтому могли проводить все свои постановления.

Что произошло па конференции мы можем узнать от правдивого свидетеля, члена Главного Совета, Робена, который присутствовал на нескольких её заседаниях.


«Я не буду рассказывать, говорит Робен, о приготовлениях Совета к конференции. За дальним расстоянием и по семейным обстоятельствам я не мог в это время аккуратно посещать заседания Совета. Я был лишь на одном заседании Совета, на котором Маркс запугивал членов Совета французскими шпионами и настаивал, чтобы на конференцию не допускать ни одного французского коммунара… Наконец, наступил день открытия конференции; место конференции и время её заседаний было известно лишь членам; это делалось под предлогом того, чтобы о конференции не узнала полиция, но, в действительности, организаторы конференции боялись, что на неё могут явиться в качестве публики члены Интернационала и могут контролировать слова и речи ораторов…

Перед открытием первого заседания разыгрался маленький инцидент, который, однако, показал весь характер этой конференции. Открытие конференции было назначено в пять часов. К этому времени все члены были уже на лицо. Но с открытием почему-то медлили. Маркс, сильно озабоченный, бегал от одного своего лейтенанта к другому и несколько раз куда-то исчезал из зала заседаний. Членам начинало уже надоедать бесцельное сидение и я, в один из моментов, когда Маркс вышел, предложил собранию выбрать председателя и начать работу, председателем я предложил Юнга. Я видел, что моё предложение удивило многих своей смелостью; кто-то произнёс слово «временно»; предложение было поставлено на голосование и большинство членов голосовало за то, чтобы Юнг был «временно» председателем собрания, Эккариус голосовал против. Юнг стал отказываться от председательства, члены стали настаивать, в зале поднялся шум. Этот шум заставил Маркса торопливо вернуться в зал вместе с Энгельсом, который тотчас же поспешил предложить собранию избрать председателя. На моё замечание, что председателем уже избран Юнг, Энгельс, со своей стороны сказал, что и он предлагает Юнга, и, хотя Юнг был уже избран, собрание снова ещё раз проголосовало, и за Юнга на этот раз поднял руку и Эккариус.

Первые сеансы конференции прошли в выслушивании речей Утина. Не разрешив ни одного вопроса, конференция постановила избрать комиссии, в которые вошли Маркс и его друзья. Затем Маркс прочитал свой проект работ, составленный совместно с Энгельсом и одобренный Главным Советом. Из всего было ясно видно, что вся конференция и её занятия должна иметь главной своей целью уничтожение личных врагов Маркса – Бакунина, Гильома и компанию. Однако, хотя Маркс и был уверен, что конференция состоит почти вся из его сторонников, он, тем не менее боялся некоторых иностранных делегатов, которые по своей наивности могли задать нескромные вопросы. Чтобы избежать этого, Маркс предложил, чтобы конференция не вотировала в окончательном виде ни одной резолюции; но, чтобы голосовала свои постановления лишь в общем смысле, предоставив Главному Совету окончательную редакцию постановлений. Благодаря такому смелому приёму господа из Главного Совета могли затем опубликовать всё что им будет угодно под названием «Постановлений Конференции».

Па одном из заседаний разбирался вопрос о расколе между швейцарскими секциями. Докладчиком по этому делу был Утин. В своём докладе Утин возвёл целую гору обвинений против своих противников и в грубых словах характеризовал их. Когда после его доклада поднялся вопрос о передаче дела о расколе среди швейцарских секций в особую комиссию, то Утин заявил, что председателем этой комиссии должен быть Маркс. На это заявление я заметил, что в комиссию должны войти люди совершенно непричастные к конфликту и не заинтересованные. Утин возмутился моим замечанием, а Маркс стал отказываться от участия в комиссии. Однако, по настойчивой просьбе большинства, он соглашается, в конце концов, принять участие в комиссии. В эту комиссию выбрали ещё верного слугу Маркса Эккариуса, одного молчаливого ирландца, незадолго перед этим ставшего членом Интернационала, одного француза и одного бельгийца.

Комиссия избрала, вероятно ради беспристрастия, местом своих заседаний салон Маркса. Приглашённый туда, как свидетель, в восемь часов вечера, я с большой неохотой отправился на квартиру Маркса. Моя квартира находилась на расстоянии двух часов ходьбы от квартиры Маркса, почему, я, придя на заседание комиссии, заявил, что ввиду дальности расстояния я должен буду уйти в десять часов. Несмотря на моё заявление и несмотря на то, что заседание было назначено в восемь часов и все члены были в сборе, заседание открылось лишь в девять часов с половиной. С восьми до половины десятого комиссия пила чаи, за которым присутствовали дочери Маркса, которые остались и на заседании комиссии. Наконец, приступили к выбору председателя. Секретарем был назначен Энгельс, хотя он и не состоял членом комиссии. Наш гостеприимный хозяин, беспристрастный судья, изложил дело о расколе среди швейцарских секций, причём дело изложено было так, что можно было подумать, что это обвинительный акт против юрских секции.

В заключение Маркс, бывший в одно и то же время свидетелем, обвинителем и судьёй по этому делу, сделал вывод, что раскол имел своей первой причиной нападки членов Альянса в статьях, напечатанных в «Прогрессе» и «Равенстве», направленных против Главного Совета, неодобрение этих статей женевскими интернационалистами и переизбрание (sic) редакционного Комитета Романским Федеральным Советом.

После прочтения доклада Маркса я взял слово, потому что я думал, что благодаря присутствию других беспристрастных судей мои лояльные заявления могут уладить конфликт; я рассказал об истинной причине отставки редакционного Комитета газеты «Равенство» и я прочитал протест юрских секций против всякого суда при отсутствии обвиняемых. Я прибавил ещё, что, со своей стороны, я нахожу, в противоположность моим швейцарским друзьям, что Конференция имеет право, обязанность и власть разрешить вполне этот вопрос и всех примирить – признав, что обе части Романской Федерации имеют одинаковое право на существование и что в будущем Главный Совет войдет в регулярные сношения как с той, так и с другой. Я добавил, что высказывать своё порицание и осуждение той или иной части Романской Федерации Конференция не имеет никакого права, так как одна половина Федерации не приглашена на разбор её дела.

Перре, делегат от женевского Комитета был удивлен моим заявлением и спросил Юнга правда ли, что юрским секциям не было послано приглашение прибыть на Конференцию.

Юнг, вместо того, чтобы ответить на этот вопрос, стал снова рассказывать старую историю о том, как он послал письмо Гильому и как тот ничего на него не ответил…

Между тем я должен был покинуть заседание, так как время было уже позднее. Но, прежде чем уйти с заседания, я стал настаивать, чтобы комиссия сказала мне сейчас же, что она не будет выносить окончательного решения по вопросу о расколе среди швейцарских секций; после некоторых колебаний мне дали в этом слово.

После этого я встал, собираясь уходить, но меня стали удерживать. Я категорически заявил, что мне необходимо уйти, тем более, что я сказал уже всё, что я мог сказать по делу швейцарских секций.

Тогда Утин вдруг мне сказал, что он считает и меня в числе обвиняемых.

На это я, уже уходя, ответил Утину, что я с презрением отношусь к его обвинению.

Само собой понятно, что было бы противно человеческому достоинству оставаться и играть неблаговидную роль во всей этой комедии и, кроме этого, быть неизвестно кем, не то свидетелем, не то обвиняемым перед этим трибуналом, который совершенно не считался с какими бы то ни было требованиями законности и правосудия.

Вследствие этого я написал и передал одному своему другу записку, которую я просил прочитать на заседании Комиссии в случае, если меня захотят вновь пригласить на допрос. Записка эта была следующего содержания:

Призванный как свидетель по делу о расколе среди швейцарских секций Комиссией, которой было поручено разбор этого дела, я согласился дать ей свои показания в надежде, что этим самым я буду способствовать улаживанию конфликта. Но, получив обвинение, что я являюсь непосредственным участником в этом деле, я заявляю, что я не хочу играть роль обвиняемого и поэтому отказываюсь присутствовать на заседаниях Комиссии по делу о швейцарских секциях.

19 сентября 1871 г.

П. Робен».


В ответ на это 26-го сентября Робен получил следующее письмо:


«Гражданин! Ваше письмо Конференция считает оскорбительным для себя и постановила на заседании своём 22 сентября потребовать от Вас, чтобы Вы взяли своё письмо обратно. В случае отказа с вашей стороны сделать это, дело будет передано на рассмотрение Главного Совета».


В тот же день вечером, на заседании Главного Совета Робен сделал словесное заявление, а затем написал письмо, где он просил внести поправку в своё письмо от 19-го сентября; письмо было следующего содержания:


«Гражданину Серайэ (Председателю Комиссии). В ответ на Ваше письмо от сего числа, я сделал заявление в Главном Совете сделать поправку в моём письме от 19-го сентября; эта поправка покажет, что Конференция плохо поняла меня. К фразе – «получив обвинение, что я являюсь непосредственным участником в расколе», я прибавляю: получив обвинение от одного свидетеля в Комиссии, что я… и т. д. Взять своё письмо обратно я совершенно отказываюсь.

П. Робен»


Члены Главного Совета познакомившись с содержанием второго письма Робена, ничего не ответили, лишь один Маркс взял слово и в горячей речи стал говорить, что Робен нанёс оскорбление его другу Утину в его, Маркса, квартире, и что поступок Робена показывает, что он смотрит на Конференцию как на фарс (!). После этой речи послушное собрание постановило отложить разбор дела до следующего заседания

Спустя несколько недель Робен узнал, что он считается выбывшим из состава Главного Совета. Он тотчас же поспешил в Главный Совет. «Председатель Энгельс, пишет Робен в своей записке, объявил, что я, действительно, считаюсь выбывшим из Совета. Я ответил, что я не подавал прошения об отставке, на каком же основании меня исключили из Совета? После полуторачасового спора мне было объявлено, что Совет не будет менять своего постановления о моём исключении… Тогда я заявил, что так как я считаю, что отставка может быть дана в случае просьбы самого члена, таковой же я не подавал и подавать не хочу, то я уйду из Совета лишь только в том случае, когда меня выгонят силой. Пусть Совет имеет смелость исполнять те решения, которые он принимает. Это заявление вызывает новые споры среди членов Совета. Энгельс излагает мою мысль и предлагает поставить на голосование вопрос о моём исключении»…

24-го октября 1871 года Робен послал в Главный Совет письмо следующего содержания:


«Генеральному Секретарю Главного Совета М. Т. Р.

Согласно обычаю, который мне кажется очень благоразумным, всякий трибунал посылает осуждённому им копию своего приговора. Я удивлён, что до сих пор я не получил никакого официального объяснения о моём исключении из Главного Совета М. Т. Р., я думаю, что эго произошло просто по случайной забывчивости и, я надеюсь, что вы будете любезны немедленно исправить свою ошибку.

Ваш слуга П. Робен»


В ответ на это письмо Робен получил следующее письмо:


«Международное Товарищество Рабочих.

26-го октября 1871 г.

Милостивый Государь! Так как согласно английским обычаям копии судебных протоколов никогда не посылаются, как этого хотите вы, я советовался по этому поводу с Советом, и он решил, что я не должен исполнять вашу просьбу. Я очень сожалею, что я должен отказать Вам в вашей просьбе.

Остаюсь вашим покорным слугою

Джон Хэльс».


Ко всему этому инциденту прибавить нечего. Он показывает очень красноречиво отношение кружка марксистов, захвативших в свои руки Главный Совет, ко всем инакомыслящим. Этот инцидент с Робеном многое может объяснить и дальнейшие акты Главного Совета, о которых мы будем говорить в следующих главах. Теперь же вернемся снова к Конференции.

Но, прежде чем говорить о работах Конференции и её резолюциях мы приведём выдержку из воспоминаний делегата испанских секций, Ансельмо Лоренсо, о том впечатлении, какое у него осталось от знакомства с Марксом и от самой Конференции. Из рассказа Лоренсо мы видим, что насколько Маркс ненавидел своих противников, настолько он был мал и любезен с теми, кого хотел привлечь в свой лагерь. Вот что рассказывает Лоренсо о своём знакомстве с Марксом:


«По приезде в Лондон, я поехал на извозчике по данному мне адресу. Вскоре извозчик остановился около одного дома я позвонил; на звонок вышел почтенный старец, который стоя в двери и освещаемый прямо в лицо светом фонаря, казался каким-то патриархом. Я робко и с уважением подошёл к нему и отрекомендовался как делегат испанской федерации Интернационала; старец обнял меня, поцеловал в лоб и стал говорить по-испански слова приветствия и просил меня войти в дом. Это был Карл Маркс…

На следующий день Маркс проводил меня в помещение Главного Совета. У входа в Совет я встретил француза Бастелика, уже знакомого мне по конгрессу в Барселоне. Бастелика принял меня с распростёртыми объятиями и представил своим коллегам; фамилии некоторых были мне уже знакомы по Интернационалу. Здесь были Эккариус, Юнг, Джон Эльс, Серайэ, Вальян, член Парижской Коммуны и др. Маркс представил меня Энгельсу, который пригласил меня к себе жить во время моего пребывания в Лондоне. В зале заседаний я встретил бельгийских делегатов с Сезаром де Папом во главе, несколько французов и швейцарского делегата Перре и увидел несимпатичную и отвратительную фигуру Утина, который считал как своей специальной целью разжигать ненависть и страсти, оставаясь совершенно чуждым великому идеалу, который воодушевлял нас, представителей рабочих интернационалистов.

О неделе, проведенной мною в Лондоне на Конференции, у меня остались самые печальные воспоминания. Всё виденное и слышанное здесь произвело на меня удручающее впечатление. Я надеялся встретить здесь великих мыслителей, геройских защитников рабочего дела, пропагандистов-энтузиастов, предтеч и апостолов нового перерожденного Революцией общества, где будет царить справедливость и счастье; вместо всего этого я встретил глубокую злобу и ужасные распри, царившие между теми, которые должны были быть объединены единой волей чтобы достичь скорее общей цели…

Я вынес убеждение, что вся цель созыва Конференции заключалась только в том, чтобы утвердить господство в Интернационале присутствовавшего на Конференции Карла Маркса в противовес Бакунину, который отсутствовал на Конференции и который будто бы тоже стремился к господству в Международном Товариществе Рабочих.

Чтобы достигнуть этой цели, те, кто был в этом заинтересован, составили целый обвинительный акт против Бакунина и Альянса социалистической демократии, снабженный оправдательными документами, перечислением преступных дел, действительность и верность которых никто, однако, категорически не мог доказать. Обвинение Бакунина поддерживалось только одним Утиным, который не скупился на выбор слов, чтобы втоптать в грязь своих врагов. Обвиняющая сторона была тем более смела, что присутствующий член Альянса выслушивал обвинение с полным молчанием или же ограничивался робкими извинениями[72]. Но, разбирательство швейцарского вопроса на Конференции, всё-таки более или менее было обставлено известными формами приличия, но в самой комиссии по этому делу обвинители не считались ни с чем и давали полный простор своей злобе. Я присутствовал на одном из заседаний этой комиссии в квартире Маркса и я воочию убедился до чего может унизиться великий человек. После этого заседания Маркс сошёл для меня с того пьедестала, на который он был вознесён моим уважением к нему; его сторонники и друзья своим поведением перед Марксом напоминали мне льстивых и преданных лакеев, стремящихся исполнить всякий хозяйский каприз…

Я возвратился в Испанию разочарованным, убедившись, что наш идеал очень далёк от действительности и что многие из его пропагандистов являются скорее его врагами, чем друзьями»[73] 2).


Выше мы уже сказали, что, по настоянию Маркса, Конференция не вотировала своих постановлений, а поручила составить резолюции особой комиссии, в которую вошли члены Главного Совета во главе с Марксом. Эта комиссия уже после Конференции составила 17 резолюции, которые были изданы отдельной брошюрой под заглавием: «Постановления делегатов (!) Конференции Интернационала, происходившей в Лондоне от 17 до 23 сентября 1871 года». Вот наиболее характерная из этих резолюций:


«О политической деятельности рабочего класса.

На основании устава Интернационала, где сказано, что «экономическое освобождение рабочих является великой целью, которой всякое движение политическое должно быть подчинено как средство».

На основании «Вступительного Манифеста» Интернационала, в котором сказано: «Обладатели земли и капиталисты будут всегда употреблять свои политические привилегии для того, чтобы защищать и увеличить свои экономические привилегии… (вследствие этого) завоевание политической власти является первой обязанностью рабочего класса».

На основании резолюции Лозаннского конгресса Интернационала в 1867 году, где сказано, что «социальное освобождение рабочих неотделимо от их освобождения политического…»

Принимая во внимание, что неверные переводы основного устава дали возможность ложного толкования и что эти ложные толкования наносят вред развитию и деятельности Интернационала …

Принимая во внимание, кроме того:

Что против коллективной власти господствующих классов пролетариат может действовать как класс только в том случае, если он образует отдельную политическую партию, противоположную всем прежним партиям, созданным господствующими классами;

Что это объединение пролетариата в политическую партию необходимо, чтобы обеспечить торжество социальной революции и её конечной цели – уничтожение классов;

Что коалиция рабочих сил уже достигнутая благодаря экономической борьбе должна также служить рычагом для рабочих масс в их борьбе против политической власти своих эксплуататоров;

Конференция напоминает членам Интернационала следующее:

Что в периоде борьбы экономическое движение рабочего класса и его политическая деятельность неразрывно связаны друг с другом».

«Резолюция по вопросу об „Альянсе социалистической демократии.

Принимая во внимание:

Что Альянс социалистической демократии объявил себя распущенным;

Что в своём заседании 18-го сентября Конференция постановила, чтобы все существующие организации, входящие в Интернационал, согласно общему уставу, отныне назывались исключительно лишь секциями, отделами и т. п. и что, следовательно, этим самым запрещается различным группам, примыкающим к Интернационалу принимать названия сект, как, например, групп мютюэлистов, позитивистов, коллективистов, коммунистов и т. д.;

Что более не позволяется никакому отделу или обществу уже принятому в Интернационал, образовывать сепаратистскую группу под именем «секция пропаганды», «Альянс социалистической демократии» и т. д., и задаваться специальными целями помимо общей цели, преследуемой борющимися пролетарскими массами, объединёнными в Интернационале:

Что в будущем Главный Совет Интернационала должен истолковывать и проводить на практике постановление Базельского конгресса, гласящее: «Главный Совет имеет право принять или отказать в приёме в Интернационал всякому новому обществу или группе, предоставляя право апелляции Конгрессу»;

Конференция объявляет вопрос об Альянсе социалистической демократии исчерпанным».


После этой резолюции, казалось бы, борьба против Бакунина и его последователей должна была прекратится. Но, в действительности, мы увидим обратное в следующих главах расскажем о том походе, который предпринял Маркс с компанией против Бакунина, и который закончился исключением Бакунина из Интернационала, что, в свою очередь, повлекло за собой распад всего Интернационала.

Что вопрос об Альянсе не переставал и после этой резолюции беспокоить Маркса и его друзей, видно из того, что Конференция поручала Утину установить связь между Альянсом и так называемым «Нечаевским делом». Конференция просила Утина собрать подробные сведения о деятельности Нечаева и напечатать в газете «Равенство» отчёт по делу Нечаева, сообщив его предварительно Главному Совету. Всё это было сделано с единственной целью, чтобы оклеветать Бакунина и уронить его во мнении рабочих масс; хотя Маркс и Утин отлично знали, что Бакунин ещё в 1869 году порвал с Нечаевым и относился к нему крайне отрицательно.

Но, это не помешало, однако, Утину сделать историю Нечаевского дела почти историей самого Альянса социалистической демократии и тесно связать деятельность Бакунина с деятельностью Нечаева. Гнусная ложь Утина была повторена самим Марксом в его брошюре «Альянс социалистической демократии и Интернационал».

Что касается до вопроса по делу о расколе в Романской Федерации, то Конференция вынесла по этому вопросу очень длинную резолюцию, в которой говорилось, что Конференция имеет полное право разрешить вопрос в окончательном смысле. Конференция решительно отказалась признать Федеральный Комитет в Шо-де-Фоне или в Сент-Имье, куда он был переведён в 1871 году так как считала настоящим представителем Романской Федерации только Комитет в Женеве, за которым шло меньшинство швейцарских секций.

Вместе с этим Конференция советовала юрским рабочим интернационалистам примкнуть к женевским секциям, если же это окажется неисполнимым, то в таком случае Конференция разрешает секциям образовать новую федерацию под наименованием «Юрской Федерации Интернационала».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. Раскол. (апрель 1870 года – ноябрь 1871 года)

XII. Отголоски Лондонской Конференции в Швейцарии. – Созыв конгресса швейцарских секций в Сонвилье. – Бакунин и Интернационал в Италии

Вследствие того, что Лондонская конференция при разборе дела о расколе в Романской Федерации стала всецело на сторону прежнего женевского Комитета, и, не выслушав другой стороны, вынесла ей обвинение в том, что она вносит раздор в среду Интернационала, Федеральный Комитет в Сент-Имье решил составить подробный доклад, который и должен был быть разослан всем секциям Интернационала. Ввиду того, что главной причиной раскола была секция Альянса, то секретарь Федерального Комитета в Сент-Имье, Швицгебель, написал бывшим членам женевской секции Альянса следующее письмо:


«Сонвилье, 27 сентября 1871 г.

Членам бывшей секции Альянса в Женеве.

Товарищи! Мы узнали неофициально о роспуске вашей секции.

После того, как мы очень долгое время позволяли нашим врагам клеветать на нас по всей Европе, мы решили, что сейчас наступил момент, когда необходимо чтобы был услышан и ваш голос. Ваша секция, которой история воздаст со временем дань уважения, не может, после того как она совершила по своей воле акт самоубийства, оставаться мишенью для несправедливых нападок со стороны лиц, руководящихся исключительно только своими личными интересами.

Вот почему нам кажется необходимым, не только для Альянса, но также и для того, чтобы объяснить причины раскола в Романской Федерации, составить обо всём этом деле подробный доклад. Этот доклад должен быть разослан всем интернациональным центрам, чтобы все, кто интересуется нашими делами, могли бы судить о нём с полным знанием действительных причин. Мы полагаем что товарищ Джеймс Гильом более всех нас способен на то, чтобы взять на себя труд редактирования этого доклада. Для этого ему необходимо иметь в своих руках все документы, относящиеся к Альянсу и к расколу.

Будьте добры, поэтому, товарищи прислать ему в возможно скором времени все архивы вашего Альянса.

Вам понятна вся важность предпринимаемой нашим другом Гильомом работы, и мы надеемся, что Вы постараетесь облегчить ему его задачу, поспешив передать в его распоряжение все просимые документы, а также дать ему все сведения, которые каждый из вас сочтёт нужным предать гласности».


Между тем, поведение Маркса и марксистов на Лондонской конференции вызывало возмущение не только таких независимых людей, как Робен, но даже и лиц, относившихся к Марксу с большим почтением и стоявших скорее на его стороне. Так, например, в конце сентября, бывший секретарь секции Альянса, Жуковский получил из Лондона, от Бастелика, француза эмигранта, бывшего одно время довольно дружным с Бакуниным, но затем отошедшего от него, письмо такого содержания:


«Мой дорогой Жук! От Робена я узнал твой адрес и немедленно же решил написать тебе, тем более, что есть о чём сообщить. Вероятно, в Женеве уже известны постановления Лондонской конференции; как член делегат этой конференции, могу сказать лишь только то, что я вынес от её заседаний тяжелое впечатление. Существует, если я не ошибаюсь, в среде Интернационала заговор очень тонко, умно задуманный и направляемый; этот заговор, если ему суждено осуществиться, приведёт нас к диктатуре некоторых личностей… Если какая-либо сила или событие не помешают захватным стремлениям некоторых лиц, то раскол в среде Интернационала неминуем… разделение уже существует и есть лица, которые имеют желание предать анафеме и исключению еретиков; но это придёт в свое время

Я должен тебе сказать, что в Совете на меня смотрят враждебно и что я накануне исключения…»


Необходимо заметить, что Маркс особенно ласково обходился с Бастелика по приезде его в Лондон, часто приглашал его к себе и фамильярно называл его «мой маленький корсиканец». Бастелика вёл себя в Лондоне так смирно, что на конференции при разборе швейцарского раскола, на все инсинуации Утина, не произнёс ни слова в защиту Бакунина, или же как говорит испанский делегат Лоренсо, в своём письме, цитированном нами выше, «ограничивался робкими извинениями».

Летом и осенью 1871 года в Швейцарию прибыло много французских эмигрантов, которым удалось избежать преследований версальского правительства; в числе их было много видных членов парижской Коммуны, как например, Лефрансе, Малон, Арну, Разуа: в это же время в Швейцарию прибыл и Жюль Гед, молодой журналист из Монпелье, приговорённый Французским правительством к пяти годам тюрьмы за преступление по делам печати. Большинство этих эмигрантов смотрели на раскол в Романской Федерации как на личную борьбу между Бакуниным и Утиным. Некоторые из них вступили членами в центральную женевскую секцию Интернационала, где все дела вершил Утин. Однако, они вскоре увидали, что Утин не терпел никаких противоречий и, пользуясь покровительством, Маркса, позволял себе чисто диктаторские выходки. Так, когда Бенуа Малон и Лефрансе стали делать ему некоторые замечания, то Утин добился того, что Малона и Лефрансе исключили из центральной секции под предлогом, что оба они являются агентами Бакунина и Альянса. В действительности, Лефрансе не был знаком с Бакуниным, а Малон хотя и знал Бакунина, но не был с ним в дружеских отношениях.

Вернувшись из Лондона в Женеву после конференции Утин снова начал компанию против Бакунина, стараясь оклеветать его и дискредитировать в глазах французских коммунаров.

Однако, более вдумчивые и проницательные из коммунаров начинали уже понимать, что борьба происходит не на почве личной вражды или антипатии, но имеет под собой глубокую идейную основу. Многие из них стали ясно представлять себе, что Утин является только ширмой, за которой скрывается Маркс, горевший ненавистью к Бакунину не столько как к человеку, сколько как к своему идейному противнику.

Известная французская писательница-социалистка, жена члена Парижской Коммуны, Бенуа Малона, Андре Лео (Шамисей) одна из первых поняла действительные мотивы раскола и в письме к одной своей подруге писала:


«Да, в Интернационале существуют разногласия, как и всюду в мире. Немцы, в лице Маркса, стремятся к централизации и деспотизму, хотят видимого единства, как Бисмарк. Латинские элементы протестуют и пробуют, бороться. Вполне возможно разделение. Это очень досадно…»


Несколько позднее Андре Лео посвятила расколу в Романской Федерации несколько статей, напечатанных в издававшейся в Женеве газете «Социальная Революция». В одной из этих статей она говорит: «пангерманизм заражает, как эпидемическая болезнь все немецкие головы так что, когда немцы проповедуют социализм, они не вполне отрешаются от мысли, что они немцы. Бисмарк вскружил голову всем немцам от Рейна до Одера. Карл Маркс хочет быть папой Интернационала…» Далее в своей статье Андре Лео говорит: «но единство, к которому стремится Интернационал, не есть единообразие, а наоборот, – это проявление инициативы, полной свободы, выражение всех мнений, объединённых между собой лишь общим интересом… эту автономию гражданина в социальной группе пробовала осуществить Парижская Коммуна. После первого акта последует неизбежно второй акт великой Революции… Теперь Международное Товарищество Рабочих, дав увлечь себя узким и самолюбивым личностям, пробует создать единство силой. Этого не должно быть. Пусть политика старого мира будет изгнана из Интернационала, социализм не имеет ничего общего с ней; социализм должен идти совершенно другой дорогой – путём свободы всех в равенстве».

Андре Лео не удовлетворилась борьбой против централистских стремлений Маркса и его последователей только при помощи газетных статей, она стала выступать в кружках и собраниях, указывая на опасность для Интернационала, если он превратится в централизованную и авторитарную организацию. «Мы предприняли здесь компанию против постановлений Лондонской Конференции, писала она в одном своём письме, так как эти постановления проникнуты духом унитаризма и авторитаризма. Вместе с этим мы повели компанию и против Карла Маркса, который является злым гением Интернационала, его Бисмарком…»

Осенью 1871 года в Женеве некоторые французы эмигранты-коммунары, швейцарцы и русские, бывшие члены распущенной секции Альянса и непринятые в центральную секцию Интернационала, организовали новую «секцию пропаганды и социалистического действия в Женеве». Эта секция не была принята Главным Советом в Интернационал на основании резолюций Лондонской конференции, в которых говорилось, что отныне запрещается образовывать сепаратные группы под наименованием «секций пропаганды». Секция просила три раза Главный Совет принять её в Интернационал, указывая, что большинство её членов коммунары социалисты-революционеры, доказавшие на деле свою преданность социализму. Но, Главный Совет упорно молчал.

Ввиду такого поведения Главного Совета женевская секция пропаганды и социально-революционного действия решила протестовать против поведения Главного Совета и довести дело до сведения интернациональных федераций, прося их войти в её положение. Около этого же времени французские эмигранты в Лондоне также образовали свою группу, которой дали название «французская секция 1871 года». Просьба этой секции о принятии её в Интернационал была точно также отвергнута Главным Советом.

Интернациональные секции юрской Швейцарии, находясь как бы на нелегальном положении после резолюций Лондонской Конференции, решили, чтобы обсудить своё положение, созвать национальный конгресс Романской Федерации, который не собирался уже с весны 1870 года, то есть более чем полтора года[74]. Конгресс решено было созвать 12 ноября в городе Сонвилье (кантон Бернская Юра). По этому поводу федеральный Комитет в Сент-Имье разослал 31 октября всем швейцарским секциям следующее воззвание:


«Международное Товарищество Рабочих.

Романская Федерация.

Четвёртый циркуляр Секциям.

Товарищи!

Уже давно наш национальный конгресс должен был бы быть созван, но события, происшедшие в Европе, послужили причиной того, что делегаты не могли собраться на конгресс.

Всё внимание было направлено на французские революционные коммуны, которые делали попытки открыть для рабочего народа новую эру его экономического освобождения. Лион, Марсель, Париж пали под ударами буржуазии, которая была сильнее организована, чем мы.

Геройская борьба парижского народа, бесчисленные жертвы, которые он принёс ради освобождения рабочих, неудача этой коммунальной борьбы – всё это заставляло искренних интернационалистов задумываться и проверять свою тактику. Мы, лично, думаем, что теперь Интернационал входит в новую фазу своего развития, теперь он должен сорганизоваться так, чтобы использовать в интересах рабочих всякую частичную борьбу, могущую возникнуть между рабочими и буржуазией.

Другая причина, заставляющая вступить Интернационал на новый путь – это диктаторская наклонность Главного Совета по отношению к секциям. Последняя недавняя конференция в Лондоне приняла постановление которые близко нас касаются. Вы знаете все, что на конгрессе Федерации в Шо-де-Фоне в 1870 году произошёл раскол. Меньшинство конгресса, вопреки здравому смыслу, объявило себя настоящими представителями Романской Федерации. Мы рассчитывали, что Главным Совет Интернационала посмотрит на дело вполне беспристрастно и мы надеялись, что он разрешит справедливо возникший конфликт, или, по крайней мере, признает за нами право на существование как Федерации, наравне с нашим и женевскими собратьями. Но, Главный Совет всё время хранил необъяснимое молчание. Нам ничего не оставалось делать, как ждать созыва общего конгресса Интернационала, который и разрешит конфликт.

Однако, мы. видим, что созыв общего конгресса в данный момент почти невозможная вещь, а, с другой стороны, ждать дольше тоже нельзя, так как Конференция в Лондоне, не пригласившая нас на её заседания, приняла диктаторские замашки, составляя декреты[75], что совершенно противно основным принципам Интернационала.

Всё сказанное выше обязывает нас, товарищи, созвать в возможно непродолжительном времени наш областной конгресс, который установит нашу линию поведения сообразно общим интересам Интернационала и частным интересам нашей Федерации.

Мы предлагаем вам следующий порядок дня:

1) Доклад Федерального Комитета.

2) Главный Совет Интернационала и Лондонская Конференция.

3) Реорганизация Федерации и пересмотр её устава.

4) Швейцарский рабочий союз.

Товарищи! Мы вполне уверены, что вы пришлёте на конгресс ваших делегатов и мы надеемся, что работа конгресса поможет укреплению тех связей, какие соединяют наши Секции.

Конгресс имеет быть 12 ноября в Сонвилье. Открытие состоится в 9 часов утра в Отель де Баланс. Будьте добры уведомить нас о числе ваших делегатов.

С товарищеским приветом

За Романский Федеральный Комитет

Секретарь Адемар Швицгебель».


Марксисты, защищая Маркса, говорят, что Маркс вынужден был бороться, потому что на него нападал Бакунин. Они утверждают, что секции Юрской Швейцарии были послушным орудием в руках Бакунина и всё делали по его желанию. В действительности же, мы видим, что Бакунин, живя в Локарно, вдали от Юры и Женевы, не принимал никакого участия в происходившем расколе. Выше мы уже говорили, что летом 1871 года Бакунин был занят, главным образом, полемикой с Мадзини во поводу Интернационала и Коммуны. В эту полемику Бакунин вступил движимый лишь одним желанием: разъяснить итальянским рабочим действительные цели и задачи Интернационала и Коммуны и защитить Интернационал и Коммуну от нападок и клеветы. Всю осень 1871 года Бакунин был занят написанием брошюры против Мадзини и мадзинистов, которую он впоследствии озаглавил: «Политическая теология Мадзини и Интернационал». В это же время он заканчивал вторую часть «Кнуто-Германской Империи», которая позднее была издана Элизе Реклю и Кафиеро под названием «Бог и Государство».

Насколько Бакунин мало интересовался и вмешивался в борьбу между централистами и автономистами или федералистами в Интернационале, мы можем судить по письму Бакунина, писанному им Огареву 14-го ноября, то есть во время собрания конгресса в Сонвилье. В нём Бакунин ни слова не упоминает о Марксе и своей борьбе с ним. Вот это письмо:


«14 ноября 1871. Локарно.

Мой милый, старый Ага. Я так долго не писал тебе, потому что положение моё стало из рук вон мерзко и каждый день становится хуже, так что я ничего весёлого сказать не могу:

1) Жена потеряла последнего брата. Она и всё семейство её в отчаянии. Она боится за жизнь матери, отца, сестёр, которых страстно любит. Я вожусь с ней день и ночь, чтоб хоть несколько её успокоить, уверяя что все остальные живы. Мы потратили последние 25 франков, чтобы послать телеграмму в Красноярск сестре; но до сих пор вот уже 11-й день, нет ответа. Может, правительство перехватило, а может быть, случилось и новое несчастье. Я дрожу.

2) Прибавь к этой лихорадке не только совершенное безденежье и всеобщее погружение в долги, но несносные пристарания хозяйки дома, еписьера и мясника. Последние два отказались давать провиант, так что мы вот уж второй день, как перестали есть мясо и скоро останемся без свечей и без дров. А денег взять не откуда. Может быть пришлёт что-нибудь сестра Антоси, если правительство не перехватит. Пожалуйста не говори об этом никому, чтобы Женева не заболтала, не то ведь последняя надежда лопнет.

До сих пор я надеялся, что братья пришлют, – и если бы не твои милые protegés M-me Herzen и прелестный пасынок её, мне не нагадили, то, без сомнения, прислали бы, потому что Л. взялся за дело горячо. Но они нагадили. Кому угодно отрицать это, а я знаю. – Ну, да чёрт с ними.

3) Не смотря на всё это, я по силам продолжаю делать своё дело, – веду в Италии отчаянную и победоносную борьбу со всеми, мадзинистами и идеалистами. Ты. находишь, что всё это не нужно. Ну, в этом отношении, как и во многих других, мы с тобой не согласны – И тут также Герцены старались подгадить мне. Прислали Мадзини перевод пасквиля Александра Ивановича против меня в посмертных сочинениях. – Напечатали в Unita Italiana. – Всё напрасно. Я даже не почёл нужным отвечать. Пусть себе собаки лают.

Вот, милый друг, моя жизнь. Ты поймешь теперь, что нет большой охоты писать. Доживаю свой век в борьбе, ну, и буду бороться, пока сил станет.

Прощай, обнимаю тебя и всех твоих. Русские газеты наконец получил. Пришлю, только на почте не заплачу. Не франкирую даже этого письма, а письмо к Озерову ты передай. Он такой же нищий, как и я, – значит не франкированных писем ему посылать нельзя.


Твой М. Б.

К нам приехал Зайцев. Он, кажется, очень хороший человек».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

I. Конгресс в Сонвилье (12 ноября 1871 г.). – Основание Юрской Федерации. Воззвание конгресса в Сонвилье ко всем Федерациям Интернационала

Областной конгресс Романской Федерации открылся 12 ноября 1871 года в городе Сонвилье. На конгресс Прибыли 14 делегатов от восьми юрских секции и, кроме того, женевская секция пропаганды и социально-революционного действия прислала двух делегатов – Жюля Геда и Н. Жуковского. Конгресс открылся чтением доклада Федерального Комитета. Докладчик, секретарь Федерального Комитета, Адемар Швицгебель констатировал с полной откровенностью то печальное состояние дезорганизации, в какой находился Интернационал в Швейцарии. Причиной такого упадка и разрухи, Швицгебель считал с одной стороны – результаты франко-прусской войны, а с другой – интриги женевцев и их защитников в Лондоне.

После доклада, конгресс избрал комиссию для составления докладов по другим вопросам, стоявшим в программе, а именно: о Лондонской конференции и о действиях Главного Совета; о реорганизации федерации и о проекте созыва швейцарского рабочего конгресса.

По вопросу о реорганизации Романской Федерации конгресс, заслушав доклад комиссии по этому вопросу, принял единогласно следующую резолюцию:


«Конгресс,

Принимая во внимание, что Романская Федерация, законным представителем которой является настоящий конгресс, утратила свой первоначальный характер благодаря отпадению одной части секций.

Полагает, что необходимо распустить эту Федерацию и поэтому её распускает.

Принимая во внимание, с другой стороны, что конгресс романских секций, состоявшейся в городе Сент-Имье, в октябре 1870 года уже обсуждал вопрос об основании новой Федерации, которая должна была бы называться Юрской Федерацией, но признал в то время вопрос об образовании новой федерации преждевременным, теперь же, когда многими секциями снова поднят этот вопрос, Конгресс постановляет образовать из секций, представленных на конгрессе, и тех, которые пожелают присоединиться впоследствии, – новую Федерацию, которая принимает название Юрской Федерации».


Конгресс утвердил устав вновь образованной Федерации, состоявший из девяти статей. Мы приводим этот устав полностью:


«Устав Юрской Федерации, принятый на конгрессе в Сонвилье, 12 ноября 1871 года.

Статья первая. – Интернациональные секции, принимающие настоящий устав, образуют между собой федерацию, которая будет называться Юрская Федерация.

Ст. 2. – Федерация признаёт и принимает основной устав Международного Товарищества Рабочих.

Ст. 3. – Федеральное единство имеет своего представителя в лице Федерального Комитета, состоящего из пяти членов, которому вверяется управление федеральными делами под контролем секций.

Федеральный Комитет не облечён никакой властью. Он является лишь простым исполнительным бюро для справок, переписки и статистики.

Ежегодно Федеральный конгресс назначает город и место пребывания федерального Комитета.

Статья 4. – Секции, входя в федерацию, сохраняют свою полную автономию и на них не возлагается никаких обязательств кроме исполнения настоящего устава

Статья 5. – Секциям предоставляется свобода образовывать между собой местные или специальные федерации.

Статья 6. – Всякая интернациональная секция может быть принята в Федерацию при условии подчинения настоящему уставу.

Федеральный Комитет имеет право принять новые секции, уведомив об этом Федерацию в двухнедельный срок. В случаях, вызывающих сомнение, он должен оповестить об этом все секции и опросить их, и каждая секция обязана сообщить Комитету своё решение по данному вопросу, то есть за принятие новой секции в Федерацию, или против принятия.

Статья 7. – Федеральный взнос определяется в 20 сантимов в год с каждого, члена секции. Взнос уплачивается в январе месяце кассиру федерального Комитета.

Секции, не внёсшие своих взносов до 31 марта, будут рассматриваться как выбывшие из Федерации. Им, однако, предоставляется право войти вновь в Федерацию уплатив свои недоимки.

Статья 8. – Федеральный Конгресс созывается ежегодно в апреле месяце в городе, выбранном большинством секции.

Каждая секция имеет право послать на конгресс двух делегатов.

Рассмотрению конгресса подлежат дела общего характера федерированных секций, а также и все вопросы, относящиеся к пролетарскому освобождению. Конгресс не имеет права вмешиваться во внутренние дела секций.

Конгрессу представляется доклад Федерального Комитета о действиях комитета и конгресс высказывает по этому докладу своё мнение.

Каждая секция имеет право предложить вопросы в программу дня конгресса. Порядок дня окончательно устанавливается, при открытии конгресса.

Статья 9. – Настоящий устав подлежит пересмотру на конгрессе во всякое время, по требованию какой-либо секции.

Принято единогласно.

Председатель конгресса в Сонвилье, – Август Спишигер; секретари – Шарль Шопар и Жюль Гед».


По поводу Лондонской конференции и принятых ей постановлений, конгресс в Сонвилье постановил обратиться с воззванием ко всем секциям Интернационала о скорейшем созыве общего конгресса Интернационала, чтобы установить права и обязанности Главного Совета. Это воззвание было выработано и принято конгрессом в следующей редакции.


«Воззвание ко всем федерациям Международного Товарищества Рабочих.

Нижеподписавшиеся делегаты, являющиеся представителями группы интернациональных секций, соединившихся в федерацию, которая приняла название Юрской Федерации, обращаются с настоящим воззванием ко всем федерациям Международного Товарищества Рабочих и просят их присоединиться к ним и потребовать, чтобы в возможно непродолжительном времени был созван общий конгресс Интернационала.

В коротких словах мы постараемся изложить Вам те мотивы, которые заставляют нас требовать созыва общего конгресса, необходимого для того, чтобы удержать Интернационал от вступления на опасный путь, который приведёт неизбежно к его гибели.

С начала основания Интернационала был образован как известно, Главный Совет, который был должен, согласно уставу, служить центральным бюро для письменных сношений между секциями, по которому не была вручена абсолютно никакая власть, что было бы, впрочем, совершенно противоречащим самому духу Интернационала, который является выражением протеста против власти.

Рамки деятельности Главного Совета точно определены следующими статьями основного устава и общим регламентом:

«Основной устав. – Статья 3. – Образован Главный Совет из рабочих, представителей различных наций, примыкающих к Интернационалу. Совет состоит из членов президиума –председателя, главного секретаря, казначея и частных секретарей для различных стран.

Ежегодно общий конгресс Интернационала назначает местопребывание Главного Совета, избирает его членов, предоставляя ему право кооптации добавочных членов…

В определенное конгрессом время, без особого на то приглашения, делегаты собираются в городе, где назначен конгресс. В случае непредвиденных препятствий Главный Совет может переменить место конгресса, не меняя, однако времени.

Статья 4. – Каждому общему Конгрессу Главный Совет обязан представить подробный доклад о своих работах за истекший год. В случае необходимости, он может созвать конгресс ранее назначенного времени.

Статья 5. – Главный Совет должен установить сношения с отдельными рабочими ассоциациями, таким образом, чтобы рабочие каждой страны были постоянно в курсе рабочего движения в других странах; чтобы возможно было сразу иметь понятие о социальном положении рабочих в разных странах, чтобы все предложенные каким-нибудь союзом вопросы, имеющие общий интерес были бы подвергнуты рассмотрению всех секций, и. чтобы, когда какая-либо практическая идея или возникшие затруднения потребовали бы выступления всего Интернационала, этот последний мог бы проявить свою деятельность всюду единым образом…

Главный Совет должен издавать бюллетень, чтобы облегчить свои сношения с федеральными комитетами.

Регламент. Статья первая. – Главный Совет обязан исполнять постановления конгрессов.

Для этой цели он собирает все документы, присылаемые ему федеральными Комитетами различных стран и получаемые- Советом другим путем

Главному Совету поручается организация конгрессов и ему вменяется в обязанность ознакомить с программой предстоящего конгресса все секции через посредство федеральных комитетов различных стран.

Статья 2. – Главный Совет должен издавать, поскольку позволят ему средства, бюллетень, содержащий всё, что может интересовать международную ассоциацию: спрос и предложение труда в различных областях, кооперативные товарищества, положение рабочих классов в разных странах и т. д.»

Главный Совет был оставлен на первый год в Лондоне по многим причинам; в Лондоне происходил митинг, положивший начало Интернационалу, и кроме того, Лондон представлял город, где члены Главного Совета могли чувствовать себя более в безопасности, чем в других европейских городах.

На последующих общих конгрессах Интернационала, в Лозанне (1867 г.) и в Брюсселе (1869 г.), Главный Совет был также оставлен в Лондоне. Что же касается до состава Совета то все, кто присутствовал на конгрессах знают, как происходили выборы членов Главного Совета: конгресс вотировал за списки, представленные Главным Советом; большинство лиц, стоявших в этих списках, были абсолютно неизвестны делегатам. Доверие простиралось так далеко, что Главному Совету давалось право кооптировать в свою среду всех лиц, которых он найдет нужным. Благодаря этому, избрание Главного Совета общим конгрессом превратилось в чисто фиктивное действие. В самом теле, Главный Совет, после избрания, мог сам принять в свою среду всех лиц, которые могли бы совершенно изменить его физиономию.

На Базельском конгрессе слепое доверие достигло почти до полной отдачи себя в руки Главною Совета. Благодаря административным постановлениям Главный Совет мог вносить незаметным образом чувствительные изменение в основной устав, где автономия каждой секции и каждой группы в секции была ясно и определенно провозглашены. Судите сами:

Административная резолюция Базельского конгресса: Резолюция VI. «Главный Совет имеет право распустить до будущего конгресса какую-либо секцию Интернационала».

«Резолюция VII. – Когда между секциями, или национальными группами возникнут какие-либо недоразумения, Главный Совет имеет право высказать своё суждение по поводу разногласий, предоставляя право апелляции предстоящему конгрессу, который может вынести окончательное решение по данному вопросу.»

Принять такие постановления значило дать в руки Главному Совету опасную власть, и Базельский конгресс имел оплошность принять эти постановления и не подумал, какие могут произойти от этого результаты.

Нужно признать тот неоспоримый факт, подтверждающийся тысячи раз на опыте, что власть портит всех людей, в руки которых она попадает. Совершенно невозможно, чтобы человек, имеющий власть над себе подобными оставался бы человеком нравственным.

Главный Совет не мог избежать этого фатального закона. Состоящий в течение пяти лет подряд из одних и тех же лиц, постоянно переизбираемых, и облечённый в силу Базельских постановлений большой властью над секциями, он кончил тем, что стал смотреть на себя как на законного главу Интернационала. Мандат члена Главного Совета сделался в руках некоторых личностей как бы их личной собственностью, и Лондон стал казаться им бессменной столицей Интернационала. Мало-помалу эти лица, которые, в действительности, должны быть нашими уполномоченными, но, большинство которых, на самом деле, ни от кого не получали никаких полномочий, не быв избраны никаким конгрессом, – эти лица, говорим мы, привыкнув идти впереди и во главе движения и говорить от имени Интернационала, стали стремиться сделать господствующими в Интернационале свои теории и свою личную программу. Сделавшись, своего рода правительством. Главный Совет, вполне естественно, стал рассматривать свою личную доктрину, как официальную теорию Интернационала. Все другие идеи, расходящиеся или противоречащие этой теории, исходящие от других групп, стали считаться ересями. Таким образом, постепенно сложилась и образовалась ортодоксия, центром которой явился Лондон, а представителями – члены Главного Совета. Вскоре секретари-корреспонденты Главного Совета для различных стран стали видеть свою миссию не в том, чтобы служить нейтральными и беспристрастными посредниками между различными федерациями, но превратились в апостолов ортодоксальной доктрины и стали вербовать пропагандистов этой доктрины, ставя на первое место интересы секты, а не общие интересы всего Интернационала.

Что должно выйти из всего этого? Главный Совет должен был встретить, неизбежно, на этом новом пути оппозицию. Благодаря этому началась борьба; а с нею на сцену выступили личные ссоры. Главный Совет становится очагом интриг; оппозиционеров предают проклятию, пускают в ход клевету; в среде Интернационала открытая война разражается.

После Базельского конгресса в 1869 году общие конгрессы Интернационала не созывались. Главный Совет был предоставлен самому себе в течение двух последних лет. Франко-немецкая[76] война послужила причиной перенесения конгресса в 1870 году на следующий год; но в 1871 году этот конгресс был заменен тайной конференцией, созванной Главным Советом, хотя в Уставе нигде не говорится, что Главному Совету разрешаются подобные вещи. Эта тайная конференция не являлась истинной представительницей Интернационала, так как многие секции, в частности наша, не были на неё приглашены. Эта Конференция, которая не могла никоим образом присвоить себе права конгресса, тем не менее взяла на себя смелость вотировать постановления, вносящие существенные изменения в основной устав, которые стремятся превратить Интернационал из свободной федерации автономных секций, в иерархическую и властную организацию, находящуюся всецело в руках Главного Совета. Главный Совет может, в силу этих постановлений по своей собственной воле принять или отказать в приёме в Интернационал любой федерации или группе, или же распустить секцию и прекратить её деятельность. Чтобы увенчать здание, Конференция приняла еще постановление о том, что Главный Совет назначит сам время и место будущего общего конгресса Интернационала или Конференции, которая заменит этот конгресс. Таким образом, мы имеем уже реальную угрозу, что общие конгрессы могут не созываться и вместо них мы будем иметь, по милости Главного Совета, секретные Конференции, аналогичные той, какая происходила в Лондоне.

Пред лицом этих фактов, что должны мы делать?

Мы не обвиняем Главный Совет. Лица, составляющие Главный Совет, стремятся, вполне искренно думая, что так будет лучше, к торжеству своих личных доктрин и хотят ввести в Интернационал принцип власти. Обстоятельства благоприятствовали этим стремлениям, и вполне естественно, что эта школа, идеал которой заключается в завоевании политической власти рабочим классом, пришла к заключению, что вследствие последних событий, необходимо изменить первоначальную форму организации Интернационала и превратить его в иерархическую организацию, управляемую Центральным Комитетом.

Но, если мы находим объяснение этим фактам и этим стремлениям, мы, тем не менее, нисколько не имеем желания подчинится им, а, наоборот, считаем своим долгом бороться против них, бороться во имя той Социальной Революции, к которой мы стремимся, и программа которой говорит: «Освобождение трудящихся должно быть делом самих трудящихся». Это освобождение должно быть достигнуто помимо всякой власти, даже помимо власти, избранной самими рабочими.

Мы просим поддержки в Интернационале, и просим встать секции на защиту их автономии, которая была до сих пор основой Интернационала. Мы требуем, чтобы Главный Совет, права и обязанности которого были изменены постановлениями Базельского конгресса, удовольствовался бы своей нормальной ролью, которая заключается лишь в том, чтобы он был простым корреспондентским бюро, центром статистики; – то единство, которого Главный Совет стремится достигнуть путем централизации и диктатуры, мы хотим добиться при помощи свободной федерации автономных групп.

Будущее общество не должно быть ничем иным, как той организацией, типом которой является теперь Интернационал. Следовательно, мы должны заботиться возможно более приблизить нашу организацию к идеалу. Каким же образом хотят, чтобы свободное общество равных вышло из авторитарной организации? Это невозможно, Интернационал – зародыш будущего общества – должен быть уже теперь верным отражением наших принципов свободы и федерации, и отбросить всякую идею, стремящуюся к власти, к диктатуре.

Мы настаиваем на необходимости скорейшего созыва общего конгресса Интернационала.

Да здравствует Международная ассоциация рабочих.

Сонвилье, 12 ноября 1871 года.

Делегаты на конгрессе Юрской Федерации: Генри Девенож, Леон Швицгебель, Фриц Шуи, Жустин Гербер, X. Гофер, Фредерик Грозье, Август Спишигер, Николай Жуковский, Жюль Гед, Шарль Шопар, Альфре Жанрено, Нума Бранд, Джеймс Гильом, Дюпии, А. Шепер, Луи Картье.»

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

II. Отклики на воззвание конгресса в Сонвилье. – Брошюра Бакунина: Политическая теология Мадзини и Интернационал

Воззвание конгресса Юрской Федерации в Сонвилье, разосланное всем национальным центральным организациям Интернационала, было встречено одобрительно в Испании, Италии, Бельгии и Франции. Испанский и итальянские секции были уже до получения воззвания юрцев глубоко возмущены постановлениями Лондонской конференции и стремлениями Главного Совета. Делегат испанских секций на Лондонской конференции, Ансельмо, Лоренсо, вернувшись в Испанию, говорил, что Главный Совет Интернационала является «двором Карла Маркса». «Я невольно краснел, добавляет он, когда увидал с каким рабским подобострастием относится большинство членов Главного Совету к Марксу, который царствовал в Совете как неограниченный властитель[77]». Между тем Лоренсо не был сторонником Бакунина и поехал в Лондон полный уважения к Марксу и его учёности. Вероятно, чтобы агитировать в пользу Главного Совета, в декабре месяце 1871 году в Испанию приехал зять Карла Маркса Поль Лафарг, который успел привлечь на сторону Маркса несколько видных испанских интернационалистов, убедив их, что борьба, предпринятая горцами против Главного Совета, ведётся ими лишь из-за личных интриг.

В Италии воззвание Юрской Федерации было встречено также сочувственно и перепечатано в «Красной Газете», издававшейся в Милане, а также и некоторыми другими рабочими газетами. В «Красной Газете» в нумере от 29 декабря было помещено также письмо, подписанное группой интернационалистов в котором между прочим, говорилось: «глубоко убежденные, что принцип автономии секций, федераций областных и национальных, составляет истинную силу Интернационала… признающие за Интернационалом блестящее будущее, мы думаем, что Интернационал не может быть подчинён воле или власти каких-либо личностей, но должен быть делом коллективной деятельности и свободы поэтому мы принимаем предложение Юрской Федерации о созыве общего конгресса, который должен положить конец авторитарным стремлениям Главного Совета».

Несмотря на то, что Энгельс, бывший секретарём в Главном Совете по делам Италии, стремился в своих письмах доказать правоту Главного Совета и обвинял Бакунина и его юрских друзей в интригах, большинство итальянских секций признавали законность и правильность требований Юрской Федерации. Клевета и нападки Энгельса на Бакунина имели даже как раз обратные результаты и главный корреспондент Энгельса в это время, один молодой итальянец, лично бывавший у Маркса и Энгельса в Лондоне и разделявший их идеи, вскоре перешёл на сторону Бакунина. Этот молодой человек был Карло Кафиеро[78].

В Бельгии воззвание Юрской Федерации было получено перед открытием годичного конгресса бельгийских секций Интернационала и вопрос о созыве общего конгресса Интернационала был поставлен в порядок дня. После обсуждения этого вопроса конгресс принял следующее постановление:


«Бельгийская Федерация, собравшаяся на конгресс 24 и 25 декабря 1871 г. –

Принимая во внимание нелепые клеветы, распространяемые реакционными газетами о том, что Интернационал представляет собой организацию, деспотически подчиняющуюся дисциплине и приказам, исходящим сверху

Считая, что, наоборот, Интернационал, стремящийся действовать против деспотизма и централизации, должен всегда сообразовать свою организацию со своими поищи, принципами;

Объявляет, раз и навсегда, что Интернационал является и должен быть объединением автономных федераций;

Что Главный Совет есть лишь центр для корреспонденции и справок:

Бельгийская федерация приглашает все областные и национальные Федерации вынести такие же постановления, чтобы доказать ложность всех обвинений со стороны тех, кто хочет представить нас как послушное орудие в руках нескольких лиц;

Принимая во внимание, с другой стороны, что устав Интернационала, принятый при основании Интернационала и частично дополненным на общих конгрессах, не ярко выражает все права федераций и не отвечает существующей практике;

Заявляет, что необходимо предпринять полный пересмотр устава;

Вследствие этого, Бельгийская Федерация поручает федеральному бельгийскому Совету составить проект нового устава и опубликовать его во всеобщее сведение, чтобы все секции могли обсудить его, прежде чем он будет подвергнут обсуждению на конгрессе бельгийской федерации этот проект устава должен быть представлен будущему общему Конгрессу Интернационала.

Бельгийская Федерация приглашает все другие Федерации сделать то же самое, чтобы будущий интернациональный конгресс мог заключить окончательный федеративный договор».


В то время, как в Юрской Швейцарии, в Испании, Италии и Бельгии, нарастал протест против действий Главного Совета, в то время, как Главный Совет посылал в Испанию Лафарга, а Энгельс старался в письмах к итальянским интернационалистам оклеветать Бакунина и представить, что вся затеянная история является интригой Бакунина против Маркса, – в это время Бакунин продолжал жить самым мирным образом в Локарно и был поглощён своей брошюрой – «Теологическая политика Мадзини и Интернационал». В этой брошюре Бакунин, определяя свои коллективистский идеи, между прочим, говорит: «только коллективный труд создаёт цивилизацию и богатство. Эта истина, раз понятая и принятая, предполагает только две возможных формы собственности или эксплуатации социального богатства: существующую буржуазную форму, то есть эксплуатацию коллективного труда отдельными привилегированными личностями… или же новую форму… коллективной собственности…»

Интересно отметить, что в этой брошюре Бакунин, говоря о новой форме коллективной собственности, идущей на смену частной буржуазной собственности, указывает, что эта «идея была высказана и развита вот уже более двадцати лет главным образом Карлом Марксом». Таким образом, мы не видим у Бакунина стремления затушевать или уменьшить научные заслуги Маркса. Воззвание Юрской Федерации о необходимости созыва общего конгресса Бакунин получил только в конце ноября; он считал действие конгресса в Сонвилье вполне правильными и находил, что воззвание есть вполне «законный протест» юрцев.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

III. «Бюллетень Юрской Федерации». – Приезд Кропоткина в Швейцарию – Поль Лафарг в Испании. – «Alianza социалистической демократии» в Испании. – Знакомство с Реклю

В начале 1872 года Юрская Федерация, чтобы укрепить связь между секциями и более широко распространить свои идеи, решила основать свой собственный печатный орган. Первый номер этого органа вышел 15 февраля 1872 года под названием – «Бюллетень Юрской Федерации». В этом номере был помещён отчёт о конгрессе в Сонвилье и резолюция конгресса бельгийских секций, которая приведена нами в предыдущей главе.

В четвёртом номере «Бюллетеня Юрской Федерации» была напечатана статья по поводу годовщины Парижской Коммуны. В этой статье говорилось:


«18 марта стоило слишком дорого пролетариату, чтобы можно было считать этот день годовщиной радости. Нет, 18-ое марта, которым открывается, трагическая история Парижской Коммуны, пробуждает в нас печальные думы: воспоминание о попранном праве и торжествующем зле.

Не нужно создавать себе иллюзий: с практической точки зрения 18-ое марта принесло большой вред делу Революции, наступление которой, благодаря поражению Коммуны, отодвинуто быть может на многие годы.

Но от этого поражения остаётся один хороший результат: социалистическая революционная идея вышла наконец из области теоретических абстракций и в первый раз проявилась конкретным образом. Социалисты перешли от идей к действию»


В марте месяце в Швейцарию приехал из России один молодой социалист, происходивший из старинного княжеского рода. Это был Пётр Алексеевич Кропоткин, которому позднее суждено было стать главным продолжателем дела Бакунина и его юрских друзей. Он приехал познакомиться с Интернационалом и его деятельностью. Прожив некоторое время в Цюрихе среди русской молодежи, Кропоткин посетил затем Женеву, где познакомился с Николаем Утиным и другими членами интернациональной секции. Утин принял Кропоткина очень хорошо и ввёл в среду интернационалистов Женевы, но скоро Кропоткин был разочарован кружком Утина, который на публичных собраниях говорил одно, а в тесном кругу друзей – другое. Кропоткин присутствовал на нескольких заседаниях Комитета и на публичных собраниях. Это было как раз в тот момент, когда известный в то время женевский адвокат Амберни, член Интернационала получил от кантонального Комитета обещание, что Комитет постарается помешать строительным рабочим устроить стачку. Кропоткин был очень удивлён и разочарован, когда Утин дал ему понять, что стачка в данный момент могла бы отрицательно отозваться на избрании адвоката Амберни. Это сообщение открыло Кропоткину глаза и после этого он пожелал тогда познакомиться с другой фракцией швейцарского Интернационала, которая вела борьбу с Утиным и его друзьями, и с Главным Советом. Кропоткин познакомился с Н. Жуковским и тот дал ему рекомендательное письмо к Гильому, одному из видных деятелей Интернационала в Юрских горах. В Юре Кропоткин подружился, кроме Гильома, с Швицгебелем и многими другими членами Юрской Федерации. Юрцы произвели на Кропоткина очень хорошее впечатление и вот в каких словах он сам описывает свое пребывание среди юрцев в своей известной книге – «Записки Революционера»: «юрские часовщики отличались большой самобытностью и большой независимостью. Но также и отсутствием разделения на вожаков и рядовых объяснялось то, что каждый из членов федерации стремился к тому, чтобы самому выработать собственный взгляд на всякий вопрос. Здесь работники не представляли стада, которым вожаки пользовались бы для своих политических целей. Вожаки здесь были просто более деятельные товарищи, скорее – люди почина, чем руководители. Способность Юрских работников, в особенности средних лет схватить самую суть идеи, и их уменье разбираться в самых сложных общественных вопросах произвели на меня глубокое впечатление; и я твёрдо убеждён, что если Юрская Федерация сыграла видную роль в развитии социализма, то не только потому, что стала проводником безгосударственной и федералистской идеи, но ещё и потому, что этим идеям дана была конкретная форма здравым смыслом юрских часовщиков. Без неё, они, вероятно, ещё долго оставались бы в области чистой отвлеченности[79]».

С основанием Юрской Федерации нападки и клеветы со стороны Главного Совета и марксистов не только не уменьшились, но, наоборот, сильно увеличились. Сторонники Маркса стали распускать слух, что в Сонвилье образовался тайный комитет обширной организации, которая поставила своей целью уничтожить Главный Совет Интернационала и захватить затем Интернационал в свои руки. Вожаком и вдохновителем этой тайной организации являлся, конечно, Бакунин, хотя Бакунин ни давал положительно никакого повода к такому обвинению. Он продолжал безвыездно жить в Локарно и был поглощён, главным образом, заботой о добывании средств существования для своей семьи. Мы уже говорили выше насколько приходилось бедствовать Бакунину в 1871 году, к началу 1872 года нужда ещё более увеличилась и семье Бакунина приходилось буквально голодать. Насколько печально было материальное положение Бакунина в это время мы можем видеть из писем жены Бакунина к Огареву. Вот эти письма:


«9 февраля 1872 г. Локарно.

Николай Платонович! Нужда теснит нас. Хозяйка отказала бы нам в квартире, если бы мы не выплатили к 8 февралю, – месячный срок найма квартиры, 317 франков. – Мы были принуждены сделать letter de change в 300 франков и в конце февраля мы должны будем выплатить эту сумму в здешний национальный банк, иначе у нас опишут все наши вещи. Николай Платонович, вы легко поймёте моё отчаяние, мой ужас, не из-за страха потери наших вещей, но нам после этого нельзя будет даже оставаться в Локарно. Я все средства уже истощила, я не знаю, что делать. Семья моя далеко. Мишель не имеет никаких средств, а у меня двое маленьких детей. Николай Платонович, вы старый друг Мишеля, постарайтесь помочь нам, спасите нас от горького стыда описания нашего бедного имущества. Отвечайте, отвечайте скорее ради всего, что есть для вас святого.

Простите беспорядок моего письма, но мне так тяжело, что и голова то не ясна. Пишу без ведома Мишеля, который был бы против моего письма.

Антони Бакунина»


«Николай Платонович. – Не сейчас отвечала вам потому, что мне грустно было; не знаю как, но я имела надежду, что вы успеете помочь нам. Ошиблась. Простите беспокойство, бесполезную тревогу, причинённую вам моим письмом. Ничего не пишите о моём письме Мишелю. К чему! Arrive ce que arrive, не нам первым, не нам последним познакомиться близко с настоящей нуждой. До этих пор мы как-то счастливо её избегали, а теперь, вероятно, придётся и нам заплатить ей дань…

Простите короткость моего письма, а также, что посылаю его не франкированным, в эту минуту мы a la letter sans son[80].

Преданная вам Антони Бакунина 18 февраля 1872.

Locarno.


Бакунин не хотел вступать в полемику с марксистами и не хотел опровергать их клеветы, так как, он сознавал, что это вызовет ещё большее ожесточение с их стороны. Вот что писал Бакунин в письме к итальянскому социалисту Серетти по поводу компании марксистов:


«Нападки еврейско-немецкой секты для меня не являются новостью. Вот уже с 1848 года… до настоящего момента я воздерживался отвечать на эти нападки. Мне кажется, что они задались целью, чтобы я прервал своё молчание. Хотя и против своей воли, мне придется сделать это. Мне противно вмешивать наши личные счёты в великий идейный спор, и ничто меня так сильно не коробит, как то, что я должен служить объектом внимания со стороны публики. Я делал всё, чтобы моя фамилия не фигурировала в полемических статьях по поводу Интернационала, печатавшихся в итальянских газетах. Я прекратил даже с этой целью печатание моих статей против мадзинистов, и когда г. Энгельс косвенным образом задел меня в своём ответе Мадзини, я удержался и ничего не ответил… В настоящее время они распускают относительно меня разного рода клеветы. В тот момент, когда я получил ваше письмо, я получил подобное же письмо из Милана, и другое из Неаполя; в них сообщаются компрометирующие меня клеветы. Ввиду этого я решил напечатать в итальянских газетах протестующее письмо, адресованное интриганам Главного Совета. Я это сделаю обязательно, если они выведут меня из терпения. Но, прежде чем это делать, я хочу попытаться в последний раз пойти путем примирения; я думаю написать частное письмо в Главный Совет, копию которого пошлю вам. Если Главный Совет не даст мне удовлетворяющий меня ответ, тогда я заставлю его объяснить его поведение по отношению ко мне публично».


К сожалению, Бакунин не привёл в исполнение свой проект: он не написал ни письма частного характера Главному Совету, ни напечатал официального вызова в газетах. Это отчасти ещё более придало смелости его врагам и заставило усилить свои клеветы.

Между тем борьба марксистов и бакунистов начинала затрагивать и рабочие круги. Первые результаты этой борьбы обнаружились в Испании.

Мы уже говорили, что в Испании в 1868 году под влиянием пропаганды Фанелли был в то же время членом бакунистского Альянса социалистической демократии и попутно с организацией секций Интернационала основывал и группы Альянса, объединяя в них наиболее активных и революционно настроенных работников. Когда в 1869 году Альянс добровольно распустил себя и закрыл свои секции, предложив всем группам преобразоваться в секции Интернационала, то испанские члены Альянса, распустив официально секции Альянса, решили всё-таки сохранить прежнюю связь между собой и образовали новый товарищеский союз, который они также назвали «Альянсом социалистической демократии». В этот новый союз вошли Рафаель Фарга-Пелиссье, типограф из Барселоны, Жозе Пелисье, маляр из Барселоны, Кордова и Лопес, журналисты из Мадрида, Хосе Рубо, дупутат из Мадрида, Томас Гонсалес Мораго, гравёр, из Мадрида Анхель Сенегорта, портной из Мадрида, Гаспар Сантиньон, доктор из Барселоны и Сельмо Гомис из Барселоны.

Эта группа лиц, объединившись для революционной пропаганды, приняла следующей устав:


«1. – Альянс социалистической демократии основан членами Международного Товарищества Рабочих и имеет своей целью пропаганду и развитие идей Интернационала, изучение и применение на практике всех средств, могущих служить для достижения немедленного освобождения рабочего класса.

2. – Чтобы достигнуть наилучших результатов и не мешать развитию самого Интернационала, Альянс будет тайной организацией.

3. – Для приёма новых членов избирается из членов Альянса особая комиссия, которая тщательно должна рассмотреть мотивы и характер побуждающие человека вступать в члены Альянса. Кандидат принимается если за его приём выскажется большинство членов Альянса, предварительно заслушав доклад приёмной комиссии.

5. – Альянс должен, насколько будет возможно, оказывать своё влияние в рабочей федерации, чтобы эта федерация не могла уклониться на реакционный или антиреволюционный путь.

8. – Между всеми членами Альянса должна существовать полная солидарность и все постановления, принятые большинством Альянса, обязательны для всех членов…

9. – Большинство членов может исключить из Альянса любого члена без указания мотивов».


Статьи 4, 6, 7, 12-13 содержали положения чисто административного характера и потому не представляют для нас никакого интереса.

В течение 1870-71 годов группы Альянса были основаны в Валенсии, в Севилье, в Кордове, Кадисе и в Мадриде.

Когда в Мадрид приехал зять Маркса Поль Лафарг он вошёл в дружбу с членами мадридской группы Альянса Мора и Меса. Мора и Меса настолько поверили в искренность намерений Лафарга ознакомиться с организацией испанского пролетариата, что предложили ему стать членом Альянса. Но, когда Лафарг узнал, что наиболее видные деятели Альянса являются друзьями Бакунина, он тотчас же написал обо всём этом Марксу и Энгельсу и получил от них ответ, что Альянс в Испании необходимо во чтобы ни стало разрушить.

С этой целью был придуман такой план: ввиду того, что в этот момент испанское правительство намеревалось открыть преследование против Интернационала, Федеральный совет под влиянием Лафарга решил организовать на случай борьбы тайную организацию наиболее активных членов Интернационала под наименованием «Защитников Интернационала». Мысль Лафарга была такова: разрушить Альянс, поглотив его и растворив его в другой организации. В этом признаётся и сам Маркс, который в своём памфлете «Альянс социалистической демократии» пишет по этому поводу: «Испанский федеральный совет понял, что необходимо как можно скорее освободиться от Альянса. Правительственный преследования послужили для него предлогом. Чтобы принять меры на случай роспуска Интернационала, совет предложил образовать тайные группы «Защитников Интернационала» в которых должны нечувствительно раствориться секции Альянса. Но, Альянс, предугадав сокровенную цель этого плана, разрушил его[81].

Для приведения этого плана в исполнение весной 1872 года в разные города Испании были посланы федеральным советом два члена с целью организовать всюду группы «Защитников Интернационала,». – Этими делегатами были Мора, знавший хорошо истинную причину основания новой организации, и Ансельмо Лоренсо для которого была скрыта эта цель.

Мора направился в Каталонию, а Лоренсо поехал в Андалусию. Лоренцо говорит, что он был встречен всюду очень радушно и в Андалусии группа Альянса очень охотно преобразовалась в «Защитников Интернационала». Так что совершенно неверно утверждение Маркса, что «испанские альянсисты предугадали сокровенную цель этого плана и разбили его». Никто из членов Альянса не подозревал, что они являются орудием в руках интриганов и сам пропагандист идеи о необходимости создания групп «защитников Интернационала» Ансельмо Лоренсо вполне искренно был убеждён, что федеральный совет принял эту меру для действительной защиты Интернационала.

Между тем с 4 до 11 апреля 1872 года должен был состояться в Сарагосе годичный конгресс всех испанских секций. На этот конгресс прибыло около 40 делегатов. В числе делегатов был и Лафарг, который получил мандат от федерации города Алькала де Энарес, и выступавший на конгрессе под фамилией Пабло Фарга. Лафарг успел привлечь на свою сторону много делегатов. Но тем не менее много делегатов осталось, всё-таки недовольно деятельностью прежнего федерального комитета и при выборах нового комитета все члены прежнего комитета, за исключением одного Ансельмо Лоренсо, были забаллотированы. Местопребывание федерального совета решено было перенести из Мадрида в Валенсию.

Видя, что его усилия подчинить себе федеральный комитет не увенчались успехом, Лафарг решил привлечь на свою сторону некоторых членов нового комитета; с этой целью он пригласил в Мадрид двух наиболее видных и деятельных членов нового комитета – Монторо и Мартинеса – обещая им перенести издание газеты «Освобождение» из Мадрида в Валенсию.

Продолжение испанских событий будет рассказано ниже в следующей главе.

Здесь я должен отметить начало моего знакомства и дружбы с братьями Эли и Элизе Реклю.

Как известно, Элизе Реклю был взят в плен версальскими войсками 4-го апреля 1871 года при атаке у Шатильонского холма, и после семимесячного заключения по разным тюрьмам, был приговорен к ссылке в Новую Каледонию, и лишь благодаря вмешательству европейских учёных эта ссылка была заменена ему десятилетней высылкой за пределы Франции. Элизе был выслан в Швейцарию, где он поселился сначала в Цюрихе, у своего старшего брата Эли, у которого уже жили в это время жена Элизе и две его дочери. Моя дружба с Элизе Реклю росла и крепла с годами. Поселившись с 1874 года в Веве, Элизе стал активным членом Юрской Федерации. Эта дружба позднее ещё более сделалась прочной, когда мы оба переселились в Париж. Мы никогда не расходились с Элизе во взглядах на все серьезные вопросы. После тридцати-трехлетней дружбы, в наше последнее свидание, 1-го мая 1905 года, в небольшой комнатке, где остановился Элизе, приехав на несколько дней из Брюсселя в Париж, (123, бульвар Монпарнас) и только за два месяца до его смерти, мы беседуя друг с другом, констатировали наше полное совпадение взглядов и надежд относительно синдикального движения французского пролетариата, объединённого во Всеобщую Конфедерацию Труда. В тот день вечером Элизе прислал мне следующую небольшую записку, которая была последним письмом Элизе, полученным мной от него. Записка эта была следующего содержания:


«Мой друг и товарищ!

Перемена ветра заставила меня изменить мои планы и поспешить уехать в Бельгию. Я тем более счастлив, что успел повидаться с вами прежде, чем мне пришлось покинуть Париж. Я с большим удовольствием выслушал от Вас изложение плана вашего сочинения[82]. Появление этого произведения в свет будет большим событием.

Сердечно расположенный Элизе Реклю.

Понедельник вечер».

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

IV. «Юрская федерация в апреле-мае 1872 года. – Развитие Интернационала в Италии. – Среди испанских секций Интернационала; письма Бакунина к Мора, Лоренсо и Мораго

Борясь против Юрской Федерации и Бакунина, Утин стремился посеять вражду к юрцам и среди швейцарских рабочих. Почти в каждом номере газеты «Равенство», издаваемой Утиным в Женеве и являвшейся официальным органом Романской Федерации, мы встречаем статьи, где Утин возводил на юрцев всевозможные обвинения.

Федеральный Комитет Юрской Федерации старался, по возможности воздерживаться от полемики, продолжая вести пропаганду своих идей. 19-го мая 1872 года в Локле был созван общий годичный конгресс Юрской Федерации. В числе других вопросов на конгрессе обсуждался вопрос и об отношении к Главному Совету Интернационала. В докладе по этому вопросу говорилось:


«Со времени конгресса в Сонвилье, на котором мы имели смелость подвергнуть сомнению непогрешимость Главного Совета, наша федерация и её наиболее достойные представители не перестают подвергаться постоянным клеветам и нападкам со стороны Главного совета и его агентов во всех странах. Эта глухая, подпольная борьба против нашей Федерации приняла за последнее время такой характер, что всякое примирение, кажется, невозможно; и поэтому, мы считаем, что в интересах всего рабочего дела, мы должны добиваться, чтобы этот вопрос был бы подвергнут подробному и всестороннему рассмотрению на общем конгрессе Интернационала, который обязан восстановить попранную справедливость».


Весной 1872 года в Италии произошло одно важное событие, имевшее большое влияние на развитие Интернационала в этой стране: один из самых энергичных в видных деятелей итальянской секции Интернационала, Карло Кафиеро, в апреле и мае 1872 года познакомился лично с Бакуниным и сделался его близким другом. Выше я уже говорил, что Кафиеро был в очень хороших отношениях с Энгельсом и поддерживал с ним постоянную переписку; я уже говорил, что Энгельс в своих письмах стремился дискредитировать Бакунина в его теории, но стремления Энгельса достигли как раз обратного результата. Систематические нападки Энгельса на Бакунина заставили Кафиеро задуматься над причиной такого злобного отношения и Кафиеро решил лично познакомиться с Бакуниным, чтобы самому убедится в правоте нападок Энгельса. Обменявшись с Бакуниным несколькими письмами, Кафиеро сам поехал к Бакунину и вскоре стал его ревностным учеником.

20-го мая он приехал в Локарно в сопровождении Фанелли, и пробыл здесь до 18 июня. Из дневника Бакунина за этот период мы видим, что он проводил с Фанелли и Кафиеро целые дни. 3-го июня Кафиеро написал Энгельсу большое письмо по поводу отношения Энгельса к Бакунину; Кафиеро дал прочесть его самому Бакунину. Письмо было написано в таком резком тоне, что Энгельс никогда не упоминал об этом письме и сделал вид, что он его не получал.

Из дневника Бакунина за этот же период мы видим, что он был также в переписке с двумя испанскими интернационалистами Алерини и Сентиньоном. Из переписки видно, что Бакунин не знал в это время ничего о существовании в Испании особой организации «Альянса». Конечно, оба испанских корреспондента Бакунина знакомили его в своих письмах со всем тем, что происходит в испанском рабочем движении и Алерини, описывая раздоры между двумя вождями интернационалистов Испания – Мора и Мораго, просил Бакунина написать письмо к Мора (которого Бакунин лично не знал), чтобы повлиять на него и заставить его прекратить своё враждебное отношение к Мораго.

Получив письмо от Алерини, Бакунин немедленно, в тот же день, 5-го апреля, написал и послал письмо к Мора. Это письмо послужило для марксистов обвинительным документом против Бакунина. Марксисты, приводя это письмо, доказывали, что Бакунин являлся, по выражению Лафарга, «папой», посылающим из своего «таинственного центра» в Локарно свои приказы верным подданным. Хотя письмо, написанное Бакуниным к Мора и было само по себе совершенно невинного содержания. В этом письме Бакунин называет Мора «дорогим союзником и товарищем», такое обращение дает марксистам повод утверждать, что Бакунин знал о существовании испанского тайного Альянса. Далее Бакунин говорит: «Мои друзья из Барселоны просили написать вам…» и затем излагает идеи, изложенные в воззвании конгресса в Сонвилье. После этого Бакунин добавляет: «наша программа (Юрской Федерации) есть также и ваша программа, она таже самая, которую вы развивали на вашем конгрессе прошлого года (в Барселоне); и если вы остаётесь верными этой программе, – то вы с нами, мы ненавидим диктатуру, говернементализм, власть так же, как ненавидите вы… Человек так устроен что всякая власть вырождается неизменно в эксплуатацию… Мы рассматриваем Лондонскую конференцию и все её резолюции как амбициозную интригу и как опасный для Интернационала поворот, вот почему мы и протестовали против этого и будем протестовать до конца…»

Дальше в своем ппсьмо Бакунин говорит о движении в Италии и видит причину успеха революционных идей в том, что в Италии в движение вступил целый ряд энергичных и горячих юношей, при чём он приводит целый ряд фамилий, как, например, Фанелли, Фрисчиа, Тугчи, Гамбуцци и др. Заканчивая своё письмо, Бакунин просит Мора после прочтения «сжечь его, так как в нём приведены фамилии».

Мора, получив это письмо вместо того, чтобы уничтожить это письмо, как просил Бакунин, передал его Лафаргу, который, со своей стороны, постарался доказать, что это письмо является неопровержимой уликой тайной диктатуры Бакунина и поэтому на основании этого письма требовал беспощадной войны против Альянса и альянсистов.

Один момент можно было думать, что резолюция, принятая на конгрессе в Сарагосе, положила конец раздорам в мадридской секции. Действительно, согласно решению конгресса, мадридская федерация аннулировала своё постановление об исключении шести членов редакции газеты «Освобождение». Однако, этот шаг примирения не привёл ни к чему. Редакция газеты «Освобождение», под влиянием Лафарга, начала борьбу против мадридской федерации, встав на сторону Главного Совета и защищая идеи власти и централизма.

В это время Ансельмо Лоренсо присутствовавший на конференции Интернационала в Лондоне, писал в одном из своих писем к своим барселонским товарищам по поводу всего, что ему пришлось увидеть в Лондоне и резюмировал свой вывод в следующих словах: «если правда всё то, что говорил Маркс о Бакунине, то Бакунин бесчестный человек, если же это неправда, то бесчестным человеком будет Маркс, – настолько были серьезны те обвинения, которые я услышал в Лондоне». Алерини и Фарга сообщили об этом Бакунину. Бакунин решил, наконец, заставить Главный Совет открыто высказать свои обвинения против него. Предварительно он решил написать Ансельмо Лоренсо письмо и спросить в чём обвиняет его Маркс. В своём письме к Лоренсо Бакунин писал, что он, лично, не питает никакой вражды к Марксу, а наоборот, относится к нему с уважением. «Я знаю Маркса давно, писал Бакунин, и всегда – уважал его, несмотря на все отрицательные стороны его характера – властность, самолюбие, ненависть ко всем, кто, не разделяя его убеждений, имел несчастье признаться в том, что он может принять ни его теории, ни, в особенности, его власти – считавшийся его почти идолопоклонствующими друзьями и учениками единственно верными и правильными. Констатируя все эти недостатки, которые часто разрушают всё доброе и хорошее что делает Маркс, я тем не менее, всегда высоко ценил – и многочисленные мои друзья могут это подтвердить – и всегда воздавал должное действительно выдающимся научным заслугам Маркса, его уму, его неутомимой, беззаветной и активной преданности делу освобождения пролетариата. Я признавал и признаю великие заслуги Маркса перед Интернационалом, одним из главных основателей которого он был, что является в моих глазах наиболее высшей заслугой Маркса. Наконец, я искренно думаю и теперь, что если бы Маркс, – ослеплённый своими честолюбивыми стремлениями и движимый своими идеями в истинность которых он верит и которые нам, наоборот, кажутся заблуждениями, – вздумал лишить нашу великую ассоциацию своей поддержки, то это был бы большой удар для Интернационала… Но, однако, всё это не может служить причиной того, чтобы из боязни потерять сотрудничество Маркса, стать послушным орудием в руках Маркса и поэтому я не колеблясь заявляю что если нужно делать выбор между признанием теории Маркса или его уходом из Интернационала – я предпочту последнее».

Бакунин кончает свое письмо следующими словами: «Я буду ждать от вас правдивого описания дела во всех его подробностях. Я рассчитываю на вас как на друга Фанелли и как на союзника. Я прошу вас только не упоминать ни слова в вашем ответе об Альянсе, потому что Альянс является тайной организацией и каждый из нас, распространяя сведения о нём, совершил бы предательство[83]. Поэтому я прошу вас не называть меня союзником и писать мне как просто члену Интернационала. Я должен вас предупредить, что вашим ответом я воспользуюсь, как основой для обвинения моих противников. Я чувствую, что настала пора положить конец всем этим несчастным и подлым интригам, которые имеют единственной целью установление диктатуры марксистской партии на развалинах Интернационала. Я жду вашего ответа. С братским приветом.

М. Бакунин[84]».


Письмо Бакунина к Лоренцо было послано в Барселону не прямо, на адрес Лоренсо, которого не знал Бакунин, а на адрес общих друзей Бакунина и Лоренсо. Когда это письмо было получено в Барселоне, Лоренсо уехал уже из Валенсии, где он жил, и поэтому письмо Бакунина попало в его руки только 15-го августа. Лоренсо ответил Бакунину 24-го августа. Его письмо, сохранившееся в бумагах Бакунина, носит уклончивый характер. Он писал, что он оставил должность в федеральном испанском совете Интернационала, дабы не принимать участия в тайной борьбе, которая угрожает существованию Интернационала в Испании. Лоренцо писал также, что он не хочет вмешиваться и в ссору между Марксом и Бакуниным и поэтому он отклоняет от себя ту роль, какую предлагает ему Бакунин. Лоренсо писал:


«Товарищ Бакунин!.. Я не могу в точности назвать ни одного обвинения, которые направлены против вас Утиным… Что я услышал относительно вас в Лондоне было сказано на официальных заседаниях конференции и напечатано в документах, которые могут быть вами потребованы на предстоящем конгрессе в Гааге. Из этих документов вы увидите всё, что вас интересует, помимо меня, и, таким образом, я избегну роли доносчика… Я воздерживаюсь от споров по принципиальным вопросам. Я вам очень благодарен за изложение ваших идей, со своей стороны, я также считаю не лишним познакомить вас с моими взглядами, или, вернее, с моим убеждением относительно того, как должен относиться каждый интернационалист к организации. По моему мнению, каждый интернационалист должен признавать необходимость объединения всех рабочих в единую организацию, которая, представляя из себя социальную силу для борьбы против современного общества, или силу интеллектуальную, которая изучает, анализирует и проявляет себя сама, без всяких руководителей и учителей, и, в особенности, не ища помощи у тех, кто обладая научными знаниями, претендуют быть представителями пролетариата[85]».


Насколько Бакунин был плохо осведомлён о всём, что делается в Испании, показывает его письмо, написанное им 21-го мая 1872 к Мораго[86]. (Отрывки из этого письма проведены у Неттлау (стр. 283). Из этого письма мы видим, что Бакунин не подозревал истинного характера испанского Альянса и не представлял себе, что эта организация чисто испанская и не находится в связи ни с какой тайной международной организацией. Обращаясь к Мораго, (к которому Бакунин писал в первый раз, как и к Лоренсо), Бакунин также напоминает о Фанелли и говорит об Альянсе 1868 года, от имени которого Фанелли вёл пропаганду в Испании и основал Интернациональную секцию в Мадриде.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

V. Частный циркуляр Главного Совета, Мнимый Раскол в Интернационале. – Главный Совет созывает общий конгресс Интернационала в Гааге. – Из жизни Интернационала в Испании и в Италии

В июне 1872 года в Швейцарии появился печатный секретный циркуляр (в виде брошюры в 40 страниц) Главного Совета, направленный против Юрской Федерации. Циркуляр носил название – «Мнимый раскол в Интернационале», и был подписан 47 членами Главного совета.

История происхождения этого документа такова: Маркс, желая одним разом покончить с ненавистными ему юрцами и Бакуниным, собрав через своих агентов данные, сгруппировал их и снабдил их своими комментариями. Прочитав эту брошюру перед некоторыми членами Главного Совета, Маркс заставил их подписать брошюру и отпечатал её в виде «частного циркуляра» Главного Совета.

Член Главного Совета Поль Робен, бывший в это время в Лондоне, так рассказывает в своей Оправдательной записке об этом событии:


«Однажды вечером в конце мая 1872 года Маркс собрал у себя на квартире несколько верных ему членов Главного Совета и прочитал им своё новое произведение «Мнимый раскол в Интернационале». Избранные выслушали с благоговением слова учителя. В следующем заседаний Главного Совета было заявлено, что подкомитет составил и предлагает издать циркуляр по поводу швейцарских разногласий. Любопытным членам Совета, желавшим узнать детальнее в чём дело, отвечали, что вопрос, трактуемый в циркуляре, имеет чисто местный характер и совершенно незначительный, и что во всех подобных случаях прежде Совет давал своё согласие на веру. Предложение было принято без возражений. В одном из первых июньских заседаний Главного Совета членам была роздана брошюра, подписанная 47 членами Совета; брошюра была отпечатана в Женеве, в Лондоне же она раздавалась только избранным. Циркуляр был помечен пятым числом марта…»


Циркуляр Главного Совета произвёл в Швейцарии гнетущее впечатление и один из видных деятелей Юрской Федерации[87] писала Андре Лео по этому поводу: «наши господа из Лондона опубликовали против нас циркуляр секретно отпечатанный. Я его получила случайно… Вероятно, это произведение Маркса. Как мог такой талантливый человек унизиться до того, чтобы написать подобную гнусную вещь? Для меня это совершенно непонятно».

Комментируя это письмо, Андре Лео писала: «все это для нашего общего дела очень печально. Люди, называющие себя строителями будущего, занимаются на деле интригами и пакостями, борясь клеветой и приёмами Макиавелли. Куда всё это может нас привести?.. Впрочем, я не удивляюсь. Эти люди – фанатики, они думают, что для торжества идей можно вполне губить тех, кто, по их мнению, является препятствием.

Прочитав циркулярное послание Маркса, многие из тех, против кого была направлена брошюра, совершили большую ошибку, ответив на страницах газеты «Бюллетень Юрской Федерации» на взводимые на них обвинения. Так с протестом и оправданиями выступили Тельер, бывший секретарь французской секции 1871 г. в Лондоне, Малон, Монтель, Кларис и Бакунин.

Бакунин в письме от 12-го июня, адресованном комитету Юрской Федерации, писал:


«Дамоклов меч, так долго висевший над нашими головами, наконец, упал. Собственно говоря, – это не меч, а обычное оружие Маркса – куча грязи… Своё письмо Бакунин заканчивал следующими словами: «ничто не доказывает более ясным образом разрушительное господство Маркса в Главном Совете, как настоящий циркуляр. Прочтите фамилии сорока семи членов, подписавших циркуляр, и вы с трудом найдете среди них не более семи-восьми человек, которые могли бы высказаться с более или менее некоторым знанием дела в данном вопросе. Все остальные являются послушным и слепым оружием марксистской политики и ненависти. Они подписали возмутительный приговор против нас, приговор, который они не видали и не читали, и который они вынесли, не позаботившись даже обратиться к нам хотя бы с единым вопросом!..

Вот каким образом понимает Главный Совет Справедливость, Истину и Нравственность, которые должны служить, согласно уставу Интернационала, основой во всех отношениях, как личных, так и общественных, всех членов Интернационала. Ах, господин Маркс, очевидно эти слова легче поставить в заголовке программы, чем выполнять их на практике…»


Кроме писем протестов, напечатанных в «Бюллетене Юрской Федерации» в № от 15 июни 1872 года юрцы отпечатали еще небольшую брошюру под заглавием: «Ответ нескольких интернационалистов на частный циркуляр Главного Совета».

Борьба разгоралась всё больше и больше, и стала ещё более ожесточённой после опубликования Главным Советом «частного циркуляра», которым правящая партия из Лондона словно хотела подлить масла в огонь. А между тем, в этом самом циркуляре, на предпоследней странице мы читаем фразу, (которая прошла в то время не замеченной), доказывающей, самым несомненным образом, единство конечных целей обеих борющихся партий. На самом деле, противники и сторонники Главного Совета, «бакунисты» и «марксисты» стремились в конечном счёте к одному и тому же идеалу. Сам Маркс, проклиная вас и предавая анафеме, должен был признать это и в самом «частном циркуляре», говоря об анархии, определяет анархию совершенно так же, как определяли её и мы.


«Все социалисты, пишет Маркс, понимают под анархией следующее: цель пролетарского движения, – уничтожение классов, – будучи достигнута, Государственная власть, – помогающая эксплуатирующему меньшинству держать в подчинении огромное большинство производителей, – должна исчезнуть и правительственные функции превращаются в простые административные функции».


Необходимо прибавить, что Маркс, написав эти слова тотчас же старается отмежеваться от своих противников и пробует представить нас, – федералистов, то есть людей, стремящихся к федерации, то есть к организации, – как противников всякой организации. Он пишет:


«Альянс понимает это наоборот. Он провозглашает анархию в пролетарских рядах, как наиболее действительное средство разбить-мощную концентрацию социальных и политических сил эксплуататоров. Под этим предлогом Альянс требует от Интернационала – в момент, когда все силы старого мира стремятся его раздавить, – заменить свою организацию анархией. Международная полиция не придумала бы лучшего требования…»


Эта фраза показывает, что Маркс, ослеплённый враждой, был глух к нашим заявлениям и хотел навязать нам нелепые идеи, чтобы лучше нас разбить. Но, так как он отрицает то, что мы всегда открыто говорили и писали, то всякий здравомыслящий человек оценит по достоинству поступок Маркса. Но, впрочем, это и не важно, мы вполне можем не принимать во внимание второй части фразы Маркса, а, как наиболее важную, принять первую, под которой мы можем всецело подписаться.

Основываясь на этой фразе, я мог с полным правом связать в своей брошюре «Коллективизм в Интернационален»[88] что, в сущности, между Марксом и Прудоном нет противоречия. Сам Прудон, определяя свой идеал как свободу и равенство, говорил, что этот идеал выражает то же самое, что немецкие социалисты обозначают словом коммунизм» (Письмо к Марксу 17 мая 1846 г.). Теперь мы видим, что, с другой стороны, «социальный идеал самого Маркса есть ан-архия».

Но, нам пора спуститься с этих высот социальной философии, – где, как я писал недавно по поводу годовщины Генриха Гейне, «мысль немецкая и мысль французская, – ставящие один и тот же высший идеал, – сливаются вместе и становятся мыслью общечеловеческой[89]. С заоблачных вершин философии нам необходимо сойти на шумную арену, где, ослеплённые ненавистью оглушённые криками злобы, люди ведут между собой жестокую борьбу.

Женевские марксисты, с Утиным во главе, решили летом 1872 года попытаться привлечь на свою сторону нейтральные швейцарские секции Интернационала. С этой целью они постановили созвать 2-го июня 1872 года в Веве, общий конгресс «Романской Федерации». Не желая, чтобы в этом конгрессе приняли участие юрские секции и не желая принять их в проектируемую обще-швейцарскую федерацию, марксисты внесли в проект устава будущей федерации статью, в которой говорилось, что в новую обще-швейцарскую федерацию могут быть принимаемы только те секции, которые всецело признают постановления Лондонской конференции 1871 года.

Однако, план марксистов объединить все швейцарские секции Интернационала под своим флагом не удался. Конгресс Романской Федерации в Веве показал до какой степени упадка дошла федерация, продолжавшая всё ещё называться «романской». Из тридцати восьми секций, числившихся номинально в составе федерации, на конгресс прислали своих делегатов лишь десять секций. Секции, не входившие в Романскую федерацию, но которым было послано приглашение принять участие в. конгрессе, не прислали своих делегатов. Таким образом, дело марксистов в Швейцарии было проиграно.

В июле месяце Бакунин переехал из Локарно в Цюрих, так как жена Бакунина с детьми решила уехать в Сибирь, чтобы повидаться со своими престарелыми родителями. Бакунин не захотел оставаться один в Локарно и переехал в Цюрих, где поселился среди русской колонии, состоявшей из учащейся молодежи. Из Цюриха Бакунин ездил на несколько дней в Юру, чтобы увидеть своих старых друзей и товарищей. Пробыв несколько дней в Локле, Сонвилье и в Невшателе, Бакунин возвратился снова в Цюрих, где и прожил всё лето.

В июле 1872 года Главный Совет Интернационала, учитывая настроение большинства федераций, требовавших созыва общего конгресса Интернационала, решил созвать осенью 1872 года пятый съезд Интернационала. Маркс и Энгельс стали деятельно готовиться к тому, чтобы их партия имела бы на конгрессе большинство. Маркс решил дать генеральное сражение федералистам. Главный Совет назначил время созыва конгресса на 2 сентября 1872 года в городе Гааге, в Голландии. Гаага была выбрана потому, что в Голландии Интернационал был очень слабо развит и там почти ничего не знали о расколе, а, кроме того. Гаага была сравнительно далеко от Швейцарии, Италии и Испании, и Маркс рассчитывал, что за дальностью расстояния швейцарские, испанские и итальянские секции пошлют на конгресс самое минимальное количество делегатов. Этот расчёт оказался до известной степени правильным.

Все лето 1872 года Маркс и его последователи были заняты подготовкой к великой битве, которую они хотели дать на конгрессе в Гааге всем федералистам, бакунистам и анархистам. Они стремились узнать кто является наиболее активными членами Альянса и приверженцами идей Юрской Федерации. Марксисты не останавливались даже перед угрозами. Вот, например, что писал Энгельс Испанскому Федеральному Совету в своём письме от 24-го июля:


«Граждане! Мы имеем в наших руках неопровержимое доказательство, что в Интернационале, в особенности, в Испании существует тайное общество, называемое Альянсом социалистической демократии. Это общество, главный центр которого находится в Швейцарии, имеет своей целью захватить в своё управление Интернационал и направить всю деятельность Интернационала для достижения цели, которая для большинства интернационалистов совершенно неизвестна. Главный Совет уже объявил в своём циркуляре, что он потребует от предстоящего конгресса сделать анкету об Альянсе, который является настоящим заговором против Интернационала… Решено положить конец всем подпольным действиям этого союза и поэтому мы просим вас прислать Главному Совету для составления особой записки конгрессу в Гааге следующие документы:

1) Список всех членов Альянса в Испании, с указанием должностей, исполняемых этими лицами в Интернационале.

2) Анкету относительно характера и деятельности Альянса, а также доклад об организации Альянса и его отделениях в Испании…

В случае неполучения от вас полного и удовлетворительного ответа с обратной почтой, Главный Совет вынужден будет сообщить о вашем поведении публично всем секциям как в самой Испании, так и заграницей, как противном уставу Интернационала, при чём вы будете считаться изменниками Интернационала, предавшими его в интересах тайного сообщества, которое не только не имеет ничего общего с Интернационалом, но ему враждебно»[90].


Через четыре дня после того, как вышеназванное письмо было отправлено в Испанию, Энгельс, не получив ответа, доложил об этом Главному Совету и внёс предложение о роспуске Испанского Федерального Совета за неисполнение требований Главного Совета. Герман Юнг спросил Энгельса, кто ему доставил сведения о том, что в Испании существует тайная организация Альянса. Энгельс ответил, что это ему сказал Лафарг. Так как Лафарг не был секретарем ни одной испанской секция и являлся частным лицом, то Юнг энергично потребовал, чтобы вопрос был передан на рассмотрение пленума Главного Совета. Общее собрание Главного Совета рассмотрев заявление Энгельса постановило не давать дальнейшего хода угрозе Энгельса.

В тот самый момент, когда Энгельс послал своё письмо испанскому федеральному совету, в мадридской газете «Освобождение», издававшейся друзьями Лафарга, в №59 от 28 июля был напечатан список лиц, бывших членами Альянса, при чём указывалось, что все эти лица являются предателями Интернационала.

Испанский федеральный Комитет в ответ на эту гнусную клевету 30 июля разослал всем секциям Испании циркуляр, в котором говорилось:


«Те, кто ещё вчера защищал те же идеи, как и мы, сегодня осмеливаются говорить о предательстве. Они взяли на себя смелость обвинить нас в том, что мы продались лицам, получающим приказы из Швейцарии … Вот что осмеливаются утверждать эти люди, прекрасно знающие, что это неправда, но утверждающие это потому, что сами они подчиняются всецело приказам, исходящим из королевского кабинета Маркса…»


Испанская Федерация решила послать на конгресс в Гаагу четырёх делегатов, избранных всеобщим голосованием всеми членами Интернационала в Испании. Избранными оказались Фарга-Пелиссье, Алерини, Мораго и Марсело – все четверо члены «Альянса».

В Италии марксистская политика также не увенчалась успехом. Наоборот, как мы видели уже выше, интриги Маркса и Энгельса заставили наиболее энергичных деятелей Итальянского Интернационала, как например, Кафиеро, перейти на сторону Бакунина и Юрской Федерации. До 1872 года все итальянские секции Интернационала, в Италии не были объединены между собой в единую национальную Федерацию. Лишь в августе месяце 1872 года по инициативе Пецца, Фанелли, Кафиеро, Малатеста, Серетти и Коста, решено было созвать общий съезд представителей интернациональных секций и основать единую итальянскую Федерацию Интернационала. 4-го августа делегаты съехались в Римини. Конференция в Римини, обсудив вопрос о Главном Совете, вынесла постановление, в котором говорилось, что Главный Совет не следует, после всего происшедшего, считать представителем всего Интернационала, и что поэтому не нужно посылать делегатов на конгресс в Гаагу, созываемый Главным Советом. Вместо этого конференция постановила послать своих делегатов в Невшатель в комитет Юрской Федерации, и там совместно выработать план созыва в сентябре месяце антиавторитарного конгресса Интернационала, который и был бы истинным выразителем Интернационала. Вот в каких словах была составлена резолюция по этому поводу:


«Принимая во внимание, что Лондонская конференция (сентябрь 1871 года) пробовала навязать своей девятой резолюцией всему Интернационалу авторитарную доктрину немецкой коммунистической партии…

Что Главный Совет Интернационала употреблял самые возмутительные приёмы (клевету и обман) для того, чтобы привести Интернационал к авторитарному коммунизму;

Что Главный Совет перешёл все меры порядочности в своём «частном циркуляре» от 5-го Марта 1872 года, в котором он, выполняя своё дело лжи и обмана, проявил всю жажду власти, к которой он стремится;

Что реакционные стремления Главного Совета вызвали революционную оппозицию бельгийских, французских, испанских, славянских, итальянских и частью швейцарских секций, и поступили даже предложения об уничтожении Главного Совета и о пересмотре общего Устава;

Что Главный Совет, с сознательной целью, назначил местом общего конгресса город Гаагу, более всех других городов отдаленный от стран революционной оппозиции;

Вследствие этого,

Конференция, перед лицом рабочих всего мира, заявляет, что с настоящего момента Итальянская Федерация Интернационала порывает все сношения с Главным Советом, но в то же время объявляет, что она солидарна со всеми рабочими и поэтому она предлагает всем секциям Интернационала, не разделяющим авторитарных принципов Главного Совета, послать 2-го сентября 1872 года своих делегатов на конгресс Интернационала, но не в Гаагу, а в Невшателъ (в Швейцарию), где съехавшиеся делегаты и откроют общий антиавторитарный конгресс Интернационала».


Юрцы, стремившиеся всегда в своей борьбе с партией Маркса-Энгельса-Лафарга-Утина не переходить известных границ, встретили отрицательно предложение Итальянской Федерации. Они старались держаться примирительной тактики и говорили, что следует принять участие в Гаагском конгрессе Юрцы хотели представить все обстоятельства своей борьбы с Главным Советом на обсуждение общего конгресса и поэтому они не согласились с предложением Итальянской Федерации созвать особый антиавторитарный конгресс в Невшателе. Юрцы решили послать на конгресс в Гаагу двух своих делегатов и Комитет Юрской Федерации написал Итальянской Федерации письмо, в котором он советовал итальянцам также послать своих делегатов на конгресс в Гаагу Итальянцы ответили, что они не могут уже изменить своего постановления, принятого большинством конференции, таким образом, на конгрессе в Гааге от итальянских секций не было ни одного представителя. Такое необдуманное решение было на руку Марксу.

Весь Август месяц прошёл в подготовке к конгрессу. Маркс и его друзья энергично работали, чтобы окончательно разбить своих противников. Чтобы вернее одержать победу над своими врагами Маркс мобилизовал даже своих домашних; он заставил свою дочь, Элеонору, написать своей подруге, (Элизе Гримм) в Эльзас, письмо в котором она обвиняла некоторых французских коммунаров, бывших членами Юрской Федерации, (в числе их Бенуа Малона и Андре Лео). Однако, эти обвинения не имели успеха, так как членам Парижской Коммуны было очень легко доказать всю ложность взводимых на них обвинений.

Со своей стороны Комитет Юрской Федерации созвал 18-го августа съезд в Шо-де-Фоне, на котором были избраны два делегата на конгресс в Гаагу; избранными оказались Адемар Швицгебель и Джеймс Гильом. Конгресс выработал также особую инструкцию и наказ для делегатов. В этой инструкции указывалось, что Юрская Федерация желала бы «уничтожения Главного Совета и всякой власти в Интернационале». В инструкции говорилось, что делегаты Юрской Федерации должны действовать в полной солидарности со всеми делегатами, которые будут открыто и честно протестовать против принципов авторитаризма. Съезд также советовал своим делегатам «избегать насколько возможно перехода на личную почву, предложив конгрессу забыть о прошлом».

На съезд в Шо-де-Фон прибыл и Бакунин который в это время временно жил в Цюрихе. Вместе с Бакуниным в Шо-де-Фон приехало много русских студентов и студенток, в числе которых была, между прочим, София Бардина. 19-го Августа Бакунин посетил Сонвилье откуда 22 августа уехал в Локль. 24-го Бакунин приехал в Невшатель, откуда на следующий день уехал снова в Цюрих.

Интернационал том II. ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. Юрская Федерация. (Первый период. – Ноябрь 1871 – сентябрь 1872 г.)

VI. Гаагский конгресс (2-7 сентября 1872 года)

На конгресс Интернационала в Гаагу прибыло из разных стран 67 человек делегатов. Большинство делегатов были сторонники Маркса или его друзья. Маркс заранее принял все меры, чтобы иметь на своей стороне большинство голосов. Чтобы обеспечить победу Маркс решил поехать на конгресс лично; это выступление на интернациональном конгрессе было первым; до этого Маркс предпочитал не присутствовать на конгрессах Интернационала, а действовать, как он выражался сам из-за кулис.

Первые три дня конгресса были посвящены проверке мандатов. В мандатную комиссию вошли сам Маркс и четверо из его сторонников; представители меньшинства получили лишь два места. Мандатная комиссия, по предложению Маркса постановила, что ввиду исключительного положения Интернационала во Франции, где Интернационал подвергается жестокому гонению, по отношению к французским делегатам принять следующую меру: не указывать какие секции их делегировали. Таким образом, конгресс не имел возможности установить правильность делегирования относительно французских делегатов. По отношению к американским делегатам произошёл следующий казус: представители американских секции выбрали делегатами Зорге и Дерера. После избрания Зорге заявил избравшим его секциям, что ему необходимо несколько чистых незаполненных мандатных 6ланок. Когда один из присутствовавших попытался было сделать возражение на незаконность такого требования, то Зорге вынул из кармана и показал письмо Маркса, в котором тот просил привести в Лондон несколько чистых мандатных бланков. Против такого приказания возражать было нечего. Зорге получил двенадцать чистых мандатов без фамилий и по приезде в Лондон передал их Марксу. Маркс раздал их по своему усмотрению. Когда об этом узнал Герман Юнг, то он спросил Маркса – верно ли это? Маркс, не отрицая факта, сказал, что Зорге, показавший письмо, глупый осёл.

Из шестидесяти семи человек, прибывших на конгресс 22 человека были членами Главного совета и являлись сторонниками Маркса. Эти 22 делегата совместно с 12 делегатами от американских секций, мандаты которых Маркс роздал по своему усмотрению, уже составляли большинство конгресса. К этому большинству присоединились немецкие делегаты в числе девяти человек, хотя эти делегаты в сущности говоря не были делегированы секциями[91], а лишь группами и рабочими союзами. Согласно уставу Интернационала, делегаты рабочих групп и союзов не могли иметь права решающего голоса в вопросах, касающихся организации и управления Интернационала. Но, вопреки этому на конгрессе в Гааге немецким делегатам было дано право решающего голоса. В то же самое время мандатная комиссия сочла неправильным мандаты делегата от одной американской секции, (под предлогом, что эта секция является защитницей свободной любви), и мандат делегата от женевской «секции пропаганды и социалистического действия». Делегатом от этой секции был Н. Жуковский и этого было вполне достаточно, чтобы закрыть перед ним двери конгресса. Между тем мандатная комиссия утвердила мандат зятя Лафарга, выданный ему «Новой Мадридской секцией Интернационала», насчитывавшей только девять членов, отколовшихся от старой мадридской секции. Эта новая секция была принята Главным Советом вопреки протестам Испанского Федерального Совета.

Программа конгресса состояла из следующих вопросов: 1) о полномочиях Главного Совета; 2) Предложение внести в устав девятую резолюцию Лондонской конференции о политической деятельности пролетариата; 3) различные меры административного характера, избрание Главного Совета, назначение места будущего конгресса и т. д.

Дебаты по вопросу о полномочиях Главного Совета открыл делегат от секций города Льежа, бывший в то же время членом Главного Совета, А. Герман. Он указал, что пославшие его секции, как и все вообще бельгийские секции, придерживаются того мнения, что Главный Совет не должен быть политическим центром, навязывающим секциям свою теорию и стремящимся управлять Интернационалом. Главный Совет должен быть реформирован на новых основаниях: каждая страна должна сама выбрать своего представителя и послать его в Главный Совет; ни один человек не может каким-либо иным путём сделаться членом Главного Совета. Цель, преследуемая Интернационалом, заключается в борьбе с капиталом, для того, чтобы уничтожить систему заработной платы и пролетариат. Каждая страна должна быть свободна в выборе средств действия, которые она считает наиболее подходящими для себя. Заканчивая свою речь, Герман говорит, что секции его уполномочили добиваться на конгрессе, чтобы конгресс поставил Совет в такие условия, в которых Главный Совет не мог бы больше навязывать свою волю всему Интернационалу.

После Германа выступил зять Маркса Лафарг. Лафарг в своей речи указывал, что делегировавшие его секции – Мадридская и Лиссабонская, наоборот настаивают, чтобы за Главным Советом были сохранены прежние полномочия: так как только благодаря Главному Совету существует Интернационал. Если уничтожить Главный Совет – Интернационал распадётся.

После Лафарга слово предоставляется делегату Юрской Федерации, Джеймсу Гильому. Гильом говорит от имени пославшей его федерации, и указывает, что в данный момент в Интернационале существует два идейных течения. Представители одного из этих течений смотрят на Интернационал как на создание группы лиц, исповедующих известную социальную доктрину. Это лица думают, что применение их теорий на практике сможет освободить труд и вот почему они стремятся всюду пропагандировать свои идеи и стараются помешать пропаганде всяких других идей, противоречащих их теории. Многие думают, что именно благодаря этой группе и её деятельности существует Интернационал. Представители другого течения, наоборот, считают, что Интернационал не является продуктом деятельности какой-либо группы, но возник и развился в силу самих экономических условий. Сходное положение работников в разных странах породило общность чувств, стремлений и интересов, и благодаря этой-то общности и возник Интернационал. Интернационал не есть создание какого-либо ума учёного теоретика, но является порождением самой жизни и экономических явлений.

Члены нашей Федерации на конгрессе в Базеле предложили сосредоточить в руках Главного Совета известные полномочия, теперь мы настаиваем, чтобы Главный Совет был лишён этих полномочий. Это требование мы основываем на том факте, что Главный Совет стал злоупотреблять данными ему полномочиями и наша Федерация испытала это на себе. Желание нашей Федерации уменьшить полномочия Главного Совета встретило отклик в среде других федераций; бельгийская федерация даже потребовала совершенного уничтожения Главного Совета, как бесполезного органа. Мы не идём так далеко. Но, когда это предложение было получено нами, мы обсудили его и задали вопрос: действительно ли необходимо при данных условиях существование Главного Совета? Мы опросили по этому поводу целый ряд федераций и на основании полученных ответов вывели заключение, что если Главный Совет и нужен, то ни коим образом не в виде какой-то власти и центра управления, но только как центр для письменных сношений и ведения статистики – не больше. Лично нам кажется, что федерации могли бы без этой промежуточной инстанции входить в непосредственные прямые сношения между собой; но, тем не менее, мы присоединились к мнению большинства.

Защитники Главного Совета возражают нам, что Интернационал должен иметь во главе сильную власть. На чем основывают они это требование? Интернационал ведёт борьбу экономическую, которая выражается в стачках, и борьбу политическую, которая в разных странах принимает различные формы – или легальную борьбу на выборах и выставление рабочих кандидатур, или же выливается в революционные формы. Борьба экономическая и политическая неотделимы друг от друга: они должны вестись вместе. Но, разве Главный Совет обладает способностью руководить нами в этой борьбе? Разве он когда-нибудь организовывал хотя бы одну стачку? Нет. Главный Совет не имеет никакого влияния на социальные конфликты; когда они возникают, то только чувство солидарности, но не приказы, заставляют рабочих выступать совместно со своими товарищами. Вспомните какой протест заявила женевская федерация, (я буду приводить примеры только Швейцарии). когда указывалось что стачки 1868 и 1868 годов были предприняты по приказу из Лондона и Парижа. Мы не хотим, чтобы Интернационал действовал по приказам Главного Совета или кого-либо другого. Для политической борьбы Главный Совет также совершенно не нужен: он не может вести рабочих к революции, потому что революции возникают самостоятельно, а не под влиянием диктующей власти. Таким образом мы приходим к заключению, что существование Главного Совета бесполезно. Однако, мы не требуем его полного уничтожения, но мы предлагаем ограничить его роль и сделать его простым бюро переписки и статистики.

В ответ на эту речь делегат от нью-йоркских секций Зорге, говорит, что «американцы, путем опыта, пришли к совершенно противоположным заключениям, чем Юрская Федерация. Юрская Федерация, говорит Зорге, объявляет себя противницей власти, я хотел бы, чтобы она не имела власти печатать те гадости, какие она печатала…» На этом месте речь Зорге была прервана голосами делегатов меньшинства, которые требовали, чтобы председатель призвал Зорге к порядку дня. Зорге взял свои последние слова обратно и стал продолжать свою речь:


«Нам говорят, сказал он что Главный Совет никогда не организовывал стачек. Это не верно. Его вмешательство было очень действительно во время стачки бронзовщиков в Париже, а также во время стачки рабочих на фабриках швейных машин в Нью-Йорке и механиков в Ньюкасле…»


Здесь опять речь Зорге была прервана английским делегатом Моттерчидом, который заметил: «это неверно, механики Ньюкасла не имели никакого отношения к Главному Совету».

Зорге, оставив без внимания это замечание, продолжает свою речь:


«Главный Совет должен быть генеральным штабом Интернационала. Защитники и сторонники автономии говорят, что наша Ассоциация не имеет нужды в голове, мы думаем обратное, мы думаем, что голова нужна и она нужна с большими мозгами внутри. (Многие делегаты смотрят на Маркса и смеются). Мы должны иметь сильную централизацию, и я заканчиваю свою речь пожеланием, что не только нужно лишить Главный Совет тех полномочий, какие он имеет, но что его полномочия следует увеличить».


После Зорге слово предоставляется делегату испанской федерации, Мораго. Мораго говорит, что спорить о размерах власти Главного Совета это только терять понапрасну время, так как, в действительности, Главный Совет не обладает достаточной силой, чтобы держать секции в подчинении. Интернационал, являясь свободной организацией, возникшей из инстинктивной организации пролетариата, уже одним фактом своего существования служит выражением протеста против власти. Было бы поэтому совершенно наивным надеяться на то, что сторонники автономии рабочих коллективов отказались бы от своих идей. Испанская Федерация стоит за свободу, и она никогда не согласиться признать за Главным Советом иной роли, кроме как центра корреспонденции и статистики.

После этих речей заседание было закрыто, и на другой день в частном заседании конгресса, закрытым для публики, Главный Совет предложил конгрессу принять в измененной редакции статьи вторую и шестую общего регламента. Статьи эти были составлены в такой редакции:


«Статья 2. – Главный Совет обязан выполнять постановления конгрессов и наблюдать за точным исполнением секциями всех постановлений и устава Интернационала.

Статья 6. – Главный Совет имеет также право распускать секции, отделения, советы или федеральные комитеты и федерации Интернационала до созыва следующего конгресса.

Однако, по отношению к секциям, принадлежащим к какой-либо федерации, Главный Совет, прежде чем распускать их, обязан предварительно посоветоваться об этом с подлежащим федеральным советом.

В случае роспуска какого-либо федерального совета, Главный Совет должен оповестить об этом секции, входившие в эту федерацию, и просить избрать в тридцатидневный срок новый федеральный совет.

В случае роспуска целой федерации, Главный Совет должен немедленно сообщить об этом всем федерациям Интернационала. Если большинство федераций потребует для разбора дела созыва экстренной конференции, то Главный Совет обязан исполнить эту просьбу и конференция должна вынести окончательное решение по данному вопросу».


Эти статьи были приняты большинством конгресса без прений. По поводу предоставления Главному Совету права роспуска целых федераций слово взял сам Маркс. Маркс указывал, что нельзя ограничивать право роспуска, тем более что в силу постановлении Базельского конгресса, давшего Главному Совету право закрытия секций, Главный Совет может вполне закрыть целую федерацию, только не сразу, а постепенно, закрывая одну секцию данной федерации за другой. Не лучше ли говорил Маркс, выразить это право более ясным и определенным образом и прямо сказать, что Главный Совет имеет право распускать и закрывать целые федерации? Если его выбор упадёт на такую федерацию, как, например, Юрская Федерация, которая позволяет печатать в своём официальном органе заведомую ложь и клевету, то предпринятая Главным Советом мера принесет Интернационалу только пользу.

После того, как были приняты эти статьи, которыми Главный Совет облекался более сильной властью, чем он пользовался до того времени, Энгельс, совершенно неожиданно для большинства делегатов, внёс предложение перенести Главный Совет из Лондона в Нью-Йорк. «Интересы Интернационала требуют, говорил Энгельс, удаления Главного Совета из Лондона, по крайней мере на один год. и, сообразуясь с обстоятельствами, признаётся наиболее удобным перевести Главный Совет в Нью-Йорк».

Предложение о перенесении Главного Совета из Лондона в Нью-Йорк было подписано Марксом, Энгельсом, Мак-Доннелом, Секстопом, Лонге, Лесснером, Ле-Муссю, Серайе и Барри.

Делегаты были ошеломлены. На конгрессе, некоторое время царило молчание. Но, затем поднялись протесты, особенно энергично протестовали французы-бланкисты, во главе с Вальяном. Дело в том, что эмигрантам бланкистам, жившим в Лондоне, Маркс обещал несколько мест в Главном Совете Интернационала. Однако, Маркс боялся допустить бланкистов в Главный Совет и поэтому решил лишить их всякой возможности оказывать своё влияние на Интернационал.

Но, почему, однако, выбор Маркса пал на Нью-Йорк? По всей вероятности Маркс, решая перенести Главный Совет в Нью-Йорк, рассуждал так: Нью-Йорк слишком далёк от Европы, и Главный Совет, находясь там, будет избавлен от всех нежелательных элементов и всякого чуждого Марксу влияния. С другой стороны, сам Маркс также как бы отстранялся от деятельности в Главном Совете. Но, в то же время Маркс хорошо знал, что в Нью-Йорке, где во главе секций стоял его преданный друг Зорге, Главный Совет будет всецело выполнять его желания. Таким образом, думал Маркс, для непосвященных будет видно, что он, ради блага Интернационала, чтобы прекратить все поводы к нареканию, добровольно ушёл из состава Главного Совета и даже сам внёс предложение перенести совет в Нью Йорк.

Однако, Маркс, несмотря на свой острый ум, не принял во внимание одной вещи: обманывая бланкистов и думая, что он нашёл выход из создавшегося положения и обеспечил за собой влияние на Главный Совет, он забыл о том, что та часть Интернационала, которая требовала уничтожения Главного Совета или низведения его до роли, как говорил Маркс, «простого почтового ящика» для приёма и пересылки корреспонденции, могла рассуждать так: «раз Главный Совет перенесён на другой берег Атлантики, это будет для нас служить доказательством того, что возможно вполне обходиться и без Главного Совета, так как, в действительности, нахождение Главного Совета в Нью-Йорке будет равносильно тому, что его как будто нет совсем».

Действительно, приблизительно таким образом рассуждали часть английских, бельгийских и голландских делегатов и это их заставило голосовать совместно с Марксом и его друзьями за перенесение Совета в Нью-Йорк. Голоса этих делегатов (девять голосов) и дали перевес марксистам (За перенесение Совета в Нью-Йорк было подано 30 голосов, против 14 при 12 воздержавшихся. Если бы девять делегатов из оппозиции вместо того, чтобы голосовать за, голосовали бы против, то за предложение Маркса было бы собрано только 21 голос, а за оставление Совета в Лондоне 23 голоса (14+9). Таким образом, в то время как Маркс был в восторге от одержанной победы над бланкистами, автономисты были благодарны Марксу за допущенную им огромную ошибку.

Следующее заседание конгресса было посвящено прениям по вопросу о политической деятельности. Группа делегатов от большинства внесла предложение дополнить основной устав Интернационала девятой резолюцией, выработанной на Лондонской конференции, несколько изменив её редакцию. Это постановление было редактировано в следующих выражениях:


«В своей борьбе против коллективной власти господствующих классов, пролетариат может действовать как класс только при том условии, если он сам образует политическую самостоятельную партию, противопоставленную всем прежним партиям, основанным господствующими классами.

Это объединение пролетариата в политическую партию является необходимым условием для того, чтобы обеспечить торжество социальной революции и её конечной цели – уничтожение классов

Коалиция рабочих сил, уже достигнутая благодаря экономической борьбе, должна также служить рычагом в руках рабочего класса в его борьбе против политического могущества его эксплуататоров.

Обладатели земли и капитала пользуются своими политическими привилегиями для защиты и увеличения своих экономических монополий и для эксплуатации труда, завоевание политической власти является, следовательно, великой обязанностью пролетариата».


Бланкисты, с своей стороны, внесли предложение принять их резолюцию, в которой говорилось, что «если стачка является формой революционного действия, то баррикада представляет другую форму революционного действия, самую действительную из всех форм». Бланкисты требовали, чтобы в программу следующего конгресса был внесён вопрос «об организации боевых революционных сил пролетариата».

Прения по этому вопросу носили несерьёзный характер. Два оратора, выступившие за принятие резолюции Главного Совета, бланкист Вальян и марксист Гепнер, в своих речах не касались основных идей и ограничились лишь указанием необходимости политической борьбы. Вальян говорил о великом значении силы и диктатуры, заявив, что кто не думает так, как он является буржуа и интриганом. Вальян добавил, что раз постановление будет принято большинством конгресса и будет внесено как параграф основного устава в библии Интернационала буквальное выражение Вальяна), то весь Интернационал обязан держаться этой политической программы иначе же все несогласные подлежат исключению.

Немецкий делегат Гепнер заявил, что все интернационалисты, не желающие принимать участие в политической избирательной борьбе, как, например, швейцарцы, являются союзниками «шпиона» Швейцера, и что воздержание от голосования ведет прямо в полицейский участок… «Нам говорят, добавил Гепнер, что Главный Совет навязывает свою теорию; это ложь, в Германии мы не видим ничего подобного; политические теории, изложенные в постановлениях Главного Совета, находятся в полном согласии с стремлениями немецких рабочих и поэтому не приходится говорить о каком бы то ни было насилии со стороны Главного Совета».

Со стороны меньшинства слово было дано только одному Гильому, хотя раньше его записалось ещё двенадцать ораторов. Считая себя не вправе воспользоваться словом вне очереди, Гильом отказался выступить, но большинство конгресса настояло, чтобы он говорил. Как оказалось впоследствии всё это было устроено с задней целью – план Главного Совета заключался в том, чтобы выслушать на публичном заседании теории оппозиции в лице Гильома, а затем, в конце конгресса, исключить, из Интернационала представителя этой оппозиции; таким манёвром Главный Совет думал убедить широкую публику что принципы и идеи оппозиции не имели других защитников кроме Гильома, которого большинство конгресса нашло недостойным быть членом Интернационала.

Речь Гильома была, неполна, потому что он не успел обсудить все тезисы с представителями меньшинства. Кроме того, Гильом не хотел раскрывать все махинации Главного Совета перед посторонней публикой, присутствовавшей на конгрессе, хотя у него имелись в кармане компрометирующие письма Энгельса к Кафиеро. Вследствие этого Гильом ограничился лишь кратким изложением федералистской и революционной теории, которую он противопоставлял теории, изложенной в знаменитом манифесте коммунистической партии 1848 года изданном Марксом и Энгельсом. Гильом указал, что внесение в устав Интернационала девятой резолюции будет первым шагом на пути осуществления этой программы. Затем Гильом указал, что термин абстенционисты, применяемый Главным Советом к интернационалистам бельгийским, голландским, юрским, испанским и итальянским не совсем правилен… Все интернационалисты, воздерживающиеся от участия в избирательней борьбе, не отрицают политику и не проповедуют политического индифферентизма, но считают необходимым вести политику другого рода, так называемую политику труда, отрицающую политику буржуазии. Различие между положительной политикой большинства конгресса и отрицательной политикой меньшинства заключается в том, что большинство стремится к завоеванию политической власти, а меньшинство хочет уничтожения политической власти.

Резолюция, предложенная Главным Советом, была принята большинством 29 голосов против 5, при 8 воздержавшихся.

В субботу 7-го сентября состоялось последнее публичное заседание конгресса, оно было посвящено почти целиком изложению идей Интернационала, имевшее целью познакомить с принципами Интернационала многочисленную публику, явившуюся в зал заседаний конгресса. Вечером в субботу состоялось закрытое заседание конгресса, на котором должен был быть обсужден вопрос об «Альянсе социалистической демократии». Этот вопрос, в глазах Маркса и Энгельса, был наиболее важным из всех и ради него, собственно говоря, они созвали самый конгресс[92].

Разбор дела об Альянсе был поручен особой «комиссии пяти», в состав которой вошли делегаты Куно (немец), Лукен (француз), Сплингард (бельгиец), Ришар (француз) и Вальтер (француз). Эта комиссия имела целью установить тот факт, что некоторые члены Интернационала основали в 1868 году тайный союз, названный ими «Альянс социалистической демократии», и который имел программу, противоречащую уставу Интернационала.

Комиссия пяти посвятила несколько тайных заседали на разбор документов, переданных ей Энгельсом. После этого она сделала допрос некоторым делегатам, при чём одни из них фигурировали в качестве свидетелей, а другие в качестве обвиняемых. С первого же заседания комиссия не ограничилась ролью беспристрастного расследователя, а стала в роль судьи. Она повела форменный допрос свидетелей, вызывая их по одиночке и стараясь запутать их и сбить. Ввиду такого отношения некоторые свидетели отказались давать свои показания; другая часть свидетелей, являвшихся фактически скорее обвинителями, просиживала в комиссии целые часы. Мы не можем сказать, что происходило во время этих заседаний; мы не знаем каковы были показания этих свидетелей, так как протоколы этих заседаний не были опубликованы.

Но, чтобы понять какого рода работой была занята эта «комиссия пяти», нам достаточно будет выслушать мнение двух членов этой самой комиссии.

Так, член этой комиссия, делегат Сплингард, после того, как выслушал все показания Маркса и Энгельса, заявил что обвинители не дали никаких веских улик и что всё это дело является, по его мнению, ложью и мистификацией. Дальнейшее обсуждение вопроса об Альянсе он считает бесполезной тратой времени.

Другой член комиссии пяти, французский делегат Вальтер, принадлежавший к большинству конгресса то есть, стоявший на стороне Маркса, при виде всего того, что происходило в комиссии, решил выйти из её состава и написал председателю комиссии Куно письмо, в котором он заявлял, что не может участвовать в подобной комиссии и что он слагает с себя всякую ответственность за все решения этой комиссии. Правда, что на следующий день Вальтер изменил своё мнение, но, ниже мы увидим, каковы были причины, заставившие его снова вступить в комиссию.

Другой знаменательный факт, в субботу, 7 сентября, около четырёх часов дня граждане Куно, Лукен и Ришар – члены комиссии пяти – заявили Гильому, что несмотря на все заботы и старания некоторых лиц, комиссия не пришла ни к каким серьёзным выводам и что когда комиссия представит на вечернем заседании конгресса свой доклад, то делегаты увидят, что гора родила мышь. Затем между Лукеном и Гильомом завязалась дружеская беседа по поводу реорганизации секций во Франции и о необходимости создания французского федерального совета и т. п. Лукен высказывал Гильому своё доверие и просит его вести с ним переписку, дал ему свой адрес и открыл свою настоящую фамилию. Затем члены комиссии расстались с Гильомом и отправились на заседание, чтобы выслушать дополнительные показания Маркса. Что мог сказать нового Маркс? Мы не знаем[93]. Но, в результате этого получилось то, что мнение всех трёх членов комиссии, только что дружески беседовавших с Гильомом, совершенно изменились и четвертый член, Вальтер, отказался от своего письма и присоединился к комиссии.

После переговоров с Марксом, Комиссия неожиданно изменила своё мнение и составила своё знаменитое заключение, которое и было прочитано на вечернем заседании в субботу, за несколько минут до закрытия конгресса. Вот это заключение:


«Доклад комиссии по делу Альянса.

За недостатком времени Комиссия не имеет возможности представить конгрессу подробный доклад по делу Альянса, поэтому она ограничивается лишь кратким заключением, основанным на тех документах и данных, какие были ей доставлены.

Выслушав показания граждан Энгельса, Карла Маркса, Вроблевского, Дюпона, Серайе и Шварма от Интернационала,

и граждан Гильома[94], Швицгебеля, Жуковского, Алерини, Мораго, Марсело, Фарга-Пелиссье, обвиняемых в том, что они состояли членами тайного общества Альянса,

нижеподписавшиеся заявляют:

1) Что тайное общество Альянса, имевшее устав совершенно противоположный уставу Интернационала, существовало, но нет достаточных доказательств того, существует ли это общество в данный момент;

2) Доказано, фактом существования проекта устава и целого ряда писем, подписанных «Бакунин», что этот гражданин хотел, а может быть и успел, основать в Европе общество, называемое Альянс, имеющее устав совершенно различный с уставом Интернационала как с точки зрения социальной, так и с точки зрения политической;

3) Что гражданин Бакунин употреблял мошеннические проделки, чтобы захватить часть средств, принадлежавших другому лицу, что является воровством[95].

Кроме этого, чтобы не выполнять взятых на себя обязательств, он и его агенты прибегали к угрозам.

На основании всего этого члены Комиссии просят Конгресс:

1) Исключить гражданина Бакунина из Международного Товарищества Рабочих;

2) Исключить также граждан Гильома и Швицгебеля так как члены комиссии убеждены, что они состоят и в данный момент членами названного Альянса.

3) На основании документальных данных установлено, что граждане Малон, Буске – этот последний секретарь полицейского комиссара в Безья (во Франции[96]) и Лун Маршан, занимались деятельностью, имеющей целью дезорганизовать Интернационал. Комиссия просит также исключить и их.

4) Что же касается граждан Мораго, Фарга-Пелиссье, Марсело, Алерини и Жуковского, Комиссия, – принимая во внимание их определённые заявления, что они не состоят больше членами названного Альянса, – просит Конгресс оставить их дело без последствий.

Чтобы избежать нареканий в пристрастии, члены Комиссии просят, чтобы все документы, которое были им представлены, а также и все свидетельские показания, были опубликованы в официальном органе Интернационала.

Гаага, 7 сентября 1872 г.

Председатель Ф. П. Куно, делегат от Штутгарта и Дюссельдорфа.

Секретарь Лукен, делегат от Франции».


Прочитав этот документ, читатель видит, что нет возможности выступить с серьёзней критикой всех обвинении, приведённых в нём. Поэтому мы ограничимся лишь кратким указанием тех противоречий, которые встречаются на каждой строке этого документа.

Во-первых, с одной стороны, мы читаем, что тайный Альянс существовал, но что нет достаточных доказательств того, что он существует теперь, а, с другой стороны, несколько ниже говорится, что Бакунин хотел, а может быть, и успел, основать общество, называемое Альянсом. Ещё несколькими строками ниже мы читаем: Комиссия убеждена что Гильом и Швицгебель состоят ещё членами названного Альянса. Возможно ли нагромоздить столько противоречий на нескольких строках? На самом деле, или Комиссия должна признать, как она это делает в первом параграфе своего заключения, что нет достаточных доказательств того, что Альянс продолжает существовать, тогда Комиссия не могла сказать, что она убеждена, что Гильом и Швицгебель состоят ещё членами Альянса, – или же Комиссия должна была сказать, если у неё были на то фактические данные, что Альянс был основан и продолжает существовать, тогда зачем было нужно говорить так неопределенно, что Бакунин хотел, а может быть и успел основать в Европе Альянс.

Наконец в докладе говорится, что Альянс, – о существовании которого Комиссия не может сказать ни да, ни нет, – имел устав совершенно противоположный уставу Интернационала.

В действительности, комиссия отлично знала, что Альянс существовал, что Бакунин не только хотел его основать, но вполне успел это сделать, что Альянс действовал у всех на виду, что Главный Совет, в своём письме от 20 марта 1869 года признал что программа этого Альянса не содержит в себе ничего противоречащего общим тенденциям Интернационала и что программа и регламент секции Интернационала в Женеве носившей название секции Альянса, были одобрены Главным Советом (см. письмо Эккариуса от 28 июля 1869 г.[97]).

Комиссия обвинила Бакунина в мошенничестве, но в подтверждение такого серьёзного обвинения она не представила конгрессу даже малейшего доказательства, и обвиняемый не был ни предупреждён, ни выслушан! На простом языке такой поступок называется клеветой. Впрочем, честь Бакунина не могла быть задета подобными обвинениями.

Председатель Комиссии Куно, заявил на конгрессе, что Комиссия не получила, в действительности, ни одного материального доказательства, подтверждающего приписываемые обвиняемым инкриминируемые факты, но Комиссия, заявил Куно, по отношению к этим гражданам имеет моральную уверенность в их виновности, и поэтому, не имея возможности представить конгрессу определённых доказательств, Комиссия просит конгресс довериться её заключению.

После речи председателя Комиссии, член комиссии Сплингард просит слова и прочитывает следующее своё заявление:


«Я протестую против заключения Комиссии по делу Альянса и оставляю за собой право объяснить причину моего протеста перед Конгрессом. В процессе расследования, по моему мнению, выяснилась только одна вещь – это попытка Бакунина организовать в среде Интернационала тайное общество.

Что же касается исключений из Интернационала некоторых его членов, предлагаемого большинством Комиссии, я не могу требовать исключения, так как я не получил на это полномочий[98] и поэтому я буду оспаривать это постановление перед конгрессом

Рох. Сплингард».


Далее в своей речи Сплингард в нескольких сильных выражениях охарактеризовал доклад комиссии и странную речь её председателя Куно.

После этого председатель конгресса предложил Гильому выступить в защиту себя. Гильом отказался, говоря, что выступать против заключения Комиссии это значило бы принимать всерьёз всю комедию, устроенную большинством Конгресса. Гильом ограничился лишь указанием, что большинство конгресса, предпринимая репрессии против некоторых членов меньшинства, хочет нанести удар в лице их всей федералистской части Интернационала. Но, прибавил он, ваша месть запоздала, мы уже заранее заключили договор солидарности, который вам сейчас прочитают.

После Гильома выступил Швицгебель, который сказал «нам вынесли заранее приготовленный обвинительный приговор, но, рабочие сами вынесут обвинительный приговор решению вашего большинства».

Затем Виктор Дав, делегат от секции в Гааге прочитал следующую декларацию:


«Декларация меньшинства.

Мы, нижеподписавшиеся, члены меньшинства гаагского конгресса, сторонники автономии и федерации рабочих групп, прежде чем конгресс приступил к голосованию своих постановлений, которые, как нам кажется, будут идти в разрез с теми принципами, какие приняты в странах, нас делегировавших, желая в то же время избежать всякого рода раскола в среде Интернационала должны заявить конгрессу следующее:

1) Мы будем продолжать поддерживать с Главным Советом чисто деловые сношения, касающиеся уплаты взносов, переписки и статистики;

2) Федерации, представляемые нами, установят между собой и всеми отделениями Интернационала прямые и постоянные сношения.

3) В том случае если Главный Совет захочет вмешаться во внутренние дела какой-либо федерации, представители которых подписали настоящее заявление, обязуются совместными силами защищать свою автономию, исключая те случаи, когда федерации явно пойдут в своих действиях против устава Интернационала, принятого женевским конгрессом.

4) Мы предлагаем всем федерациям и секциям подготовиться к будущему конгрессу с тем, чтобы в среде Интернационала был принят, как основной принцип организации труда, принцип федеративной автономии.

5) Мы не войдем ни в какие сношения с так называемым всемирным федералистским Советом в Лондоне[99], и ни с какой другой организацией чуждой Интернационалу.

Алерини, Фарга-Пелиссье, Мораго, Марсело, – делегаты Испанской федерации.

Бризме, Конен, Флюс, Ван ден Абель, Ебергард - делегаты Бельгийской федерации.

Швицгебель, Гильом – делегаты Юрской федерации.

Дав, Гергард – делегаты Голландии.

Сова – делегат Америки».


Члены большинства молча выслушали эту неожиданную для них декларацию. Никакого возражения с их стороны не последовало. Председатель спешно предложил приступить к голосованию об исключении членов Интернационала, предложенных Комиссией. В это время из 65 делегатов на конгрессе осталось лишь 43. За исключение Бакунина высказалось 27 за, против 7 при 9 воздержавшихся. За исключение Гильома высказалось 25 за, против 9 при 9 воздержавшихся. За исключение Швицгебеля высказалось 15 голосов за, против 17 при 9 воздержавшихся[100].

Таким образом, Бакунин и Гильом были исключены из Интернационала, а Швицгебель остался. Узнав результат голосования Швицгебель заявил протест, говоря что он был назначен Комиссией к исключению по тем же причинам как и Гильом и поэтому совершенно абсурдно исключать одного и не исключать другого. Большинство на это ничего не ответило. Со своей стороны Гильом заявил, что он будет считать себя, несмотря на исключение, членом Интернационала.

Один член из большинства, поняв, что по отношению к следующим, подлежащим исключению, лицам – Малону, Буске и Маршану, – голоса ещё более разобьются, внёс предложение отклонить предложение Комиссии пяти об исключении этих лиц из Интернационала. Большинством делегатов это предложение пронимается.

Таким образом, гражданин Буске, обвинённый, – впрочем, ложно, – в шпионаже, остался членом Интернационала. Бенуа Малон также остался членом Интернационала, хотя Маркс очень хотел, чтобы Малон был исключен; Малон, хотя и не был членом Альянса и не состоял в особой дружбе с Бакуниным, был антипатичен Марксу за его независимый дух.

После процедуры исключения Бакунина и Джеймса Гильома из членов Интернационала, некоторые делегаты потребовали от «Комиссии пяти» доклада о действиях Главного Совета, так как многие представители Федераций поручили этой комиссии расследовать также дело о злоупотреблениях Главного Совета (превышение власти несоблюдение устава, клевета на членов Интернационала и т. д.). Однако, комиссия заявила, что за недостатком времени она не имела возможности выполнить вторую половину возложенной на неё задачи. После этого, председатель конгресса Зорге объявил о закрытии конгресса. Конгресс закончился публичным митингом, на котором выступали Маркс, Беккер. Зорге и другие делегаты от большинства на митинге не присутствовали.

Делегаты меньшинства; прежде чем покинуть Гаагу и разъехаться по своим странам, устроили также общее собрание, на котором приняли участие представители почти всех секций Интернационала: американцы, англичане, ирландцы, голландцы, бельгийцы, русские, французы, итальянцы, испанцы и швейцарцы. Между всеми этими делегатами царило полное единодушие и все они горели одним желанием, чтобы Интернационал стал мощной организацией самих рабочих.

На конгрессе в Гааге было произведено расследование о воображаемом «тайном Альянсе», но, на этом же конгрессе, благодаря свободному соглашению некоторых итальянских, испанских, русских, французских и юрских интернационалистов было положено основание действительной организации, которая поставила целью объединить все федерации Интернационала на основе свободного соглашения и братской дружбы, связав Интернационал узами солидарности.


Примечания

[1] Написано в феврале 1914 года по поводу 70-летия со дня рождения Гильома.

[2] Ввиду того, что Джеймс Гильом начинает свой труд прямо с основания швейцарских секций и первого конгресса Интернационала в Женеве, и ничего не говорит об истории возникновения самого Интернационала, что представляет главный интерес для русских читателей, мы и решили предпослать сочинению Гильома настоящее «введение», знакомящее с зарождением и с первыми шагами великой международной ассоциации трудящихся. (редакция)

[3] О роли Маркса в Интернационале говорится с достаточной полнотой в брошюре Джеймса Гильома «Карл Маркс и Интернационал», издание «Голос Труда» 1921 года.

[4] Интересующихся зарождением и развитием идеи о необходимости международного объединения трудящихся, мы отсылаем к брошюре Н. К. Лебедева – «К истории Интернационала. Этапы международного объединения трудящихся». Петерб. Изд. «Голос Труда» 1921 год.

[5] коллективное торжественное письменное приветствие, например по случаю юбилея (совр.прим.)

[6] Джон Брайт – глава радикальной партии.

[7] Курсив мой (Н.Л.)

[8] Это «воззвание» известно под именем «Первого манифеста Интернационала». На французский язык оно было переведено Шарлем Лонге в 1866 году.

[9] Полный текст Введения к уставу и самого устава Интернационала см. ниже, в первой главе.

[10] «Вступительное обращение» Маркса и Устав с введением были опубликованы в конце 1864 года в Лондоне под заглавием: Adress and Provisional Rules of the International Working Mens Association.

[11] В своём законченном виде «Интернационал» Гильома составляет четыре тома.

[12] Мерон был одним из республиканских вождей при восстании 1831 года в Невшателе. Арестованный в Берне в 1832 году, он был выдан Прусскому правительству и приговорён к смертной казни. Смертная казнь была заменена вечной каторгой и Мерон был заключён в одиночную тюрьму, откуда ему удалось бежать в 1831. Джеймс Гильом родился в 1844 году. После окончания философского факультета в Цюрихе, он был преподавателем истории и литературы в промышленной школе в Локле. Здесь он и познакомился с Мероном, с которым и основал в Локле секцию Интернационала. Гильом умер в Париже в 1916 году.

[13] Беккер был одним из вождей баденского восстания 1849 года.

[14] В английском тексте сказано under a common direction (под общим руководством) Главного Совета, а во французской редакции мы читаем dans un même esprit (в одном и том же духе). Здесь мы видим характерное различие между централистской тенденцией, стремящейся управлять движением, и федералистской автономной.

[15] Среди «невежественных, тщеславных, заносчивых болтливых и самонадеянных» французских делегатов, как выражается Маркс, на женевском конгрессе были, между прочим, такие выдающиеся личности французского рабочего движения, как Варлен, деятельный член Парижской Коммуны, расстрелянный версальцами, Бенуа Малон, также член Парижской Коммуны и автор известного пятитомного сочинения «История Социализма». Кроме них было ещё несколько человек, принимавших также участие в Коммуне 1871 года и пожертвовавших жизнью ради идей социализма. Таково было большинство «болтунов» на женевском конгрессе, являвшихся истинными инициаторами и основателями Интернационала. (прим. ред)

[16] Призыв этот был написан Дж. Гильомом. (прим. ред.)

[17] Карл Маркс и на этот раз «не захотел» лично выступить на конгрессе. (прим. ред.)

[18] Как мы уже упоминали выше К. Маркс не присутствовал сам лично на Лозаннском конгрессе, но он тщательно следил за его работами и стремился через своих друзей проводить свою политику в Интернационале. Видя, однако, что на конгрессах его взгляды все ещё не разделяются большинством, Маркс глубоко возмущался этим и в своём письме по поводу Лозаннского конгресса к Энгельсу он писал:

«На следующий конгресс в Брюсселе я отправлюсь лично, чтобы прикончить этих ослов-прудонистов. Я всё это устроил очень дипломатично. Я не хотел являться лично, прежде чем выйдет в свет моя книга («Капитал») и пока не окрепнет Товарищество. Впрочем, несмотря на все свои усилия, болтуны-парижане не могли помешать нашему вторичному избранию... Дела идут так, что к моменту будущей революции, которая, быть может, ближе, чем сейчас кажется, эта мощная машина (Интернационал) будет в наших (т.е. в твоих и моих) руках. Сравни с результатами, достигнутыми Мадзини за тридцать лет! И при том, без денежных ресурсов! И несмотря на все интриги прудонистов в Париже, Мадзини в Италии, этих завистников – Оджера, Кремера и Поттера в Лондоне, несмотря на Шульце-Делича и Лассальянцев в Германии! Положительно, мы можем испытывать удовлетворение». Письмо к Энгельсу от 11 сентября 1867 года. (Briefwechsel III 406-407). (прим. ред.).

[19] Fribourg, L’Association international des travailleurs. Paris. 1871. Стр 116.

[20] Интересно отметить, что Маркс назвал призыв Брюссельского конгресса бороться против войны посредством всеобщей стачки «бессмыслицей». См. письмо к Кугельману 16 сент. 1868 г. Briefwechsel IV. 82. (прим. ред)

[21] «Уравнение» классов понималось Бакуниным как полное уничтожение классов в экономическом, социальном и политическом отношениях.

[22] В то время коммунисты были все государственники; в противовес коммунистам-государственникам Бакунин и назвал себя «коллективистом», то есть защитником принципа передачи всех орудий производства из частных рук в коллективную, т.е. общественную собственность, а не в руки государства.

[23] В состав этого комитета вошли кроме самого Бакунина, Беккер, Броссе, Дюваль, Гета и Перрон – все члены Интернационала. Беккеру поручено было написать заявление Главному Совету в Лондон о принятии Альянса в состав Интернационала.

[24] «Историческое развитие Интернационала» стр. 301 (издание 1873 г.) (глава 31 «Интернациональный союз социальных революционеров»

[25] Письмо приведено в книге Драгоманова, Собрание писем Бакунина. (прим. Н.Л)

[26] Эта фраза позднее была изменена Женевской группой так:

«Альянс хочет прежде всего полного и окончательного уничтожения деления общества на классы, и политического, экономического и социального уравнения лиц обоих полов, для этой цели Альянс требует прежде всего отмены права наследования».

[27] «Письма о патриотизме» переведены на русский и помещены в четвёртом томе сочинений Бакунина, изд. «Голос Труда», Петербург. 1920 г. стр. 78-110.

[28] В это время главную роль в Главном Совете Интернационала играл Карл Маркс. Благодаря своей политике он сделался почти полным хозяином в Главном Совете. Имевшие до него влияние в Совете вожди английских рабочих Оджер, Кремер, Поттер и другие не захотели бороться с диктаторскими замашками Маркса и постепенно отстранились от дела.

[29] Подробную критику «прямого законодательства» изложил Прудон в книге «Общая идея Революции XIX-го столетия». На русском книгу можно почитать как часть книги-пересказа двух работ Прудона – «Общей идеи…» и «Исповеди революционера», – которая получила название «Анархия по Прудону». (совр. прим.)

[30] После принятия конгрессом резолюции о праве наследования, Эккариус громко сказал: «Маркс будет этим очень недоволен».

[31] О своих отношениях к Марксу сам Бакунин рассказывает так: «Герцен мне говорил в 1862 году (когда Бакунин был в Лондоне), что гражданин Карл Маркс принимал активное участие в клеветах на меня. Я этому не удивлялся очень, зная по прежнему опыту, – так как я знаю Маркса с 1845 года, – что знаменитый социалист немецкий, которого великим качествам я отдавал и не премину отдавать всегда полную справедливость, имеет однако же в своем характере некоторые черты, которые с меньшим удивлением встретил бы у еврейского беллетриста, корреспондента немецких газет, чем у такого серьёзного, у такого горячего защитника человечества и справедливости. Поэтому, прибыв в Лондон в 1862 году, я удержался от визита к нему, мало желая возобновлять своё с ним знакомство. Но в 1864 году при моём проезде через Лондон, он пришёл ко мне сам и уверял меня, что он не принимал ни прямо, ни косвенно участия в этих клеветах, которые он считал сам гнусными. Я должен был этому верить» (La théologiè politique de Mazzini et l’Internationale. 1871. р. 46).

[32] Маркс вёл также клеветническую компанию и против Герцена, обвиняя его в том, что он состоит агентом Наполеона III. В 1869 году в «Аугсбургской газете» Маркс писал (анонимно), что «Герцен, по самым верным источникам, получает большие деньги от Наполеона. Его близкие сношения с Палэ-Ройялем были и прежде не тайной». Уже после смерти Герцена Маркс писал: «Герцен, несмотря на то, что он сам был богатым человеком, получал ежегодно 25000 рублей на пропаганду от дружественной ему псевдосоциалистической панславистской партии в России. Благодаря громким славословиям Бакунина, прибавляет Маркс, эти деньги перешли к нему. и Бакунин таким образом в денежном и моральном отношении вступил во владение «наследством Герцена».

[33] В последствии Утин стал ренегатом, был помилован царём и вернулся в Россию.

[34] П. А. Кропоткин читал это письмо Нечаева и говорит, что насколько он помнит, письмо не содержало никаких особенных угроз. Нечаев указывал издателю лишь на то, что Бакунин мог бы употребить своё время на более полезное и важное дело, чем перевод сочинения Карла Маркса. Возможно, говорит II. А. Кропоткин, что письмо заканчивалось какой-нибудь фразой, имевшей тот смысл, что если издатель будет настаивать на выполнении Бакуниным взятой им работы, то со стороны революционного комитета будут приняты свои меры.

[35] Бакунин подразумевает здесь поступок Нечаева с издателем Поляковым.

[36] Маркс называет здесь почему-то Романскую Федерацию Интернационала – Branche Romane, т.е. «Романской ветвью».

[37] Бакунин никогда не выдавал себя за ученого. Он был самого скромного мнения о себе на этот счёт. Так, в одном из писем к Герцену и Огареву. Бакунин говорит: «у меня нет Герценовского таланта, – принимая слово талант в обширном не только в литературным смысле. Но во мне всё-таки есть сила, полезная и благородная... обречь её на бездействие я не хочу, да и не имею права…» В другом письме к Герцену Бакунин пишет: «…прибавлю без задней мысли, но с полной радостью, что я тебя ставлю во всех отношениях гораздо выше себя, по способностям и званию…» (Письма Бакунина к Герцену и Бакунину (письма 1862 года)). Выше мы приводили несколько писем Бакунина, в которых он, говоря о Марксе, так же признавал превосходство Маркса в области науки, нисколько не претендуя быть соперником Маркса в экономических знаниях.

[38] Читателю теперь будет понятно недовольство друзей Маркса, когда на Базельском конгрессе по вопросу о праве наследства большинство делегатов приняло резолюцию Бакунина, а не Главного Совета (т.е. Маркса), что и заставило Эккариуса воскликнуть: «Маркс будет этим очень недоволен!».

[39] По-французски в тексте. То, что Маркс презрительно называет «сен-симонистской ветошью» мы находим в самом «Манифесте Коммунистической Партии» Маркса и Энгельса, написанной ими в 1847 году. Так в параграфах 52 и 53 мы читаем «первая обязанность рабочей революции, это – сделать пролетариат господствующим классом… Должны быть приняты переходные меры, которые хотя и покажутся с первого раза недостаточными, но которые будут необходимы как средство революционизировать весь способ производства… К этим мерам принадлежат… Экспроприация земельной собственности… 2) Прогрессивный подоходный налог; 3) Уничтожение права наследования… и т.д.

[40] Какие предложения? Наоборот, резолюция по вопросу о праве наследства предложенная Бакуниным была принята, а резолюция, предложенная Главным Советом, была отвергнута; больше Бакунин не вносил никаких предложений.

[41] В духе и в чувствах своего сердца.

[42] Ирландские революционеры-республиканцы. (совр. прим.)

[43] Как получение Герценом денег от панславистской партии, так и получение Бакуниным этого «наследства» после смерти Герцена, является ни на чём не основанной выдумкой Маркса, который в своей слепой злобе к Бакунину и Герцену не останавливался ни перед чем.

Возможно, что поводом к этой клевете послужил факт, что один русский социалист Бахметьев завещал Герцену 25.000 франков на пропаганду идей социализма. Под пером Карла Маркса эти 25.000 франков превратились в ежегодную пенсию Герцену, а социалист Бахметьев сделался панславистским комитетом. (прим. ред.)

[44] Между тем, сам Маркс, отрицая получение письма, в 1872 году в брошюре «Мнимый раскол в Интернационале» писал: «Едва только конгресс Романской Федерации был закрыт, как новый комитет прибег к вмешательству Главного Совета, адресуя ему письмо, подписанное Ф. Робер, секретарь».

[45] Подробнее об этом будет сказано дальше.

[46] В действительности был только один делегат – Н. Жуковский.

[47] Мы видели, что за голосовали 21 делегат и против 18, таким образом большинство трёх голосов, а не 1 или 2, хотя всё это Маркс прекрасно знал из письма Федерального Комитета.

[48] В действительности, женевские делегаты покинули конгресс по своей инициативе, лишь после ухода с конгресса они послали телеграмму в Женеву, и кантональный комитет в лице четырёх из шестидесяти человек, а не секции прислал телеграмму, одобряя их поступок.

[49] Употребляя термин «альянсисты», Маркс, вероятно, хотел показать читателю, что все 21 делегат, голосовавшие за приём секции Альянса в Романскую Федерацию, были членами Альянса. В действительности, Маркс знал, что из этих 21 человека, членами Альянса было только двое.

[50] Эта фраза составлена Марксом так, что можно подумать, что газета «Солидарность» существовала раньше конгресса и была личной собственностью Гильома. Но, читатель, вероятно, заметил, что вопрос об издании «Солидарности» был поднят только на самом конгрессе в Шо-де-Фоне и то только после ухода членов старого Федерального Комитета, в числе которых были и редакторы «Равенства», органа Романской Федерации.

[51] Здесь Маркс, чтобы дискредитировать Гильома, сознательно пишет «фабричных рабочих» (ouvriers de fabrique), тогда как он хорошо знал, что Гильом в своих некоторых статьях называл «буржуа» женевских часовых мастеров, называвшихся «рабочими фабрики» (ouvriers lde a fabrique, а не de fabrique), в отличие от простых рабочих, как, например, каменщиков, находившихся в худших условиях. Эти часовые мастера, зарабатывавшие большие деньги, действительно, были и по своей жизни, и по своим убеждениям настоящими полу-буржуа и сам Маркс в первом томе Капитала, описывая выделку часов в Женеве склоняется к тому, что часовое производство, как производство, требующее высоко квалифицированных работников, мало даёт революционеров. Но здесь он намеренно забывает это и, надеясь, на малую осведомлённость читателя, выставляет Гильома как врага «фабричных рабочих».

[52] «Solidaric» N du 16 avril.

[53] Юнг был введён кем-то в заблуждение, выше мы говорили, что официальное сообщение было послано 7-го апреля, тотчас же после избрания Комитета.


[54] Луи Огюст Бланки (1805-1881) – революционер-заговорщик, идеолог левого революционного течения – бланкизма, суть которого заключалась в отстаивании необходимости создания узкой тайной иерархической организации, ставящей своей задачей свержение существующего режима путём внезапного вооруженного выступления и установление временной диктатуры революционеров, которая заложит основы социалистического порядка, после чего власть должна быть передана народу. (совр. прим.)


[55] Слово «коммунизм» употребляется здесь в том смысле, какой ему был дан на конгрессе Интернационала в Базеле, т.е. он означает государственный коммунизм. В противоположность ему мы наш коммунизм антигосударственный и федералистский назвали словом «коллективизм».

[56] Так начинается «Кнуто-германская Империя и Социальная Революция» М.А. Бакунина. (совр. прим.)

[57] Это письмо Маркса приведено в The Social-Democrat № du avril 1903.

[58] На самом деле, Бакунин приехал в Лион 15 сентября.

[59] L’Alliance de la démocratie socialiste стр. 21.

[60] Жене

[61] Жена Бакунина в письме к одному знакомому, написанному ей в этот день, говорит: «Мишель находится в очень угнетённом состоянии; он говорит: «что делать? Я слишком стар, чтобы начинать зарабатывать мой хлеб: мне остаётся немного времени жить». Экономический вопрос угнетает его настолько, что он потерял всю свою энергию и буквально убит…» (Nettlau, Supplemeut inédit).

[62] Прислуга в семье Бакунина.

[63] Квартирная хозяйка, где снимал помещение Бакунин.

[64] Госпожи Дмитриевой.

[65] Жуковский

[66] Энгельс, живший долгое время в Манчестере, где он состоял пайщиком – акционером одной ткацкой фабрики, в 1869 году оставил коммерческую деятельность и стал жить всецело на доходы от своего капитала. Он переехал в Лондон и благодаря Марксу, тотчас же занял видное положение в Главном Совете Интернационала. Энгельс имел большое влияние на Маркса и это происходило не столько по причине властного характера Энгельса, сколько по причинам чисто материальным. Энгельс давал Марксу определённую ежегодную пенсию из дохода, получаемого им с фабрики в Манчестере. Маркс сам писал об этом своему другу Кугельману. Так, в письме 5 декабря 1568 года Маркс говорит: «мое экономическое положение с будущего года будет вполне удовлетворительно, благодаря одному делу» В письме 12 декабря 1868 года к тому же Кугельману, Маркс, поясняя фразу предыдущею письма относительно дела, пишет: «что касается дела, то вопрос идёт не о том, чтобы мне поступить на службу или же заняться какими-нибудь прибыльными операциями. – (Кугельман, вероятно, спрашивал Маркса какого рода дело он предпринимает)… Всё дело заключается в следующем: – но это пусть останется только между нами, – с одной стороны я устроил сделку с моими родными, а с другой стороны, Энгельс, без моего ведома, при ликвидации своего дела со своим пайщиком, назначил мне известную сумму, благодаря которой я могу с будущего года спокойно заниматься работой».

[67] На русском оно называется «Парижская коммуна и понятие о государственности», входит в IV том Избранных сочинений Бакунина как самый последний раздел, при этом, в самом начале этой работы, Бакунин пишет, что «Парижская коммуна и понятие о государственности» есть «естественное продолжение» «Писем к французу». Здесь представлены отрывки. (совр. прим.)

[68] Некорректный перевод из-за чего может возникнуть путаница, прямой перевод с французского издания – «Это тот пункт, в котором принципиально расходятся революционные социалисты или коллективисты от авторитарных коммунистов, сторонников сильной власти и абсолютной инициативы государства». (совр. прим.)

[69] Этот вид антигосударственного социализма разделяется и всегда будет пользоваться предпочтением и у славянских народов, благодаря их антиполитическому инстинкту. (Примем. Бакунина)

[70] Бакунин. Избранные сочинения том IV изд. «Голос Труда» 1920 г. стр. 250-258.

[71] Помощь французским эмигрантам-коммунарам.

[72] Лоренсо Ансельмо говорит здесь о Бастелике, который действительно состоял одно время членом Альянса, но приехав в Лондон всецело подпал под влияние Маркса и не смел ему противоречить.

[73] Anselmo Lorenzo. El Proletariado militante стр 314-322.

[74] По уставу конгресс Федерации должен был бы быть созван в апреле 1871 года.

[75] Слово декреты в циркуляре поставлено потому, что в своей резолюции относительно швейцарского вопроса, Лондонская Конференция говорит: «она декретирует, что Федерация Горных секций будет называться Юрской Федерацией».

[76] Франко-прусская (совр. прим.)

[77] Question de la Alianza, стр. 2-3.

[78] Карло Кафиеро. происходивший из богатой итальянской буржуазной семьи, первоначально готовился к дипломатической карьере и с этой целью провёл несколько лет во Франции и в Англии. В Лондоне он познакомился с Марксом и Энгельсом и был обращён ими в социализм. Вернувшись в 1871 году в Италию, он вместе с Палладино и Эррико Малатеста основали в Неаполе секцию Интернационала. В 1872 году Кафиеро подружился с Бакуниным и стал одним из его ревностных учеников.

[79] Записки Революционера, стр 222. Изд. 1918 г.

[80] В буквальном смысле, без гроша.

[81] Alliance de la democratie socialiste p. 33.

[82] Дело идёт о настоящем произведении.

[83] Здесь дело идёт, естественно, не о «международном союзе социалистической демократии», ассоциации открыто основанной в 1868 году, после конгресса Лиги Мира и Свободы в Берне, но об организации тайной, основанной Бакуниным ещё в 1864 году (см. об этом том 1 стр.) эту организацию Бакунин и называет здесь «Альянсом». Бакунин, благодаря тому, что испанцы назвали свою тайную чисто испанскую организацию словом «Alianza» был введён этим самым в заблуждение и думал, что он обращается к члену международной тайной организации Альянса.

[84] По просьбе Ансельмо Лоренсо, я сообщил ему в начале 1906 года выписки главных мест из писем Бакунина от 24 апреля и от 10 мая 1872 года (Лоренсо забыл почти целиком содержание письма, оригинал которого, посланного Бакуниным в Испанию, был им утерян или уничтожен). 30-го января 1906 года Лоренсо, прочитав полученные от меня копии бакунинских писем, писал мне: «Я признаю, что Бакунин был прав, говоря, что я должен был бы обратиться к Фанелли; извиняющей причиной для меня может быть лишь то, что, во-первых мне не хотелось вмешиваться в личные ссоры и поэтому я воздержался предать гласности те сомнения, какие возникли у меня под впечатлением слов Утина, а, во-вторых, я не знал адреса Фанелли».

[85] Nettlau p. 590. – Но поводу этого ответа я также писал письмо Лоренсо в 1906 году, и он мне, в свою очередь сообщил следующее: «Я перечитал своё письмо к Бакунину, и нахожу в нём свои обычные фразы. Я сожалею, что я ответил Бакунину, благодаря некоторым обстоятельствам, несколько сухо и с некоторой жесткостью, далекой от того уважения и чувства восторженности, каким я питал всегда к Бакунину. Под влиянием моей отставки из федерального Совета Интернационала, вследствие борьбы против меня, я был в то время очень огорчён, и поэтому я написал письмо в таком тоне, который теперь я признаю совершенно несправедливым.

[86] Быть может это письмо осталось не посланным. В дневнике Бакунина мы видим лишь заметки 18 и 19 мая, что он занят составлением большого письма к Мораго. Об этом упоминается также 2, 3, и 4, 5 и 7 июня.

[87] Джеймс Гильом, прим. ред.

[88] La Collectivisme de l’Internationale Neuchatel 1904.

[89] Pages hilres №252 (28 октября 1905) стр. 405.

[90] В брошюре «Альянс социалистической демократии» Маркс приводит несколько цитат из этого письма Энгельса, но он не приводит этого ультимативного конца вероятно сознавая, что Энгельс в своих угрозах зашёл далеко.

[91] В Германии закон не допускал существования интернациональных секций.

[92] Маркс уже с весны 1872 года сам лично стал заниматься собиранием и обработкой обвинительных материалов против Бакунина. Так уже в своём письме от 28-го мая 1872 года к известному русскому публицисту Николаю-он’у Маркс пишет: «Один из проживающих в Швейцарии крикливых шарлатанов (Marktschreier) – М. Бакунин – откалывает такие штуки (spiclt solche Streiche), что я был бы очень благодарен за всякое точное сведение об этом человеке, а именно: 1) о его влиянии в России и 2) о той роли, которую играла его особа в. пресловутом (нечаевском) процессе».

В письме от 25-го августа 1872 года к тому же Николаю-он‘у Маркс пишет: «пишу сегодня второпях, чтобы обратиться к вам с просьбой по одному специальному делу самого неотложного свойства (курсив Маркса). Бакунин – бывший руководитель в Нечаевском деле(!) – старавшийся все эти годы подкопать своими тайными происками Интернационал, был в последнее время до такой степени прижат нами к стене, что нашёл себя вынужденным сбросить, наконец, маску и отколоться открыто от Союза вместе с руководимыми им глупцами. Так вот этому Бакунину было как-то предложено перевести на русский язык мою книгу, при чём часть денег за перевод была им получена вперёд; но, вместо того, чтобы доставить свой труд, он написал или велел написать к некоему Лю-ну в высшей степени возмутительное и компрометирующее письмо. Это письмо могло бы принести мне громадную пользу, если бы я мог получить его немедленно. Так как это чисто коммерческое дело и так как при пользовании этим документом не будет названо никаких имён, то я надеюсь, что вы добудете это письмо. Но не следует терять ни минуты времени. Если вы согласны прислать мне это письмо, то нужно сделать это сейчас же, потому что в конце этого месяца я уезжаю из Лондона на гаагский конгресс».

Как читатель увидит дальше, письмо это Марксу было прислано и послужило в его руках самым важным обвинительным документом. На основании всех материалов, присланных Утиным и другими, Маркс составил против Бакунина целый обвинительный акт, который после того, как был представлен Марксом Гаагскому конгрессу, был издан им отдельной брошюрой под заглавием: «Мнимый раскол в интернационале». Примеч. Н. Л.

[93] Вероятно, в доказательство неопровержимой виновности Бакунина Маркс показал письмо Нечаева от имени революционного комитета к Любавину относительно отказа Бакунина от перевода «Капитала». Маркс считал это письмо самым важным обвинительным документом и держал его до последнего момента в резерве. Когда же он увидал, что члены комиссии не склонны на основании представленных им документов к обвинению Бакунина!, Маркс прочитал им это письмо. Вот в каких выражениях писал об этом сам Маркс в письме от 12 декабря 1872 года к Николаю-он‘у: «из прилагаемого вложения вы узнаете результаты гаагского конгресса. В заседании следственной комиссии по делу Alliance’а, я прочёл письмо к Лю-ну, под условием строжайшей тайны и не называл имени адресата. Однако, тайна не была соблюдена, во-первых, потому, что в комиссии заседал в числе прочих бельгийский адвокат Сплингард, который был в действительности просто агентом альянсистов, а во-вторых, потому, что Жуковский, Гильом и К-о (в предвидении грядущего и ради его предотвращения) заранее рассказывали направо и налево это дело, конечно, по-своему и с апологетическими прибавками. Вследствие, этого, комиссия, в своём докладе конгрессу, была вынуждена сообщить относящиеся к Бакунину факты, содержавшиеся в письме к Лю-ну (при чем я, конечно, не назвал его имени; но друзья Бакунина знали уже о нём из Женевы)… Вследствие исключения Бакунина, а также Гильома из Интернационала, их Alliance, держащий в своих руках наши секции в Италии и Испании, немедленно открыл повсюду против нас клеветническую войну и в соединении со всякими порочными элементами, стремится вызвать распадение на два лагеря. Однако, ожидающее его окончательное поражение несомненно, и оно только поможет нам очистить Интернационал от грязных и слабоумных элементов, вкравшихся в него там и сям».

Хотя Маркс и считал письмо Нечаева от имени революционного комитета к Любавину самым важным обвинительным документом против Бакунина, тем не менее, в действительности, в этом письме не было ничего особенного и вот почему Маркс предпочёл для введения публики в заблуждение говорить об этом письме, но нигде его не опубликовывать. В письме от 3-го августа 1873 года к Николаю-он'у Маркс писал: «мы печатаем в настоящую минуту «Разоблачения» относительно Alliance‘а… Что касается до письма, относящегося к главарю этой ханжеской компании (Бакунину), то мы всё ещё держим его в резерве. Это письмо так и осталось Марксом не опубликованным, так как Маркс предпочёл, чтобы придать ему более значения, сохранить по отношению к этому письму покров тайны.

Интересно заметить, что сам Любавин будучи врагом Бакунина, отсылая письмо с угрозой революционного комитета, писал Марксу: «в то время участие Бакунина в этом письме казалось мне несомненным; но теперь, при спокойном обсуждении дела, я вижу, что это ни в коем случае не доказано; очень возможно, что Нечаев послал письмо без всякого соучастия Бакунина». См. об этом у Франца Меринга в его книге «Карл Маркс, история его жизни». Примеч. Н. Л.

[94] Гильом отказался давать официальным образом показания перед комиссией, как таковой. Он лишь вступил в беседу которая описана выше с членами комиссии просто как с делегатами, и говорил с ними не по делу Альянса, но по вопросам касавшимся Интернационала.

[95] Это обвинение Бакунина в мошенничестве и в воровстве основано на том факте, что Бакунин, взявшись у издателя Полякова переводить Капитал Маркса и получив задаток 300 рублей, не выполнил, по независящим от него обстоятельствам, этой работы и не возвратил задаток; при чём Нечаев узнав, что Бакунин взял перевод у Полякова, без ведома Бакунина, написал Полякову письмо, где говорил, что Бакунин не будет переводить «Капитал», так как у него есть работа важнее этой и будто бы Нечаев в этом письме угрожал издателю если тот вздумает затевать против Бакунина дело. Этот факт и дал повод обвинять Бакунина «в мошеннических проделках и в воровстве».

[96] Буске, искренний и честный республиканец, действительно занимал пост полицейского комиссара в Безье, но во время провозглашения там коммуны в 1871 году. Этот пост он решился занять только «из-за преданности к демократической и социальной Республике». Однако комиссия это замалчивает.

[97] Найдутся, быть может, некоторые читатели, которые возразят мне, что дело идёт не о программе и уставе «Альянса социалистической демократии», организации публичной, но об уставе и программе тайного общества, носившего то же название. На это возражение я отвечу, что «Устав тайного Альянса», приложенный в числе оправдательных документов к брошюре Альянс социалистической демократии (стр. 118-132), изданной в 1873 году составлен самими авторами этого памфлета. Этот устав не составляет, как предполагают авторы брошюры (стр. 2), «одно целое» а, наоборот, мы видим здесь соединение нескольких разных отрывков, которые если даже признать за всеми ими неоспоримую подлинность, имеют неодинаковое значение. Человек, лучше всех изучивший чрезвычайно сложную историю тайных обществ, существовавших или же только проектированных, которых Бакунин был основателем или членом, – Макс Неттлау, – говорит по поводу этого устава следующее: «мы имеем здесь, в действительности, несколько различных уставов и проектов о которых нельзя положительно сказать, были ли они осуществлены или нет; как я уже говорил раньше, все эти проекты теряли свою силу благодаря позднейшим проектам. Всякий у кого находились эти проекты, хорошо это знал. Эти проекты уставов были посланы Марксу и Энгельсу из Женевы, очевидно, Утиным. Интересно знать, – скрыл ли сам Утин от Маркса и Энгельса недействительность этих уставов и этим самым ввёл их в заблуждение или же сам Маркс, хорошо осведомлённый, что эти документы не имеют никакого значения, ввёл в заблуждение комиссию?» (Nettleu р. 724).

[98] Сплингард этим хочет сказать, что Конгресс не давал Комиссии полномочия решать вопрос об исключении кого-либо из Интернационала; конгресс лишь поручил Комиссии расследовать дело.

[99] Федералистский Совет в Лондоне была организация основанная по инициативе Везинье в противовес Главному Совету Интернационала.

[100] Известный немецкий социал-демократ, Франц Меринг, описывая Гаагский конгресс в своей книге «Карл Маркс – История его жизни», говоря о процедуре исключения Бакунина и Гильома, пишет: «эта заключительная сцена гаагского конгресса была недостойна его. Конечно, никто не мог знать того, что постановления большинства комиссии уже потому не имели никакого значения, что в составлении их принимал участие один сыщик. Кроме того, имело бы хоть какой-нибудь смысл если бы Бакунина исключили из политических соображений, только в силу морального убеждения, что он неисправимый интриган и хотя бы его происки и нельзя было доказать черно на бело (!). Но позорить Бакунина за то, что он будто бы не делал различия между «моим» и «твоим», было совершенно непростительно. К сожалению, часть вины за это падала на Маркса». Меринг Карл Маркс, стр. 397. Петерб. 1920 г.

Примеч. Н. Л

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

1920, источник: здесь. Книгоиздательство «Голос Труда». Петербург–Москва. Перевод с французского с дополнительным очерком Н. К. Лебедева.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

Предисловие

Настоящая брошюра была написана ещё до войны (в июне-июле 1914 года). Она должна была служить «Историческим введением» к собранию судебных отчётов о трёх знаменитых процессах парижских секций Интернационала (первый процесс – март-апрель 1868 года, второй – май-июнь 1868 года и третий – июнь-июль 1870 года). Эти отчёты я намеревался было переиздать, так как они имеют большой исторический интерес, как важные документы по истории Интернационала и рабочего движения во Франции, но теперь они являются библиографической редкостью.

Моё намерение было приурочить их выпуск в свет ко дню пятидесятилетия со дня основания Интернационала (28-го сентября 1914 года). Но, к сожалению, осуществить этот проект не удалось вследствие разразившихся летом 1914 года печальных событий. Переиздание отчётов я вынужден был отложить до более благоприятного времени. В ожидании этого момента, я решил издать отдельной брошюрой предполагаемое «историческое введение» к этим отчётам, так как я думаю, что обществу и современным деятелям рабочего движения будет не бесполезно познакомиться с теми фактами, о которых говориться в настоящей брошюре. Хотя со времени этих фактов прошло уже пятьдесят лет, но, в наши дни они, неожиданно, приобрели вновь свою злободневность и помогут осветить читателю многие вопросы современности. Из всего сказанного в настоящей брошюре вытекают с полной очевидностью два следующих заключения:

1) Совершенно неверно распространенное в широкой публике убеждение, что Интернационал был созданием Карла Маркса. В действительности, Маркс не принимал никакого участия во всех подготовительных работах по организации Интернационала, происходивших в 1862-1864 годах. Маркс примкнул к Интернационалу в тот момент, когда Интернационал уже окончательно сформировался благодаря усилиями и стараниям английских и французских рабочих. Маркс, как кукушка, постарался положить своё яйцо в чужое уже готовое гнездо. Его намерение, с первого же дня его вступления в Интернационал, заключалось в том, чтобы превратить великую пролетарскую организацию в орудие своих личных целей. Не найдя в представителях французского Интернационала послушных и верных исполнителей своих желаний, Маркс не переставал, начиная с 1865 года и до 1870 года показывать свою неприязнь по отношению к французским рабочим, преследуя их своим презрением и насмешками.

В 1866 году Маркс злобно издевался над делегатами парижских рабочих, говоря, что они принадлежат к «старым отбросам». В 1867 году он хлопочет о том, чтобы нанести французским делегатам на Брюссельском конгрессе Интернационала «смертельный удар». В 1868 году он одобряет французский имперский суд за то, что он «посадил под замок» членов Парижской секции Интернационала». В 1870 году, при известии о провозглашении во Франции республики, Маркс, получив от парижских интернационалистов воззвание к немецкому народу о прекращении войны, называет парижан «дураками». Со своей стороны Энгельс прибавляет, что Маркс писал ему ещё 20 июля, что французы «нуждаются в побоях».

2) Со времени своего основания (при содействии Маркса и Энгельса) немецкая социал-демократическая партия было по существу своему партией империалистической, то есть стремившейся к созданию единой «великой централизованной Германии» и видевшей в Бисмарке национального гения, которому следовало беспрекословно подчиняться. В 1870 году Маркс и Энгельс были прежде всего немецкими патриотами, они восторженно приветствовали победы немецкой армии, потому что, как выражались они, «эти победы должны дать перевес немецкому пролетариату над французским» и «перенести центр тяжести европейского рабочего движения из Франции в Германию».

Находясь тогда во главе Интернационала, Маркс и Энгельс злоупотребили своим положением и от имени Главного Совета Интернационала стремились отговорить французский пролетариат от борьбы против своих врагов, захвативших почти половину Франции. «Необходимо, писал Энгельс Марксу 12-го сентября 1870 года, если можно, как-нибудь повлиять в Париже, чтобы рабочие не выступали и вели бы себя смирно, пока не заключён мир». Отношение Маркса и Энгельса в этот момент являлось настоящим предательством Интернационала в пользу пангерманских интересов.

Это необходимо знать всем республиканцам, социалистам и несоциалистам, как французским, так и других стран.

Цитаты из писем Маркса и Энгельса, приводимые мной в настоящей брошюре, заимствованы мной почти все из «Переписки Маркса и Энгельса» недавно вышедший в свет в четырёх томах в Штутгарте у Дица. Для писем, заимствованных из другого источника, я указываю в примечании откуда они мной взяты.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

I. Подготовительные работы по организации Интернационала (1862-1864 г.). – Митинг 28 сентября 1864 года. – Устав Интернационала

Всемирная выставка в Лондоне в 1862 году послужила предлогом для свидания французских и английских рабочих и результатом происшедшего при этом свидании обмена мнений было создание Интернационала. В Лондон, на выставку 1862 года из Франции была послана делегация в составе двухсот рабочих; официальная цель этой делегации заключалось в обозрении выставки и в изучении технических и промышленных успехов. Французские рабочие делегаты, приехав в Лондон, тотчас же установили сношения с английскими тред-юнионами и 5-го августа 1862 года лондонские рабочие тред-юнионисты устроили в честь французских гостей большой банкет. На этом банкете англичане, приветствуя своих французских собратьев, прочитали своё воззвание и выразили пожелание сближения с рабочими различных стран. «Надеемся, говорили они в своём адресе[1], что мы найдём способ установить международные сношения и что отныне каждый новый день будет приносить новые звенья той братской связи, которая должна объединить трудящихся всех стран». Французские делегаты, в ответ на это, предложили немедленно приступить к организации «рабочих комитетов для ведения переписки по вопросам международной промышленности». Это предложение было принято единогласно.

В следующем 1863 году польское восстание вызвало сочувственное движение, как в Англии, так и во Франции. Лондонские рабочие устроили 22-го июля митинг в защиту Польши, и пригласили на этот митинг французских рабочих. В ответ на это приглашение из Парижа в Лондон приехала рабочая делегация в составе шести человек. На этом митинге английский рабочий тред-юнионист Оджер, после своей речи о всеобщем мире, выразил пожелание, чтобы рабочие всех стран устраивали бы регулярные международное съезды для совместного обсуждения о способах борьбы против капитализма; одной из задач таких съездов должно быть изыскание средств устранения международной конкуренции рабочих, так как в это время капиталисты очень часто во время стачек привозили рабочих из заграницы, которые понижали заработную плату местных рабочих. Это пожелание было принято собранием вполне одобрительно.

В 1864 году рабочее движение, как в Англии, так и во Франции, значительно усилилось. В то время, как в Германии национально-социалистическая пропаганда, предпринятая Фердинандом Лассалем в 1862 году, была неожиданно прервана трагической смертью Лассаля, Франция и Англия заложили основание международной пролетарской организации.

Английские рабочие не замыкались в это время в узкие рамки национальных интересов, а внимательно следили за всем, что происходит в других странах и приветствовали все проявления стремлений к свободе. В апреле 1864 года английские тред-юнионисты устроили торжественное чествование Гарибальди, и в то же время они открыто высказали свои симпатии федералистам Северо-Американских Соединённых Штатов, боровшихся против рабовладельцев Южных Штатов. Во Франции (в мае 1864 года), под давлением рабочих корпораций были аннулированы в Своде законов статьи запрещавшие рабочим свободы коалиций. После этого акта рабочие синдикаты во Франции стали сильно распространятся. В сентябре 1864 года лондонские рабочие решили созвать новый международный митинг с целью протеста против угнетения русским правительством поляков. Они послали приглашение прибыть на этот митинг и французским рабочим. Митинг был назначен на 28-ое сентября, в зале Сент-Мартинс-Холла. В ответ на это приглашение парижские рабочие делегировали в Лондон троих своих товарищей; это были – Толен, гравер, Перрашон, бронзовщик, и Лимузен, басонщик. Эти делегаты взяли с собой приветственный адрес от парижских рабочих и проект организации международной рабочей ассоциации. Митинг состоялся 28-го сентября под председательством молодого профессора Эдварда Спенсера Бизли, позитивиста и крайнего радикала, который, открывая митинг произнёс горячую речь в защиту угнетаемых народов. В своей речи Бизли указывал на насилия правительств и выражал надежду, что предполагаемый союз между рабочими всех стран будет осуществлён на настоящем собрании. После этого Оджер прочитал адрес, посланный парижским рабочим; в ответ на что, Толен, в свою очередь, прочитал приветственное воззвание парижских рабочих, в котором говорилось:

«Рабочие всех стран, желающие стать свободными, настала ваша очередь иметь съезды. Ныне народ выступает на историческую сцену, имея сознание о своей силе; народ поднимается против тирании в области политической и против монополии и привилегий в области экономической… Рабочие всех стран, нам необходимо объединиться между собой, чтобы противопоставить непроходимую преграду пагубной системе, разделяющей человечество на два класса».

Присутствовавший на митинге молодой профессор французского языка, Ле-Любез, перевёл на английский приветствие Толена, а затем изложил план организации международной ассоциации рабочих, представленный французами. Этот проект был встречен восторженными аплодисментами. Тред-юнионист Уилер предложил после этого свою резолюцию. В своей речи Уилер с дружеской иронией заметил, что «французы всегда шли впереди англичан: в то время, как англичане послали своё приветствие в Париж по почте, французы привезли своё приветствие английским рабочим лично, в Лондон, и вдобавок вместе с ним представили проект организации международной ассоциации, и этот проект служит прекрасным доказательством того, что всякий прогресс исходит всегда из Франции, даже тогда, когда французы являются наиболее угнетёнными из народов». Предложенная Уилером резолюция была составлена в следующих выражениях:

«Собрание, выслушав ответное приветствие наших французских братьев, ещё раз посылает им своё приветствие, и, считая, что их программа может послужить улучшению положения рабочих, принимает эту программу как основу международной организации. Митинг избирает временный комитет, с правом кооптации других членов, и поручает этому комитету выработать устав этой ассоциации».

Эта резолюция была принята единогласно и временный комитет, местопребывание которого было назначено в Лондоне, был избран на этом же митинге. В комитет вошли, главным образом, англичане, среди которых прошли рабочие тред-юнионисты Оджер, Кремер, Уилер, Люкрафт, и последователь Роберта Оуэна Уэстон. Ле-Любез и ещё два или три француза, жившие в Лондоне, были избраны как представители Франции, Фонтана и Вольф (секретари итальянского революционера Мадзини) были избраны представителями от Италии, немец, портной Эккариус и доктор Карл Маркс прошли от Германии. Этому комитету было поручено выработать проект устава и созвать в 1865 году первый международный рабочий конгресс.

Так было основано знаменитое Международное Товарищество Рабочих более известное под сокращённым названием Интернационала. Это товарищество являлось, по выражению француза Бибаля, учителя-социалиста, «ребёнком, рожденным в мастерских Парижа и отданным на воспитание в Лондон».

Сам Карл Маркс, в письме от 4-го ноября 1864 года к своему другу Энгельсу, (которые жил в то время в Манчестере) так рассказывает об этом событии:

«Несколько времени тому назад лондонские рабочие послали парижским рабочим адрес, касавшийся Польши, и приглашали французов к общему выступлению в защиту польского народа. Парижане, со своей стороны, послали в Лондон свою делегацию, во главе которой был Толен, выставлявший на последних выборах свою кандидатуру в Парламент, – человек очень порядочный. (Его товарищи также славные ребята). 28-го сентября в Сент-Мартинс-Холле был созван большой митинг по инициативе Оджера (сапожник, председатель Лондонского Совета тред-юнионов, а также и Общества агитации в пользу всеобщего избирательного права) и Кремера (каменщик, секретарь тред-юниона каменщиков). Недавно этими лицами был организован также большой митинг, под председательством Брайта[2], в Сент-Джеймс-Холле, по поводу американцев, и манифестация в честь Гарибальди. Некто, Ле-Любез, прислал мне приглашение принять участие в созываемом митинге, как представителю немецких рабочих; он просил также меня не могу ли я указать какого-нибудь немецкого рабочего, живущего в Лондоне, который мог бы выступить на митинге оратором от Германии и прочее. Я указал на Эккариуса, который согласился и хорошо выполнил свою роль, я сам присутствовал на митинге в качестве безмолвного зрителя. Я пошёл на митинг потому, что знал, что, как со стороны лондонцев, так и со стороны парижан, будут выступать на этот раз действительные «силы»; поэтому я решил на этот раз изменить своему обычному правилу – отказываться от приглашений подобного рода».

На своём первом заседании временный Исполнительный Комитет, выбранный 28-го сентября, избрал из своей среды комиссию для выработки особой Декларации и проекта уставов. Маркс вошёл в эту комиссию, как один из членов; другие члены уставной комиссии были (согласно письму Маркса от 4-го ноября 1864 года): итальянизированный польский еврей Вольф, француз Ле-Любез, англичане Кремер и Уэстон. Благодаря своему нездоровью Маркс не присутствовал на первых двух заседаниях уставной комиссии, а также и на втором общем заседании Исполнительного Комитета, так что работа комиссии по выработке устава Интернационала совершалась без участия Маркса. На первом заседании уставной комиссии Вольф предложил взять как основу уставы итальянских рабочих обществ (мадзинистов); оуэнист Уэстон, со своей стороны, представил свой проект, кране спутанный и неясный. На втором своём заседании Исполнительный Комитет, рассмотрев проекты Вольфа и Уэстона, уполномочил уставную комиссию переделать их и внести некоторые изменения. На втором заседании уставной комиссии (в отсутствии Маркса) Ле-Любез представил выработанную им Декларацию и переделку проекта устава Вольфа; эти два документа были приняты комиссией, чтобы представить их на третье общее заседание Исполнительного Комитета, которое должно было состояться 18-го октября.

Маркс в своём письме, из которого мы заимствовали вышеприведённые сведения, рисует последующие факты такими словами:

«Эккариус сообщил мне обо всём этом, указывая на опасность моего отсутствия, и поэтому я пришёл на заседание Комитета (18-го октября). Действительно, я пришёл в ужас, когда Ле-Любез стал читать введение к уставу, полное страшной фразеологии, скверно написанное, и совершенно детское произведение… кроме того, в уставе были всецело сохранены характерные черты итальянских уставов. Эти уставы, независимо от их других недостатков, представляли нечто совершенно неприемлемое, в них говорилось о центральном правительстве (конечно, с Мадзини за кулисами) рабочих классов Европы. Я сделал несколько замечаний, ничего не затрагивая по существу; после долгих обсуждений, Эккариус предложил, чтобы уставная комиссия собралась ещё раз и вновь пересмотрела бы и «проредактировала» проекты. Собрание согласилось, высказав, однако, пожелание, чтобы дух представленной Ле-Любезом декларации был оставлен».

Каким же образом можно было переделать проекты Вольфа и Ле-Любеза? «Я твёрдо решил, говорит Маркс, не оставлять, если будет возможность, ни одной строчки из всего этого пустого набора слов». С этой целью Маркс, собрав членов комиссии у себя на квартире, 20-го октября предложил, «чтобы выиграть время» – или, вернее, чтобы его убить, – перейти к постатейному обсуждению устава.

«На это комиссия согласилась. В течение целого вечера обсуждали только первую статью устава, которая в окончательной редакции и была принята в час ночи. Оставалось ещё проредактировать 39 статей. Тогда Кремер сказал (чего я и добивался): «Исполнительный комитет соберётся 25-го октября, мы не будет в состоянии что-нибудь ему представить. Необходимо перенести заседание Комитета на 1-ое ноября, а нам собраться ещё раз 27-го октября и постараться в это заседание закончить нашу задачу». Это предложение было принято, и все бумаги оставили мне для просмотра.

Прочитав все проекты, я увидал, что из всей этой галиматьи нельзя ничего сделать. Чтобы оправдать свои слова, что я «исправлю» проекты, я решил написать «Воззвание к рабочим классам» (первоначально это не входило в наш план). Это воззвание представляет нечто вроде обзора фактов и действий рабочих с 1845 года[3]. Затем, под тем предлогом, что все исторические факты указаны в этом «Воззвании» и что мы не можем говорить три раза об одном и том же, я изменил всё Введение к уставу, уничтожил Декларацию, и, наконец, убавил из сорока параграфов устава тридцать, оставив лишь десять статей. Мои предложения были все приняты комиссией; меня заставили лишь добавить в текст Введения к уставу две фразы о правах и обязанностях, и о правде, нравственности и справедливости; однако, я вставил эти фразы таким образом, что они не могут принести большого зла[4].

В заседании Исполнительного Комитета (1-го ноября), моё «Воззвание к рабочим классам» и всё остальное было принято с большим энтузиазмом и единогласно. Очень трудно было изложить нашу точек зрения так, чтобы она была приемлема и понятна для рабочих в данный момент, принимая во внимание современное состояние рабочего движения. Не забудь, что эти самые люди устраивают через две недели митинги для защиты всеобщего избирательного права, с учатием на этих митингах Брайта и Кобдена! Нужно ещё долгое время, чтобы пробудилась рабочая мысль, и чтобы можно было говорить прежним ясным языком. Для настоящего же момента необходимо действовать согласно правилу fortiter in re, suaviter in modo[5]»

В том же письме от 4-го ноября, из которого мы заимствуем вышеприведённые строки, Маркс описывает Энгельсу как он, накануне (3-го ноября) виделся с Бакуниным, которого он знал ещё с 1843 года, но которого он не видал с 1848 года. Бакунин в это время находился в Лондоне проездом, возвращаясь из Швеции в Италию, где он поселился после неудачного восстания в Польше. Маркс, узнав о приезде Бакунина в Лондон, написал ему письмо, в котором он выражал своё желание возобновить старое знакомство. Вот отрывок из письма Маркса относительно этого свидания:

«Бакунин тебе кланяется. Он уехал сегодня в Италию, где он живёт (во Флоренции). Я виделся с ним вчера в первый раз после шестнадцатилетнего перерыва. Я должен сказать, что он мне теперь больше нравится, чем прежде. Он рассказывал о польском движении, говорил, что русскому правительству нужно было это движение, чтобы усилить реакцию в самой России, оно только не рассчитывало, что борьба будет длиться целых восемнадцать месяцев. Таким образом, польское восстание было провоцировано. По мнению Бакунина, две причины послужили разгрому Польши – влияние Наполеона III и нерешительность польской аристократии, которая не захотела с самого начала идти вместе с крестьянами и открыто и честно признать крестьянский социализм. Бакунин говорит, что после неудачи польского восстания, он хочет заняться лишь исключительно социалистическим движением. В общем, Бакунин принадлежит к числу тех людей, как я нахожу после перерыва в шестнадцать лет, которые прогрессировали, шли вперёд, а не назад».

Когда Бакунин был уже в Италии, Маркс послал ему несколько экземпляров устава Интернационала. Но, хотя Бакунин и выразил желание пропагандировать идеи новой ассоциации, однако, вернувшись в Италию, предпочёл посвятить себя делу, которое он считал более настоятельным и более подходящим к итальянским условиям, а именно, создание революционной тайной организации, имевшей целью борьбу со сторонниками Мадзини (мадзинистами), действовавшими в то время среди итальянских рабочих. В то же время Бакунин мечтал о создании тайного международного революционного союза. Интернационал казался ему в это время слишком умеренным и не боеспособным. Бакунин вошёл в Интернационал в 1867 году, когда он увидал, что многие секции становятся на революционный путь.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

II. Учреждение парижской секции Интернационала (январь 1865 г.). – Конференция в Лондоне (сентябрь 1865 г.). – Первый общий конгресс Интернационала в Женеве (сентябрь 1866 г.)

Временный устав Интернационала, вышедший из печати в Лондоне в ноябре месяце по-английски, был послан в Париж Главным Советом Интернационала (под таким наименованием стал функционировать, в силу устава, временный комитет, избранный на митинге 28-го сентября; в английской редакции устава он был назван Центральным Советом – Central Council). Парижская группа рабочих, примкнувших к Интернационалу, решила организовать Парижское Бюро Интернационала. Толен Э. Фрибур, резчик-декоратор, и Шарль Лимузен (сын Антуана Лимузена, бывшего делегатом на митинге 28 сентября 1864 года) были избраны секретарями. Устав, переведённый на французский язык, был отпечатан в декабре месяце (в Париже, типография Эдуарда Бло). 8-го января 1865 года один экземпляр устава был послан парижскому префекту полиции, а другой министру внутренних дел. В этот же день бюро Интернационала переехало в скромное помещение в доме №44 на улице Гравилье (третий округ); это помещение состояло всего лишь из одной комнаты, где находилась небольшая чугунная печка, простой некрашеный стол и два табурета.

Чтобы избежать преследований было условлено, чтобы каждый член примыкал индивидуально и непосредственно к Интернационалу, местопребывание которого было в Лондоне и, таким образом, правительство не могло возбудить преследование против членов Интернационала за организацию незаконного сообщества.

В сентябре 1865 года Парижское отделение Интернационала едва насчитывало только пятьсот членов. Причина такого медленного развития Интернационала во Франции заключалась всецело в том, что пропаганду приходилось вести тайным образом.

В 1865 году в Бельгии должен был состояться первый общий конгресс Интернационала. Но, Главный Совет в Лондоне признал, что созыв этого конгресса в 1865 году ещё не своевременен и поэтому он решил созвать вместо конгресса международную конференцию в Лондоне, которая и имела место с 25 до 29 сентября. Парижское отделение Интернационала послало на эту конференцию четырёх делегатов: Толена, Фрибура, Лимузена и Варлена. Кроме них на конференции приняли участие: делегаты от Швейцарии – Дюплекс и Беккер от Бельгии – Сезар де Пап, от Англии – Оджер, Кремер, Уилер, Хоуэль и Уэстон. В работах конференции приняли также участие и члены Главного Совета, – Ле-Любез, секретарь по делам Франции, Везинье, Дюпон, члены французской секции в Лондоне; Герман Юнг (секретарь по делам Швейцарии), Карл Маркс (секретарь по делам Германии), Эккариус, Вольф и другие. Конференция постановила, что первый конгресс Интернационала должен состояться в Женеве в 1866 году. Конференция закрылась дружеской «чайной беседой» и балом. Это дало парижанам возможность ближе познакомиться с членами Главного Совета. В то время, как Варлен и Лимузен танцевали молодыми дочерями Маркса, сам Маркс рассказывал Толену и Фрибуру о том, как он глубоко ненавидит Прудона за его антикоммунистические идеи.

На одном из заседаний Лондонской конференции произошёл спор между Везинье и парижскими делегатами по поводу «польского вопроса». Везинье заявил, что те, кто выступает против того, чтобы вопрос о Польше был внесён в программу для будущего общего конгресса Интернационала, являются бонапартовскими агентами. Парижские делегаты, не желавшие вносить в программу дня конгресса чисто политические вопросы, сочли заявление Везинье оскорблением. Этот конфликт закончился в 1866 году исключением Везинье и Ле-Любеза из членов Главного Совета, а в октябре 1866 года была исключена из Интернационала и вся лондонская французская секция.

В октябре 1865 года в Льеже был созван знаменитый первый международный студенческий конгресс, на котором приняли участие и многие члены Интернационала, и между прочим, Жермен Касс, Поль Лафарг, Тридон, братья Вильнев, Жакляр и другие.

Весной 1866 года вожди Интернационала всё ещё колебались относительно созыва конгресса и решили его временно отложить, так как развитие Интернационала шло довольно медленно. Маркс, который благодаря болезни не принимал участия целых три месяца в заседаниях совета, писал по этому поводу Энгельсу (письмо 6-го апреля): «я должен сказать тебе откровенно, что дела в Интернационале идут очень скверно; благодаря настояниям торопливых французов конгресс назначен в конце мая. Английские лидеры в Лондоне относятся очень холодно ко всему, что касается наших дел… Полный провал конгресса будет ими принят безразлично. Но для нас это будет большим ударом. Мы может стать посмешищем для всей Европы! Что делать?» Возвратившись в Лондон, Маркс настоял на том, чтобы конгресс был отложен до сентября; но, тем не менее, он не верил в его успех, и в письме от 22-го апреля к Энгельсу, он писал: «я решил сделать всё, что возможно для успеха конгресса в Женеве, но я сам лично не поеду на него. Этим самым я избегну всякой личной ответственности».

Как известно в июне 1866 года между Австрией и Пруссией неожиданно разразилась война, которая привела к разгрому австрийской армии под Садовой (3 июля) и закончилась присоединением к Пруссии Ганновера, Гессена, Нассау и Франкфурта. Результатом этой войны явилось также созданием, под главенством Пруссии, Северо-немецкого союза, во главе с парламентом (рейхстагом), избираемом всеобщим голосованием. С основанием Северо-немецкого союза над Европой появился призрак новых войн, и радикальная часть французской прессы не замедлила указать на эту угрозу. В мае 1866 года французские студенты-социалисты составили воззвание к студентам Германии, Австрии и Италии, приглашая их протестовать против бесчеловечных войн, предпринимаемых под предлогом защиты национальных интересов. Это воззвание было напечатано в левых парижских газетах: «Французский курьер» Вермореля и «Левый берег» Лонге. 10-го июля 1866 года Верморель напечатал в своей газете знаменитую статью «Стачка народов против войны». В свою очередь, парижское отделение Интернационала составило воззвание (17 июня), в котором высказывалась надежда, что народы не дадут ослепить себя пороховым дымом и не останутся глухи к призывам солидарности и справедливости; в воззвании говорилось, что в скором времени откроется рабочий международный конгресс, на котором рабочие обсудят тщательно важный вопрос о войне и её неспособности разрешить международные конфликты. 1-го июля в газете «Левый берег» Поль Лафарг, также как и Верморель, указывал на войну, как на реакционное явление и восставал против национальных предрассудков.

Война закончилась перемирием в Никольсбурге 26-го июля и с этого момента гегемония Пруссии в Германии была обеспечена.

Во всё время этой войны отношение к ней Маркса было крайне странным, и мы должны сказать об этом несколько слов, чтобы лучше затем понять отношение Маркса к франко-прусской войне 1870 года. В своём письме от 7-го июня 1866 года Маркс писал Энгельсу:

«Война разразилась… Пруссаки решили загладить своё фанфаронство[6]; во всяком случае в Германии идиллия кончилась. Прудоновская шайка из парижских студентов выступила с проповедью мира и объявила войну пережитком варварских времён, а национальность пустым звуком; они набрасываются на Бисмарка, на Гарибальди и т.д. Как полемика против шовинизма их приём очень полезен и понятен. Но, как ученики Прудона – (среди которых и наши хорошие друзья Лафарг и Лонге[7]) – желающие уничтожить «нищету и невежество», которыми, нужно сказать, они в высокой степени сами страдают, хотя и кичатся своей «социальной наукой»; – они просто смешны».

20-го июля Маркс писал Энгельсу следующее:

«Вчера были в Совете Интернационала прения по поводу войны. Об этих прениях было известно заранее и поэтому зал заседаний был битком набит публикой. Господа итальянцы на этот раз прислали своих делегатов. Прения касались, главным образом, вопроса о национальности вообще и о нашем отношении к этому вопросу…

Французы, бывшие в значительном количестве на заседании, дали полную волю проявлению чувства своей антипатии к итальянцам. Представители Молодой Франции (не рабочие) заявили, что чувство национальности и сами нации представляют лишь «отжившие предрассудки». Они проповедуют штирнерианский прудонизм. По их мнению, следует всё разрушить, чтобы затем объединиться в маленькие «группы» или «коммуны», которые, в свою очередь, объединятся между собой в «общество», но не в Государство. В ожидании осуществления этой «индивидуализации» человечества и осуществления «мютюэлизма», который будет сопровождать эту индивидуализацию, нужно остановить весь ход истории, и мир должен ждать того момента, когда французы будут готовы к социальной революции. Тогда они проделают перед глазами всего мира свой опыт, и всё остальное человечество, заразившись их примером, совершит, в свою очередь, социальную революцию в своих странах. Французы-прудонисты ждут спасения мира посредством своих идей совершенно также, как Фурье ждал его от своего фаланстера. Всех тех, кто препятствует им на их пути и загромождает «социальный вопрос» «предрассудками» старого мира, они объявляют «реакционерами».

Англичане очень смеялись, когда я, взяв слово, начал с того, что указал на то, что наш друг Лафарг, который в своей речи совершенно уничтожил национальности, говорил, тем не менее, по-французски, то есть на языке, который для девяти десятых аудитории был совершенно непонятен. Я показал затем, что для Лафарга отрицание национальности вытекает из того, что он, может быть, совершенно не замечая того, желает поглощения их в единой образцовой нации – Франции».

В первой половине июля в Лондоне происходили многочисленные манифестации против войны. По этому поводу Карл Маркс писал (письмо 7 июля):

«Рабочие манифестации в Лондоне… являются делом Интернационала. Так, например, Люкрафт, один из их организаторов член нашего Совета. Здесь видна вся разница двух методов – метода демократов, которые стремятся афишировать себя и показаться перед публикой и метода, состоящего в том, чтобы, оставаясь скрытым от глаз публики, действовать за кулисами».

В течение 1866 года Интернационал в Париже быстро развивался; летом 1866 года насчитывалось уже более 1200 членов, среди которых находилось много видных представителей республиканской буржуазии, как, например, известный филантроп Жюль Симон, историк Анри Мартен, прудонист Густав Шоде и Шарль Беле, имевший уже 72 года. В августе месяце парижане были заняты составлением и редактированием наказа по вопросам, которые фигурировали в программе Женевского конгресса.

В это время Карл Маркс в Лондоне составлял, в свою очередь, от имени Главного Совета, доклад конгрессу по этим же вопросам. Доклад этот был переведён на французский язык Дюпоном, который был выбран в Главный Совет корреспондентом по делам Франции, вместо исключённого Ле-Любеза.

Парижское отделение Интернационала послало на женевский конгресс одиннадцать делегатов: Бурдона, Камелина, Шемале, Культена, Фрибура, Гиара, Малона, Мюра, Перрашона, Толена и Варлена. Из Лиона были делегированы Боди, Оноре Ришар, Шеттель и Секретн. Руанская секция послала Эмиля Обри. На конгрессе приняли участие, кроме названных французских делегатов, шесть членов Главного Совета и двадцать делегатов от пятнадцати швейцарских секций. Президентом конгресса был избран Герман Юнг, рабочий-часовщик, родившийся в Швейцарии, но переселившийся ещё в сороковых годах в Лондон. Он хорошо говорил на трёх языках – по-французски, по-английски и по-немецки.

Женевский конгресс пересмотрел и окончательно утвердил общий устав Интернационала. Устав был переведён с английского языка на французский и на немецкий и делегаты утверждали текст устава на том языке, какой им был знаком. Но, впоследствии оказалось, что французский текст несколько разнился от английского и немецкого, однако, на конгрессе этого никто не заметил. Конгресс переизбрал Главный Совет, большинство членов которого остались прежние. Местопребывание Совета снова были избран Лондон.

Во время прений при рассмотрении устава был поднят интересный вопрос о том, кто может быть членом Интернационала. На конференции 1865 года парижские делегаты настаивали на том, что членами Интернационала могут быть только одни рабочие, не имеющие никаких других источников своего существования кроме своего заработка; парижские делегаты, поднимая этот вопрос, хотели помешать вступлению в Интернационал «работников умственного труда», то есть представителей так называемых свободных профессий – «адвокатов, поэтов, писателей, докторов, артистов, журналистов». Англичане, швейцарцы и бельгийцы выразили своё желание, чтобы в члены Интернационала мог вступать всякий желающий. Они указывали, что иногда работники умственного труда находятся в ещё более бедственном положении, чем работники физического труда и поэтому закрывать перед ними двери Ассоциации было бы несправедливо. Лондонская конференция решила этот вопрос так, что каждая секция могла, под своей ответственностью, принимать всех желающих в члены Интернационала, придавая слову «работник» тот смысл и значение, какое ей кажется в данном случае подходящим.

Когда, на женевском конгрессе стали голосовать за статью устава, говорящую, что «членом Интернационала может быть всякий, кто принимает и защищает принципы Ассоциации», парижские делегаты снова поставили на разрешение вопрос «какой смысл нужно придавать слову рабочий? Может ли быть членом Интернационала работник умственного труда?» На второй из этих вопросов конгресс ответил положительно. Тогда парижские делегаты указали, что при таком положении в Интернационале открывается свободный доступ всем честолюбцам и политиканам.

Однако, большинство конгресса высказалось против доводов парижан. Отстаивая свою точку зрения, парижские делегаты после этого подняли вопрос о том, чтобы делегатами на рабочие конгрессы могли быть избираемы только рабочие. Толен сказал, что если можно ещё допустить, что безразлично из кого состоят рядовые члены Интернационала, то совершенно недопустимо, чтобы этот принцип также проводился и при выборе делегатов: рабочий класс, говорил он, ведёт постоянную борьбу против буржуазного класса и, следовательно, необходимо, чтобы все лица, являющиеся представителями и уполномоченными рабочих организаций и групп, были рабочими. Перрашон заявил, со своей стороны, что допущение избрания в делегаты нерабочих может погубить весь Интернационал. Английский делегат Кремер, удивляясь такой точке зрения, указал, что среди членов Главного Совета много лиц не принадлежат к рабочему классу, однако, их преданность делу рабочего класса ничуть не меньше, чем членов-рабочих. Кремер указал, между прочим, на Карла Маркса и добавил, что он, хотя и не рабочий, но посвятил всю свою жизнь для рабочего дела. В своей речи Фрибур сказал, что, допуская в свои ряды нерабочий элемент, трудящиеся рискуют увидать в один прекрасный день, что их «рабочие» конгрессы будут состоять, в большей части, из экономистов, литераторов, адвокатов, хозяев и т. д., чтобы было бы очень смешно и что, без сомнения, погубило бы Интернационал.

Картер, поддерживая Кремера, прибавил, отвечая Фрибуру, что гражданин Маркс понял вполне всё значение этого конгресса, на котором должны принять участие, действительно, только одни рабочие. Вот почему Маркс отказался быть делегатом на этом конгрессе, хотя его и просил об этом Главный Совет[8].

Толен, отвечая Картеру, сказал: «как рабочий, я очень благодарен гражданину Марксу за то, что он отказался быть делегатом на конгрессе. Это служит доказательством, что Маркс думает, что рабочие конгрессы должны состоять только из рабочих физического труда. Если мы будем принимать на наши конгрессы представителей других классов, нам всегда могут сказать, что эти конгрессы не являются выразителями стремлений и желаний рабочих классов, потому что эти стремления исходят не от самих рабочих. Я думаю, что необходимо показать нам всему свету, что мы уже являемся настолько взрослыми, что может действовать сами». Поправка к параграфу устава, внесённая Толеном и гласившая, что «профессия рабочего физического труда необходима для того, чтобы иметь право быть избираемым в делегаты», – была отвергнута большинство в 25 голосов против 20.

Маркс внимательно следил за всем, что происходило на женевском конгрессе и был очень недоволен поведением парижских делегатов. В письме от 9-го октября к своему другу, доктору Кугельману, Маркс так описывал своё впечатление от первого конгресса Интернационала[9]:

«Мои опасения относительно первого конгресса в Женеве были велики. Но, вопреки моим ожиданиям, он, в общем, сошёл хорошо. Впечатление от этого во Франции, Англии и Америке было такое, какого я не ожидал. Я не мог, да и не хотел присутствовать на этом конгрессе, но я сам написал программу для лондонских делегатов. Я намеренно включил в неё только такие пункты, которые позволили бы осуществить немедленное соглашение, а не вызвали бы споров и разногласий. У господ парижан головы были наполнены пустейшими прудоновскими фразами. Они говорят о науке, ничего в ней не понимая… Под предлогом свободы и антигосударственности, или антиавторитарного индивидуализма, эти господа, – которые столь спокойно вот уже 16 лет терпят самый невыносимый деспотизм[10] – проповедуют, в действительности, самые обыкновенный буржуазный режим, только идеализированный по прудоновскому образцу. Прудон причинил страшно много зла. Его кажущаяся критика и его мнимый антагонизм по отношению к утопистам… захватили и соблазнили сначала «блестящую молодёжь», студентов, а затем рабочих, в частности парижских, которые, как рабочие, изготовляющие предметы роскоши, сами того не сознавая сильно пахнут стариной. Невежественные, пустые, заносчивые, болтливые, надутые[11], – они готовы были всё уничтожить, поспешивши на конгресс в таком количестве, которое совершенно не соответствовало числу членов их секций[12]. В отчёте о конгрессе, я их, между прочим, отделаю так, как они этого заслуживают».

В этом письме сказался весь Маркс.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

III. Избрание Исполнительного Комитета Парижской секции. – Второй конгресс Интернационала в Лозанне. – Конгресс Лиги Мира и Свободы в Женеве (сентябрь 1867 г.)

После женевского конгресса парижское отделение Интернационала преобразовалось в секцию и избрало для управления делами Исполнительный Комитет из пятнадцати человек. Продолжительность полномочий Комитета была установлена на годичный срок; Комитет из своей среды избрал трёх членов-корреспондентов, (Толена, Фрибура и Варлена), одного казначея (Гелигона) секретаря и архивариуса. Остальные девять членов комитета были: Камелина, Мюра, Перрашон, Фурнэз, Готье, Беллами, Гиар, Делагей и Делорм.

Из жизни парижской секции за время от женевского конгресса до лозаннского конгресса следует отметить следующие события: стачку бронзовщиков, по поводу которой Толен и Фрибур с темя делегатами от стачечного комитета ездили в Лондон просить поддержки английских рабочих. Денежная помощь была оказана. Стачка закончилась победой рабочих и это имело большое значение. В конце марта в городе Рубэ произошли сильные рабочие волнения. Рабочие – прядильщики и ткачи – разрушили и сожгли несколько фабрик и мастерских, разбили машины и станки. Парижский Комитет Интернационала опубликовал по этому поводу воззвание, в котором, заявляя свою солидарность с эксплуатируемыми, он указывал на бесцельность и бесполезность разрушения машин и фабрик, так как эти орудия труда не повинны в эксплуатации рабочих. 21-го апреля Комитет издал другое воззвание, призывая рабочих прийти на помощь стачечникам углекопам в Фюво.

Весной во Франции распространился слух о близкой войне Франции с Германией по вопросу о Люксембурге. По этому поводу немецкие рабочие прислали в Комитет Парижской секции Интернационала свой манифест, где говорилось, что интересы французских и немецких рабочих солидарны и требуют недопущения войны. В ответ на этот манифест парижские интернационалисты, со своей стороны, послали немецким рабочим «ответный манифест», в котором говорили «о всемирной солидарности и неразрушимом союзе рабочих».

1-го апреля в Париже открылась всемирная выставка; по случаю этой выставки в Париж приехал русский царь Александр II, чтобы отдать визит Наполеону III. 6-го июня поляк Березовский совершил покушение на Александра II и выстрелил в него из револьвера, но, неудачно.

Второй общий конгресс Интернационала был назначен в Лозанне, в сентябре 1867 года. Европейская демократия, со своей стороны, под руководством Гарибальди, Эдгара Кинэ и Бакунина, организовала Международную Лигу Мира и Свободы, первый конгресс которой был назначен 9-го сентября в Женеве.

На Лозаннском конгрессе Франция была представлена 18 делегатами, из которых девять были от парижской секции (Толен, Мюра, Фрибур, Шемале, Марли набойщик, Гарб жестянщик, Пиолей механик, Реймон литограф, и де Бомон гравер-резчик). Главный совет делегировал Дюпона, Эккариуса, Лесснера и Картера. Кроме них от Англии на конгрессе было ещё три делегата, от Бельгии – один (Сезар де Пап), от Германии – два (доктор Кугельман из Ганновера и Людвиг Бюхнер из Дармштадта). В числе швейцарских делегатов были доктор Куллери[13] из Шо-де-Фона и Джеймс Гильом из Локля. Всего было прислано разными странами 71 делегат.

Лозаннский конгресс, более революционный чем предшествовавший Женевский, произвёл огромное впечатление как на самих членов конгресса, так и на журналистов и корреспондентов. Делегаты почувствовали, что они являются представителями новой нарождающейся социальной силы, которой суждено завоевать будущее, и «перед ними в первый раз встали грандиозные перспективы всемирной социальной революции».

Главным вопросом, обсуждавшимся на конгрессе в Лозанне, был вопрос о частной собственности. Бельгийский делегат Сезар де Пап представил доклад о коллективной собственности и указывал на всю несправедливость права частной собственности на землю и на орудия труда. Против теорий Сезара де Папа выступили французы Лонге и Шемале. После долгих прений, конгресс не пришёл ни к какому определённому решению и отложил этот вопрос до следующего конгресса. Местом следующего конгресса был назначен город Брюссель.

Лига Мира и Свободы пригласила делегатов Лозаннского конгресса Интернационала принять участие в её конгрессе. В ответ на это приглашение Лозаннский конгресс ответил, что осуществление мира возможно будет лишь при «новом строе, в котором не будет деления общества на два класса, из которых один эксплуатирует другой». Кроме этого, члены Лозаннского конгресса указывали, что коренная причина войн – это отсутствие экономического равновесия в существующем обществе, что для того, чтобы уничтожить войну недостаточно ещё уничтожить армию, но необходимо изменить всю современную социальную организацию в смысле более равномерного и справедливого распределения продуктов. Конгресс избрал делегацию из трёх лиц: Толена, де Папа и Джеймса Гильома, которым и поручил передать выработанную конгрессом резолюцию.

Парижские делегаты играли на Лозаннском конгрессе выдающуюся роль. Верморель, в своей газете «Французский Курьер» подчеркнул этот факт и говорил о «серьёзном характере» этих рабочих, которые «не говорили длинных речей», но осмысленно и здраво обсуждали наиболее трудные экономические вопросы.

Такие похвалы раздражали Маркса. В это время он был занят исправлением корректур первого тома своего «Капитала», который печатался в Германии. Поглощённый этой работой, Маркс несколько отошёл от практической работы в Интернационале, однако, он внимательно следил за всем, что происходило в Интернационале и успех французов на конгрессе его бесил. На следующем конгрессе 1868 года Маркс решил сам выступить на борьбу с ними и по этому поводу в письме от 11-го сентября к Энгельсу он говорит:

«Я поеду лично на следующий конгресс в Брюссель, чтобы нанести смертельный удар этим прудоновским ослам. Я устроил всё дело очень дипломатически. Я не хотел выступать лично до тех пор, пока моя книга (Капитал) не вышла из печати и пока Интернационал не вполне укрепился. Впрочем, в официальном докладе Главного Совета, – потому что, несмотря на их старания, парижские болтуны не могли помешать нашему переизбранию[14], – я постараюсь их отхлестать.

Наша Ассоциация быстро развивается. Несчастная газета «Star», хотевшая было совершенно игнорировать нас, вчера в передовой статье заявила, что конгресс Интернационала имеет больше значения, чем конгресс Лиги Мира и Свободы. Шульце-Делич не мог помешать своему Рабочему Союзу в Берлине примкнуть к нам. Паршивые собаки из английских тред-юнионистов, находившие, что мы заходим слишком далеко, теперь снова идут с нами… В будущей революции, которая, быть-может, более близка, чем это кажется, мы (то есть ты и я) будем иметь это могущественное орудие в наших руках. Сравни это со всеми результатами деятельности Мадзини и т. п., за тридцать лет! И всё это сделано без денег и несмотря на интриги прудонистов в Париже, Мадзини в Италии, Оджера, Кремера и Поттера в Лондоне, которые завидуют нам; и имея ещё вдобавок против нас Шульце-Делича и лассальянцев в Германии! Мы можем быть вполне довольны!»

В тот же день Энгельс писал Марксу по поводу корреспонденции Эккариуса в английской газете Таймс. В этой корреспонденции ревностный Маркс, Эккариус, хотел высмеять парижских делегатов, но хватил, как говорится, через край:

«Необходимо сохранить в тайне, писал Энгельс, фамилию автора этой корреспонденции, так как если это узнают, то Эккариусу может быть плохо. Нужно сказать ему, чтобы он, прежде чем посылать статью в буржуазную газету, задавал себе вопрос: не сможет ли буржуазия воспользоваться приводимыми фактами, чтобы дискредитировать и высмеять весь конгресс в целом, а не только нескольких французов.

Так как ты в хороших отношениях с Верморелем, то не можешь ли сказать ему, чтобы он не говорил столько глупостей о Германии? Глупо требовать, чтобы Наполеон III сделался либеральным, и чтобы он объявил войну Германии, чтобы освободить немцев от тирании Бисмарка! Эти жабы[15], которые, даже в случае, если они сделают революцию, должны по отношению к Германии быть очень осторожны, воображают, что достаточно небольшой дозы либерализма, чтобы Франция смогла снова играть свою прежнюю роль! Я считаю очень важным, именно с точки зрения революции, проучить этих господ относиться к нам по-иному».

На следующий день, 12 сентября, Маркс отвечает Энгельсу:

«Я вполне разделяю твоё мнение относительно Эккариуса… но, в этом нет большой беды: насмешки Эккариуса будут приняты как исходящие от Таймс:

«Бездельники из французской Швейцарии, бывшие на конгрессе в большом количестве поддержали французских болтунов, благодаря глупости старого Беккера… Но всё это ничего не значит. Существенно не то, что говорили на конгрессе, а то, что он состоялся. В нашем общем докладе парижские хитрецы будут высмеяны основательно… Необходимо на следующий конгресс в Брюсселе делегировать двадцать англичан и тридцать немцев[16]… (чтобы составить большинство против французов) …

Очень жаль, что мы не имеем никого в Париже, кто мог бы войти в сношение с теми французскими секциями, которые настроены враждебно к прудонистам (а они составляют большинство!). Если бы Дюпон мог провести несколько недель в Париже дело могло бы наладиться».

С этого момента роль Маркса в Интернационале вполне выяснилась – он хотел быть диктатором. Отныне Интернационал – это его орудие и он, как мы видели выше, откровенно писал Энгельсу: «в ближайшую революцию, мы (то есть ты и я) будем иметь это могущественное орудие в своих руках».

Когда, вскоре после войны 1870 года некоторые лица стали говорить о «пангерманизме» Маркса и Главного Совета, Маркс нисколько не возмущался этим, а наоборот, ставил себе это как будто в заслугу. Да, говорил он, я немец, и хороший немец (von Haus aus ein Deutscher); благодаря мне немецкая наука проникла в Главный Совет Интернационала и за это следует только благодарить! Вот в каких выражениях Маркс писал по этому поводу в письме к своему другу Больту, в Нью-Йорк, 23 ноября 1871 года:

«Некоторые думают, что в Главном Совете господствуют идеи пангерманизма и бисмаркизма. Факт заключается в том, что я немец и сумел распространить своё влияние на Главный Совет. Заметьте, что по своей численности в Главном Совете немецкий элемент в три раза слабее представлен, чем элементы французские и английские. Наше преступление заключается, следовательно, в том, что англичане и французы в области теории подчинились немецкому элементу; но от такого господства, которое является господством немецкой науки, они нисколько не страдают и даже признают это господство необходимым».

Позднее, в 1880 году, когда во Франции возникла «рабочая партия», основанная Гедом, Малоном, Лафаргом и другими, Маркс с гордостью указывал, что эта партия родилась под немецким влиянием. Он писал своему другу Зорге в письме от 5-го ноября 1880 года:

«Малон вынужден был примкнуть к «современному научному социализму», то есть к социализму немецкому… Газета «Освобождение», которая стала издаваться в Лионе, будет официальным органом партии, учреждённой на основах немецкого социализма… Лонге очень хорошо действует, так что даже Клемансо в своей последней речи в Марселе стал на нашу сторону. Мне нет надобности напоминать тебе – ты хорошо знаешь французский шовинизм – что тайные нити, при посредстве которых лидеры, от Геда и Малона до Клемансо включительно, приводятся в движение, должны быть известны только нам. Не нужно об этом много говорить. Когда мы хотим действовать во Франции, нужно делать дело анонимно, чтобы не раздражать национального чувства французов».

Как всё это поучительно!

На конгрессе Лиги Мира и Свободы в Женеве во время первого заседания Джеймсом Гильом, делегатом Интернационала, была прочитана декларация, выработанная Лозаннским конгрессом Интернационала. Эта декларация была встречена очень сочувственно. Лишь на следующий день несколько экономистов – Молинари, Дамет, Шербюлье и другие – выступили с протестом. В ответ на этот протест Дюпон, бывший председателем на Лозаннском конгрессе Интернационала, сказал: «разве вы уверены, что, когда регулярные армии будут распущены и заменены национальной милицией, мы будет наслаждаться вечным миром? Нет граждане, июньская революция 1848 года служит нам ответом… Чтобы установить вечный мир, необходимо уничтожить те законы, которые угнетают рабочих, уничтожить все привилегии, и заставить всех граждан трудиться; - одним словом, принять социальную революцию со всеми её последствиями».

11-го сентября Гарибальди, в одном частном разговоре с некоторыми делегатами Интернационала (Толеном, Дюпоном, Мюра, Шемале, Фрибуром, де Папом и Джеймсом Гильомом) заявил: «Я совершенно согласен с вами. Нужно объявить войну трём формам тирании: политической, религиозной и социальной. Ваши принципы – мои».

Бакунин, который выступал публично на женевском конгрессе впервые после своего бегства из Сибири в 1861 году, произнёс на заседании 10-го сентября большую речь, в которой, между прочим, говорил: «Россия не встанет на ноги до тех пор, пока не примет идей федерализма и социализма».

На следующем заседании с пропагандой идей федералистского социализма выступил, в свою очередь, Шарль Лонге, упомянувший Бакунина в следующих выражениях: «вчера изгнанник царской России и первый гражданин России будущей, Бакунин, изложил перед нами идеи федералистского социализма с авторитетностью борца и мыслителя».

Наконец, 12-го сентября на заседании конгресса Сезар де Пап произнёс, со своей стороны, обстоятельную речь, заявляя себя также республиканцем и федералистом; он сказал: «но, мы не хотим республики номинальной и призрачной федерации. Мы желаем республики действительной, и, в особенности, в области экономической… мы хотим федерализма не только политического, но и экономического».

Прудонист Шодэ, стремившийся объединить буржуазную демократию и рабочих социалистов, сделал попытку в своей речи наметить условия, на которых могло бы произойти объединение. Со своей стороны, организатор конгресса, Эмиль Аколля, известный юрист и человек очень искренний, вполне был убеждён, что это объединение уже совершилось в умах передовых борцов и деятелей, присутствовавших на конгрессе. В своей корреспонденции в газету Temps он писал: «политика и экономия узнали друг друга и обе нашли общую почву примирения – в справедливости».

Но это была лишь иллюзия, и, уже начиная со следующего года, приходилось признать, что между социализмом и буржуазной демократией существует глубокая пропасть, которую нельзя ничем заполнить.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

IV. Преследование парижской секции Интернационала. – Трети конгресс Интернационала в Брюсселе (1868 г.). – Второй конгресс Лиги Мира и Свободы

Согласно своему постановлению, Парижский Комитет Интернационала устроил перевыборы своих членов после Лозаннского конгресса. Из прежних членов в новый комитет вошли: Шемале, Толен, Гелигон, Камелина, Мюра, Перрашон, Фурнез, Готье, Беллами, Гиар, Делагей и Делорм. Вновь были избраны трое – Готье, шорник, Жерарден, маляр и Бастьян.

В октябре и ноябре общественное мнение Франции было поглощено событиями, разыгравшимися в Италии. Как известно, Гарибальди на первом конгрессе Лиги Мира и Свободы внёс предложение об уничтожении папства. Вернувшись в Италию, Гарибальди предпринял фактические шаги к этому уничтожению. Он стал набирать открыто добровольцев в свой отряд, чтобы идти на Рим и захватить папу. Итальянское правительство отдало приказ об аресте Гарибальди. 24-го сентября Гарибальди был арестован и препровождён на остров Капреру. Через несколько дней он бежал оттуда. Арестованный вторично в Ливорно, Гарибальди снова бежал и, прибыв во Флоренцию, 21-го октября, он стал во главе своего отряда и направился в Рим. Тогда Наполеон III спешно послал в Италию из Тулона французские войска под начальством генерала Файи, чтобы охранить папу от гарибальдийцев. При известии об этом факте население Парижа пришло в волнение, 4-го ноября в Париже было устроена грандиозная манифестация на бульваре Бон-Нувель; в этой манифестации приняли участие многочисленные члены Интернационала. Накануне, в Ментане (в Италии) произошла первая стычка французских солдат с гарибальдийцами и добровольческий отряд Гарибальди был разбит. Сам Гарибальди после битвы был захвачен итальянскими властями в плен и препровождён снова на остров Капреру.

Французское правительство, терпевшее Интернационал с 1865 года, стало после этих событий беспокоится по поводу Интернационала, боясь его открыто высказываемых революционных стремлений. После некоторых колебаний, оно решило открыть против Интернационала преследование. 30-го декабря были произведены на квартирах Толена, Мюра, Гелигона и Шемале обыски, а затем было начато против них судебное следствие. Опасаясь преследования и привлечения к суду за участие в тайном и незаконном сообществе, члены Комитета парижской секции 19 февраля 1868 года созвали общее собрание секции и предложили выбрать на всякий случай новый Комитет. Этот Комитет был избран 8-го марта в составе девяти человек. В него вошли: Бурдон, гравер, Варлен, переплётчик, Малон, красильщик, Комболь, ювелир, Моллен, позолотчик, Эмиль Ландрин, чеканщик, Гумбер, гравер по стеклу, Гранжан, щеточник, и Шарбоно, столяр. Помещение Комитета было перенесено с улицы Гравилье на улицу Шапон.

Два дня спустя после избрания нового Комитета, пятнадцать членов старого Комитета были вызваны в суд. Однако, суд на этот раз оставил своё намерение привлечь обвиняемых к наказанию за участие в тайном сообществе, а ограничился лишь обвинением в том, что они принимали участие в неразрешённом правительством обществе, насчитывающем более 20 членов. 20-го марта, после того как Толен выступил от имени всех своих товарищей с защитной речью, суд вынес свой приговор; на основании статей 291 и 292 Уголовного уложения и статей 1-го и 2-ой закона 1834 г. все обвиняемые были приговорены к ста франкам штрафу каждый, а «Международное Товарищество Рабочих, основанное в Париже под название Парижского Отдела» объявлено было распущенным.

Апелляционная жалоба, поданная обвиняемыми в Имперский суд 22-го апреля, была оставлена без последствий и приговор суда был утверждён в окончательной форме 29 апреля.

Судебное преследование, конечно, не могло остановить деятельность парижских интернационалистов и новый Комитет продолжал дело своего предшественника. 27-го марта Комитет получил письмо из Женевы, адресованное Варлену; в этом письме женевцы просили парижан прийти на помощь бастующим женевским строительным рабочим. Комитет тотчас же составил воззвание к французским рабочим и поместил это воззвание в газетах. В Комитет стали поступать пожертвования в пользу женевских стачечников. Вскоре из Женевы приехал в Париж делегат от стачечников, затем он направился в Лондон просить помощи у английских тред-юнионов. Все эти факты сделались известны полиции и на улице Шапон, в помещении Комитета, а также на квартире у Варлена были произведены обыски и против нового комитета было возбуждено, в свою очередь, судебное расследование.

22-го мая девять членов Комитета были вызваны в суд. Варлен выступил на суде с общей защитительной речью и суд, постановив снова распустить «Международное Товарищество Рабочих, действующее в Париже под именем Парижского отделения», приговорил каждого из обвиняемых к трём месяцам тюремного заключения и к ста франкам штрафа.

Поданная обвиняемыми апелляционная жалоба была оставлена без последствий и все девять членов Комитета 15-го июля были посажены в тюрьму Сент-Пелажи для отбывания своего наказания.

Таким образом, Интернационал перестал существовать легально в Париже; но, тем не менее, его члены могли по-прежнему индивидуально примыкать к нему, так как главное местопребывание этого общества находилось за границей, в Лондоне.

Вскоре, под давлением всё возраставшего всеобщего недовольства среди рабочих, а также под вилянием всё усиливавшейся республиканской оппозиции, здание второй империи начало расшатываться. Наполеоновское правительство вынуждено было пойти на некоторые уступки. 11-го мая 1868 года был издан закон о печати, дававший некоторую свободу журналистам, которые и не замедлили ей воспользоваться: 30-го мая вышел первый номер газеты Рошфора «Фонарь», влияние которого на общественное мнение было огромно. 2-го июля Делеклюз начал издание своего «Пробуждения». 6-го июня был издан другой закон, разрешавший с известными ограничениями, публичные собрания. Вскоре после этого в Париже стали устраиваться большие митинги, на которых выступали ораторами или вернувшиеся из изгнания деятели революции 1848 года, как, например, Лефрансе, Милльер, Ланглуа, Белэ, или же молодые члены Интернационала, как Шемале, Толен, Мюра, Камелина, Комбо, или, наконец, бланкисты – Жакляр, Курне, Рауль Риго, Ранвье и другие.

_______


Бакунин, после своего выступления в сентябре месяце 1867 года на конгрессе Лиги Мира и Свободы, не вернулся в Италию, а поселился в Швейцарии, около Веве, так как он был избран в члены Центрального Комитета Лиги Мира и Свободы, имевшего своё местопребывание в Швейцарии. Бакунин думал превратить Лигу из учреждения буржуазно-демократического в организацию социалистическую, и вёл усиленную работу в этом направлении. В начале июля 1868 года он достиг того, что Центральный Комитет Лиги опубликовал декларацию, в которой говорилось, что в числе других необходимых реформ надлежит «изменить коренным образом современную экономическую систему», чтобы достичь «освобождения рабочих классов и уничтожения деления общества на классы». В июле 1868 года Бакунин вступил в члены центральной женевской секции Интернационала. С согласия женевских интернационалистов, и, в частности, старого немецкого эмигранта Беккера и женевца Перрона, Бакунин занялся проектом сближения Лиги Мира и Свободы с Интернационалом. По этому поводу он решил, чтобы Центральный Комитет Лиги послал Конгрессу Интернационала в Брюсселе приглашение прислать своих делегатов на конгресс Лиги, который должен был открыться 21-го сентября в Берне. Маркс, узнав обо всём этом, стал бояться ха свой влияние в Интернационале, так как он решил, что Бакунин предпринимает всё это для того, чтобы стать во главе Интернационала. Вот почему с этого момента Маркс и предпринял поход против Бакунина (приведший, как увидим ниже, к расколу в Интернационале).

Значительная часть парижских рабочих союзов – обществ сопротивления и синдикальных палат – решила послать своих делегатов на конгресс Интернационала в Брюссель. Секции Интернационала существовали также в некоторых городах Франции – Руане, Лионе, Марселе и в других (эти секции почему-то не преследовались правительством). Они также решили принять участие на Брюссельском конгрессе.

Брюссельский конгресс Интернационала сильно беспокоил Маркса, так как он хотел на этом конгрессе нанести «смертельный удар прудонистским ослам». Маркс беспокоился как бы французы опять не оказались в большинстве и не расстроили бы его планы. Он боялся, что французы поднимут на конгрессе вопрос о том, чтобы перенести Главный Совет из Лондона в Брюссель и тем самым лишат Маркса руководящей роли в Интернационале. Все эти опасения проскальзывают и в письмах Маркса за этот период. Так, в письме от 29-го августа к Энгельсу он радуется, что парижский комитет Интернационала целиком посажен в тюрьму:

«К счастью, пишет Маркс, что наши старые знакомые в Париже теперь находятся под замком. Парижский Комитет пришлёт на конгресс в Брюссель только одного делегата; различные профессиональные группы пришлют восемь или девять».

В письме от 12-го сентября Маркс пишет:

«Конгресс, к счастью, заканчивается завтра, и до четверга (10-ое сентября) дела шли довольно сносно. Толен и другие парижане хотели перенести Главный Совет из Лондона в Брюссель. Лондон не даёт им покоя…».

Париж послал на Брюссельский конгресс 13 делегатов: Толена, от Ассоциации рабочих, изготовляющих весы, Мюра, от Ассоциации механиков, Тейш, от Ассоциации бронзовщиков, Руссель, жестянщик, от Ассоциации жестянщиков, Дюран, ювелир, от Ассоциации ювелиров, Пэнди, столяр, от синдикального союза строительных рабочих, Анзель, гончар, от Союза рабочих гончарного производства, Делакур, переплётчик, от Ассоциации переплётчиков, Готье, шорник, от Ассоциации шорников; Досбург, печатник, от Ассоциации набойщиков материй, Флао, мраморщик, от Ассоциации мраморщиков, Тартаре, столяр-краснодеревец, от Рабочей Комиссии на Всемирной выставке, Анри, механик и председатель Рабочей Комиссии всемирной выставки, был делегирован Ассоциацией водопроводчиков.

Кроме этого, из других городов Франции было послано в Брюссель ещё пять делегатов: Лемонье, портной, от Марсельской секции; Эмэ Гринан, ткач, от Лионской секции, Альбер Ришар, ткач, от Лионской секции и секции в Невиль-на-Сене; Эмиль Обри, литограф, от Руанской секции; Шарль Лонге, литератор, от секций городов Кан и Кондена-Нуаро.

Из Англии на конгресс прибыли семь членов Главного Совета: Люкрафт, Шоу, Коуэл Степней, (англичане); Эккариус и Леснер – (немцы), Дюпон (француз), Юнг, швейцарец; один делегат от Лондонской французской секции, Матенс, и три английских рабочих из Гулля. Германия прислала только четырёх делегатов, к которым нужно прибавить немца Беккера, прибывшего из Женевы. На конгрессе, кроме этих делегатов, было 56 бельгийцев и 7 делегатов из французской части Швейцарии, затем 1 испанец, Марсол Англора, из Барселоны, и, наконец, один итальянец, Саверио Фрисчиа, друг Бакунина, прибывший уже к концу конгресса.

Наиболее важным вопросом, обсуждавшимся на Брюссельском конгрессе, был вопрос о земельной собственности. Большинство конгресса высказалось за коллективную земельную собственность и за уничтожение частного права на землю. Однако, благодаря тому что при голосовании резолюции по этому вопросу очень много делегатов воздержалось от голосования, решено было передать вопрос о земельной собственности вновь на рассмотрение секций с тем, чтобы на будущем конгрессе его снова обсудить более детально. По вопросу о машинах делегаты единогласно приняли резолюцию, говорившую, что машины и все орудия труда должны принадлежать рабочим. По вопросу о войне, после чтения доклада, представленного Лонге, конгресс принял следующее постановление:

«Конгресс предлагает рабочим прекратить всякую работу в случае объявления войны своим правительством какому-либо другому государству».

В своём письме к Энгельсу от 16-го сентября, Маркс высмеивает эту резолюцию, называя её «бельгийской глупостью устраивать стачку против войны».

На последнем заседании конгресса Дюпон, член Главного Совета, председатель конгресса, в своей заключительной речи сказал:

«Клерикалы говорят: «смотрите, вот конгресс Интернационала, он объявляет, что не хочет иметь ни правительств, ни армий, ни религии». Говоря о нас так, они говорят правду: мы не хотим больше правительства, потому что правительство душит нас своими налогами; мы не хотим больше иметь армий, потому что эти армии нас расстреливают; мы не хотим больше иметь религий, потому что они гасят наш ум».

Брюссельский конгресс получил приглашение от Лиги Мира и Свободы прислать своих делегатов на конгресс Лиги. В этом приглашении говорилось, что Комитет Лиги «выражает свои глубокие симпатии Интернационалу и шлёт свои горячие пожелания успеха социальной реформы – высокой цели Международного Товарищества Рабочих». В заключении приглашения было сказано: «смелее, друзья, и все вместе мы разрушим все преграды, все предрассудки и несправедливые учреждения, которые воздвигнуты между различными частями социального организма, преграды ненависти, во имя которых до сих пор заставляли один народ набрасываться на другой, вместо того чтобы учить их взаимно уважать друг друга и любить».

Но это приглашение было встречено большинством конгресса Интернационала довольно холодно. Представители Главного Совета, вдохновляемые Марксом, боявшимся конкуренции Лиги и Бакунина, с некоторой грубостью заявили, что Лига Мира и Свободы не имеет причин существовать, раз есть Интернационал; вследствие этого, Брюссельский конгресс, несмотря на протесты меньшинства (де Папа, Перрона, Лонге, Беккера и других), вынес резолюцию, в которой «приглашал это общество (Лигу Мира) присоединиться к Интернационалу, а её членов стать членами интернациональных секций».

Примкнуть к Интернационалу, стать членов секции этой организации – это именно и сделал уже Бакунин и так же решила поступить одна фракция Лиги, возбудившая уже ходатайство о коллективном приёме её в Интернационал, несмотря даже на то, что резолюция Брюссельского конгресса относительно Лиги некоторым образом оказала отрицательное действие своим тоном, рассматривалась Лигой как «оскорбление».

Члены Парижского Комитета Интернационала, заключённые в тюрьме, узнав о поступке большинства Брюссельского конгресса по отношению к Лиге, встали на сторону меньшинства и сочли своим долгом выступить с публичным протестом; они послали Бернскому конгрессу Лиги следующую декларацию:

«Граждане!

Познакомившись с резолюцией Брюссельского конгресса Интернационала относительно Лиги Мира и Свободы, мы, нижеподписавшиеся, члены Международного Товарищества Рабочих, заявляем:

  1. Основываясь на принципах Интернационала, делегаты, посланные на конгресс для обсуждения вопросов, стоявших в порядке дня, не имели права выносить резолюцию по вопросу, не стоявшему в порядке дня, без того, чтобы этот вопрос не был предварительно обсуждён в секциях и группах.

  2. С точки зрения свободы, к завоеванию которой мы стремимся, ни одна ассоциация не имеет права считать себя единственной выразительницей стремлений своего времени.

Вследствие этого,

Мы признаём полезность существования Лиги Мира и Свободы рядом с Международным Товариществом Рабочих, и думаем, что разнообразие составляющих эти две организации элементов делают невозможным их слияние.

Мы высказываем своё сожаление о том, что Брюссельский конгресс вынес пожелание о роспуске Лиги; это пожелание лежит всецело на совести составлявших резолюцию.

Пользуемся случаем для того, чтобы высказать вам своим симпатии.

Тюрьма Сент-Пелажи, 17 сент. 1868 г.».

Как известно, на конгрессе Лиги Мира и Свободы в Берне во время обсуждения вопроса об отношении к социализму, произошёл раскол. Большинство конгресса, во главе которого стояли Густав Шодэ, Фрибур, Бебель и Ладендорф, отвергли резолюцию, предложенную Бакуниным по этому вопросу. Вследствие этого, меньшинство конгресса, состоявшее из 18 членов, во главе с Бакуниным вышло из Лиги и основало 25-го сентября Альянс Международной Социалистической Демократии. Этот Альянс заявил, что он признаёт все положения Интернационала и считает себя его ветвью.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

V. Развитие Интернационала в 1869 г. – Четвёртый конгресс Интернационала в Базеле (1869г.)

Члены второго Парижского Комитета, заключённые в тюрьму Сент-Пелажи 15-го июля 1868 года, были выпущены оттуда 15-го октября. Один из них, Бенуа Малон, получив освобождение, уехал в Швейцарию; здесь он познакомился с Бакуниным и стал членом тайного общества, основанного Бакуниным ещё в 1864 году. Это общество носило название «Международного Братства» и в его члены из французов входили Эли и Элизе Реклю, Аристид Рей, Альфред Накэ и другие. Однако Малон пробыл очень недолгое время в этом обществе; оно было распущено в феврале 1869 года вследствие возникших трений между некоторыми членами. Вместо него Бакунин основал новое общество, в которое Малон, братья Реклю, Накэ, а также Перрон, Жуковский и Мрочковский не вошли. Из новых членов в этот союз записались Джеймс Гильом, Швицгебель, Варлен, Шарль Келлер, Робен, Паликс, Сентиньон, Фарга-Пелиссье.

Очаг пропаганды, созданный в Париже на улице Гравилье, в 1865 году, в 1868 году не существовал больше; он был разрушен полицией. Однако, пропаганда социалистических идей, с одной стороны, и рост рабочих организаций, с другой, не остановились, а шли с возрастающей быстротой. Наиболее активные деятели Интернационала в Париже – Варлен, Тейш, Пэнди, Камелина, Мюра и другие, перенесли свою деятельность в среду рабочих союзов и там вели невидную, но в высшей степени плодотворную работу. Пропаганда социалистических идей происходила в Париже, главным образом, на митингах и собраниях, на которых ораторы выступали всё смелее и смелее. Видя это, правительство решило возобновить свои преследования против наиболее популярных и смелых ораторов.

В одном письме из Парижа, напечатанного в женевской газете «Свобода» в номере от 3-го апреля (присланным, быть может, Варленом) говорится, что идеи социализма и коммунизма очень сильно распространены среди парижских рабочих.

«Восемь месяцев обсуждений и пропаганды на публичных собраниях открыли тот факт, что большинство активных рабочих – коммунисты. Слово коммунизм поднимает столько ненависти в лагере консерваторов всех оттенков, что, кажется, мы живём снова накануне Июньских дней. Бонапартисты, орлеанисты, клерикалы и либералы объединяются вместе в трогательном единодушии, чтобы вместе нападать на ненавистных им коммунистов… Большинство ораторов, выступавших на митингах и собраниях (можно сказать, что все те, кто выступал с пропагандой идей коммунизма), или арестованы, или уже осуждены на тюремное заключение».

Под влиянием пропаганды интернационалистов, рабочее движение быстро развивалось во всех странах и в 1869 году в Швейцарии, Бельгии и Франции вспыхнул целый ряд стачек. Так, в марте-апреле в Женеве, бастовали строительные рабочие, типографы в мае в Лозанне забастовали каменщики; в Бельгии стачки в Серенге и Фрамри окончились кровопролитием. В июне стачечное движение распространилось и во Франции, сначала забастовали углекопы в Сент-Этьене. 17-го июня произошло кровавое столкновение между стачечниками и полицией в Рикамари; в результате этого столкновение было 15 человек убитых и значительное количество раненых.

Эта бойня произвела большое впечатление на рабочие массы и на общество, и вызвала взрыв негодования против императорского правительства. В июле забастовали лионские рабочие сушильщики шёлка; эта стачка закончилась победой рабочих.

5-го сентября 1869 года открылся в Базеле четвёртый конгресс Интернационала. На этот конгресс парижские рабочие союзы прислали 12 делегатов. Кроме того, тринадцать делегатов были посланы от провинциальных союзов и групп. В числе этих делегатов были все видные деятели Интернационала во Франции – Варлен, Ландрэн, Мюра, Пэнди, Обри, Паликс и другие.

Главным вопросом, обсуждавшимся на Базельском конгрессе, был вопрос о частной собственности на землю; этот вопрос, как мы уже видели выше, обсуждался на предыдущем Брюссельском конгрессе, но был отложен до окончательного разрешения до Базельского конгресса. По этому вопросу конгресс принял (большинством в 54 голоса против 4) резолюцию, в которой говорилось, что «общество имеет право отменить право частной собственности на землю и сделать её коллективной собственностью». Пять парижских делегатов – Варлен, Флао, Франкэн, Дерер, Тартаре, голосовали за, четверо – Толен, Пэнди, Шемале и Фрюно, голосовали против; шестеро остальных – Ландрэн, Дюран, Руссель, Мюра, Ланглуа и Моллен воздержались.

По вопросу об уничтожении права наследования 32 делегата высказались за предложение комиссии, избранной по этому вопросу, и которая пришла к заключению, что «право наследования должно быть совершенно уничтожено». Двое из парижских делегатов – Варлен и Дерер голосовали за, семь – Тартаре, Толен, Пэнди, Шемале, Фрюно, Мюра и Ланглуа голосовали против, а шестеро остальных воздержались. По вопросу о праве наследования только девятнадцать голосов высказались за резолюцию, предложенную от имени Главного Совета и составленную заранее ещё Карлом Марксом. Эта резолюция говорила лишь в общих выражениях о необходимых переходных мерах к ограничению права наследования, об увеличении налога на наследство, об ограничении права завещания и т. д. Все парижане голосовали против этой резолюции, за исключением четверых (Ландрена, Русселя, Моллена, Флао), которые воздержались.

Вопрос о праве наследования был поставлен в программу Базельского Конгресса по предложению центрального комитета Романской Федерации, в Женеве. Маркс видел в этом интригу Бакунина. В письме от 27-го июля 1869 года Маркс писал Энгельсу:

«Этот русский (Бакунин), это вполне очевидно, хочет стать диктатором европейского рабочего движения. Пусть относятся к нему с осторожностью. Быть может, его придётся официально исключить из Интернационала».

Энгельс, в свою очередь, писал Марксу:

«За всем этим стоит толстый Бакунин, это очевидно. Если этот проклятый (maudit) русский думает, действительно, стать благодаря своим интригам, во главе рабочего движения, нужно не дремать и постараться его обезвредить».

В своём «секретном сообщении» от 28-го марта 1870 года Маркс писал, что если Главный Совет согласился поставить вопрос о праве наследования в порядок дня Базельского конгресса, то это только для того, чтобы «нанести Бакунину решительный удар». Однако, «решительный удар» пал не на того, для кого он предназначался, а на самого Маркса (мы видели, что контр-резолюция Главного Совета, составленная Марксом, собрала только 19 голосов). Можно представить себе всё бешенство Маркса, когда он узнал о результатах. После голосования, Эккариус, который был посвящён в секрет, не удержался, чтобы не воскликнуть:

«Маркс будет очень недоволен!» (Marx wird sehr unzufrieden sein!)

На Базельском конгрессе уже вполне ясно определились две точки зрения на социальное движение, или, вернее, обрисовались два пути, два метода борьбы за социализм, которые впоследствии и образовали два течения в социализме. Особенно эти тенденции ясно проявились при обсуждении вопроса о рабочих союзах. Здесь федералисты и антигосударственники (по большей части французские рабочие, романо-швейцарцы, бельгийцы, испанцы, итальянцы) столкнулись с государственниками, немецкими социал-демократами и англичанами. Однако, не входя в подробное рассмотрение вопроса об организации будущего общества, конгресс единогласно, всеми делегатами без различия их теоретических взглядов, признал необходимость создания рабочих профессиональных союзов и их федерирования и международного объединения при помощи Интернационала.

Базельский конгресс показал Европе, что Интернационал не является просто обществом для теоретического изучения социальных вопросов и академического обсуждения их, но, что эта организация представляет собой боевую организацию, при помощи которой пролетариат хочет достигнуть своего освобождения.

Парижские делегаты, при обсуждении вопроса о месте следующего конгресса, внесли предложение созвать конгресс в Париже.

«Через год, говорили они, империя перестанет существовать, и мы приглашаем Интернационал организовать будущий конгресс в Париже».

Конгресс, принимая это предложение, постановил единогласно, (это был как бы вызов, брошенный Наполеону III), что «будущий конгресс Интернационала будет иметь место в Париже в первый понедельник сентября 1870 года[17]».

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

VI. Последний год второй Империи. – Парижская Федерация Интернационала. – Третий процесс Интернационала в Париже (май-июль 1870 г.). – Начало войны 1870 г. – Маркс и Энгельс. – Бакунин и Варл

Во время Базельского конгресса Варлен вошёл в члены тайной международной организации, задачей которой была подготовка социальной революции, началом которой должно послужить низвержение французской империи. Действительно, события последнего года второй империи приняли новый характер: Коммуна была близка.

Стачечное движение вспыхнуло вновь в конце сентября 1869 года в Рив-де-Жье, а несколько дней спустя в Обэне, где 8-го октября войска стреляли в рабочих углекопов. 10-го октября делегаты двадцати семи парижских рабочих союзов устроили общее собрание для заключения федеративного договора, решив не обращать никакого внимания на полицию и её угрозы. На этом собрании была вынесена следующая резолюция протеста против насилий над стачечниками:

«Мы протестуем против кровавых актов, совершённых против рабочих углекопов в Обэне. Мы заявляем, что невозможно жить при таком социальном порядке, где капитал отвечает на требования рабочих, большей частью справедливые, расстрелами».

В это же время разразилась стачка ткачей в Эльбефе и были организованы несколько стачек в Париже. Все эти стачки послужили случаем для проявления рабочей солидарности. Федеральная Палата рабочих союзов в Париже, (имевшая свой центральный комитет на улице Крлери-дю-Тампль), оказывала энергичное содействие забастовщикам и поддерживала стачечное движение. Рядом с ней действовала другая организация, основанная специально для оказания помощи во время стачек и называвшаяся «Касса пяти сантимов». Эта организация объединяла значительное число парижских рабочих союзов. В письмах Варлена за этот период, прочитанных на суде при третьем процессе Интернационала (июнь 1870 г.) можно видеть, насколько энергично проявляли свою деятельность в это время рабочие профессиональные союзы.

Политическая жизнь Франции в этот период также оживилась. Летом 1869 года в обществе разрасталось недовольство по случаю отсрочки Наполеоном созыва Парламента, избранного ещё в мае. Решено было организовать всеобщую манифестацию протеста на 26-ое октября. Но, депутаты из оппозиции отказались. На 21-ое ноября были назначены дополнительные выборы в Парламент. В эти выборы Рошфор прошёл от Бельвиля. Избрание Рошфора имело некоторое влияние на рост республиканского движения, так как следствием этого избрания явилось возможность издания левой газеты «Марсельеза», которая вскоре сделалась органом рабочих-революционеров.

В нашу задачу не входит перечисление всех событий, которые имели место в последний год существования второй империи. Мы ограничимся лишь указанием главнейших из них, не описывая их подробно. Все интересующиеся этими событиями могут найти все подробности в отчётах о третьем процессе Интернационала, где рассказано и о реорганизации Интернационала в Париже и во Франции, о способах его деятельности и об участии интернационалистов в борьбе против императорского режима.

Необходимо заметить, что именно с этого момента началась, со стороны некоторых лиц – Маркса и Энгельса в том числе и их сподвижников, – подпольная компания интриг и клеветы, имевшая целью утвердить их господство в Интернационале, избавившись, для этой цели, всеми доступными способами, от тех лиц, которых они считали своими противниками или соперниками и которые внушали им страх своим независимым духом и революционной смелостью. На самом деле, мишенью для всех этих клеветников служили – вещь неправдоподобная, но тем не менее, истинная, – те деятели-революционеры, которые выступали наиболее активно в различных странах – в Испании, Италии, Швейцарии, Франции – против империи. В своём секретном циркуляре, под названием «частное сообщение», разосланном 1-го января 1870 года всем секциям Интернационала, Карл Маркс и его сообщники указывали как на врагов на лиц, составлявших редакцию газеты «Равенство» в Женеве, на сотрудников парижской газеты «Труд» и локльской газеты «Прогресс». В одном из своих писем, посланных специально в Брюссель, Маркс обвинял Бакунина в том, что он хочет дезорганизовать Интернационал, хотя Маркс и знал, что в это время Бакунин жил мирной жизнью в глухом итальянском городке Локарно, где он занимался – странное совпадение, – переводом на русский язык большого сочинения своего клеветника – «Капитала».

Бельгийский Комитет Интернационала, получив письмо Маркса с нападками на Бакунина, был возмущён и один из членов этого Комитета, Эжень Гинс, написал Марксу об этом письмо[18]. Но, конечно, Маркс оставил это письмо без внимания. В январе 1870 года, благодаря местным интригам в Женеве, газета Равенство, орган Романской федерации Интернационала, попала в руки одного русского еврея, Николая Утина, который сделал из этой газеты свой личный орган. Он тотчас же предоставил страницы «Равенства» к услугам Маркса и стал его верным агентом в Швейцарии. В феврале месяце Бакунин, по настоянию молодого революционера Нечаева, прервал перевод «Капитала» для того, чтобы посвятить своё время непосредственно русским революционным делам[19]. Маркс, со своей стороны, продолжал своё дело клеветы и ненависти, и послал в Германию новое «Частное сообщение» (28 марта 1870 г.), направленное против Бакунина. В это же время на конгрессе Федерации Романской Швейцарии в Шо-де-Фоне агент Маркса Утин провоцировал раскол, следствием которого было распадение Романской Федерации на две части. Этот раскол имел очень серьёзные последствия для всего Интернационала. Часть романской Федерации пошла за Утиным и образовала свой Комитет в Женеве, печатным органом которого стала газета «Равенство», редактируемая Утиным. Другая часть швейцарских секций, главным образом, секций из Юрских гор, объединилась в свою Федерацию и новый Федеральный комитет стал издавать газету «Солидарность» (в Невшателе)

Говоря об этих событиях, мы должны сказать, что все тайные происки марксистов стали известны гораздо позднее, в самый же момент описанных событий почти никто не знал тайных пружин, благодаря которым происходило то или иное событие; только немногие лица, как с той, так и с другой стороны, были посвящены в закулисную сторону дела. Таким образом, к счастью, эти интриги имели никакого влияния на развитие Интернационала во Франции в 1870 году. Однако об этих интригах необходимо упомянуть, так как это необходимо для того, чтобы понять многое из того, о чём говорится в судебном отчёте о третьем процессе Интернационала; знание всех этих интриг поможет также понять всё значение некоторых фактов, как, например, пересмотр третьего параграфа французского текста Введения к общему уставу Интернационала и изменение редакции этого параграфа в новом издании Устава, вышедшем в Париже в марте 1870 года[20].

27-го декабря 1869 года Наполеон III получил известному в то время либералу Эмилю Оливье составить кабинет. 2-го января 1870 года кабинет Оливье стал у власти и открыл эру «либерального» режима. Однако, этот режим был недолговечен. 10-го января двоюродный брат императора Наполеона III, принц Пьер Бонапарт, убил сотрудника левой газеты «Марсельеза», Виктора Нуара. Похороны Нуара (12 января) превратились в грандиозную антиправительственную манифестацию. 19-го января вспыхнула большая стачка в Крезо.7-го февраля был арестован Рошфор, в 7-8 февраля была сделана попытка народного восстания в рабочем парижском квартале Бельвиль. 11-го февраля был убит один полицейский чиновник. Положение в Париже делалось тревожным; рабочие массы начинали волноваться. 11-го февраля группа интернационалистов, в числе которых были Комбо, Жоаннар, Ландрэн, Малон и Пэнди, опубликовали воззвание, в котором они обращались ко всем социалистам «не губить дело революции преждевременными вспышками». «Нам кажется, говорилось в воззвании, что момент для решительного выступления ещё не настал. Революция быстро приближается; не будет преграждать ей путь своим нетерпением, которое хотя и вполне законно и понятно, но которое может принести печальные результаты… Каждый новый час уменьшаем силы деспотизма и увеличивает наши… Удвоим нашу пропаганду и, в особенности, будет усиливать нашу организацию».

В феврале правительство произвело многочисленные аресты, Варлен был также арестован, но после четырнадцатидневного заключения был выпущен на свободу. Как только он очутился на свободе, он тотчас же приступил к организации федерации парижских секций Интернационала, которых уде насчитывалось в то время тринадцать. 7-го марта состоялось собрание делегатов этих секций; на этом собрании была избрана комиссия для выработки устава федерации. 13-го марта Варлен был в Лионе, где председательствовал на большом митинге, на котором были делегаты из Марселя, Дижона, Руана и из юрской Швейцарии. На этом собрании был прочитан Манифест бельгийских интернационалистов к французским рабочим (составленный Сезаром де Папом). В этом манифесте, между прочим, говорилось:

«Существование политического Государства не имеет больше своего оправдания; искусственный механизм, называемый правительством, должен быть заменён экономической организацией. Политика должна раствориться в социализме».

На устроенном после митинга более тесном собрании швейцарский делегат Швицгебель прочитал письмо Бакунина, в котором этот последний писал:

«Основа организации пролетарских сил уже дана самой жизнью – это мастерская и федерация мастерских, создание стачечных касс, как орудие борьбы с буржуазией, и федерирование этих касс не только в национальном масштабе, но и в международном. Когда наступит час революции, вы должны провозгласить уничтожение государства и буржуазного строя, … и взамен их провозгласить истинную народную революцию, анархию в политической и юридической области, и новую экономическую организацию, построенную снизу вверх, от периферии к центру[21]».

21-го марта появилось письмо Наполеона III к министру Эмилю Оливье по поводу того, что в скором времени во Франции будет произведён плебисцит по вопросу о новом направлении бонапартистской политики. 23-го марта разразилась вторая стачка в Крезо. 27-го марта принц Пьер Бонапарт, убийца Виктора Нуара, был оправдан судом. 18-го апреля парижская Федерация Интернационала основалась окончательно и по этому случаю было устроено большое собрание под председательством Варлена и при участии Робена и Авриаля. Открывая собрание, Варлен сказал:

«Мы должны довлеть самим себе, мы должны создать своё собственное полное миросозерцание и вести борьбу против существующего юридического, экономического, политического и религиозного порядка».

Парижская Федерация Интернационала поместилась на улице Кордери-дю-Тампль, где уже помещалась и Федеральная Палата рабочих союзов. На этом же собрании 18-го апреля была избрана особая комиссия из 12-ти членов, (в число которых вошли Авриаль, Комбо, Лафарг и Робен), которой было поручено составить манифест против предполагаемого правительством плебисцита. Этот манифест был вскоре составлен и издан. В нём, между прочим, говорилось:

«Рабочие! если вы хотите учредить демократическую и социальную республику, то лучшим средством для этого будет – воздержание от плебисцита… Воздержание от голосования будет служить знаком протеста, которого Наполеон боится больше всего».

Плебисцит был назначен с 20 апреля по 8-го мая.

Пропаганда социалистических идей продолжалась, между тем, самым энергичным образом. Газета «Солидарность», издававшаяся в Невшателе писала в номере от 30-го апреля:

«Франция вскоре будет покрыта густой сетью секций Интернационала. Стачки в Крезо и Фуршамбо сделали идеи социализма весьма популярными в центральных областях Франции» …

Либеральное правительство Эмиля Оливье, однако, зорко следило за развитием Интернационала во Франции и когда нашло, что движение перерастает те рамки, в которых правительству желательно было его видеть оно решило открыть с Интернационалом борьбу. 30-го апреля Эмиль Оливье отдал приказ о производстве ареста «всех лиц, которые управляют Интернационалом». Всем этим лицам ставилось в вину двойное преступление; участие в заговоре против империи и участие в недозволенном тайном обществе. В этот же день парижская полиция спешно производила аресты направо и налево и, в числе более или менее известных деятелей Интернационала, хватала лиц совершенно непричастных движению или не игравших в нём никакой роли. 30-го апреля были арестованы в числе других – Авриаль, Г. Касс, Колло, Франкэн, Дюгоки, Флао, Гелигон, Жоаннар, Ландек, Малон, Мюра, Пэнди, Тейш, Роше. (Варлен, который был в этот день в Шалоне, успел скрыться в Бельгию). В Лионе были арестованы Альбер Ришар, Г. Блан, Шоль, Дублэ, Паликс; в Марселе – Бастелика случайно смог скрыться от разыскивающей его полиции. В последующие дни были арестованы Асси в Крезо, Обри в Руане, Комбо в Марселе, Люпэн в Сент-Этьене, Бовуар и Дюмартре в Лионе, Ледоре в Бресте, Алерини в Каннах и т. д.

Против этих арестов Парижский Федеральный Совет Интернационала издал манифест протеста, составленный Полем Робеном 2 мая и подписанный 31 членом. Манифест был напечатан в «Марсельезе» 5-го мая. В этом манифесте говорилось, что Интернационал не составлял никакого заговора против Империи, так как:

«Международное Товарищество Рабочих является организацией всех обездоленных и всех эксплуатируемых, и оно будет существовать, несмотря на все преследования и аресты так называемых вожаков, до тех пор, пока не исчезнут на свете все эксплуататоры, капиталисты, попы и политические авантюристы».

Плебисцит дал Империи (8-го мая) немного больше семи миллионов голосов за при полуторах миллионов против; воздержавшихся было около полумиллиона. В мае месяце правительство назначило судебное следствие по делу некоторых арестованных членов Интернационала, обвиняя их в участии в тайном обществе.

В конце мая месяца была закрыта на два месяца газета «Марсельеза». Деятели Парижской Федерации Интернационала лишившись возможности печатать свои статьи, решили создать свой собственный печатный орган, но так как об издании рабочей левой газеты в Париже нечего было и думать, то решено было обратиться в Невшатель, к Джеймсу Гильому, имевшему свою небольшую типографию и печатавшему уже газету «Солидарность», орган Романской Федерации Интернационала. Гильом согласился быть полезным своим парижским собратьям и Поль Робен, выбранный редактором нового органа, в начале июня послал в Невшатель весь материал для первого номера. Газета должна была называться «Социалист», – орган Парижской Федерации Интернационала. Первый номер вышел 11-го июня.

«Социалист» стал печататься в количестве 5-6 тысяч экземпляров. Часть экземпляров рассылалась из Швейцарии под бандеролью на частные адреса, а остальные экземпляры были посланы багажом по железной дороге на адрес Мангольда в Гран-Монруж. Но, как только тюк с газетами прибыл в Париж, то немедленно он был арестован и препровождён в полицию. После этого решено было прекратить издание газеты.

22-го июня состоялся суд над 38 членами парижских секций Интернационала. На суд явилось только 31 человек. После долгих допросов и обсуждений, суд вынес окончательный приговор только 8-го июля. Согласно этому приговору семь обвиняемых – Варлен (скрывшийся в Бельгию), Малон, Мюра, Жоаннар, Пэнди, Комбо и Гелигон признаны виновными в том, что они состояли членами тайного сообщества и были приговорены к годичному тюремному заключению; 27 других обвиняемых были признаны виновными в том, что они состояли членами неразрешённого правительством общества и были приговорены к тюремному заключению на срок в два месяца каждый. «Общая» (!) Ассоциация была объявлена распущенной в Париже и в департаменте Сены.

На следующий день после объявления приговора, члены статистической Комиссии, избранной парижским федеральным Советом – Поль Робен, Анри, Бахруш, Мангольд, Ланжевен и Ш. Келлер – обратились к парижским рабочим с циркуляром, в котором говорилось: «теперь, после легального закрытия Интернационала, мы будем продолжать его дело от нашего личного имени впредь до того момента, когда явится снова возможность отдать отчёт тем, кто нас избрал».

По поводу этого процесса Маркс ничего не нашёл сказать, кроме нижеследующих строк в письме к Энгельсу от 8-го июля:

«Я тебе пошлю завтра французские газеты и отчёты о судебном процессе. Франкель[22] заслуживает похвалы. Ты увидишь, как в речах обвиняемых, так и в газетных статьях, стремление приписать французам инициативу основания Интернационала[23]».

Кандидатура принца Леопольда Гогенцоллерна на испанский престол вызвала неожиданно войну между Германией и Францией. Видя надвигающуюся грозу, парижский Интернационал поднял тревогу. Был выработан текст манифеста к немецким рабочим[24]; этот манифест был напечатан в парижской газете «Пробуждение» в номере от 12-го июля; в этом манифесте говорилось:

«Немецкие браться! Во имя мира, не слушайте подкупленных или рабских голосов, обманывающих вас о настоящем положении дел во Франции. Будьте глухи ко всем недостойным провокациям, потому что война между нами будет братоубийственной войной. Будьте спокойны, насколько это возможно без ущерба для достоинства храброго и сильного народа. Помните, что наше разделение приведёт к торжеству деспотизма на обоих берегах Рейна».

Война была объявлена 15-го июля, однако военные действия начались только 26-го.

Интересно знать, что думал Карл Маркс в этот момент, когда началась грандиозная дуэль народов, приведшая к разгрому Франции, к капитуляции Парижа и к присоединению к Германии Эльзаса и Лотарингии. Письмо от 23-го июля к Энгельсу даёт нам некоторый ответ на этот вопрос. Вот что писал Маркс:

«Я посылаю тебе «Пробуждение»; ты в нём найдёшь статью старика Делеклюза; – от неё пахнет настоящим чистым шовинизмом. Франция единственная идейная страна, пишет этот шовинист-республиканец… Французы заслуживают того, чтобы быть побитыми (Die Franzosen brauchen Prügel). Если пруссаки восторжествуют и победят, то централизация государственной власти будет полезна и вызовет централизацию немецкого рабочего класса. Победа Германии, кроме того, перенесёт центр тяжести европейского рабочего движения из Франции в Германию; достаточно сравнить рабочее движение в обоих странах с 1866 года до настоящего момента, чтобы увидеть, что немецкий рабочий класс превосходит французский как с точки зрения теории, так и с точки зрения организации. Перевес на мировой арене немецкого пролетариата над французским будет в то же время и перевесом наших теорий над теорией Прудона».

Таким образом, победа своей личной теории и поражение доктрины Прудона – таков выигрыш победы немцев над французами, в глазах человека, которого столько слепых ещё и теперь считают основателем Интернационала.

Тотчас же после объявления войны, Главный Совет Интернационала в Лондоне поручил Марксу написать манифест по поводу войны. В этом манифесте Маркс также не мог удержаться от того, чтобы не сказать несколько слов в защиту немцев. «Со стороны немцев, говорит он, эта война является войной оборонительной; … но если немецкий рабочий класс допустит, что настоящая война утратит свой оборонительный характер и выродится в войну против французского народа, то победа или поражение будут одинаково гибельны[25]».

Французские интернационалисты и все социалисты по отношению к войне заняли такую позицию: они стали спешно подготовлять низвержение наполеоновской империи и хотели вместо неё установить социальную республику. Эта республика должна предложить немедленно Германии мир. Если же Германия откажется заключить мир, то республика должна объявить немецкому правительству, – но не немецкому народу – революционную войну, рассчитывая в этом случае встретить сильную поддержку в немецких социалистах (печальная иллюзия!!)

Парижская Федерация Интернационала опубликовала «Воззвание к рабочим всего мира»; в этом воззвании говорилось:

«При виде братоубийственной войны, которая объявлена к удовлетворению нашего общего врага, и, в жертву которой уже привнесены тысячи наших братьев, при виде нищеты, слёз и угрожающего голода…

Мы протестуем во имя братства народов против войны и её зачинщиков, и мы приглашаем всех друзей труда и мира к…, чтобы обеспечить таким образом свободу.

Да здравствуют народу! Долой тиранов![26]»

8-го августа интернационалисты в Марселе в согласии с несколькими республиканцами сделали попытку вооружённого восстания и захватили городскую думу. Однако, движение немедленно было подавлено, и его участники были преданы военному суду. В Париже был организован революционный комитет, который решил 9-го августа, день открытия парламента, захватить вооружённой силой Бурбонский дворец и провозгласить республику. Но, за несколько часов до назначенного момента выступления полиция арестовала Пэнди, который был избран главным начальником революционных сил. 14-го августа бланкисты сделали попытку восстания в квартале Виллет, но эта попытка окончилась также неудачей. Наблюдая за всем происходившим во Франции, Варлен (находившийся в это время в Бельгии) писал:

«Что станет с Интернационалом среди этого двойного течения шовинизма, который захватил обе нации; и которые, кажется, разрушат друг друга самым ужасным образом? Я должен вам сознаться, что я глубоко страдаю, воображая, как разорены наши провинции, хотя, с другой стороны, я и сознаю, что наши крестьяне заслужили отчасти всё это, так как именно они поддержали своим идиотским голосованием всё здание империи. Но, я, тем не менее, не ожидаю ничего хорошего от победы прусского милитаризма. Но, в то же время, до тех пор, пока императорское правительство будет давить Францию, республиканско-социалистическая партия должна протестовать против опустошительной политики, на путь которой империя увлекает нашу нацию. – Почему парижский народ при первых раскатах войны не разрушил империю и не поставил перед лицом прусского короля революционную Францию? В этом случае, если бы и пришлось вести войну, то было бы хотя из-за чего[27]».

Со своей стороны, Бакунин писал из Локарно 11-го августа своему старому другу Огарёву:

«Ты только русский, тогда как я интернационалист. События, происходящие сейчас в Европе, бросают меня в жар… Я составил целый план действия… Озеров тебе обо всём расскажет, или, что будет ещё лучше, он тебе прочтёт моё письмо к французу».

23-го августа Бакунин писал лионским интернационалистам:

«Если французский народ не поднимется весь, целиком, пруссаки возьмут Париж… Необходимо, чтобы повсюду народ брался за оружие и организовался бы самостоятельно чтобы начать борьбу против немецкого нашествия, начать разрушительную войну, войну народную… Патриотическое движение 1792 года не должно и сравниться с тем, что вы должны сделать теперь; если вы хотите спасти Францию от полувекового рабства, от нищеты и разорения, от нашествия и уничтожения, то поднимайтесь друзья, с пением Марсельезы, которая сделается отныне боевым гимном Франции, песнью свободы, песнью человечества, ибо теперь судьба Франции становится судьбой всего человечества. Проявляя патриотизм, мы спасём мировую свободу… Если через десять дней во Франции не будет народного восстания, Франция погибла. О, если бы я был молод, я не писал бы тогда письма, я был бы среди вас!»

Со своей стороны, Энгельс писал Марксу 31-го июля:

«Моя уверенность в военной мощи Германии растёт с каждым днём. Мы выиграли первую серьёзную битву».

В письме 15-го августа он говорит:

«Было бы абсурдным делать из антибисмаркизма наш единственный боевой лозунг. Бисмарк в данный момент, как и в 1866 году, работает для нас, правда, по-своему; это, конечно, он делает, не сознавая, но тем не менее, он, всё-таки, делает… Требовать, как Либкнехт, чтобы вернуться назад и уничтожить всё, что сделано с 1866 года – это глупость».

На эти письма Маркса отвечает письмом от 17-го августа, в котором говорит:

«Твоё письмо точно совпадает с моим планом ответа Брауншвейгскому Комитету, который у меня складывается в голове[28]. Я не хотел писать об этом важном деле, прежде, чем не посоветуюсь с тобой, – ибо вопрос идёт о том, чтобы дать инструкции и указания о том, как должны поступать и действовать немецкие рабочие… Война стала национальной: следовательно теперь не время, когда декларация принципов может считаться актом мужества, как это было в момент выступления Либкнехта и Бебеля в Рейхстаге… Кугельман считает, что при оборонительной войне военные действия должны носить также оборонительный характер. По его мнению, когда кто-нибудь нападает на меня на улице, я имею право лишь отражать удары, нападающего; если же я, чтобы защитить себя, сам нанесу ему удар, от которого он свалится с ног, то, в этом случае, по мнению Кугельмана, я уже становлюсь нападающим. Видно, что все эти люди очень плохо разбираются в диалектике[29]».

При Седане Наполеон III со своей армией был захвачен в плен и 4-го сентября Вторая Империя «исчезла под своим обломками, среди проклятий, несшихся со всех сторон».

Вечером 4-го сентября делегаты парижского Интернационала и федеральной Палаты рабочих союзов, на своём совместном заседании составили «Воззвание к немецкому народу», которое было опубликовано на следующий день по-немецки и по-французски. Вот это воззвание:

«Человек вызвавший эту братоубийственную войну, и который находится теперь в твоих руках, не существует больше для нас. Республиканская Франция приглашает тебя, во имя справедливости, прекратить войну; если же ты не захочешь сделать это, то нам придётся биться до последнего человека и пролить море твоей и нашей крови.

Мы повторяем тебе теперь те слова, какие мы говорили в 1792 году европейской коалиции: французский народ не будет заключать мир ни с одним врагом, который занимает его территорию…

Удались за Рейн.

На берегах этой реки, на обладание которой предъявляют свои права и Германия, и Франция, потянет друг другу руки. Забудем все преступления войны, какие заставили нас совершить наши деспоты…

Нашим союзом положим начало Европейским Соединённым Штатами.

Да здравствует всемирная республика!

От имени рабочих союзов и французских секций Интернационала.

Шарль Беле, Брион, Бахруш, Камелина, Шассен, Шемале, Дюпа, Эрве, Ландек, Левердэй, Лонге, Маршан, Перрашон, Толен, Вальян».

Центральный Комитет немецкой социал-демократической партии, в Брауншвейге, опубликовал, со своей стороны (5-го сентября) манифест, приветствовавший падение Второй Империи и требовавший заключения мира:

«После двадцатилетнего постыдного существования второй империи, говорилось в манифесте, французский народ восстал и взял в свои руки управление своей судьбой… Привет Французской Республике!.. Долгом немецкого народа является теперь заключение почётного мира с французской республикой. Немецкие рабочие должны заявить, что в интересах Франции и Германии, они решили не допускать более нанесения оскорблений французскому народу, после того, как он освободился навсегда от гадины, нарушившей мир… Поклянемся вести борьбу и вместе работать со всеми нашими братьями рабочими всех стран за общее дело пролетариата… Поднимем свой голос, возвещающий, если не для сегодня, то для ближайшего будущего, зарю свободы для Германии[30]».

Брауншвейгский Комитет счёл своим долгом воспроизвести в манифесте значительную часть письма, которое он получил от Маркса. На второй странице этого манифеста мы читаем:

«Один из числа наших наиболее уважаемых и старых друзей и сотрудников из Лондона нам пишет: «присоединение Эльзаса и Лотарингии будет для Германии причиной разорения, поводом сделать войну… потому что Франция пойдёт на союз с Россией, чтобы объявить новую войну Германии». Следовательно, мы должны протестовать против присоединения, от имени социал-демократической партии… «Настоящая война, продолжает наш друг, открывает собой новую эру в истории народов: она доказала, что даже и без Австрии, Германия вполне способна вести дело своего развития… Великая задача уже сделана, и если рабочий немецкий класс не сумеет теперь стать на то место, которое предназначает ему история, это будет ошибка всецело его самого. Настоящая война перенесла из Франции в Германию центр тяжести континентального рабочего движения».

Генерал Фогель фон Фалькенштейн, губернатор области, немедленно отдал приказ об аресте всех подписавших вышеназванный манифест – Бракке, Бонгорста, Спира, Кюна, Граля и других и препроводил их в крепость Буайен.

Каково же было отношение Маркса и Энгельса к этим двум революционным актам французских и немецких социалистов?

6-го сентября Маркс писал Энгельсу:

«Я только что стал писать тебе этописьмо, как ко мне пришёл Серайе[31] и сказал, что завтра он уезжает в Париж, где пробудет несколько дней. Цель его путешествия является установление согласования действий Главного Совета с Федеральным Парижским Советом… Я получил сегодня от этого федерального совета воззвание к немецкому народу (я его пришлю тебе завтра) с просьбой, чтобы Главный Совет составил от себя специальный манифест к немцам. Я уже обдумал и сегодня вечером попробую написать… В воскресенье Лонге мне телеграфировал о провозглашении республики. Я получил его телеграмму в четыре часа утра (в понедельник). Из Брауншвейга мне ответили, что будут поступать во всём согласно моим указаниям».

Энгельс на другой день ответил Марксу следующим письмом:

«Прокламация парижского Интернационала, если телеграф резюмировал её правильно, доказывает, что парижане находятся всецело во власти слов. Эти лица переносили режим Баденгэ[32] в течение двадцати лет; только шесть месяцев тому назад они не могли помешать ему собрать шесть миллионов голосов против полутора миллиона и не могли помешать ему объявить без всякой причины войну Германии, – и вот эти люди в настоящий момент хотят, чтобы немцы, – которые своими победами принесли им в подарок Республику (и какую!) – немедленно бы очистили священную французскую землю, угрожая в противном случае войной до победного конца! Всё это говорит в них старая закваска: чувство превосходства Франции, неприкосновенность территории в границах, установленных в 1793 году. Эту закваску не могли вытравить у французов все их свинства, совершённые с тех пор и для них слово Республика сохраняет по-прежнему свою святость… Я надеюсь, что эти люди придут в здравый рассудок после того, как пройдёт первый угар, без этого же будет очень трудно продолжать с ними поддерживать интернациональную связь…

Дюпон[33] уехал отсюда. Он приходил проститься со мной сегодня вечером и был в бешенстве, прочитав содержание парижской прокламации. Но, он успокоился немного, когда узнал, что Серайе едет в Париж, предварительно переговорив с тобой. Его мнения о положении вполне ясны и правильны: нужно воспользоваться свободой, даваемо Республикой, чтобы организовать социалистическую партию во Франции… до этого момента Интернационал должен не вмешиваться в войну… так как посылать рабочих на войну теперь было бы похоже на стратегию Бонапарта и Мак-Магона. До заключения мира французские интернационалисты не могут ничего делать, каковы бы ни были обстоятельства; после же заключения мира им нужно прежде всего сорганизоваться».

Энгельс и Маркс не удовлетворялись, однако, только простым выражением пожелания в своих частных письмах, чтобы французский пролетариат «воздерживался от действия до того момента, когда будет заключён мир», – наоборот, они злоупотребляли той властью, которой они пользовались и послали от имени Главного Совета Интернационала французским рабочим официальные инструкции по этому поводу. Вот что писал Дюпон 6-го сентября секретарю лионской секции, Альберу Ришару:

«Мой дорогой Ришар! Жалкий конец Наполеона III привёл к власти Фавра и Гамбетту. Ничего, в сущности, не изменилось. Власть по-прежнему в руках буржуазии. В этих обстоятельствах задача рабочих заключается в том, чтобы оставить буржуазную сволочь заключить мир с пруссаками (в этом случае вся ответственность будет лежать на буржуазии); рабочие не должны пугать буржуазию своими волнениями, а воспользоваться существующей свободой, чтобы укрепить свои организации и сконцентрировать все силы рабочего класса. Буржуазия, которая в данный момент обезумела от своего торжества, не заметит сразу прогресс организации до того момента, когда рабочие будут, действительно, готовы к решительной борьбе… Употреби всю свою власть, данную тебе Главным Советом, чтобы достигнуть этой цели».

Во втором манифесте, изданном от имени Главного Совета, 9-го сентября, Маркс говорит:

«Французским рабочим не следует увлекаться воспоминаниями 1792 года, подобно французским крестьянам, которые дали себя одурачить, хранив в себе воспоминание о первой империи. Французские рабочие должны не повторять прошлого, но творить будущее».

Таким образом, эти господа, которые обыкновенно советовали рабочим участвовать в политическом движении, находили нужным в момент, когда немецкие армии наводняли Францию, приказывать французским рабочим, от имени Главного Совета Интернационала, относиться хладнокровно к войне, выбросить из своей головы воспоминание о 1792 годе и оставить буржуазию заключить позорный мир с Прусским королём под тем предлогом, что в этом случае «позор» всецело ляжет на «буржуазную сволочь». Маркс требовал, чтобы французские рабочие в особенности не делали в этот момент «волнений», так как революционное движение «укрепит» буржуазное правительство! Не ясно ли из всего этого, что Маркс и Энгельс, советуя французским рабочим «спокойствие» и «выдержку», призывая их «не повторять прошлого» и не делать того, что делали их деды в 1792 году (то есть бить пруссаков), играли в руку Бисмарка и хотели, чтобы Бисмарк закончил своё дело взятием Парижа, не встретив на этом пути противодействия со стороны французского пролетариата?

10 сентября Маркс снова писал Энгельсу:

«Я посылаю тебе в этом письме два глупых произведения, присланные мне с двух противоположных сторон – из Брауншвейга и Парижа.

Ты знаешь, что я хотел послать в Брауншвейг инструкции. Я думал, что имею дело с взрослыми людьми, а не с детьми, которые не понимают, что не всё можно предавать гласности, что им сообщают. Кажется, само собой понятно, что в инструкции необходимо говорить ясно и определённо и что некоторые советы нельзя разбалтывать направо и налево.

Однако, всё это было неизвестно членам Брауншвейгского Комитета, и они, получив моё письмо, не только дословно напечатали его в своём манифесте, но ещё так ясно указали кто автор цитируемых слов, что всякий сразу поймет, что это моё письмо. Они. привели мои выражения о том, что война перенесла центр тяжести рабочего движения из Франции в Германию и прочее; но, как. они не понимают, что эта фраза сказана только для них, а не для того, чтобы оповестить об этом весь свет. Я должен ещё благодарить их за то, что они, по крайней мере, не напечатали мою критику французских рабочих…

Я им намылю голову, но это мало поможет, – глупость уже сделана.

С другой стороны, – парижские дурачки! (die dummen Kerle in Paris) Они мне прислали целую пачку своего глупого манифеста, который вызывает здесь, среди английских рабочих, смех и ругань… И эти глупцы осмелились ещё прислать мне по телеграфу свои указания, как я должен вести пропаганду среди немцев!»

В ответ на эти письма, Энгельс в письме от 12-го сентября, успокаивает Маркса и пишет:

«Нашим немецким и французским друзьям, действительно, недостаёт политического такта. Ну, и чудаки же брауншвейгцы! Они, верно, боялись исказить твои мысли при передаче и поэтому решили лучше напечатать их дословно. Но, в действительности, неприятна только одна вещь – эта фраза о переносе центра тяжести. Напечатать её – это уже поистине показывает, что люди глупы! Будем надеяться, что парижане заняты в настоящий момент другими делами и не будут тщательно штудировать манифест, тем более что они не знают немецкий. Это доказывает их перевод на немецкий язык своего манифеста к немецким рабочим – он великолепен по своей безграмотности! Либкнехт, между прочим, очень хвалит его в своей газете! – Лонге также очень занятен! По его мнению, выходит, что если Вильгельм Первый пожаловал французам Республику, то французы в благодарность за это должны сделать революцию в Германии!.. Если бы можно было оказывать влияние в Париже, то необходимо было бы как можно скорее внушить там, чтобы рабочие оставались спокойными до заключения мира. Бисмарк скоро будет в состоянии сделать это, или взяв Париж, или же само положение в Европе заставит прекратить войну. Но, каким бы то образом мир ни был заключен, необходимо, прежде всего, чтобы он был заключен раньше, чем рабочие могли бы что-нибудь предпринять... К несчастью, во Франции, в Париже, нет никого, кто бы имел смелость признаться, что всякое активное сопротивление бесполезно и что, следовательно, перспектива изгнать врага при помощи социальной революции, исключена заранее».

На следующий день, 13-го сентября, Энгельс прибавляет ещё:

«Война, затягиваясь, начинает принимать неприятный оборот. Французы чувствуют себя ещё недостаточно поколоченными, а в то же время, с другой стороны, немцы уже много завоевали».

14-го сентября 1870 года Маркс; в письме к Энгельсу, пишет:

«Бисмарк, несмотря на все его качества, осёл. Так как ему во всём везло, потому что он преследовал объединение Германии, он теперь потерял голову и стремится, без стыда и совести, проводить политику специально прусскую, не только в области внешних отношений, но и внутри страны… Я написал сегодня в Бельгию, Швейцарию и в Соединенные Штаты, чтобы дать детальные указания».

Наконец, 16-го сентября (последнее письмо Маркса к Энгельсу в 1870 году, так как осенью 1870 года Энгельс переехал из Манчестера в Лондон и поселился вместе с Марксом):

«Спешно. Скажи Дюпону, чтобы он ответил в Марсель (при сём посылаю манифест и письмо из Марселя) от имени Главного Совета и хорошенько бы намылил марсельцам голову. Пусть он пошлёт вместе со своим ответом и наш манифест; я ему пришлю, если у него нет».

Позднее Маркс вынужден был под влиянием событий, разыгравшихся во Франции изменить свой тон по отношению к французам. Геройское сопротивление французских рабочих – не слушавших, к счастью, советов Маркса, захватило под конец и самого Маркса. В письме в газету Daily News, от 16-го января 1871 года Маркс писал, почти в тех же выражениях, как и Бакунин: «Франция – и её дело, к счастью, не совсем погибли, она теперь борется не только за свою национальную независимость, но и за свободу Германии и Европы». После заключения перемирия 14-го февраля 1871 года Маркс писал Кугельману (совершенно противоположное тому, что он писал тому же Кугельману и Энгельсу пять месяцев тому назад): «Пусть Франция не падает духом! Пусть она воспользуется перемирием для того, чтобы реорганизовать свою армию, и придать затем войне характер действительно революционный – и тогда новая прусско-германская империя может получить неожиданное для себя крещение». Но, могут ли эти слова искупить всё, что говорил Маркс раньше?

В заключение нашей брошюры, чтобы хотя бы забыться немного от интимных излияний двух великих вождей немецкой социал-демократии мы приведём бодрящие слова настоящего «интернационалиста». Бакунин 2-го сентября писал:

«О, если бы Франция была наводнена армиями пролетариев немецких, бельгийских, испанских, итальянских, несущих красное знамя революционного социализма и возвещающих миру освобождение труда. Я первый бы в этом случае крикнул французам: «откройте им ваши объятья, это ваши братья, объединитесь с ними, чтобы вымести гниющие остатки буржуазного мира!» Но, нашествие, которое теперь попирает и бесчестит Францию не является нашествием демократическим и социальным, но представляет нашествие аристократическое, монархическое и военное. Пять или шесть миллионов немецких солдат, попирающих в этот час Францию, являются верными подданными, рабами деспота, который весь проникнут своим божественным правом. Направляемые, управляемые и толкаемые как автоматы, офицерами и генералами, вышедшими из рядов дворянства, немецкие солдаты являются злейшими врагами пролетариата. Принимая их мирно, оставаясь пассивными или хладнокровными перед этим нашествием деспотизма, аристократии и немецкого милитаризма, французские рабочие совершают преступление не только против своей чести и достоинства, не только против своей собственной свободы и своего процветания, но они совершают преступление против общего дела мирового пролетариата, против святого идеала революционного социализма».

Прибавим к этим словам ещё несколько строк, написанных Бакуниным месяц спустя к своим марсельским друзьям:

«Я не имею чести быть французом, но, я признаюсь, что я глубоко возмущён всеми надругательствами, которыми подвергается Франция… Я горько оплакиваю несчастье этой великой и симпатичной страны, страны, обладающей отважным характером и глубоким умом, о которой можно сказать, что она создана историей для того, чтобы освободить мир. Я боюсь, что после всего, что происходит, замолкнет в мире навеки голос Франции, голос, который говорил всем страдающим и угнетаемым о свободе, равенстве, братстве и справедливости. Мне кажется, что если великое солнце Франции потухнет, то всюду воцарится тьма, и что все тусклые фонари, которые зажгут немецкие учёные-резонеры не смогут заменить этот великий и простой свет, который изливал на мир французский ум.

Наконец, я убеждён, что поражение и порабощение Франции и торжество Германии под главенством Пруссии повергнет всю Европу во мрак, нищету и рабство прошлых веков. Я настолько в этом уверен, что я думаю, что теперь священный долг каждого человека, любящего свободу и желающего торжества человечности над зверством, будет ли он англичанином, испанцем, итальянцем, поляком, русским и, даже немцем, принять участие в этой демократической борьбе французского народа против нашествия германского деспотизма».

Этими энергичными словами мы закончим нашу брошюру. 9-го сентября, покидая Локарно, Бакунин решил ехать в Лион. «Я решил отнести туда свои старые кости и сыграть там свою последнюю партию», писал он в письме к своему другу Адольфу Фохту.

Варлен вернулся из Бельгии в Париж 6-го сентября для того, чтобы принять участие в борьбе. Во время расправы версальцев с коммунарами он был расстрелян 23 мая 1871 года на Монмартре. Со смертью Варлена Парижскому Интернационалу был нанесён смертельный удар.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

Карл Маркс и Интернационал в период 1871-72 г.г.[34] Очерк Н. Лебедева

В то время, как Бакунин решил «отвезти свои старые кости в Лион» и там поднять знамя социальной революции во имя спасения Франции, Маркс, сидя в Лондоне, продолжал вести свою работу по борьбе с Бакуниным и со всеми, кто не разделял теории «научного социализма».

Как известно, Базельский конгресс Интернационала в 1869 году постановил, что следующий конгресс Интернационала будет в 1870 году в Париже. Однако, франко-прусская война совершенно исключила эту возможность. Тогда некоторые члены Главного Совета предложили созвать очередной конгресс Интернационала в Амстердаме (Нидерланды). Но, Маркс воспротивился этому, так как предполагал, что благодаря войне Германии с Францией, на конгрессе будут преобладать швейцарцы, бельгийцы, испанцы и итальянцы, то есть те элементы, которые, в общем, не разделяли взглядов Маркса. Вследствие этого Маркс решил совершенно не созывать конгресса. Вот что он писал по этому поводу в Женеву к своему другу Беккеру:

«Конгресс не может собраться ни в Амстердаме, ни в Майнце; лучше его совсем не созывать. Германия за недостатком денежных ресурсов не могла бы послать на конгресс достаточное количество делегатов; Французские секции распущены; благодаря этому лучше не созывать конгресса, дабы избежать опасности, чтобы известные агенты[35] снова не получили бы на конгрессе искусственное большинство; ибо для действий подобного рода они всегда умеют находить ресурсы; откуда? Это их секрет… Бакунин имеет в лице центрального комитета бельгийских секций верное своё орудие, наши русские друзья в Женеве, и, в частности, Утин должны предпринять поход против Бакунина, издав против него полемическую брошюру».

Конец 1870 года и начало 1871 года были для Франции чрезвычайно тяжелы. Народное восстание в Лионе, куда поехал Бакунин, а затем в Марселе; не удались и были подавлены. Эта неудача Бакунина дала Марксу лишний повод для высмеивания своего противника. В своём памфлете, написанном против Бакунина, носившим заглавие «Альянс социалистической демократии» Маркс писал по этому поводу:

«Революционное движение в Лионе разразилось. Бакунин тотчас же приехал, чтобы соединиться со своим лейтенантом Ришаром и со своими сержантами Бастелика и Гаспаром Бланам. 28-го сентября, в день приезда Бакунина[36] народ захватил городскую думу. Бакунин устроил здесь своё местопребывание. Таким образом для Бакунина наступил критический момент, момент, которого он ожидал целые годы, и когда Бакунин мог выполнить свой акт наиболее революционный в мире: он декретировал уничтожение государства. Но, государство, в виде двух отрядов буржуазной национальной гвардии, вошло в дверь, которую забыли запереть, и очистило в несколько минут зал, заставив Бакунина собраться в обратный путь в Женеву».

В этих словах, продиктованных злобой и ненавистью, Маркс старается намеренно исказить и уменьшить роль Бакунина в Лионском восстании, и, желая показать, что инициатива в этом движении принадлежит не Бакунину, говорит, что Бакунин приехал в Лион, в самый день восстания, 28-го сентября, и просто примкнул к движению, тогда как на самом деле Бакунин приехал в Лион 15-го сентября и ещё до этого письменно из Швейцарии вдохновлял своих лионских друзей и указывал, что следует делать и где искать спасения. Бакунин не воспользовался уже занятой городской думой, а сам во главе отряда брал её и после захвата не думал, конечно, декретировать уничтожение государства, а, лишь призывал к немедленной организации Коммуны.

Несмотря на неудачи Лионского и Марсельского восстания, коммуналистское движение во Франции не заглохло и в марте 1871 года получило осуществление в Парижской Коммуне. Парижская Коммуна, в которой деятельное участие принимали все видные французские интернационалисты, предприняла героическую борьбу против буржуазного Версальского правительства, мечтавшего восстановить с помощью немцев монархию во Франции. Парижская Коммуна хотела создать во Франции новый общественный порядок, основанный на свободе, федерализме и децентрализации. Она являлась отрицанием централизованного Государства, поклонником которого был Маркс. В Коммуне нашли своё выражение лучшие идеи Прудона и французских интернационалистов.

Перед таким фактом огромной важности и значения, Маркс, конечно, не мог ничего возразить, но, и в этом случае он постарался извратить действительность и в своей брошюре о Парижской Коммуне пытался утверждать, что Парижская Коммуна является опытом диктатуры пролетариата, первой попыткой создания рабочего государства.

В тот момент, когда Парижская Коммуна погибала под бешеным натиском версальцев, и десятки тысяч её защитников умирали на баррикадах, Главный Лондонский Совет Интернационала, который в это время олицетворялся почти одним только Марксом, занимался главным образом, тем, что вносил и раздувал распри среди швейцарских секций. Агент Маркса в Женеве, Утин, весной 1871 года инспирируемый Марксом из Лондона, предпринял компанию против Бакунина и его друзей, обвиняя их в подлогах, в составлении фальшивых писем и приёме женевской секции Альянса в Интернационал. Распри и раздоры среди швейцарских интернационалистов летом 1871 года захватили широкие массы и вовлекли также большинство приехавших в это время в Швейцарию парижских коммунаров, которым удалось избежать рук версальского правительства. Почти все парижские коммунары были возмущены махинациями Маркса и его сторонников, и встали на сторону Бакунина и юрских секций, стоявших на федералистской точке зрения.

Маркс, чувствуя, что большинство видных деятелей Интернационала стоит не на его стороне, решил не допускать созыва общего конгресса в 1871 году. Вместо него, он назначил в Лондоне конференцию, которая и состоялась 17-23 сентября.

На Лондонской конференции принимали участие 23 делегата – 6 от бельгийских секций, 2 от швейцарских, 1 от испанских, 13 членов Главного Совета и 1 неизвестный без мандата. Многим секциям и федерациям, как, например, Юрской, приглашение на конференцию не было прислано, так как участие делегатов от этих секций было признано нежелательным. В числе 13 членов Главного Совета мы видим самого Маркса, его друга Энгельса, его сторонников Эккариуса, Галя, Роша, Кона, Зябицкого и Юнга. Тринадцать членов Главного Совета, не имевших никаких мандатов от секций, составляли между тем большинство конференции и поэтому могли проводить беспрепятственно все свои постановления и решения.

Что происходило на конференции мы можем узнать из рассказа члена Главного Совета Интернационала, Поля Робена, который присутствовал на нескольких её заседаниях:

«Я не буду рассказывать, говорит Робен, о всех приготовлениях Главного Совета к конференции. За дальностью расстояния и по семейным обстоятельствам я не мог в это время аккуратно посещать заседания Совета… Я был лишь на одном заседании, на котором Маркс запугивал членов Совета Французскими шпионами и настаивал, чтобы на конференцию не допускать ни одного французского коммунара… Наконец, наступил день открытия – конференции; место конференции и время её заседаний были известны лишь её участникам. Это делалось под предлогом того, чтобы о конференции не узнала полиция, но, в действительности, организаторы Конференции боялись, что на её заседания могут явиться в качестве публики члены Интернационала и могут контролировать слова и речи ораторов…

Перед открытием первого заседания разыгрался маленький инцидент, который, однако, показал весь истинный характер этой конференции. Открытие конференции было назначено в пять часов. К этому времени все члены были уже на лицо. Но, с открытием почему-то медлили. Маркс, сильно озабоченный чем-то, бегал от одного своего лейтенанта к другому и несколько раз куда-то исчезал из зала заседаний. Присутствующим уже начинало надоедать бесцельное сиденье и я, в один из моментов, когда Маркс вышел, предложил собранию выбрать председателя и начать работу; председателем я предложил Юнга. Я видел, что моё предложение очень удивило многих членов своей смелостью; кто-то внёс поправку и добавил, что выбрать «временно», предложение было поставлено на голосование и большинство присутствующих высказалось за то, чтобы выбрать «временно» председателем Собрания Юнга. Эккариус голосовал против. Юнг стал торопливо отказываться от председательства; присутствующие стали настаивать, в зале поднялся шум. На этот шум явился Маркс вместе с Энгельсом, который тотчас же поспешил предложить собранию избрать председателя. На моё замечание, что председателем уже избран Юнг, Энгельс ничего не ответил, и заявил, что он, со своей стороны, предлагает избрать Юнга. Собрание, хотя Юнг и был уже избран, ещё раз голосовало за Юнга и на этот раз поднял руку за Юнга и Эккариус.

Первые два три заседания конференции прошли в выслушивании речей Николая Утина, который обливал грязью Бакунина и его сторонников. Не разрешив окончательно ни одного вопроса, стоявших в программе дня, конференция постановила избрать комиссию по выработке резолюций; в эту Комиссию вошёл сам Маркс и его друзья. Затем Маркс прочитал свой проект работ, составленный совместно с Энгельсом и одобренный Главным Советом. Из всего этого было ясно видно, что вся Конференция должна иметь своей главной целью, уничтожение и компрометирование личных врагов Маркса – Бакунина и его друзей. Однако, хотя Маркс и был уверен, что почти вся конференция состоит из его сторонников, он, тем не менее, боялся некоторых иностранных делегатов, которые, не зная всей закулисной стороны дела, могли задать нескромные и щекотливые вопросы. Чтобы избежать этого, Маркс предложил, чтобы конференция не вотировала в окончательном виде ни одной резолюции, но, чтобы голосовала свои постановления лишь в общем смысле, предоставив Главному Совету окончательную редакцию резолюций. Благодаря такому приёму Главный Совет мог опубликовать под названием «Постановлений Конференции» все, что ему будет угодно.

По делу о Бакунине и «Альянсе социалистической демократии» конференция избрала особую комиссию, которая и должна была вынести определённое решение по этому вопросу. Николай Утин предложил, чтобы первое место в этой комиссии принадлежало Марксу. Когда же я на это заметил, что в комиссию должны войти люди совершенно непричастные к конфликту и незаинтересованные, Утин страшно возмутился. Маркс после моего замечания стал было отказываться. Марксисты поднимают шум и настаивают, чтобы Маркс вошёл в комиссию. Маркс вынужден был уступить требованию собрания. В эту комиссию вошли ещё кроме Маркса, его верный слуга Эккариус, один молчаливый ирландец, один француз и один бельгиец».

Комиссия, вероятно ради беспристрастия, избрала местом своих заседаний салон Маркса… В чём состояла работа комиссии и к каким она пришла результатам осталось тайной. По всей вероятности, эта комиссия постановила исключить из Интернационала Бакунина и его ближайших друзей, что и было, как мы увидим ниже, приведено в исполнение на Гаагском конгрессе 1872 года.

Чтобы привлечь на свою сторону большинство делегатов и деятелей Интернационала в разных странах Маркс старался подействовать на них лаской и своим вниманием, когда же эта политика не приводила к желательным результатам, Маркс обрушивался на этого человека и старался натравить на него своих последователей. Так дело обстояло, например, с делегатом Испанской Федерации, известным деятелем Интернационала в Испании; Ансельмо Лоренсо:

Вот что рассказывает Лоренцо о своей поездке в Лондон:

«По приезде в Лондон вечером, я поехал на извозчике по данному мне адресу. Вскоре извозчик остановился около одного дома и позвонил; на его звонок вышел почтенный старец, который, стоя в дверях и освещаемый прямо в лицо светом фонаря, казался мне каким-то патриархом. Я робко‚ и почтительно подошёл к нему и отрекомендовался, как делегат испанской федерации Интернационала. Старец обнял меня, поцеловал в лоб и стал говорить по-испански слова приветствия и просил меня войти в дом. Это был Карл Маркс...

На другой день Маркс познакомил меня с Энгельсом и другими членами Главного Совета. Энгельс просил меня поселиться у него на квартире…»

Однако, несмотря на ухаживание Маркса и Энгельса, на все их старания Ансельмо Лоренсо вынес от пребывания в Лондоне самое отвратительное впечатление. У него быстро рассеялось всё уважение к Марксу, которое он питал к нему ещё не зная его.

«О времени, проведенном мной в Лондоне, писал Лоренсо, у меня сохранились самые печальные воспоминания. Всё виденное и слышанное мной на конференции и в частных разговорах произвело на меня самое удручающее впечатление. Я надеялся встретить в Лондоне великих мыслителей, геройских защитников рабочего дела, пропагандистов-энтузиастов, предтеч и апостолов нового возрождённого революцией общества, в котором будет справедливость и счастье. Вместо всего этого я нашёл здесь глубокую злобу и ужасные распри, царившие между теми, которые должны были быть объединены единой волей, чтобы скорее достичь общей цели…

Я вынес убеждение, что вся цель созыва конференции заключалась только в том‚ чтобы утвердить в Интернационале господство присутствовавшего на конференции Карла Маркса в противовес Бакунину, которого не было на конференции, но который будто бы тоже стремился к господству в Международном Товариществе Рабочих.

Чтобы достигнуть этой цели, те, кто; был в этом заинтересован, составили целый обвинительный акт против Бакунина и Альянса Социалистической Демократии, снабжённый оправдательными документами, перечислением преступных фактов, подлинность и верность которых никто, однако, вполне не мог доказать. Обвинение Бакунина поддерживалось только одним Утиным, который не скупился на выбор слов, чтобы втоптать в грязь врагов. Обвиняющая сторона была тем более смела, что сами обвиняемые не были приглашены на разбор их дела… Разбирательство швейцарского вопроса на самой конференции всё-таки было, более или менее, обставлено некоторыми формами приличия, но, в самой комиссии по этому делу обвинители не считались ни с чем и давали полный простой своей злобе. Я присутствовал на одном из заседаний этой комиссии в квартире Маркса, и я воочию убедился до чего может унизиться великий человек. После этого заседания Маркс навсегда сошёл для меня с того пьедестала, на который он был поставлен мной раньше. Его сторонники и друзья после этого вечера стали в моих глазах ещё мельче и ничтожнее; своим поведением перед Марксом они напоминали мне льстивых и преданных лакеев, стремящихся исполнить всякий хозяйский каприз…

Я возвратился в Испанию разочарованным, убедившись, что наш идеал ещё очень далёк от действительности, и что многие из его пропагандистов являются, скорее, его врагами, чем друзьями[37]»

Выше мы уже сказали, что, по настоянию Маркса, конференция не голосовала в окончательном виде своих резолюций, а поручила Главному Совету редактировать эти постановления. Для этого было избрана особая комиссия из членов Главного Совета во главе с Марксом. Эта комиссия уже после конференции составила семнадцать резолюций по разным вопросам и Главный Совет издал их отдельной брошюрой под заглавием: «Постановление делегатов (!) Конференции Интернационала, происходившей в Лондоне 17-23 сентября 1871 года».

Наиболее важной и характерной из этих резолюций, является постановление относительно «политической деятельности рабочего класса». В этом постановлении Главный Совет, или вернее, Карл Маркс, – ссылаясь на «Вступительный Манифест Интернационала»[38] и на постановление Лозаннского конгресса о том, что «социальное освобождение рабочих неотделимо от их политического освобождения», – требует от пролетариата участия в политической борьбе.

В этой резолюции говорится:

«Принимая во внимание, что против коллективной власти господствующих классов пролетариат может действовать как класс только в том случае, если он образует отдельную политическую партию, противоположную всем прежним партиям, созданным властвующими классами;

Что это объединение пролетариата в политическую партию необходимо, чтобы обеспечить торжество революции и её конечной цели – уничтожения классов…

Конференция напоминает членам Интернационала:

Что движение экономическое рабочего класса тесно связано с политической борьбой».

Конференция поручила Николаю Утину собрать ещё новые материалы по делу Бакунина и Альянса социалистической демократии и установить связь между Альянсом и, так называемым, «Нечаевским делом». Конференция просила Утина собрать подробные сведения о деятельности Нечаева и напечатать в газете «Равенство» отчет по делу Нечаева, сообщив его предварительно Главному Совету. Всё это было сделано с единственной целью, чтобы скомпрометировать Бакунина, который одно время был дружен с Нечаевым. Хотя Маркс и Утин прекрасно знали, что Бакунин ещё в 1869 году порвал всякие сношения с Нечаевым и разошёлся с ним, тем не менее они решили воспользоваться неблаговидными поступками Нечаева, чтобы набросить тень подозрения и на Бакунина. Утин, в угоду Марксу постарался сделать историю Нечаевского дела почти историей самого Альянса Социалистической Демократии и тесно связал деятельность Бакунина с действиями Нечаева. Гнусная ложь и подтасовки фактов были повторены затем самим Марксом в его брошюре против Бакунина «Альянс Социалистической Демократии и Интернационал».

После Лондонской конференции Утин в Швейцарии начал снова вести компанию против Бакунина и его сторонников, стараясь дискредитировать Бакунина в глазах французских эмигрантов коммунаров, которые, в большинстве встали на сторону Бакунина и обвиняли Маркса в пристрастии и в стремлении к власти.

Но, такие приёмы марксистов не имели успеха, и наиболее проницательные французские изгнанники ясно отдавали себе отчёт во всём происходящем. Так, известная социалистка-писательница Андре Лео (Шампсей) в одном из своих писем из Швейцарии писала:

«Да, в Интернационале существуют разногласия, как и всюду в мире. Немцы, в лице Маркса, стремятся к централизации и деспотизму, хотят видимого единства, как Бисмарк. Латинские Элементы протестуют и пробуют бороться против этого. Вполне возможен раскол. Это очень досадно…»

Позднее, та же Андре Лео в одной из своих статей в газете «Социальная Революция» писала:

«Пангерманизм заражает, как эпидемическая болезнь, все немецкие головы, так что, даже когда немцы проповедуют социализм, они не вполне отрешаются от мысли, что они немцы. Бисмарк вскружил голову всем немцам от Рейна до Одера. Карл Маркс хочет быть папой Интернационала…» в одном из своих частных писем Андре Лео называет Маркса «Злым гением Интернационала, его Бисмарком».

Конечно, всё это возмущало самого Маркса, и он в число своих врагов зачислил и многих французских коммунаров, как, например, Малона и других. Когда зимой 1871 года часть французских коммунаров образовала в Женеве свою «секцию пропаганды и социально-революционного действия» и подала заявление в Главный Совет о принятии её в Интернационал, то Главный Совет, по настоянию Маркса, отказал в этом. Секция просила три раза Главный Совет принять её в Интернационал, указывая, что большинство её членов коммунары, социалисты-революционеры, доказавшие на деле свою преданность делу социализма. Но, Главный Совет наотрез отказался допустить в Интернационал эту секцию, так как Маркс боялся, что эта секция будет поддерживать Бакунина.

Ввиду такого поведения Главного Совета «Женевская секция пропаганды и социально-революционного действия» решила протестовать против действий Главного Совета и довести дело до сведения интернациональных федераций, прося их войти в положение. Около этого же времени французские эмигранты в Лондоне также образовали свою группу под названием «французская секция 1871 года». Эта секция также не была принята Главным Советом в Интернационал. Юрская Федерация Интернационала была также на полулегальном положении, так как Главный Совет упорно не хотел вести с ней никаких сношений и переписки.

Видя, однако, что его клеветы и разные «частные сообщения», посылаемые от имени Главного Совета Интернационала интернациональным федерациям, не достигают своей цели, Кал Маркс решил, начиная с 1872 года действовать более энергично. Зимой 1871-72 он послал в Испанию своего зятя Поля Лафарга, поручив ему собрать компрометирующие Бакунина и Альянс материалы и постараться привлечь на свою сторону Испанские федерации и секции. Действительно, Лафаргу удалось привлечь на сторону Маркса несколько видных испанских интернационалистов, убедив их в том, что Бакунин и его сторонники ведут борьбу против Главного Совета и Маркса из-за личных интересов. Однако, большинство испанских секций не поверили этой версии.

Чтобы привлечь на сторону Маркса итальянские секции Энгельс предпринял в 1871 и 72 годах обширную переписку с деятелями Интернационала в Италии и в своих письмах обвинял Бакунина и его друзей в интриганстве, в стремлении к господству в Интернационале. Однако, клевета и нападки Энгельса на Бакунина вызвали в Италии как раз обратный результат тому, какого надеялся достичь Энгельс. Главный корреспондент Энгельса в Италии, один молодой итальянец, лично бывавший у Маркса и Энгельса в Лондоне и разделявший их взгляды, Карло Кафиеро, до того был возмущён всем тем, что писал ему Энгельс о Бакунине, что поехал лично к Бакунину, чтобы объяснить. После этого объяснения Кафиеро, познакомившись с Бакуниным, перешёл в лагерь его сторонников и стал впоследствии одним из его ревностных учеников.

В то время как Маркс и марксисты всюду старались распространить клеветы на Бакунина и его сторонников, сам Бакунин продолжал жить самым мирным образом в Локарно, занимаясь главным образом литературной работой. Он старался сохранять своё хладнокровие и не обращать внимание на нападки марксистов. В это время Бакунин испытывал страшную материальную нужду и часто, буквально, ему и его семье приходилось голодать. Поглощённый заботами о добывании насущного хлеба для своей семьи, Бакунин не хотел вступать в полемику с марксистами, так как сознавал, что это вызовет и их стороны ещё большее ожесточение. Вот что писал Бакунин по этому поводу итальянскому социалисту Серетти:

«Нападки еврейско-немецкой секты для меня не являются новостью. Вот уже начиная с 1848 года до настоящего момента я воздерживался отвечать на эти нападки. Мне кажется, что они задались целью, чтобы я прерывал молчание. Хотя и против своей воли, мне придётся сделать это. Мне противно вмешивать наши личные счёты с Марксом в великий идейный спор, и ничто меня так сильно не коробит, как то, что я должен служить объектом внимания со стороны публики. Я делал всё, чтобы моя фамилия не фигурировала бы в полемических статьях, печатавшихся в итальянских газетах. Я прекратил даже с этой целью печатание моих статей против мадзинистов, и когда г. Энгельс косвенным образом задел меня в своём ответе Мадзини, я удержался и ничего не ответил… В настоящее время они распускают относительно меня разного рода клевету. В тот момент, когда я получил Ваше письмо, я получил подобное же письмо из Милана, и другое из Неаполя; в них сообщаются также компрометирующие меня клеветы. Ввиду этого я решил напечатать в итальянских газетах протест, адресованный интриганам Главного Совета Интернационала. Я это сделаю обязательно, если они выведут меня из терпения. Но, прежде чем это делать, я хочу попытаться в последний раз пойти путём примирения; я думаю написать в Главный Совет письмо частного характера, копию которого пошлю вам. Если Главный Совет не даст мне удовлетворяющий меня ответ, тогда я заставлю его объяснить его поведение по отношению ко мне публично».

К сожалению, Бакунин не привёл в исполнение свой проект; он не написал письмо Главному Совету и не напечатал официального вызова в газетах. Это отчасти ещё более придало смелости его врагам и заставило усилить свои клеветы.

Насколько Маркс горел злобой и ненавистью к Бакунину, настолько Бакунин относился хладнокровно и даже безразлично к Марксу. Бакунин во многих письмах удивляется ненависти Маркса и говорил, что он лично не питает к Марксу никакой вражды, а, наоборот, относится к нему с уважением за его научные заслуги. Так, в письме к испанцу Лоренсо весной 1872 года Бакунин писал:

«Я знаю Маркса давно и всегда уважал его, несмотря на все отрицательные стороны его характера – властность, самолюбие, ненависть ко всем, кто, не разделяя его убеждений, имел смелость признаться ему, что он не разделяет его теорий, и не признаёт его власти… Констатируя все эти недостатки, которые у Маркса часто разрушают всё доброе и хорошее, что он делал я, тем не менее, всегда высоко ценил – и мои друзья могут это подтвердить – выдающиеся научные заслуги Маркса и всегда воздавал должное его уму, его неутомимой беззаветной и активной преданности делу освобождения пролетариата. Я признавал и признаю великие заслуги Маркса перед Интернационалом… Наконец, я искренно думаю и теперь, что если бы Маркс, – ослеплённый своими честолюбивыми стремлениями и движимый своими идеями, в истинность и непогрешимость которых он верит, и которые нам кажутся, наоборот, заблуждениями, – вздумал бы лишить нашу великую Ассоциацию своей поддержки, то это был бы большой удар для Интернационала… Но, однако, всё это не может служить причиной того, чтобы, из боязни не потерять сотрудничество Маркса нам нужно превратиться в послушное орудие в его руках. Поэтому я не колеблясь заявляю, что если нужно делать выбор между признанием теории Маркса и его уходом из Интернационала – предпочту последнее».

В июне 1872 года некоторым федерациям и секциям Главный Совет разослал секретным образом брошюру, направленную против Бакунина и Юрской Федерации. Эта брошюра носила заглавие «Мнимый раскол в Интернационале» и была подписана 47 членами Главного Совета Интернационала. В действительности, эта брошюра была написана одним Марксом, который просто заставил подписать её членов Главного Совета, чтобы придать ей официальный характер.

История происхождения этого документа такова: Маркс, желая одним разом покончить с ненавистными ему Юрской Федерацией и Бакуниным, собрал через своих агентов все, по его мнению, наиболее компрометирующие данные, сгруппировал их и снабдил их своими комментариями. Прочитав своё произведение в кружке некоторых членов Главного Совета, он заставил их подписать и затем отпечатал её в виде «частного циркуляра» Главного Совета Интернационала.


Член Главного Совета Поль Робен так рассказывает об этом событии:

«Однажды вечером в конце мая 1872 года Маркс собрал у себя на квартире несколько человек Главного Совета и прочитал им своё новое произведение: «Мнимый раскол в Интернационале». Избранные выслушали с благоговением писание учителя. В следующем заседании Главного Совета было заявлено, что подкомиссия составила и предлагает издать циркуляр по поводу швейцарских разногласий. Любопытным членам Совета, желавшим узнать в чём дело, отвечали, что вопрос, о котором говорится в циркуляре имеет чисто местное значение и совершенно незначительный и, что во всех подобных случаях раньше Совета давал своё согласие, доверяя комиссиям. Предложение об издании циркуляра было принято без возражений. В одном из первых июньских заседаний Главного Совета членам была роздана брошюра, подписанная 47 членами Главного Совета; брошюра эта была отпечатана в Женеве, в Лондоне же она раздавалась только избранным. Циркуляр был помечен пятым числом марта месяца[39]…»

Этот циркуляр Главного Совета произвёл на интернационалистов в Швейцарии, Италии, Испании и Бельгии гнетущее впечатление. Одна из французских социалисток, Андре Лео, писала по этому поводу:

«Наши господа из Лондона опубликовали циркуляр секретно отпечатанный. Я его получила случайно… Вероятно, это произведение Маркса. Как мог он унизиться до того, чтобы написать подобную гнусную вещь? Для меня это непостижимо.

Всё это очень печально и приносит вред нашему общему делу, продолжает Лео. Люди, называющие себя строителями будущего, занимаются на деле интригами и пакостями, борясь при помощи клеветы и приёмов Макиавелли. Куда всё это может нас привести?.. Впрочем, я не удивляюсь; эти люди – фанатики, они думают, что для торжества идей можно вполне губить тех, кто, по их мнению, является препятствием на пути».

Бакунин, узнав об этом циркуляре, в своём письме 12-го июня к Комитету Юрской Федерации говорит: «Дамоклов меч, так долго висевший над нашими головами, наконец, упал. Собственно говоря, – это не меч, а обычное оружие Маркса, – куча грязи…». Своё письмо Бакунин заканчивает так: «ничто не доказывает более ясным образом разрушительное господство Маркса в Главном Совете, как настоящий циркуляр. Прочтите фамилии сорока семи членов, подписавших циркуляр, и вы с трудом насчитаете среди них 7-8 человек, которые могли бы высказаться более или менее некоторым знанием дела по данному вопросу. Все остальные ничего в этом не понимают и являются послушным и слепым орудием марксистской политики и ненависти. Они подписали возмутительный приговор против нас, приговор, который они не видали и не читали, и который они вынесли, не позаботившись даже обратиться к нам хотя бы с единым вопросом!

Вот каким образом понимает Главный Совет Справедливость, Истину и Нравственность, которые должны служить, согласно уставу Интернационала, основой отношений, как личных, так и общественных для всех членов Интернационала. Ах, господин Маркс, очевидно эти слова легче поставить в заголовке программы, чем выполнять их на практике…»

Многие федерации Интернационала после этого факта стали требовать созыва общего конгресса Интернационала, который бы обсудил положение дела. Маркс пробовал сопротивляться, но в июле месяце, видя, что дальнейшее сопротивление против федераций, требующих созыва общего конгресса, будет небезопасно, Маркс и Энгельс решили уступить и решили созвать общий конгресс, предприняв, однако, меры, чтобы их партия имела на конгрессе большинство, которое разом покончило бы с бакунистами и федералистами. Главный Совет Интернационала, по настоянию Маркса, избрал местом конгресса город Гаагу в Голландии и назначил съезд конгресса на 2-ое сентября 1872 года. Гаага была выбрана потому, что в Голландии Интернационал был очень слабо развит и, кроме того, Гаага находилась сравнительно далеко от Швейцарии, Италии и Испании, где преобладали федералисты, и Маркс рассчитывал, что за дальностью расстояния швейцарские, испанские и итальянские секции пошлют на конгресс минимальное количество делегатов. Этот расчёт оказался, в известной степени, правильным.

Лето 1872 года Маркс и его сторонники энергично готовились к конгрессу. Сам Маркс и Энгельс собирали материалы, которые могли бы послужить обвинением против Бакунина и его друзей и достаточной причиной для того, чтобы исключить их из Интернационала.

С этой целью Маркс ещё весной 1872 года написал письмо в Петербург к известному русскому публицисту Николаую-он’у[40], (с которым он лично не был знаком, но который писал Марксу несколько писем по поводу «Капитала»), прося его сообщить всё, что он знает о Бакунине. Так, в письме от 28-го мая 1872 года Маркс пишет:

«Один из проживающих в Швейцарии крикливых шарлатанов (Marktschreier) – М. Бакунин – откалывает такие штуки (spielt solche Streiche), что я был бы очень вам благодарен за всякое точное сведение об этом человеке, а именно: 1) о его влиянии в России, и 2) о той роли, которую его особа играла в пресловутом (нечаевском) процессе».

В письме от 15-го августа 1872 года к тому же Николаю-он’у Маркс пишет: «пишу сегодня второпях, чтобы обратиться к вам с просьбой по одному специальному делу самого неотложного свойства[41]. Бакунин – бывший руководителем в Нечаевском деле (!), старавшийся все эти годы своими тайными происками разрушить Интернационал, был в последнее время до такой степени прижат нами к стене, что вынужден был сбросить с себя маску и отколоться открыто (!) от Интернационала вместе с руководимыми им глупцами. Так вот этому Бакунину было как-то предложено перевести на русский язык мою книгу, при чём часть денег за перевод была им получена вперёд; но вместо того, чтобы доставить труд, он написал, или велел написать, к некоему Люну (так, мне помниться, звали человека, ведшего с ним дело по поручению издателя) в высшей степени возмутительное и компрометирующее письмо. Это письмо могло бы принести мне громадную пользу, если бы я мог получить его немедленно. Так как это чисто коммерческое дело и так как при пользовании этим документом не будет названо никаких фамилий, то, я надеюсь, что вы добудете это письмо. Но, не следует терять ни минуты времени. Если вы согласны прислать мне это письмо, то нужно сделать это сейчас же, потому что в конце этого месяца я уезжаю из Лондона на гаагский конгресс».

Письмо это было доставлено Марксу и послужило в его руках самым важным обвинительным документом, на основании которого Маркс обвинил Бакунина в шантаже и в воровстве. Маркс не обращал внимания на то, что это письмо было написано не Бакуниным, а Нечаевым. Вся сущность дела заключалась в следующем: когда летом 1869 года Нечаев, приехав из России, застал Бакунина за переводом «Капитала» Маркса, он стал уговаривать его бросить эту работу и заняться более важным революционным делом. Когда же Бакунин указал, что он заключил уже условие с издателем и взял у него в задаток 300 рублей, Нечаев сказал, что он берётся уладить это дело с издателем. Бакунин согласился. После этого Нечаев написал письмо студенту Любавину, с которым велись переговоры о переводе; в этом письме, написанном без ведома Бакунина, Нечаев от имени революционного комитета извещал издателя, что Бакунин нужен для более важной революционной работы и что перевод продолжать не будет. В письме указывалось, что если издатель вздумает настаивать на исполнении заключенного условия, то революционный комитет найдет меры против этого. П. А. Кропоткин, видевший это письмо, говорит, что, насколько он помнит, в этом письме не содержалось никаких особенных угроз.

Со своей стороны, Энгельс также собирал обвинительные материалы против Бакунина и прибегал даже в этом случае к очень некрасивым приёмам. Так 24-го июля 1872 года он писал испанскому федеральному Совету:

«Граждане! Мы имеем в наших руках неопровержимое доказательство, что в Интернационале, в особенности, в Испании, существует тайная организация, называющаяся «Альянсом социалистический демократии». Эта организация, главный центр которой находится в Швейцарии, имеет своей целью захватить в свои руки управление Интернационалом и направить всю деятельность его для достижения цели, которая для большинства интернационалистов совершенно неизвестна. Главный Совет уже объявил в своём циркуляре, что он потребует от предстоящего конгресса открытия анкеты об Альянсе, который является настоящим заговором против Интернационала… Решено положить конец всем подпольным действиям этого союза и поэтому мы просим вас прислать Главному Совету для составления особой записки гаагскому конгрессу следующие сведения:

1) Список всех членов Альянса в Испании, с указанием должностей, исполняемых этими лицами в Интернационале;

2) Сведения относительно характера и деятельности Альянса, а также доклад об организации Альянса в Испании…

В случае неполучения от вас полного и удовлетворительного ответа на настоящее требование с обратной почтой, Главный Совет Интернационала вынужден будет сообщить о вашем поведении публично всем секциям, как в самой Испании, так и заграницей, как противном уставу Интернационала, при чём вы будете рассматриваться, как изменники Интернационала, предавшего его в интересах тайного сообщества, которое не только не имеет ничего общего с Интернационалом, но, прямо ему враждебно».

Таким образом, Энгельс прибегал к угрозам и запугиванию, чтобы добыть нужные для Маркса сведения. Маркс, в своей брошюре «Альянс социалистической демократии и Интернационал», цитируя это письмо, опускает ультимативный конец, находя, вероятно, что Энгельс пересолил в своём усердии.

На конгресс Интернационала в Гаагу прибыло из разных стран 67 делегатов. Большинство делегатов были сторонники Маркса или его друзья. Маркс заранее принял все меры, чтобы иметь на своей стороне большинство голосов. Чтобы обеспечить вернее победу Маркс решил сам лично, в первый раз за всё время существования Интернационала, поехать на конгресс. До этого Маркс предпочитал действовать, как он сам выражался, «из-за кулис». Первые три дня в Гааге были употреблены на проверку мандатов, при чём в мандатную комиссию вошёл сам Маркс и четверо его сторонников; представители оппозиции получили лишь два места. Это было. сделано потому, что многие мандаты были сфабрикованы в Лондоне. Маркс, как оказывается, писал своему другу Зорге в Америку, чтобы он привёз с собой несколько чистых бланков мандатов от американских секций. Зорге, исполняя этот приказ, привёз двенадцать чистых мандатов и передал их Марксу, который и раздал их своим верным последователям. Когда об этом факте узнал Герман Юнг, то он спросил Маркса верно ли это? Маркс не отрицал того, что он просил Зорге захватить несколько лишних мандатов, и добавил, что Зорге, рассказавший об этом – глупый осел.

Из 67 человек, прибывших на конгресс, 22 человека были членами Главного Совета и являлись сторонниками Маркса. Эти 22 делегата совместно с 12 делегатами от американских секций, мандаты которых Маркс роздал по своему усмотрению, уже составляли большинство конгресса. К этому большинству присоединялись ещё немецкие делегаты и французские бланкисты, которым Маркс за содействие обещал дать несколько мест в Главном Совете Интернационала. Таким образом, победа Маркса над Бакуниным и федералистами была обеспечена заранее.

В программе Гаагского конгресса стояли следующие вопросы: 1) о полномочиях Главного Совета, 2) о политической деятельности пролетариата. Вопрос о Бакунине и его сторонниках в программу дня официально поставлен не был.

Прения по вопросу о полномочиях Главного Совета открыл делегат от секций города Льежа, бывший в то же время членом Главного Совета А. Герман. Он указал, что пославшие его секции, как и вообще все бельгийские секции, придерживаются того мнения, что Главный Совет не должен быть политическим центром, навязывающим секциям свою волю и стремящимся управлять Интернационалом… Каждая страна должна быть свободна в выборе средств для своей борьбы… Заканчивая свою речь, Герман указал, что уполномочившие его секции настаивают на том, чтобы Главный Совет был поставлен в такие условия, в которых он не мог бы больше навязывать свою волю всему Интернационалу.

После Германа говорил зять Маркса Лафарг, который защищал противоположную точку зрения, то есть точку зрения Маркса, и наставила, чтобы Совету были даны широкие полномочия. После Лафарга слово было предоставлено Джеймсу Гильому, делегату от Юрской Федерации, ближайшему другу Бакунина.

В своей речи Гильом указал, что в Интернационале существуют два идейных течения. Представители одного из этих течений, централисты, смотрят на Интернационал, как на организацию, созданную несколькими лицами, обладающими своей социальной теорией. Эти лица уверены в непогрешимости своих теорий и думают, что только следуя этим теориям пролетариат добьётся своего освобождения. Основной теорией этой группы лиц является вера, что пролетариат сможет освободиться только при помощи политической борьбы.

«Представители другого течения, говорил Гильом, наоборот, считают, что Интернационал не является продуктом деятельности какой-либо группы лиц, но возник и развился в силу самих экономических условий нашей эпохи…» Далее в своей речи Гильом указывал на опасность централизма и увеличения власти в руках Главного Совета. Он говорил, что «Главный Совет должен быть не как центр власти и управления, но только как центр для письменных сношений и статистики – не больше».

После Гильома выступил с большой речью друг Маркса Зорге; он горячо настаивал на необходимости облечения Главного Совета властью и говорил: «Главный Совет должен быть генеральным штабом Интернационала, защитники и сторонники автономии и федерализма, защищая свободу деятельности федераций, говорят, что Интернационал не нуждается в голове; мы думаем обратное, мы думаем, что голова нужна и она нужна с большими мозгами внутри. (Многие делегаты в этот момент смотрят на Маркса и смеются). Мы должны иметь сильную централизацию, продолжает Зорге, и я требую, что Главный Совет не только нужно лишить тех полномочий какими он наделён теперь, но, что его полномочия нужно увеличить».

Конечно, большинство конгресса высказалось за увеличение полномочий Главного Совета и дало ему право исключать из Интернационала не только отдельных лиц и отдельные секции, но и целые федерации.

По вопросу о политической деятельности пролетариата большинство конгресса приняло предложение внести в основной устав Интернационала резолюцию Лондонской конференции в несколько измененном виде. Это постановление было редактировано в следующем виде:

«В своей борьбе против коллективной власти господствующих классов, пролетариат может действовать, как класс, только при том условии, если он образует самостоятельную политическую партию, противопоставленную всем прежним партиям, основанным господствующими классами.

Это объединение пролетариата в политическую партию является необходимым условием для того, чтобы обеспечить торжество социальной революции и её конечной цели – уничтожение классов.

Коалиция рабочих сил, уже достигнутая благодаря экономической борьбе, должна также служить рычагом в руках рабочего класса в его борьбе против политического могущества его эксплуататоров.

Владельцы земли, и капиталов пользуются своими политическими привилегиями для защиты и увеличения своих экономических монополий и для эксплуатации труда, поэтому завоевание политической власти является великой обязанностью пролетариата».

Таким образом, к резолюции Лондонской конференции была прибавлена фраза, что «завоевание политической власти является великой обязанностью пролетариата». Теперь догматы Маркса о необходимости политической борьбы и завоевания политической власти были введены в сам устав Интернационала, и поэтому всякая секция или федерация, не признающая этих догматов, не могла входить в Интернационал.

Конгресс избрал особую комиссию по делу об Альянсе и эта комиссия на основании материалов и документов, представленных Марксом, постановила исключить из членов Интернационала Бакунина, Джеймса Гильома, Швицгебеля, Бенуа Малона. Хотя председатель комиссии Куно заявил на конгрессе, что комиссия, в действительности, не получила ни одного материального доказательства виновности названных лиц, но, – добавил он, – Комиссия, по отношению к этим гражданам имеет моральную уверенность в их виновности и, поэтому, не имея возможности представить конгрессу определённых доказательств, Комиссия просит конгресс довериться её заключению.

Конгресс вполне, конечно, доверился заключению комиссии и большинством в 27 голосов против 7 при 9 воздержавшихся, исключил из членов Интернационала Бакунина. За исключение из Интернационала Гильома высказалось 25 голосов за, 9 голосов против и 9 воздержалось. Швицгебель и Малон не были исключены, хотя Марксу очень хотелось изгнать из Интернационала Малона, который хотя и не был другом Бакунина и не разделял многих его идей, но тем не менее не скрывал своей антипатии к Марксу.

Таким образом, Маркс одержал полную победу над своим противником. Но, эта победа оказалась Пирровой победой. Уже на самом конгрессе даже среди делегатов, стоявших на стороне Маркса, стало проявляться недовольство диктаторскими замашками Маркса. Видя это и чувствуя непрочность своей победы, Маркс вдруг решил пойти на героический шаг, чтобы сохранить руководство в Главном Совете. На одном из заседаний конгресса Энгельс совершенно неожиданно для большинства делегатов внёс предложение перенести Главный Совет из Лондона в Нью-Йорк.

«Интересы Интернационала требуют, заявил он, удаления Главного Совета из Лондона, по крайней мере на один год, и, сообразуясь, с обстоятельствами, признаётся наиболее удобным перенести Главный Совет в Нью-Йорк».

Делегаты были ошеломлены таким предложением. В зале заседания некоторое время царило молчание. Но, затем поднялись протесты; особенно энергично протестовали французы-бланкисты, которым Маркс, как мы сказали выше, обещал в благодарность за поддержку несколько мест в Главном Совете. При таком повороте дела бланкисты, конечно, не могли воспользоваться местами в Главном Совете.

Но, почему выбор Маркса пал на Нью-Йорк? По всей вероятности, Маркс, решая перенести Главный Совет в Нью-Йорк, рассуждал так: Нью-Йорк слишком далёк от Европы и Главный Совет, находясь там, будет избавлен от всех нежелательных элементов и всякого постороннего влияния, с другой стороны – сам Маркс, оставаясь в Лондоне, как бы также отстранялся от деятельности в Главном Совете и выбивал этим самым оружие из рук своих противников, обвинявших его в честолюбии и в диктаторстве. Но, в то же время Маркс отлично знал, что в Нью-Йорке, где во главе секций стоял его преданный друг Зорге, Главный Совет будет всецело выполнять его желания. Таким образом, думал Маркс, для непосвящённых будет видно, что он, ради блага Интернационала, чтобы прекратить все поводы к нареканиям, добровольно ушёл из состава Главного Совета и даже сам внёс предложение перенести Совет в Нью-Йорк.

Большинство конгресса, конечно, высказалось за перенесение Совета в Нью-Йорк. Но и эта мера не помогла Марксу удержать в своих руках управление Интернационалом. Вскоре после Гаагского конгресса большинство швейцарских, бельгийских, испанских, итальянских и часть английских и французских секций, возмущённые действиями Маркса, отложились от Главного Совета и заключили между собой «договор солидарности», объединившись на началах федерализма и свободы. Во главе этого Интернационала стала Юрская федерация, против которой так боролся Карл Маркс. На стороне Главного Совета, то есть Маркса, остались только немецкие секции и часть английских и американских. Но эта часть Интернационала совершенно не проявляла никаких признаков жизни. После гаагского конгресса все активные элементы Интернационала перешли на сторону Юрской федерации, и марксистская ветвь Интернационала заглохла. Так печально закончилась роль Карла Маркса в первом Интернационале. Благодаря его интригам великая пролетарская организация распалась.

Дополнение. Карл Маркс и Интернационал

Примечания

[1] коллективное торжественное письменное приветствие. (совр. прим)

[2] Джон Брайт был глава радикальной английской партии.

[3] Этот документ был назван «Вступительным воззванием». Шарль Лонге перевёл его в 1866 году на французский язык и издал его под заглавием «Манифест Международного Товарищества Рабочих».

[4] Эти две фразу, которые Маркс принял только потому, что они ему были «навязаны», но которые были вставлены в устав так, что не могли «принести большого зла», были таковы:

«… Поэтому, нижеподписавшиеся… приняли меры для основания Международного Товарищества Рабочих. Они заявляют, что эта Ассоциация, также как и все общества и лица в неё входящие, признают, как основу своего поведения по отношению ко всем людям: Правду, Справедливость и Нравственность, без различия расы, вероисповедания или национальности.

Они признают своей обязанностью добиваться не только для себя прав человека и гражданина, но и для всякого, кто выполняет свои обязанности. Нет обязанностей без прав, нет прав без обязанностей».

Маркс открещивается от этих великих слов: они не его, в этом он сознаётся сам.

[5] «Быть определённым по существу дела, но неопределённым по форме».

[6] Маркс был велико-немец, т.е. защитник идеи Великой Германии, которая должна включать в себя и Австрию.

[7] Поль Лафарг и Шарль Лонге, будущие зятья Маркса, жили в это время, как эмигранты в Лондоне, откуда они писали статьи в газету «Левый берег», орган французских студентов, издававшийся в Брюсселе.

[8] Выше мы видели, что Маркс отказался от поездки в Женеву совершенно по иным мотивам. Он не был уверен в успехе конгресса и не хотел брать на себя ответственность за эту неудачу.

[9] Письмо опубликованное Neue Zeit в переписке Маркса с Кугельманом.

[10] А разве немцы, начиная с 1850 года не переносили «спокойно» самую «невыносимую реакцию»?

[11] Всё это можно было сказать и то отчасти лишь о некоторых деятелях французских секций Интернационала, как например, о Толене (хотя Маркс в 1864 году говорил о нём иначе), Фрибуре, Гелигоне и Шемале. Но в это время в парижской секции Интернационала были Варлен, Далякур, Камелина, Бурдон, Делагейе, Комболь, Авриаль, Ланжевен, Пэнди, Ландрен, Тейш, Дюваль, Мальзье и много других, которые были настоящими революционерами и борцами против империи.

[12] Маркс указывает, что одиннадцать членов от французских секций не соответствовали числу членов французских секций, но он ни одним словом не протестует, что пятнадцать мелких швейцарских секций и десять союзов послали 33 делегата. Маркс обходит этот факт молчанием, очевидно, потому что большинство этих делегатов голосовали за предложения Главного Совета, т.е. Маркса.

[13] или «Кульри» (совр. прим.)

[14] Маркс воображал, что парижане хотели сделать местом пребывания Главного Совета Интернационала Париж, или, временно, Брюссель. Но, он глубоко ошибался. Парижане никогда не думали об этом. Интернационалисты во всех странах были согласны с тем, чтобы Главный Совет был в Лондоне, по крайней мере, до тех пор, пока победоносная революция не сделает Париж свободным городом.

[15] Название жабы (crapauds) было любимым выражением Маркса и Энгельса по отношению к французским рабочим.

[16] Вопреки этому плану Маркса, на конгрессе в Брюсселе было только 7 англичан и 7 немцев (из них двое были из Лондона и один из Женевы), тогда как французов явилось 20 человек, швейцарцев 7, испанцев 1 и бельгийцев 56 делегатов.

[17] Первый понедельник сентября 1870 года приходился на 5-ое сентября. По странной случайности империя пала 4-го сентября.

[18] Гинс писал мне об этом инциденте в письме от 12 июня 1914 года следующее: «Карла Маркс написал нас (в январе 1870 года) письмо наполненное пошлой клеветой на Бакунина; я, подумал, что если нельзя официально сделать Марксу порицание, то, всё-таки необходимо указать ему на низость его поступков хотя бы частным образом; вследствие этого я написал Марксу лично от себя письмо, в котором указывал, что все клеветы, приводимые Марксом в письме, недостойны его и принижают его самого. Он мне ответил грубой руганью». – В письме к Энгельсу от 12-го февраля 1870 года. Маркс упоминает об этом письме Гинсу и говорит: «я намылил голову этому наглецу так как он этого заслуживал».

[19] Вместе с Огарёвым и Герценом (сыном) – Бакунин, после смерти Герцена (отца) в январе 1870 года стал продолжать издание Колокола. В это же время он опубликовал свою брошюру «Бернские медведи и Петербургский медведь».

[20] Пересмотр и проверка текста устава Интернационала была поручена Полю Робену. По предложению Лафарга, (который в апреле 1868 года женился на дочери Маркса, Лауре, и поселился в Париже), Робен изменил последние слова третьего пункта введения. Французский перевод этого пункта, сделанный в 1865 году и принятый на женевском конгрессе в 1866 году был сделан в такой редакции: «Экономическое освобождение рабочих есть та великая цель, которой должно быть подчинено всякое движение политическое». Английский текст несколько разнился и был напечатан в такой редакции: «the great end to which every political movement ought to be subordinatecas a means». По предложению Лафарга, Робен перевёл этот пункт дословно таким образом: «Экономическое освобождение трудящихся классов есть та великая цель, которой всякое движение политическое должно быть подчинено как простое средство». Мы не придали никакого значения этому изменению, которое вскоре было принято во всех странах, говорящих по-французски. Но, Маркс, как мы увидим позднее, вывел из этого заключения, совершенно не подозреваемое нами, что избирательная и парламентская борьба были обязательны для членов Интернационала.

[21] L’Internationale, par James Guillaume, tome 1, стр 284-285. (французское издание)

[22] Франкель – немецко-венгерский еврей, примыкавший к марксистской секте.

[23] В этом отношении французы нисколько не преувеличивали свою роль в деле основания Интернационала.

[24] Среди подписавших этот манифест лиц были Толен, Мюра, Авриаль, Пэнди, Тейш, Камелина, Шовьер, Ланжевен, Эжень Готье, Ландрэн, Ш. Келлер, Малон, Комбо, Люсипия, Жюль Жоффэн Шосс.

[25] В этих словах Маркс намекает, что если победит Франция, то Германия будет раздавлена и принижена, и чтобы избежать этого она должна будет заключить союз с Россией и совместно с ней разбить Францию, но, в этом случае, Маркс боялся, что Германия попадает под власть России, что ему казалось ужасным. Так, что и победа, и поражение Германии будут одинаково опасны.

[26] Мы приводим эту цитату так, как она была напечатана в газете «Солидарность». По цензурным условиям не допускались прямые призывы к ниспровержению монархии и поэтому авторы манифеста вынуждены были заменить некоторые свои выражения многоточиями.

[27] Письмо было перепечатано в журнале La Vie Ouvrière в № от 5 мая 1914 г.

[28] Центральный Комитет социал-демократической партии в Брауншвейге писал Марксу по поводу войны и спрашивал у него как он смотрит на события, в то же время прося его дать директивы поведения для партии. Маркс ответил на это длинным письмом, в котором повторял те же мысли, какие были высказаны им в письмах к Энгельсу, цитированных нами выше. Дальше мы увидим, как поступил Брауншвейгский Комитет с ответом Маркса и какой гнев вызвал этот факт у самого Маркса.

[29] Таким образом, Маркс теперь думает, что дальнейшее нашествие немцев во Францию является мерой оборонительной. Кугельман рискнул заявить, что немцы в этом случае совершают ошибку, за что и получил от Маркса наставление, что он ничего не понимает в гегелевско-марксистской диалектике!

[30] 5-го сентября в приложении к газете Солидарность, издававшейся в Невшателе, был напечатан манифест, составленный почти в тех же самых выражениях. В этом манифесте мы читаем: «Республика провозглашена, французский народ стал снова хозяином своих судеб… Во всех странах будем объединяться, вооружаться и дружно пойдём, волонтёры свободы и равенства, биться рядом с нашими французскими братьями… Немецкие интернационалисты, ваша священная обязанность – протянуть вашу руку французским братьям и помочь им раздавить общего врага… Восходит заря нового дня, дня справедливости, которая поднимается над человечеством. Да здравствует всемирная социальная революция!» Швейцарское правительство наложило арест на этот манифест, – который был перепечатан многими французскими газетами и расклеен во многих городах Франции – газета Солидарность была закрыта.

[31] Рабочий-сапожник из Марселя, живший в Лондоне и бывший членом Главного Совета, сторонник Маркса.

[32] Прозвище Наполеона III.

[33] Рабочий Дюпон жил в Манчестере, где жил в это время Энгельс.

[34] Так как брошюра Гильома заканчивается изложением событий только до конца 1870 года, а между тем деятельность Маркса в Интернационале наиболее полно и ярко проявилась в период 1871-72 г.г., мы сочли необходимым дополнить брошюру Гильома настоящим очерком, чтобы читатель мог иметь после этого полное представление о роли Марка в Интернационале. Предлагаемый очерк составлен главным образом, на основании документального сочинения Гильома, L’Internationale, Paris. 4 vol., и большая часть материалов помещаемых в этом очерке появляется на русском языке в первый раз. (Изд.)

[35] Бакунин и его сторонники.

[36] В действительности, Бакунин приехал в Лион 15-го сентября. Он сам участвовал во взятии городской думы.

[37] Anselmo Lorenzo. El Proletariado militante, стр. 314-322.

[38] Написанный Марксом и не принятый ни одним конгрессом Интернационала.

[39] Маркс писал его в конце мая!

[40] Литературное имя Николая Францевича Даниельсона – экономист, публицист-народник, издатель, переводчик «Капитала» на русский язык и автор первого завершённого перевода трёх томов «Капитала», один из идеологов и теоретиков либерального народничества. (современное прим.)

[41] Разрядка в оригинале

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

1873, источник: здесь. Джеймс Гильом, Сезар де Пап. Историческое развитие Интернационала в его прессе, конгрессах, отчётах и проч.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

Предисловие

Желая ознакомить русское общество с идеями Международного Рабочего Союза[1], как они выражаются в многочисленных периодических изданиях его и в речах его членов на конгрессах, мы были бы вынуждены предпринять значительный исторический труд для объяснения внешней связи этих статей и речей между собой и поводов, вызвавших ту или другую из них, если бы от этой необходимости нас не избавлял вышедший недавно подробный труд известного деятельного члена «Международного Общества», Джеймса Гильома (невшательского). Труд этот сам по себе составляет довольно объёмистую книгу почти в 300[2] печатных листов, так что мы вынуждены ограничиться выдержками из неё, которые показывали бы читателю то внутреннее состояние, в котором находилось «Общество» в эпоху печатания того или другого ряда статей или произнесения тех или иных других речей.

Первый отдел нашей книги заключает в себе речи и статьи периода 1868-70-х годов, т. е. показывает «Общество» в том положении, какое создано ему было его Брюссельским конгрессом сентября 1868. Приводим частью целиком, частью в выдержках исторический очерк жизни «Общества» с его основания до этого времени из книги Гильома[3].

От редакции

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

Введение

I

Первое основание интернациональных секций в романской Швейцарии относится к 1865 году.

Пьер Кульри, врач Бернской Юры, живший в то время в Шо-де-Фоне и с 1848 известный в Юре своей демократической и гуманистической пропагандой, вступил в сношения с Лондонским Генеральным Советом и основал Центральную Шо-де-Фонскую Секцию, сразу приобрётшую 400-500 членов.

Под его влиянием в Юре вскоре образовались другие секции: в Бонкуре (1866), Бьене, Сонвилье (март), Сен-Имье, Поррантрюи (апрель), Невшатель (август). Локльская секция была основана также в августе 1866 старым эмигрантом невшательской революции 1831, Константином Мероном, и Джеймсом Гильомом.

С 1865 существовали уже секции в Женеве, Лозанне, Веве и Монтре. Женевская секция была основана главным образом под влиянием немецкого социалиста Иогана Филиппа Беккера, который в январе 1866 основал ежемесячный журнал, «Предвестник», орган секций немецкого языка.

Во всех этих первоначальных секциях понятие Международного Общества было ещё очень неопределённо. Прокричали клич: «Работники, соединяйтесь!» – и они стали соединятся, соединяя в одну секцию всех работников местности. Вследствие этого в собраниях Интернационала сталкивались самые разнообразные и большей частью далеко не серьёзные элементы. Влияние принадлежало тем, кто лучше всех плёл красивые фразы на тему весьма удобную, по своей неопределённости: «Бог, отечество, человечество, братство».

Во многих местностях Интернационал был тесно связан с буржуазной политической радикальной партией, и уже разные честолюбцы замышляли сделать его средством доставления им правительственных должностей.

Однако в Шо-де-Фоне, где радикалы сначала было покровительствовали Интернационалу, им вскоре стало ясно, что взять в свои руки, и эксплуатировать в свою пользу рабочее движение им не удастся, и они стали стараться задушить его в самом начале. Радикальный шо-де-фонский орган «Швейцарский Националист», повёл тогда против Интернационала войну, действуя клеветами и выходками против личностей. Напротив того, в Женеве радикальные органы, «Радикальная Швейцария» и «Звон», выказывали, ради своих личных целей, симпатии Интернационалу, надеясь с его помощью восстановить только что низвергнутое правительство г. Фази.

Кульри, в котором воплощался тогда весь Интернационал романских кантонов Швейцарии, чрезвычайно деятельно вёл пропаганду, устраивал митинг за митингом, разъезжал из деревни в деревню, проповедуя союз работников и братство.

Ему захотелось иметь свой журнал; не найдя типографщиков, согласного печатать его, он устроил свою типографию. Журнал вышел 31-го декабря 1865-го года под заглавием «Голос Будущности».

Этот журнал плохо редактировался, а программой его был какой-то гуманистический неохристианизм, однако нашёл многочисленных читателей не только в Швейцарии, но и во Франции. В то время на французском языке не было других социалистических органов кроме «Народной Трибуны» и «Свободы» в Брюсселе.

В сентябре 1866-го года в Женеве происходил первый генеральный конгресс Международного Общества. В числе представителей секций романской Швейцарии, на нём присутствовали Кульри за Шо-де-Фон, Гильом за Локль, Швицгебель за Сонвилье, Беккер и Дюплекс за Женеву.

Конгресс этот, на котором были утверждены общие уставы Союза, оказал мало влияния на секции романской Швейцарии. Прениями почти исключительно руководили парижские мютюэлисты, Толен, Мюра и Фрибур, и конгресс не сделал ничего важного, кроме утверждения общих уставов. В этот зачаточный период жизни Интернационала, когда он ещё сам не уяснил себе собственного своего значения, ни одна швейцарская секция не имела сознания о всей важности акта создания Международного Общества Рабочих; кроме коопераций и законодательных реформ никакого решения социального вопроса не знали, и программа «Голоса Будущности» своей сентиментальной религиозностью довольно верно выражала общее направление швейцарских работников. Только после Лозаннского Конгресса 1867 года соприкосновение с пролетариями других европейских стран пробудило новую жизнь в нескольких молодых людях, бывших до того несознательными революционерами; тут они впервые увидали величавые перспективы всемирной социальной революции в их человечной и научной действительности.

На Лозаннском Конгрессе представителями секций романской Швейцарии явились, между прочим, Дюплекс, Шарль Перрон, живописец на эмали, Жюль Моншаль, гравер от Женевы, Кульри от Шо-де-Фона, Гильом от Локля и прочие. Перрон представил конгрессу предложение, возникшее в одном народном собрании в Женеве и редактированное в форме двух вопросов, предлагаемых конгрессу на решение, а именно:

«Не составляет ли лишение политических вольностей препятствия к социальному освобождению работников и одной из главных причин социальных потрясений?

Какими средствами можно ускорить восстановление этих политических вольностей? Не представляет ли такого средства требование всеми работниками неограниченного права сходок и неограниченной свободы печати?»

Перрон и женевское народное собрание имели в виду этими вопросами испытать искренность некоторых парижских делегатов, состоявших с прошлого года под подозрением в служении императорскому правительству. Предложение их рассматривалось в шестом заседании конгресса, и результатом было следующее решение, принятое единогласно за исключением двух голосов:

«Принимая во внимание, что лишение политических вольностей составляет препятствие к социальному образованию народа и к освобождению пролетариата,

Конгресс объявляет:

1) что социальное освобождение работников нераздельно с их политическим освобождением;

2) что установление политических вольностей есть мера настоятельной необходимости.

Второй пункт приближал Лозаннский Конгресс к программе буржуазной Лиги Мира; но, как мы сказали, он имел единственной целью опровергнуть всякую мысль о союзе социализма с французской империей.

Другое важное обстоятельство было отношение к вопросу о собственности, принятое шо-де-фонским делегатом Кульри. Когда об этом зашла речь, Кульри горячо восстал против идеи коллективизма и объявил себя «приверженцем абсолютнейшей свободы, а следовательно, и личной собственности». Брюссельский делегат, Сезар Де Пап, отвечал речью, которая была событием для Интернационала и в которой в первый раз была изложена теория коллективизма, начертанная вскоре потом обществом на своём знамени. Однако в то время мнения были ещё различны; французы почти все были мютюэлистами; англичане и немцы – государственными коммунистами, а другие делегаты не имели определённого мнения, и вопрос был отложен до другого конгресса. Но вопрос о собственности был уже поднят, и с этой минуты Кульри, шедший до сих пор в авангарде новых идей, очутился позади и вскоре был вынужден пойти на разрыв с Интернационалом, который стал революционным и принял коллективизм.

Такое же разногласие возникло по вопросу об отношении рабочего конгресса к первому конгрессу Лиги Мира и Свободы, который должен открыться через неделю в Женеве.

Комиссия интернационального конгресса составила проект адреса от его имени с выражением полной симпатии конгрессу Лиги. Против этого проекта восстал Де Пап (из Брюсселя) и весьма ясно показал, какое заблуждение требовать мира, чтобы поскорее достигнуть социального преобразования, тогда как, напротив, мир может быть лишь результатом этого преобразования. Эккариус, член Лондонского Генерального Совета, и Толен, делегат от Парижа, также выразили сомнения.

Делегаты романских секций в предстоявшем конгрессе Лиги «великие ассизы[5] всемирной демократии», были крайне озадачены этим. Перрон, а ещё более Кульри горячо утверждали солидарность Интернационала с Лигой. Упрёк Лиге в буржуазности казались тем страннее, что из членов Лозаннского Конгресса женевские делегаты, Дюплекс, Моншаль, Перрон и Беккер, оказались членами Комитета Лиги, созывавшего Конгресс.

В конце концов, адрес[6] был выбран с поправкой Толена, где Интернационал обусловливает свою солидарность с Лигой принятием последней принципов экономических реформ, указанных в адресе. Толену, Де Папу и Гильому было поручено передать адрес.

Таким образом, в 1867 году в понятиях интернациональных представителей не существовало серьёзных противоречий между их принципами и принципами Лиги. Можно было, не прослыв изменником, быть одновременно членом обоих обществ.

На конгрессе Лиги её междоусобия помешали серьёзным прениям об адресе Интернационала. Из наших говорили член Лондонского Генерального Совета, Дюпон, Лонге и Де Пап. Парижский адвокат, г. Шодэ, ораторствовал о примирении социалистов с буржуями. Гражданин Бакунин произнёс энергичную речь, в которой развил свою теорию, приобрётшую впоследствии такую популярность, теорию разрушения политических государств и свободной федерации коммун. Впечатление, произведённое ей, выражено было гражданином Лонге в таких словах:

«Идеи, о которых я говорю, были уже высказаны некоторыми из предыдущих ораторов, и вчера изгнанник царской России, великий гражданин будущей России, Бакунин, заявлял их с силой борца и мыслителя».

II

В Невшательском кантоне члены Интернационала принадлежали почти все к политической радикальной партии и приняли социалистическую программу, потому что радикальная программа казалась им неудовлетворительной; однако они не перестали ещё считать себя радикалами и подавали голоса заодно с этой партией; некоторые из них предпочли, впрочем, выделиться и составили отдельные группы, как то: Молодые Радикалы, Социальная Демократия и др.

В Шо-де-Фон социалисты долго были лишь оттенком радикальной партии, которая выбрала Кульри в депутаты в Большой Совет (законодательное кантональное собрание, избираемое на 3 года). Но потом между ними произошёл разрыв, и социалисты, которых радикалы называли кульристами, составили особую партию под именем Социальной Демократии. Кульри вёл против радикалов полемику в трёх журналах, которые все более или менее принадлежали ему – «Голос Будущности», «Диоген» и «Листок Объявлений». В этой полемике он всё более и более отклонялся от интернациональной пропаганды в буржуазные интересы политической борьбы, являлся вождём политической партии и не без удовольствия слушал, что членов Юрского Интернационала называют кульристами. Он даже обижался, когда Локльская секция протестовала против этой клички.

В увлечении политической борьбой Кульри не замедлил дать повод к распространению слуха, будто намерен вступить в союз с консерваторами. Слух этот оказался справедлив. В 3-м номере новой газеты, «Гора»[7], которую он начал издавать, Кульри открыто сознался в этом и утверждал, что социальная демократия должна брать всех в союзники против радикалов, не разбирая их мнений.

В ответ на это сотрудники Кульри по «Голосу Будущности», Гильом и другие, заодно со всей Локльской секцией, объявили, что разрывают всякую связь с Кульри и с редакцией «Горы». Разрыв этот зашёл ещё дальше, когда «Гора», несмотря на предшествовавшие уверения Кульри, что он не думает серьёзно о союзе с консерваторами, выставила кандидата на предстоящие выборы в Большой Совет целый список консерваторов.

Таким образом, в бернской Юре и невшательском кантоне между интернациональными секциями возник первый разрыв. Кульристы имели свою штаб-квартиру в Шо-де-Фоне и свой орган – «Гору». Локль был центром социалистов, оставшихся верными принципу Интернационала.

В Женеве работники разделяются на две категории. Первую составляют так называемые работники фабрики, часовщики и мастера музыкальных ящиков (сюда принадлежат: работники, слаживающие часы, граверы, работающие пружинки, секреты, часовые заводы, рычаги, точильщики, ювелиры и проч.); их называют фабричными не потому, чтобы они работали на какой-нибудь большой фабрике, как например работники на английских мануфактурах, а потому, что на женевском языке фабрикой называется вся совокупность часовой индустрии. Вторая категория называется строительные работники, её составляют работники так называемых грубых ремёсел, таковы плотники, столяры, слесаря, каменщики, кровельщики, маляры и проч.

Фабричные работники тоже все женевские граждане; они образованнее других, заработок их вдвое больше, они пользуются политическими правами, и поэтому предводители буржуазных партий очень осторожны в отношении к ним; словом, это своего рода рабочая аристократия. Строительные работники большей частью иностранцы – французы, савойцы, итальянцы, немцы – население подвижное, меняющееся, не имеющее в Женеве оседлости. Заработок их ничтожен, труд утомителен, для образования досуга нет, политических прав у них, как у иностранцев, нет; поэтому нет также того узкого и тщеславного патриотизма, которым часто отличается настоящий женевский рабочий; словом, строительные работники составляют женевский пролетариат.

Они первые вошли в Интернационал в то время, когда фабричные работники ещё осторожно выжидали, обнаруживали презрительное равнодушие, а иные даже враждебность. В марте 1868 года строительные работники организовали знаменитую женевскую стачку. В эту эпоху Интернационал развивался в Женеве быстро. Перед стачкой, в январе 1868, в Женеве было 14 секций (центральная, немецкая, каружская, плотников, маляров, краснодеревцев, каменщиков, столяров, типографщиков, граверов, ювелиров, футлярщиков, слесарей, жестяников) с 2000 членов. В июне, после стачки, было ещё 10 новых секций часовщиков, немецких плотников, пружинных (часовых) мастеров, резальщиков узоров на часах, землекопов, экипажных мастеров, работников подпилков, кровельщиков, мастеров музыкальных ящиков). Помещение Интернационала, состоявшее из двух небольших комнат, оказалось мало, и собрания были перенесены в пивную «Четырёх Времён Года» на Монбрильяне. С конца 1867 один женевский журналист, Адольф Каталан, мечтавший унаследовать от г. Джеймса Фази роль вождя радикальной партии и потому заигрывавший с Интернационалом, основал еженедельный журнал «Свобода», сделавшийся вскоре официальным органом женевского Интернационала и бывший им до 1869, когда г. Каталан, обманувшись в надежде воспользоваться Интернационалом, чтобы попасть в правительство, отрёкся от социализма и возвратился в лоно буржуазного радикализма.

III

Третий генеральный конгресс Интернационала происходил в Брюсселе в сентябре 1868. Из Швейцарских делегатов, бывших на нём, мы упомянем: Перрона от Женевы, Беккера от центрального комитета немецких секций романской Швейцарии, Каталана от одной филантропической женевской ассоциации, Фрица Робера от секций Локля, Шо-де-Фон, Сент-Имье, Бьенн, Мора и Мутье.

Важнейшим делом этого конгресса было его решение вопроса собственности. Большинством 30 голосов против 4 (15 человек, в том числе швейцарские делегаты, отказались вотировать) было поставлено:

  1. «что рудники, копи и железные дороги должны принадлежать общественной коллективности, представляемой государством, возрождённым и подчинённым справедливому закону;

  2. что рудники, копи и железные дороги должны уступаться обществом для эксплуатации не компаниям капиталистов, как теперь, а рабочим ассоциациям»

Такие же решения были приняты относительно поземельной собственности, относительно каналов, дорог и телеграфов и относительно лесов.

В то время люди самых различных воззрений на сущность государства употребляли безразлично это слово и в этом случае враги государственности не имели ничего против решения, провозгласившего копи и железные дороги «собственностью коллективности, представляемой государством»; они считали свой принцип достаточно гарантированным оговоркой: «государством возрождённым и подчинённым закону справедливости». Впоследствии различное толкование понятий государства, выражений: «возрождённое государство», «социалистическое государство», «народное государство» – подавало повод к горячим спорам в среде Интернационала, пока противники государственной идеи не заменили эти выражения формулой: «свободная федерация свободных рабочих ассоциаций», оставив за словом «государство» исключительно его авторитарный принудительный смысл.

Решения Брюссельского Конгресса произвели в Швейцарии сильное впечатление. Образовались или, вернее, резко отделились две партии[8]. Одна принимала решения Конгресса и называлась своими противниками «коммунистической»; другая, Кульристы, стояла за личную собственность. Так называемые коммунисты, желая показать, что не имеют ничего общего со старинными коммунистами, приверженцами государственности, называли себя коллективистами – термин, впервые принятый Локльской секцией.

Одновременной почти с Брюссельским Конгрессом происходил в Берне второй Конгресс Лиги Мира. Первый её конгресс, расторгнутый скандалом, не дал никаких результатов, так, что социалисты, ещё участвовавшие в ней, могли надеяться провести в ней свои принципы. В числе их был Бакунин, вскоре основавший союз (альянс) социалистической демократии.

Кто такой Бакунин?

Это русский эмигрант, участвовавший в немецких революционных движениях 1848-49 годов. В Дрездене в июне 1848 года он взят в плен, выдан Саксонией Австрии, Австрией России, 8 лет просидел в разных крепостях, 4 года провёл в ссылке в Сибири. Ему удалось бежать оттуда и в 1861 году он через Америку вернулся в Европу, поселился в Италии и на Конгрессе Мира в Женеве в 1867 году в первый раз познакомился с Интернационалом. В июле 1868 года он стал членом в Центральной Женевской Секции Интернационала. Целый год, со времени неудачного Женевского Конгресса, он с некоторыми другими социалистами разных национальностей, в числе которых были братья Реклю, Жакляр, А. Ришар, Жуковский, Гамбуцци, Фанелли и др., пытались увлечь Лигу Мира к социализму. Это должно было решиться на её Бернском Конгрессе сентября 1868 года. Но в тоже время в Германии социально-демократическая партия устроила свой конгресс в Эйзенахе, где решила в теории, согласно с направлением Лиги, что политические реформы должны предшествовать социальным, а на практике – союз с радикальной буржуазией так называемой народной партии. Эйзенахский Конгресс отправил в Берн на Конгресс Лиги своих делегатов с поручением поддерживать её буржуазные элементы и противодействовать предложениям революционных социалистов, побуждавших её к слитию с Интернационалом.

После достопамятных прений[9] социалисты оказались в меньшинстве. В то же время Брюссельский Конгресс в ответ на приглашение комитета Лиги принять участие в её Бернском Конгрессе отвечал приглашением Лиге соединиться с Интернационалом. Следуя этому совету социалистическое меньшинство Лиги покинуло её и образовало общество под именем Альянса, «Союз Социалистической Демократии». Это общество объявило себя принадлежащим к Интернационалу. Центральный Комитет его в Женеве составился из граждан: Перрона, И. Ф. Беккера, Бакунина, Броссе, Гега, Дюваля и Загорского – большей частью женевцев и членов женевского Интернационала. Секции Общества немедленно появились в Италии, Испании и Франции. Все Интернациональные секции Италии были основаны членами Союза; все испанские секции образовались вследствие поездки туда с этой целью итальянского члена Союза, Фанелли, который основал мадридскую и барселонскую секции Интернационала[10].

Постановления Брюссельского Конгресса, вызвав резкое распадение партий, не позволяло дальше швейцарским социалистам иметь органом журнал Кульри. В конце 1868-го года Мероном и Гильомом был основан в Локле журнал «Прогресс», который под влиянием среды, сначала, казалось, хотел служить исключительно местным, коммунальным интересам, как то, вопросам о налогах, разным законодательным реформам и так называемому, либеральному христианству, изобретённому невшательским профессором Бюиссоном. Но уже с 9-го номера (март 1869 года) он прямо и открыто поднял знамя коллективизма и сделался органом Интернационала в Локле.

В Женеве, в 1868 году (октябрь) Интернационал попытался было, всё ещё увлекаясь буржуазными политическими идеями, выставить своего кандидата на выборы в Большой Совет; но так как строительные работники были большей частью иностранцы, не имевшие права голоса, а фабрика давно завербованная в разные старые буржуазно-политические партии, голосовала за их кандидатов, то слабость этой попытки не позволила даже и думать об её осуществлении. Эта неудача показала серьёзным интернационалистам, что борьба на избирательной, парламентской почве не может обещать им ни малейшей пользы, и они отказались от неё и обратились исключительно на революционную почву.

В это время возникла мысль соединить все секции романской Швейцарии в одну федерацию и издавать в Женеве журнал, орган этой федерации. Конгресс делегатов романских секций собрался в Женеве 3-го января 1867 года. Всех секций, представляемых на этом конгрессе, было 30. В числе их представителей были: Шпицгебель (Куртлари), Фриц Генг и Брейман (Шо-де-Фон), Гильом (Локль), Вери и Шевале (Лозанна), Мермильо и Анри Перре (центральная женевская), Дюваль и Телье (столярная женевская), Вейерман и Дорсье (ювелирная), Кроссе (типографская), Грослен и Висмер (часовщики), и других женевских секций.

Этот конгресс выработал уставы романской федерации и решил, что орган будет издаваться под названием «Egalité». Членами редакции были назначены: А. Перре, П. Вери (член женевской секции портных), Перрон, Бакунин, Кроссе, Мермильо, Пайльар, Беккер и Гильом. В числе сотрудников журнал должен был иметь: Беккера, Бакунина и Жюля Гэ в Женеве, Гильома в Локле, Швицгебеля в Сонвилье, А. Ришара в Лионе, Элизе Реклю, Малона, Бурдона, Конбо и Варлена в Париже, Юнга и Эккариуса в Лондонском Генеральном Совете, де Папа в Брюсселе, Гамбуцци и Туччи в Италии, Жуковского по русским делам и Мрочковского по польским.

Устав федерации учреждал для связи между секциями романской Швейцарии федеральный комитет из 7 членов, избираемых ежегодно. Ежегодно в апреле должен был собираться федеральный конгресс. При таких-то обстоятельствах появился на свет новый орган Интернационала в Швейцарии, «Egalité».

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

I. Празднество 1 марта

Ст. Дж. Гильома. «Progrès» 1869. №. 6.

Работники!

Должны ли вы вместе с буржуазией праздновать годовщину основания невшательской республики?

Нет!

Празднество 1 марта есть празднество национальное и буржуазное; оно вас не касается.

Вам говорят о славе вашей родины, труд не имеет родины.

Правда, республика дала гражданам свободу политическую и гражданскую, свободу прессы и вероисповедания. Но что дали вам все эти прекрасные вещи?

Только люди имущие свободны. Одна буржуазия, живущая трудом рабочих, воспользовалась победами 1848 года.

Что же касается вас, рабочих, ваше положение не изменилось; в отношении капитала и труда не совершилось никакой справедливой перемены, вы остались обездоленными среди общества; и у нас, как везде, бедность есть рабство!

Из людей, провозгласивших 1 марта 1848 года невшательскую республику, некоторые поняли недостатки политических учреждений нашей страны. Они не благоговеют перед делом своей молодости; они, напротив, чувствуют, что сделали ошибку и что следует начинать всё сызнова. Они не празднуют годовщины старой революции; но вместе с нами стараются вызвать новую. Другие, гораздо более многочисленные, составляют полчище довольных, счастливых, сильных мира сего. Республика дала им всё, чего они желали; они управляют нами; их буржуазное владычество сменило владычество невшательской аристократии; они находят, что всё хорошо в этом лучшем из миров; они сердятся на всякого, кто говорит им об изменениях, реформах, прогрессе. Ведь они непогрешимые законодатели, мудрецы, отцы отечества!

Они то празднуют 1 марта; они награждают себя гражданскими венками; они оглушают себя громкими словами и пустыми речами, чтобы не слышать увещаний и угроз социализма. Работники, вам нет дела до этих людей, пусть они декламируют свои громкие фразы и упиваются патриотическим вином. Оставайтесь дома и работайте.

Конечно, им хочется, чтобы мы, отложив наши надежды на новое возрождение, праздновали заодно с ними 1 марта и этим воздали должную дань невшательским республиканцам.

Но если уже искать в истории примеров героизма, достойных хвалы, воздадим её лучше гибели трёхсот спартанцев при Фермопилах; воздадим её парижскому народу, разрушившему Бастилию; воздадим её русским, сжёгшим Москву. Воздадим её не оставившему в истории следов самопожертвованию мучеников труда; почтим память окровавленных июньских жертв, защитников справедливости, томящихся в тюрьмах буржуазии, голодных пролетариев, создающих богатства за кусок насущного хлеба.

В году не хватило бы дней, если бы мы захотели посвятить по одному памяти каждого из этих великих событий, которые мы чтим. Мы не окажем предпочтения невшательским республиканцам из-за того, что это событие ближе к нам. Героизм самых отдалённых веков и самых далёких стран нам также дорог, как героизм наших сограждан.

Работники, невшательская республика ничего не сделала для вас; вы ей ничем не обязаны!

В 1848 году вместо социальной революции вам дали революцию буржуазную. Вам нет дела до буржуазной революции.

Пусть люди прошлого обращаются к прошлому и стараются утешиться в своей дряхлости, вспоминая время, когда и у них в жилах текла горячая кровь. Смотрите вперёд, готовьтесь к блестящему и славному празднеству будущего. Соединяйтесь, трудитесь, идите вперёд, и когда захотите, вы дадите свету новую и бессмертную годовщину, годовщину окончательного освобождения труда и осуществления справедливости на земле.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

II. (Передовая статья из Progrès)

Ст. Дж. Гильома. «Progrès» 1869. №. 18.

Мы хотим прогресса. Чтобы прогресс стал возможным, необходимо, чтобы народ начал действовать.

Нужно, чтобы он перевернул и сравнял ту почву, на которой должно осуществиться действительное равенство личностей, необходимое условие свободы.

Что разумеем мы под действительным равенством? Это есть равенство экономических условий личностей; это – коллективная собственность, как почвы, так и всех других орудий труда, не исключая капитал.

Без коллективной собственности нет равенства, нет свободы. Собственник всегда заставит работать пролетария и будет пользоваться барышами с его труда; до тех пор, пока будет существовать эта несправедливость, не будет ни равенства, ни свободы. Каким же путём можно уничтожить эту несправедливость? Ответ ясен: нужно, чтобы каждая личность обладала равной долей собственности, чтобы собственность принадлежала коллективности. Неизбежным следствием коллективной собственности является уничтожение наследства, потому что, оставляя во владение детей то, что скопили их отцы, им дают возможности сделаться тунеядцами и снова образовать класс аристократов.

Таковы принципы, такова программа Progrès.

В целом ряде статей мы старались выяснить эту программу, мы будем делать это и дальше.

Органы, представляющие интересы капитала, не разбирая наших принципов, ограничиваются тем, что называют нас каннибалами, а желая довести свои оскорбления до высшей степени, они кричат, что мы анархисты – «Вы отвергаете государство, собственность, наследство; вы прямо добиваетесь анархии», говорят буржуа.

Да! Мы добиваемся анархии, потому что она цель прогресса. Выясним эту мысль:

Обыкновенно под словом анархия подразумевают беспорядок. Но это слово имеет другое значение, ан-архия, значит отсутствие власти. Легко понять, что отсутствие власти не есть беспорядок.

Каждая мастерская в настоящее время основана на монархических принципах; она подчиняется власти хозяина, который по произволу управляет делами, и неизбежным следствием именно этого является беспорядок: работник трудится, он есть единственная производительная сила и при этом не имеет даже средств к жизни, если не желает работать, как вол, от 11 до 15 часов в день. Трудясь от 11 до 15 часов ежедневно, работник не имеет возможности развиваться умственно, он становится машиной. Вот это то и есть действительно вопиющий беспорядок! Источником этого беспорядка заключается в монархической власти патрона[28]. Патрон хочет возможно больше выиграть на труде рабочего; он обладает орудиями работы, а работник, не имея ничего, по необходимости принужден покориться воле монарха мастерской и таким образом, становится его оброчным крепостным.

Нужно иметь совесть, совершенно заглушенную банковыми билетами, чтобы осмелиться сказать, что подобный порядок вещей заслуживает название порядка, но совесть рабочего не развращена и потому он восстаёт, чтобы отстоять свои права, чтобы положить конец несправедливости, беспорядку.

Стачки, быстро следующие друг за другом почти во всей Европе и Америке, служат доказательством того, что работник не желает быть бессловесным орудием монарха мастерской.

Каким же путём работник в состоянии будет свергнуть иго монархов-патронов? Ответ на этот вопрос мы находим в решениях совещания, собравшегося в Крэ-дю-Локль: существует только одно средство – Социальная Революция, т.е. уничтожение всякой привилегии, всякой власти.

Но какая форма внутреннего строя заменит монархический произвол патрона? Отсутствие власти в мастерской, анархическая кооперация, порядок. Коллективность сама будет управлять своими делами без вмешательства монархов-патронов. Предполагают, что для самих работников это дело будет и рискованно, и опасно. Совсем нет: работая на себя, работник в сто раз больше будет прилагать ума и знания, он морализируется под влиянием мысли, что работает для коллективности, а, следовательно, и для своей выгоды! Работник обладает достаточной степенью знания жизни и условий труда, чтобы суметь соединиться в анархическую кооперацию, которая неминуемо должна заменить монархию патронства.

Мы хорошо знаем, что знание практической жизни и условий труда недостаточно для человека. Он должен обладать научными знаниями, если хочет достать улучшений в своём существовании. Так и слышаться нам обычные выражения буржуа: «Невозможно, кричат они, чтобы работники могли благоденствовать в кооперации. Они невежественны; они ничего не знают, промышленность упадёт, а упадок промышленности необходимо поведёт за собой бедствия в жизни самого работника» и тому подобное. Остановимся здесь и всмотримся в дело поближе. Разве патроны обладают научной эрудицией? Да откуда бы им и взять её? Каким образом, вы, оставаясь постоянно у ваших бюро, прикованные к своим большим и малым книгам, в которых вы записываете свои барыши, добытые трудом работника – каким образом вы думаете при этом ещё найти возможность приобрести научные познания? Чтобы обладать научными познаниями нужно постоянно заниматься наукой, нужно учиться; но вы ничего подобного не делаете, и потому наука могла прийти к вам разве только через откровение, а так как в настоящее время нет чудес, то мы с полным правом можем сказать, что патроны – монархи, бюрократы не могут обладать научными познаниями в большей степени, чем работники, потому что нельзя сделаться учёным, считая сантимы.

Но, наконец, существует ли наука, и кто ей обладает? Для того, чтобы рассуждать о науке, нужно уяснить прежде всего значение этого слова: наука значит знанием, всякое знание основывается на фактах, признанных опытом; путём обобщения этих фактов находят мировые законы и законы социального строя.

В настоящее время наукой называют и богословие, которое есть ничто иное, как заблуждение человеческого ума, которое не основывается ни на одном опыте, ни на одном исследовании; богословие хочет заставить верить, между тем как наука должна заставить знать. Политика или система государств, основанная на богословии, также называется наукой; политическая экономия, основывающаяся на двух предыдущих «науках» и пытающаяся защищать личную собственность, т.е. право сильного, в настоящее время также носит название науки. Юриспруденция со своим огромным запасом прав гражданских, уголовных, финансовых и т.п., основывается на богословии и опять-таки называется наукой. Вот те науки, которые изучают сыновья патронов в академиях с тем, чтобы после управлять народами, руководствуясь интересами капитала в то время, как их отцы, сидя за конторками, считают сантимы, представляющие собой капли пота и крови работника.

Эти науки необходимы патронам, потому что они составляют основу их существования; но именно поэтому работник их совершенно отвергает, так как науки эти освящают власть, т.е. эксплуатацию работника. Рядом с этой ложной наукой, вредной для работника, существует наука действительная: изучение законов природы, изучение небесных и земных тел, тел неодушевлённых и одушевлённых, включая человека и законы его общежития, а, следовательно, и политическую экономию. Вот что мы называем действительной наукой, необходимой для всякого человека. Большая часть этих сыновей буржуа, занимающихся наукой, большая часть тех, которые пользуются громким названием «людей науки», посвятили себя науками ложным: богословию, политической экономии и правоведению.

Незначительное меньшинство занимается настоящей наукой. Правда, эти последние пропагандируют иногда атеистические идеи, но тем не менее они те же буржуа, они работают, только в интересах буржуа против работника, – их невозможно отделить от патронов-монархов.

Не составляют ли патроны-монархи основу того, что называется государством, т.е. основу всех государств? Конечно да, потому что все государства исключительно представляют их собственные интересы. Вот почему мы хотим уничтожения государства. Кто требует уничтожения патронства, должен неизбежным образом требовать и уничтожения государства, всех государств. В вопросе о государстве слово ан-архия получает здесь более обширное значение; оно подразумевает отсутствие всякой власти, как деспотической, так и конституционной и республиканской. Да, и республика в её настоящей форме должна быть уничтожена; к тому же она в действительности не существует и никогда не существовала. Слово республика значит общее дело; в настоящее время мы видим только общества, преследующие интересы буржуа, интересы патронов-монархов. Эра республик начнётся только с наступления ан-архии. Тогда работник будет в состоянии приобретать те научные сведения, которые ему необходимы для достижения прогресса в мастерствах; между тем как теперь видна только рутина.

Человек живёт не для одной только работы, но главным образом для того, чтобы развивать все свои способности, что может произойти только при посредстве науки. Но для того, чтобы осталось время для занятия наукой, работник должен работать не более 5-6 часов в день. Следовательно, монархия патронства, т.е. государство должно быть уничтожено. До этого нечего мечтать о каком бы то ни было благосостоянии, о возможности приобрести действительные научные познания, необходимые для всякого человека.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

III. Отголоски Базельского Конгресса

(Progrès. 1869. № 21)

Réveil, парижский радикальный[29] журнал поместил в своём номере от 2 октября статью с подписью Мориса Гесс, предполагающую познакомить публику с тайной историей Базельского Конгресса. Вот в чём, по словам господина Гесс, заключается эта тайная история.

В Базеле была, говорит он, русская партия, во главе которой стоял Бакунин, и родственная ей прусская партия, главой которой был г. Швейцер. Эта русская партия работает в интересах панславизма. Бакунин льстил себя надеждой заставить Базельский Конгресс изменить принципы и направление Интернационала; но эти интриги были уничтожены на годичном собрании делегатов. Вот как! Это для нас положительная новость.

Что думают делегаты романской Швейцарии о панславистских происках, приписываемых им г. Гесс? Но это

Ещё не всё. Г. Гесс прибавляет к этой первой нелепости ещё другие, пересыпая их отвратительно-низкими инсинуациями:

«На предшествующих конгрессах Интернационала не существовало ещё русской партии. Только в продолжении последнего года попытка изменить организацию и принципы интернационала, и перенести Генеральный Совет из Лондона в Женеву, была сделана Бакуниным, русским патриотом, в искренности которого, как революционера мы не сомневаемся, но которые лелеет фантастические проекты настолько же сомнительные, как и те меры, которые он употребляет для их осуществления»

«…. Понятно, что русский патриот, допуская даже, что у него нет скрытой задней мысли подобной той, какую предполагают у вождя прусских коммунистов, отдаёт предпочтение энергичным мерам, ведущим роковым образом к социальной войне, которая дала бы возможность варварам севера возродить современную цивилизацию»

Мы предоставляем Бакунину ответить в самом Réveil – и мы знаем, что он это сделает, на клеветы, касающиеся его лично. Мы не понимаем, как журнал, редактируемый Делеклюзом, человеком несомненно честным, мог поместить подобные подлости; мы уверены, что Réveil, лучше познакомившись с делом, подвергнет все эти мерзости г. Гесс строгому суду.

Вернёмся к тому, что касается Интернационала. Рассмотрим сначала пресловутый проект перенесения Генерального Совета в Женеву. Кому из нас, я вас спрашиваю, социалисты романской Швейцарии, снилась когда-нибудь подобная вещь?

Итак, мы являемся таинственными конспираторами, управляемыми агентом русского правительства, интригующими против Лондонского Генерального Совета и тайно подкапывающимися, по выражению самого г. Гесс, под организацию Интернационала. Думали ли вы, борющиеся против привилегий буржуа, старающиеся создавать повсюду рабочие ассоциации и присоединять их к Интернационалу, борющиеся за Интернационал, преследуемые за Интернационал, думали ли вы, что вас выставят перед парижской публикой людьми, старающимися уничтожить Интернационал! Будем остерегаться, товарищи, этой адской тактики наших противников, которые стараются умертвить нас ядом подозрений и взаимного недоверия.

И кто этот г. Морис Гесс, умеющий так ловко лгать? Если бы это был отъявленный противник, мы не дали бы себе труда отвечать. Но он был делегатом на Базельском Конгрессе. Да, г. Гесс заседал на Конгрессе, в бюро Конгресса, в числе немецких секретарей; следовательно, он грешил не по неведению. Как объяснить себе безобразное нападение и нелепые обвинения, помещённые им в Réveil? Правда, нам известно, что Бакунин сильно оскорбил самолюбие г. Гесс, высказав ему своё мнение относительно одной его брошюры; но разве таким образом мстят за литературную критику?

* * *

В этой же статьей г. Гесс делит базельских делегатов на два лагеря: русских коммунистов и коллективистов Интернационала. Мы не знаем, наверное, кого он подразумевает под последним названием; но под названием русских коммунистов он очевидно понимает тех, которые голосовали также, как Бакунин, т.е. бельгийцев, часть немцев, большую часть французов, затем швейцарцев, итальянцев и испанцев. Между коллективистами Интернационала и русскими коммунистами, т.е. между г. Гесс и нами, по его собственным словам, «такое же огромное различие, какое существует между цивилизацией и варварством, между свободой и деспотизмом, между гражданами, осуждающими всякого рода насилие и рабами, привыкшими к проявлению грубой силы»

«Коллективисты Интернационала, прибавляет г. Гесс, думают, что политическая революция и радикальная демократия должны предшествовать революции и демократии социальной»

Во всей болтовне, как и во всяких подобных двусмысленностях, ясно только одно: это признание, сделанное в последних строках. Г. Гесс, не считавший нужным на Базельском Конгрессе ясно и откровенно высказать свои принципы, теперь обнаруживает свою заветную мысль: он желал бы, подобно всем радикалам, эксплуатировать социализм в интересах буржуазной политики.

Мы отлично понимаем эти толки о политической революции, которая должна предшествовать социальной революции. Так обыкновенно рассуждают те люди, которые проповедают эти вещи, стараются совратить интернационал с его истинного пути; что касается до нас, мы держимся первоначальной программы нашей великой ассоциации, и никогда не присоединимся к какому-либо политическому движению, которое не имело бы непосредственной и прямой целью полное освобождение рабочих.

После многочисленных статей, в которых мы указали принципы исповедуемого нами социализма, бесполезно заявлять, что, несмотря на смешные утверждения г. Гесс, мы ни коммунисты, ни русские, что варварство и деспотизм представляют именно то, что мы хотим уничтожить, что мы защищаем дело цивилизации и свободы; наконец, что мы создали термин коллективисты, противопоставляя его слову коммунисты, и что, следовательно, имя коллективистов Интернационала относится преимущественно к нам.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

IV. Письмо к гражданину Мюра, делегату парижских механиков на базельском конгрессе

(Ст. Дж. Гильома. Progrès. 1870. № 1.)

Любезный Мюра!

Я с интересом прочёл отчёт о прениях Базельского Конгресса, который вы только что напечатали. Вы особенно сильно напираете на голосование, касающуюся коллективной собственности, и подробно воспроизводите те доводы, которыми вы уже пользовались в Базеле, оспаривая этот вопрос. Я, со своей стороны, очень благодарен вам за то, что вы доставили мне случай ещё раз подтвердить то, что я замечал уже не раз, а именно: что между противниками коллективной собственности, – одни, защищая абсолютный индивидуализм, как экономисты, приходят прямо к абсурду, тогда как другие, подобно вам, называющие себя социалистами, желающие равенства и справедливости, запутываются при своих стараниях поддержать идею индивидуальной собственности в самых вопиющих противоречиях.

Остановимся сначала на первом пункте, и рассмотрим принципы индивидуализма и его последствия.

Этот принцип вы сами формулируете следующим образом:

«Общество, составленное из личностей, не может иметь права лишать собственности своих членов»; я разовью эту мысль, прибавив следующее: «Свобода всякого человека должна быть абсолютная; он вполне должен пользоваться своими естественными правами, и никто другой не смеет посягнуть на них. Так как общество есть совокупность личностей, то ясно что тысяча, сто тысяч этих личностей, сгруппировавшихся в общество, не могут пользоваться новыми правами, благодаря одному факту этой группировки; а так как каждый из них, взятый отдельно, не имеет права посягать на свободу и собственность своего ближнего, то их совокупность, называемая обществом, конечно точно также не имеет на это права. Таким образом, возникает абсолютная неприкосновенность личного права и отрицание социального права»

Вот, мне кажется, ясно и точно изложенный принцип индивидуализма. На этом принципе основываются экономисты, чтобы гарантировать свободу капиталиста-собственника, против тирании тех, кто ничего не имеет. Допустим, что это так; но будем, по крайней мере, последовательны. Если личность есть всё, а общество ничего, если права общества не превышают прав частных лиц, то каким же образом экономисты оправдывают существование настоящих государств? По какому праву государство, общество взимает налоги, проводит дороги, обирая частных лиц, требует, чтобы эти последние приносили в жертву даже жизнь для общей защиты? Скажу более, по какому праву общество осмеливается препятствовать некоторым лицам удовлетворять их склонностям к разбойничеству и убийству?

Есть экономисты, которые стараются быть последовательными; правда, что ни один из них не доводит своей последовательности до конца, некоторые заставляют их поколебаться в своей последовательности, но они, по крайней мере, допускают часть того, что вытекает из признаваемых ими принципов: они не признают за обществом права заниматься воспитанием детей или лишить собственности гражданина без его согласия и т.п.

Особенно замечательно при этом то, что, разглагольствуя и крича о правах личности, требуя для собственника права пользоваться и злоупотреблять своей собственностью, назначать своим работникам произвольную плату, давать взаймы деньги или отдавать в наймы дом на каких угодно условиях, наконец, давая им право неограниченной эксплуатации, те же экономисты, достойные ученики Мальтуса, отрицают право пролетария на труд, право на жизнь!

Не смотря на всю смелось, с которой эти господа идут по пути абсурда, в известный момент они принуждены остановиться. Поэтому ни один из самых ярых индивидуалистов не решается быть абсолютно последовательным до конца. Закон солидарности с такой силой даёт себя чувствовать всякому человеку, что оказывает своё влияние даже на людей наиболее ослеплённых; признавать же существование этой солидарности, значит признавать социальное право. И если вы признаете за обществом право при каких бы то ни было обстоятельствах вмешаться в дела какой-нибудь личности и говорить ей: «Остановись! То-то и то-то вредно для твоих собратьев; ты желал бы настаивать на своём, опираясь на личную свободу; я же останавливаю тебя во имя общей свободы»; если вы допускаете законность такого вмешательства, когда дело идёт, например, о сохранении жизни граждан, то как же вы будете отрицать его там, где дело касается гарантии общего благосостояния, образования, труда, свободы? И кому, как ни целому обществу, судить о степени благотворности такого вмешательства?

Нет необходимости останавливать его долее на опасных и ложных сторонах теории индивидуализма, проводимой с полной верой и последовательностью и указывать на то, сколько лицемерия кроется в той же самой теории, проповедуемой буржуазными экономистами. Вы социалист, любезный Мюра; вы не имеете ничего общего с людьми, поддерживающими эксплуатацию; вы хотите равенства! Но вы, подобно экономистам, принимаете за исходную точку абсолютное право личности. Посмотрим, удастся ли вам, взяв за основание этот принцип доказать необходимость равноправного социализма. Прежде всего обращу ваше внимание на то, что вы отказываетесь от имени индивидуалиста, и применяете к себе прудоновский термин мютюэлиста. Далее, горячо защищая права личности, вы признаёте за обществом известные права, называемые вами правами гарантии. Такая теория, по крайней мере, ясно выражена в мотивировке тех резолюций, которые были предложены вам в Базеле вместе с Толеном, Ланглуа и другими. Я приведу только первые два пункта этой мотивировки:

«Принимая во внимание, что коллективность не может иметь прав, посягающих на естественные права составляющих её личностей»

«Что, следовательно, коллективные права могут иметь только значение прав взаимной гарантии, которые бы обеспечивали для каждого свободное развитие способностей…»

Я соглашусь с этими принципами, если строго определять то, что называют естественными правами человека. Если вы мне скажете, что права эти заключаются главным образом в праве жить трудом и в праве свободно развивать все свои способности; что, напротив, сосредоточивание и капиталов в руках единичных лиц никак не может считаться естественным правом; если вы согласитесь с нами, что это есть привилегия и эксплуатация; если таков основной смысл ваших рассуждений, то мы с вами совершенно согласны. Мы согласны, говорю я, потому что только что изложенные мной принципы не что иное, как принципы коллективизма.

Из ваших собственных слов я вывожу заключение, что вы, может быть сами того не подозревая, совершенно согласны с нами. В самом деле, от вопроса о собственности, вы переходите к вопросу об обществах сопротивления; объяснив те принципы, которые должны служить основанием при их образовании и федерации, пишите следующие строки, с которыми, не задумываясь, согласится каждый коллективист.

«Не трудно понять, что при подобной организации общества сопротивления превратились бы скоро в общества свободных производителей, полноправных собственников орудий труда, а следовательно и продуктов, обмена которых они бы сумели гарантировать; такое превращение могло бы произойти во-первых так, что рабочие потребовали бы от настоящих владельцев часть дохода от их предприятий, т.е. прямого и личного участия в них или же выкупили бы путём займа все орудия труда; во-вторых, если бы этот способ оказался невозможным, рабочие могли бы просто лишить капиталистов собственности»

Как, любезный Мюра, вы хотите, чтобы орудия составляли собственность не отдельных капиталистов, а ассоциаций производителей! Вы доходите до того, что предлагаете просто лишить капиталистов собственности. Это вы называете абсолютными правами личности? Вот каким образом вы думаете охранить несчастных собственников от грабежа. Страшная ирония! вы называете себя мютюэлистом, с негодованием отвергаете коллективную собственность, в сущности признавая её и отвергая только название.

Позвольте же мне протянуть вам руку, от имени моих друзей, в знак полного и братского единомыслия; вы, также как и мы, хотите коллективной собственности; мы в свою очередь не менее вас восстаём против самовластного коммунизма, и во всяком случае не заслуживаем упрёков, делаемых вами коммунистам и коллективистам – которых вы очевидно смешиваете, применяя к тем и другим одинаковые порицания. Заметив мимоходом, что ваши слова приложимы к авторитарным системам, а никак не к теории коллективизма, последнее слово которого есть анархия, я с удовольствием привожу, чтобы закончить это письмо, те строки, в которых вы выставляете цель, которой должен задаться действительный социалист:

«Самый сильный упрёк, который я делаю всем комбинациям коммунистов и коллективистов, состоит в том, что они совершенно абстрагируются от человека, его натуры, его темперамента, его тенденций, его прав; это значит, что человек должен будет им подчиниться; между тем как, напротив, я думаю, что он явится главным разрушителем этих комбинаций, как бы они ни были замысловаты и как бы ни казались справедливыми. Ход прогресса именно таков, что эти комбинации будут отрываться и быстро сменяться одна другой. Думать о возможности создать общество, где всё будет предвидено заранее, значит просто тратить попусту время, и мне кажется, что будет лучше, если мы направим все наши усилия на те стороны, которые как нам показал ежедневный опыт, составляют препятствия в стремлении человечества к равноправности, если мы уничтожим эти препятствия, предоставляя человеку самую широкую инициативу и свободу действий»

В самом деле, время утопического и метафизического социализма прошло. Системы кабинетных мечтателей уступили место положительному и экспериментальному социализму, опирающемуся на факты, возводящему свои принципы строго и добросовестно проверенные, на высоту научных истин, и олицетворяющий собой не что иное, как интеллигенцию народа, подтверждающую естественные законы человеческих обществ.

Примите, любезный Мюра, мой братский привет.


Джеймс Гильом.

Невшатель. 30 декабря 1869.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

V. Прямое законодательство и Анархия

(Речь С. Де Папа. Progrès. 1870. № 7.)

Демократия – это управление всех и каждого; закон, следовательно, при этом в одно и тоже время выражение индивидуальной идеи и идеи коллективной. Она основана на том принципе, что каждый обязан повиноваться только тому закону, который он сам признал.

Но, смотря по тому насколько она осуществляет эти принципы, демократия может проявиться в различных степенях. Рассмотрим различные формы управления, прикрывавшиеся гуманностью. Мы будем судить о их относительном значении по той степени в какой проявляются в ней демократические принципы, т.е. смотря потому приближаются они или удаляются от нашей формулы: каждый должен повиноваться только тому закону, который он сам признал. Эта формула будет служить мерилом, которое мы будем прилагать к правительствам прошлого, настоящего и будущего. Горе тем из них, которые не подойдут под эту мерку, потому что настанет день, когда народ осудит их неминуемо за их преступления против свободы и равенства.

Можно следующим образом классифицировать различные формы правления, следуя логическому и историческому порядку:

Абсолютная монархия,

Конституционная и представительная монархия,

Республика с президентской властью и представительная с всеобщей подачей голосов или без неё,

Республиканское управление в форме собрания, выбранного при всеобщей подаче голосов,

Прямое законодательство,
Ан-архия.

Удовлетворяет ли нашим принципам прямое законодательство? Подчиняется ли при этой форме каждый только тому закону, на который он сам был согласен? Вполне признавая, что никакая другая форма не подходит так близко к осуществлению этого принципа, я всё-таки не задумываюсь отвечу: нет.

Кто издаёт законы при существовании прямого законодательства? – большинство. А что составляет силу большинства? – число. Владычество числа во всяком случае тождественно с владычеством силы. Справедливость, разум, наука – одни должны бы были руководить человеком; власть же всегда основывается на слепой вере, на грубой силе, на праве старшинства, на наследстве, на избирательном цензе или на числе. Что же во всём этом – в вере или силе, в наследстве или числе, что в них справедливого, рационального, научного. Что такое число? Какое нравственное значение представляет оно, которое давало бы ему право на наше уважение? Разве истина не может находится на стороне меньшинства. Разве это не доказывается ежедневными фактами?

Во всяком случае закон есть только выражение большинства, и меньшинство, следовательно, принуждено подчинятся закону, на которое оно не давало своего согласия – это противно нашему принципу.

Следовательно, прямое законодательство не есть ещё последнее слово демократии, правление каждого и всех, потому что оно в действительности не что иное, как правление большинства. При других упомянутых нами системах, меньшинство управляет большинством; здесь же, наоборот, большинство управляет меньшинством. Нет, это не истинное правление каждого и всех! Идеалом демократии может быть только ан-архия; ан-архия не в смысле, указываемом самим этимологическим составом этого слова (отрицательная частица ἀν и αρχία, командование, авторитет, власть, управление). Ан-архия, следовательно, есть отсутствие всякого правления, всякой власти. Да, мы убеждены, что всё более и более энергичные стремления человека к свободе и равенству должны привести нас, наконец, к анархии. Да, настанет время, когда мы придём к анархии, в силу демократического принципа, в силу логики и рокового хода истории.

Человечество, начав с абсолютной монархии, как с первоначальной и самой выразительной формы правления, и проходя стадии конституционной монархии, президентской власти, правления общим собранием прямого законодательства, последовательно направляется к представляющей окончательную и высшую форму свободы. Такова судьба человечества, таковы присущие ему революционные стремления.

Что такое революция? Не есть ли это постоянное уменьшение власти в пользу свободы, прогрессивное уничтожение могущества в пользу освобождения личностей? А что такое конституция, президенство, парламентаризм, всеобщая подача голосов, как не этапы революции, этой вечной страницы. И что такое, наконец, это пресловутое прямое законодательство, как не мост, перекинутый через пропасть, отдаляющий правительственную систему от анархии, старое правительственное и политическое общество от нового промышленного и экономического мира?

Не подлежит никакому сомнению тот исторический факт, что свобода растёт по мере уменьшения правительственной власти и наоборот. Возрастание власти находится в обратном отношении к возрастанию свободы; следовательно, чтобы возвести свободу на высшую степень, (а это именно и составляет предмет стремления демократии) нужно низвести правительство до нуля. Анархия, мечта всех, стремящихся к свободе, идол истинных революционеров! Долго люди осыпали тебя клеветами и недостойными оскорблениями; в своём ослеплении, они смешивали тебя с беспорядком и хаосом, между тем как, напротив, правительство, твой непримиримый враг, есть только результат социального беспорядка, экономического хаоса, точно также, как ты будешь результатом порядка, гармонии, равновесия, справедливости. Но пророки уже увидели тебя сквозь покров, скрывающий будущее и объявили тебя идеалом демократии, надеждой свободы, высшей целью Революции, царицей будущего, обетованной землёй возродившегося человечества!.. За тебя пали эбертисты в 1793; они не думали, что твой час ещё не пробил. Сколько мыслителей нашего времени предчувствовали твоё появление и сошли в могилу, приветствуя тебя, как патриархи приветствовали искупителя! Да придёт твоё царство, Анархия!

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

VI. Церковь и Революция

(Из речи де Папа. Progrès. 1870. № 9.)

Итак, пролетарии, нужно уничтожить три вещи: бога, власть и собственность; в замене их нужно установить только одно: справедливость. Как первые апостолы христианства, простые рыбаки Иудеи, обходили все страны, говоря народу: «вот Евангелие, вот радостная весть о вашем освобождении из-под тройного ига сатаны, мирской суеты и плоти! Милосердие и Братство!» – так мы, простые сельские и фабричные рабочие взываем к тем, которые работают и страдают «вот ваше новое Евангелие, вот радостная весть вашего освобождения из-под тройного ига: религии, правительства и капитала! Свобода, Равенство!». Они проповедовали закон любви; мы предпочитаем закон справедливости. Между любовью и справедливостью нет ничего общего. Тот закон, который они проповедовали был ниспослан свыше, самим богом, как они говорили; источник нашего закона в самой совести человека.

Евангелие христианства сильно взволновало мир.

Но что сделало оно в конце концов для улучшения социальных условий народа? Нам говорят, что оно уничтожило рабство! Как будто бы современные пролетарии не те же рабы, какими были средневековые! Не звучит ли глубокая правда в этом припеве одной народной песни: бедность – это рабство!

Христианское Евангелие гласило людям: «Вы братья, потому что вы дети одного отца. Любите друг друга». Оно также говорило: скорее канат пройдёт в ушко иглы, чем богатый в царство небесное, и в то же самое время признавало права царей и узурпацию богатых и сильных мира сего; проповедовало покорность цезарю и смирение в бедности, и освящало власть правительства и капитала.

Именем Христа священники всевозможных сект и вообще люди суеверия и обскурантизма[30] дурачат до сих пор миллионы людей… Нет, Евангелие христианства не есть спасение.

Я отлично знаю, что большая часть социалистов 1848 года смотрела на социализм и евангельское христианство, как на две вещи совершенно тождественные, и что в их глазах социальная идеи была дочерью идеи христианской, а социальное учение – последним словом нового завета. К счастью, тот мистический, религиозный и братский социализм, представителями которого были Лемене, Бюше, Пьер Леру, в среде работников уступает место положительному, научному и равноправному социализму Прудона.

Я также хорошо знаю, что верующие католики, называющие себя демократами и даже социалистами, поддерживают до сих пор мнение о совершенном согласии, существующим, по их мнению, между евангельской идеей и идеей демократической, между христианством и социализмом.

Это доказывает полное непонимание духа христианства и духа современного социализма.

Чему учит христианство? Оно учит отрешению от земных благ в виду благ небесных; оно отдаёт преимущество неизвестному перед известным, надежде перед фактом; оно учит жертвовать материей для духа, изнурять плоть и заглушать голос самых естественных и законных страстей.

А чему учит социализм? Он учит умению пользоваться земными благами и их справедливому, равному распределению между всеми; он отдаёт преимущество известному перед неизвестным, существенному и реальному перед фиктивным и воображаемым; он не жертвует ни плотью для духа, ни духом для плоти; он требует для каждого человека полного развития интеллектуальных и нравственных способностей, и полного и совершенного удовлетворения материальных нужд.

Что побудило первых христиан к общинной жизни? – желание осуществить заповедь Христа – добровольную нищету. Богатые отрешались от имущества не столько для того, чтобы дать возможность другим пользоваться им, сколько из боязни, чтобы оно не послужило препятствием для вечного спасения.

А что в настоящее время побуждает рабочих к мютюэлизму (взаимной помощи), к ассоциации? – желание достигнуть благосостояния, соединяя свои силы для подавления паразитизма, избегнуть двойного расхода и растраты продуктов, произвести возможно большую сумму богатств, равномерно распределить эти богатства между всеми производителями и, наконец, увеличить сумму наслаждений.

Нам замечают, что христианская община осуществила равенство людей и условий – цель, которую преследует в настоящее время социализм. Мы ответим на это: нет. Христианская община никогда не осуществляла равенства людей, потому что эта община была иерархическая; а там, где существует иерархия, существуют высшие и низшие, а, следовательно, нет равноправных. Что же касается до условий, то христианская община могла осуществить только равенство в нищете. Мы, социалисты, хотим равенства в богатстве.

Одним словом, христианство зародилось в ненависти к богатству и земным благам, между тем как современный социализм, напротив, порождён любовью к богатству и земным благам. Как бы ни смотрели на это многие социалисты и христиане, несомненно, что нет никакой родственной связи между христианской идеей и идеей социальной, между евангельским братством и равноправной справедливостью, между милосердием и взаимными обязанностями, между религиозной общинной и промышленной ассоциацией, между молитвой и трудом, между богословием и социально-экономической наукой, между церковью и революцией.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

VII. Государство

(Ст. Дж. Гильома. Progrès. 1870. № 11.)

С тех пор как социализм снова утвердился в мире, политическая демократия поняла, что ей оставалось только одно – присоединиться к социализму; иначе она была бы осуждена на верную смерть; а потому с этого времени она формулировала своё отношение к социализму следующим образом: «политический вопрос тесно связан с социальным, и один не может быть решён без другого». Мы же, напротив, говорим: «для того, чтобы решить социальный вопрос, мы должны совершенно отрешиться от вопроса политического».

Мы постараемся доказать в этой статье истину этого положения.

Для того, чтобы доказать необходимость какого-либо политического порядка обыкновенно аргументируют следующим образом: в интересах обеспечения свободы и прав каждого необходимы гарантии всеобщего порядка, осуществимые только в форме власти, обязанной разрешать разногласия, возникающие между гражданами и защищать права отдельных граждан или всего народа в том случае, если они подвергнуться опасности со стороны ли государя или со стороны известной доли граждан.

Так как хранить свободу и право каждого дело государства, центральной власти, что, следовательно, и право определять их должно принадлежать ему или тем, кто его представляет. Демократы, политики! до тех пор, пока вы будете поддерживать государство, правительство, вы будете содействовать абсолютизму; вы боретесь против монархии за то, чтобы она предоставила определение права и свободы одному лицу, теперь же вы предоставляете ту же власть массе, большинству или меньшинству; но в состоянии ли какая бы то ни было верховная власть, даже понимаемая в республиканском смысле, знать нужды, стремления и желания каждого из своих членов лучше, чем один избранник? Источник права находится в природе, и оно должно быть определено единственно при помощи науки, а никак не по произволу какой бы то ни было власти. Но, возразят на это, существует право личное и право общественное; если и будут определены наукой характер и значение каждого из них, так ведь, кроме того, необходимо обозначить общественное право против нападений со стороны личных прав, и наоборот.

Что же будет гарантией?

Верховная власть народа, отвечают демократы-политики! Но кто может поручиться, что народ не ошибётся? что он, почувствовав свою неспособность регулировать отношения каждого гражданина к обществу и наоборот, не возложит эту обязанность на выбранных, и что эти последние не воспользуются врученной им властью для приобретения и обеспечения личных привилегий; (укажем мимоходом на это первое противоречие в приложении демократического принципа в политике; коль скоро народ передаст управление своими делами выборным, он тем самым отказывается от верховной власти, от своего права); или же, если народ почувствует себя в силах устанавливать взаимные отношения граждан и отношения их к государству, но если притом нет единодушия, невозможного ввиду разнообразия интересов, то при так называемой народной санкции принятия конституции и законов (этими терминами обыкновенно обозначают совокупность обязанностей и прав граждан) образуется большинство; а разве большинство, подчиняя своей воле меньшинство, не нарушает тем самым естественного права; а между тем, создавая такой общественный договор, думают гарантировать естественные права всех; так, по крайней мере, вот уже восемьдесят лет утверждает демократия. Как выйти из этого затруднения? Невозможно же требовать от большинства, чтобы оно жертвовало своими интересами интересам меньшинства? Так как мы хотим, чтобы права всех были обеспечены, то мы призываем общество к Революции.

Очертим возможно резче идею права:

Человек по своему рождению и праву на существование должен пользоваться достаточной свободой, способствующей полному развитию всех его способностей, приобретению, посредством приложения этих способностей, возможности пользоваться всеми нравственными и материальными наслаждениями, необходимыми для поддержания и полного развития его существования. Что действительно нужно для одного человека, то требуется и для всех. Так как в абсолютно индивидуальном обществе полное удовлетворение нравственных и материальных нужд может установиться только в ущерб слабым и посредством уничтожения прав известного числа личностей, то необходимо уравновесить личные права, установив право общественное. Эта необходимость вытекает не из воли человека; это просто результат естественного закона, необходимое дополнение свободы, выражающееся в солидарности. При одной свободе человек ничто иное, как живой автомат; без солидарности, человечество есть сборище воров и разбойников.

Каким образом развиваются люди, и в состоянии ли они сами удовлетворить свои нравственные и материальные нужды?

При рассмотрении этих вопросов должна выясниться для нас мысль, что единственное рациональное основание всякого социального организма заключается в организации экономических сил.

Человек поддерживает свой организм потреблением предметов, необходимых для удовлетворения различных его потребностей; чтобы добывать эти предметы нужно производить; таким образом, труд, создающий продукты, является главной основой человеческого существования. По мере того, как человечество идёт вперёд, количество нужд увеличивается; научные открытия облегчают производство; как прямое следствие этого является введение машин и большее разделение труда; с этого времени человек, живущий при условиях того общественного строя, который был выработан цивилизацией, не в состоянии произвести сам всё то, что ему нужно; он может только исполнять одну какую-либо функцию в общем производстве; отсюда вытекает необходимость организовать обмен таким образом, чтобы все люди могли обменивать свои продукты на продукты соответственной ценности. Таким образом естественными основами общественных отношений между людьми являются: производство и обмен. Кто компетентен в установлении этих отношений? Каждый производитель. Каким образом они устанавливаются? Путём договора. Прежде чем мы приступим к рассмотрению этих двух положений, мы должны сказать несколько слов о происхождении правительств. Мы уже видели каково оно в принципе, посмотрим каким путём оно было выработано историей.

Мы видели, что основа естественного права заключается в применении наших способностей к производству предметов, необходимых для нашего потребления; все мы знаем, что между людьми искони существуют физиологические неравенства, что человеческое развитие шло путём постоянного прогресса, основанного на опытах, по необходимости приобретаемых человечеством, которое исключительно руководствуется своими нуждами. Первоначальное невежество очевидно мешало возникновению мысли организовать с самого начала экономические силы; следствием этого недостатка организации было появление социального неравенства и узурпации естественных сил в пользу меньшинства. Если мы обратим внимание на те животные, воинственные инстинкты, которые обнаруживаются в жизни диких народов и вспомним, что современный цивилизованный мир также пережил эту стадию дикого состояния; если мы обратим внимание на необходимо существовавшие первоначально невежество и неравенство, мы принуждены будем согласиться, что все эти причины содействовали такой личной узурпации экономических сил и выработали, начиная с самых отдалённых времён, всё то зло, от которого в настоящее время наше прозревшее общество пытается освободиться.

Вследствие нарушения естественного равновесия, антагонизм между отдельными лицами сделался основанием общественной экономии, война между людьми – социальным законом. Совершенно естественно, что предводители, победители, тираны, деспоты, думали только о сохранении и упрочении своих привилегий; касты, исключительно пользовавшиеся социальными богатствами, захватили правительственную власть, стали повелевать, издавать законы, гарантирующие их привилегии, собственность, организовали вооружённую силу, с тем чтобы держать народ в повиновении, прикрываясь волей богов, чтобы таким образом облечь все свои злодеяния мистической, сверхъестественной санкцией. Таков порядок вещей, который до сих пор управлял миром; от нас требуют, чтобы мы его уважали, усовершенствовали и применяли к настоящим нуждам.

Источник всякого правительства кроется в экономической анархии; водворим экономический порядок, и нам не нужно будет никакого правительства; политический вопрос падёт сам собой.

Мы видели, что социальные отношения основаны на производстве и обмене; следовательно, и регулирование этих отношений должно быть предоставлено производителям и посредникам обмена.

Каждое правительство, хотя бы оно было самое демократическое, представляет или всю совокупность народа или большинство его; спрашивается, каким образом государство, основанное на таких началах, будет решать договор между часовщиком или, например, между этит последними и земледельцами. Политическое государство никогда не будет в состоянии знать действительные нужды всех ремесленников; их дело установить естественные отношения и группироваться, смотря по потребностям каждой специальности. Что же остаётся на долю государства? Издавать законы, в которых нет никакой надобности, так как всё основано на свободном, полюбовном договоре; угнетать личную свободу вместо того, чтобы предоставить ей самое широкое развитие на прочной почве солидарности.

Из всего этого вывод таков: основной принцип правительства заключается в стремлении заменить свободу каким бы то ни было авторитетом.

Его историческое развитие шло путём насильственной поддержки привилегий собственников. Его образ действий характеризовался всегда владычеством закона, вместо свободного договора.

Цель его всегда была и есть учреждение официального порядка, который бы мог противодействовать естественным следствием экономической анархии.

В основании всего этого лежит деспотизм, эксплуатация, безнравственность. Вот почему нашей целью не может быть политическое государство.

Рассмотрим теперь политические реформы по отношению к их влиянию на социальное освобождение пролетариата. Не лишним будет здесь заметить, для уяснения дела, что обыкновенно люди, советующие рабочим идти путём политической агитации, суть люди, живущие рентой, которой они пользуются, благодаря покровительству власти. Выслушаем их «аргументы»: порядок прежде всего, говорят они и в то де время усердно заботятся о сохранении самого возмутительного беспорядка, в том, что должно бы было быть организованным, предполагая возможным вознаградить этот недостаток экономического порядка правительственным авторитетом. Понятно, что если раз установлен таким путём порядок, он должен быть поддерживаем денежными средствами – это главное; каждый хороший гражданин должен подлежать подати; затем следует нравственная обязанность: каждый хороший гражданин должен заниматься общественными делами, обсуждать законы и т.д.; каждый хороший гражданин должен быть солдатом, чтобы в случае нарушения порядка от внешних или внутренних причин, содействовать его восстановлению или защищать его. Таким образом окажется на деле, что каждый работник будет содействовать власти, которая его давит.

До сих пор постоянно говорили работникам: вы невежественны, чтобы управлять общественными делами; предоставьте эту заботу адвокатам, учёным, ораторам; они это исполнят лучше вас. В настоящее время, когда возник социальный вопрос, эти советы приняли другой вид. Теперь эти господа говорят: Рабочие, выбирайте своих представителей в учреждения законодательной и исполнительной власти, требуйте законов в свою пользу, прогрессивного налога, бесплатного образования и т.д. Бесплатное образование, какая насмешка! Если я непосредственно не плачу за ребёнка, посылая его в общественную школу, то разве я не плачу вместо того подати, которыми оплачивается учитель? Прогрессивный налог на капитал и т.д.! Разве в конце концов не оплачивается всё трудом? Ясно, что всякий патрон платя, например, 1000 франков налога, берёт их из барыша, приносимого ему трудом работника. Вы хотите, чтобы мы требовали законов в нашу пользу? Но относительно чего? Относительно ассоциаций? Для того, чтобы организовать их, законов не надо. Относительно взаимных договоров? Земледельцы и часовщики, например, сами и только сами компетентны для определения основ, связывающего их договора. Законов для возвращения земли в коллективную собственность, для уничтожения прав наследства? Вообразите себе положение наших государственных советов в виду таких вопросов! Нет, рабочие, взглянем прямо на политический вопрос; всякое правительство неизбежно должно покровительствовать существующему порядку; каждый гражданин, принимающий на себя обязанность народного представителя, тем самым обязуется содействовать сохранению, укреплению и развитию существующих учреждений. Пытаясь осуществить на практике социальные принципы, путём политических реформ, работники только содействовали бы оживлению этого общества, которое находится в предсмертной агонии и которому нужно дать скорее умереть от истощения.

Работники, во имя правоты нашего дела, откажемся отныне от всякой политической деятельности!

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

VIII. Война

(Liberté. 1868. № 18)

Для девятнадцатого века существуют только два способа разрешения социальной задачи, которые определяются двумя существующими методами: политикой беспощадных реакций, которая верит в возможность идеального общественного строя по самому простому и первобытному плану абсолютизма; или же – политикой революций, энергично преследующей идеал совершенной перестройки общественного порядка в исключительную пользу рабочих масс.

Последний политический метод признаёт, что рабочая масса всегда была способна управляться сама собой и пользоваться всеми своими правами. Обе эти политические системы одинаково убеждены в возможности достигнуть прочной организации общества, каждая, конечно, по своему плану.

Да, одно из двух: или человеческое общество должно раз и на всегда остаться верно́ своим первоначальным принципам, и тогда приходится заняться снова скучнейшей работой. Приходится распутывать все узлы традиций человечества; приходится восстановить бога на небесах, в нём одном отыскать начало всех начал и следовательно, источник всего; избрать одного человека из каждой нации; около него создать особенную касту людей, вечных представителей исполнительной власти, ему же даровать для вечного наследственного пользования принцип абсолютизма, который в этой организации составляет живой источник всеобщей жизни. Таким образом, абсолютный авторитет наверху этой громадной лестницы нечувствительным образом будет передаваться импульсом жизни на самую последнюю ступень, и самый последний член многомиллионного человечества всегда будет поддерживаться на своём жизненном пути целесообразностью громадной машины; он почувствует себя одной из спиц этой самой машины.

Другой метод учит человека искать в самом себе начало и конец своего авторитета, быть во всю свою жизнь обязанным только себе. Он сам обязан будет поддерживать общественный порядок, от его справедливости и от его ума будет зависеть распределение как материальных, так и нравственных благ мирских. Все нами самими и между нами только; мы все равны и одинаково должны все работать на пользу общественного блага; долой правителей и господ, каждая отдельная функция общественной жизни будет выполняться отдельной личностью на общую пользу всех. Человечество не может решиться отдать всю свою социальную роль кому-либо одному; этим самым оно парализовало бы взаимодействие своих сил.

Первая система проповедует терпение, её орудия террор и насилие; ей необходима религия, потому что необходима слепая вера массы, которая терпеливо должна видеть в своих собственных страданиях проявление «кары божьей».

Вторая система проповедует всеобщую свободу, любовь и справедливость. По её глубочайшему убеждению, большинство человеческих страданий зависит от нынешнего порядка вещей, и что хорошо организованный труд человечества способен уничтожит большую часть этих страданий. По её убеждению, каждый член общества имеет полное право во всякое время требовать полного отчёта у всех. Пока существует громадный класс людей, обречённых на нищету и страдания, до тех пор нельзя признавать существующий порядок вещей удовлетворительным.

Первая система создала идеальный мир милости и типом его взяла королевские дворцы.

Вторая система желает создания мира разума, и типом его берёт мастерскую.

Всё, что находится между этими двумя взглядами, бессильно и лишено значения. Вот уже 80 лет, как многие желают отыскать средний путь, который бы примирил две упомянутые нами крайности; но из этого ничего не вышло, да и не могло выйти. Вера в абсолютизм исчезла совершенно, а свобода лишилась всех своих гарантий.

Древний мир вооружается. Церковь, армия, государственная централизация, эти различные элементы теснятся вокруг своего естественного знамени, независимости церкви, нравственного представителя старого порядка вещей. При помощи этого знамени они надеются победить революцию; на этой почве древний мир чувствует себя сильным и непобедимым.

У революции также есть своя собственная область, в которой она смело могла бы потягаться с церковью и государством и в которой последние совершенно не компетентны и бессильны. Область эта – рабочий вопрос. Зачем же революция напала на Рим, когда Рим по идеям и поступкам к миру, ныне ей совершенно чужд? Зачем же помешала она старым правительствам управляться в их собственной сфере по их усмотрению, и не довольствовалась постановкой вечного единственного вопроса об распределении труда и богатства, а стала требовать от старого мира отчёта не в его идеалах, а за его тунеядство, не в его философии, а за поглощение всех сил народа не многими избранными? Зачем революция вместо того, чтобы завлечь древний мир в свою собственную область, согласилась дать битву на старой почве, где счастье и сила решают судьбу самых решительных борцов?

Ныне должно решиться всё: император Наполеон объявляет, что он идёт на встречу всемирной революции и революция не отступила. Итак, будь что будет, лишь бы битва была обширна и достигла великих принципов, за которые она ведётся. Это – столкновение двух миров и как бы они не столкнулись, толчок будет ужасен и один из них разлетится в дребезги.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

IX. XX годовщина июньских дней

(Liberté. 1868. № 52)

Мы не намерены возбуждать ненависть; к чести человечества, ужасы июньских дней теперь кажутся невероятными даже буржуазии, которая их совершила; однако же, кто осмелится утверждать, что сцены такого рода не возобновятся под влиянием подобных же обстоятельств? Единственный способ избегнуть их повторения – это постараться извлечь из этих ужасных воспоминаний не мщение, а поучение.

Грустно сказать, но нужно признаться, что человечество, не смотря на опыт стольких веков, не выработало ещё рационального метода постепенного развития; оно до сих пор идёт путём революций, с неизбежным спутником их – реакцией.

Откуда происходит этот недостаток уверенности и твёрдого, постепенного стремления вперёд? Это происходит от нашего воспитания, чисто политического, неразрывно связанного с идеей правительства, воспитания, которое так же старо, как и начало самого общества. Подчинённые так долго провидению и произволу мы привыкли полагаться на них во всех наших нуждах и заботах.

Мы противопоставляем политическим реакциям – политические революции; религиозным предрассудкам – религиозные идеи в иной форме.

Когда же, наконец, научимся мы обращаться к принципам? Когда же восстанем мы против правительственного деспотизма во имя действительных законов общества, против религии во имя науки?

Революция 1848 года, не смотря на свои социалистические стремления, была в конце концов правительственной революцией, простой переменой династии; общественная власть была видоизменена в своей форме, но общественные отношения остались те же, что были и прежде.

«Отсталое и олигархическое правительство свергнуто героизмом парижан». Такова первая фраза первой прокламации временного правительства 24 февраля.

Разберите эту фразу, и вы найдёте в ней всю философию, всё значение второй французской республики. Каждое слово в ней – заблуждение; каждое заблуждение влечёт за собой бедствия, ошибки и преступления этой тяжёлой эпохи.

«Отсталое и олигархическое правительство свергнуто героизмом парижан». – Свергнуто правительство … Какое же влияние имеет это на взаимные отношения граждан между собой, как производителей, как потребителей, как посредников обмена, как членов общества или скорее государства, так как правительство есть отрицание общества?

Какое влияние может иметь эта перемена правительства, т.е. власти на труд, на капитал, на обмен, на справедливость? Не вызываете ли вы реакцию, вы, новые правители, уже тем одним фактом, что вы намерены дать новое направление обществу, которое не хочет быть управляемым. Даже направление, которому вы следуете, – республиканское или социалистическое – не вызывает ли оно вместе с тем реакцию против социализма и республики?

Но, говорите вы в своё оправдание, мы свергли правительство отсталое. – Да разве сущность всякого правительства не есть отсталость? То, что вы приводите в своё оправдание, напротив, прямо разбивает вас.

Найдётся ли в истории хотя бы одно правительство, которое не было бы ретроградно? Все реформы, произведённые без помощи или с помощью правительств всегда были противны самим интересам этих правительств. Неужели февральское правительство возымело странную надежду быть хорошим правительством, т.е. правительством противоестественным? Уже теперь история произнесла свой обвинительный приговор над этим смешным притязанием, и демократия жестоко искупает свои заблуждения.

Вы свергли олигархическое правительство. Прекрасное дело! Но власть определяется существующими общественными отношениями, и это олигархическое правительство было верным выражением французского общества. Прежде, нежели производить революцию в правлении, надо было произвести её в обществе.

Кто знает, что произошло бы с властью, если бы общественные условия изменились? Может быть она бы совершенно исчезла.

Вы провозгласили всеобщую подачу голосов. Менее ли всесильна от этого церковь, банки и государство?

Перед судом разума переход от политеизма к монотеизму (от язычества к единобожию) есть только успех предрассудка; точно также провозглашение в иерархическом обществе всеобщей подачи голосов на место ограниченной должно быть рассматриваемо только как лицемерие, как усиление государственной тирании. В переходе деспотизма олигархического к деспотизму одной личности нужно видеть только последовательное развитие деспотизма. Вы удивляетесь героизму парижан, принуждающего Францию признать свою революцию! Так знайте же, что это есть преступление против революции и наказанием ему будет героизм национальной гвардии, производящей в Париже новую Варфоломеевскую ночь против социалистов и с одинаково неоспоримым правом, заставляющий всю Францию подчиниться реакции.

Заблуждение социализма 1848 года заключалось в том, что он вмешался в правительственную революцию, которая должна была остаться ему совершенно чуждой. 18 лет постоянной пропаганды сделали из социализма силу, которую нельзя уже пренебрегать. Политика его очевидно должна была быть следующая:

До 1848-го года в ожидании времени своего преобладающего влияния, он должен был с одной стороны пригвоздить Луи-Филиппа к его трону, а с другой немилосердно противодействовать тому формальному и буржуазному республиканизму, который своей шумной, мелочной и своекорыстной оппозицией совращал революцию с её истинного пути, увлекая её за собой в бесплодную политическую агитацию, в которой социализм мог только утратить истинный смысл своего призвания. Для тех, кто знает обширность и силу социалистической пропаганды до 1848, очевидно, что социализм был достаточно силён для той роли, которую указывали ему обстоятельства; силён на сколько может быть сильна самая чистая революционная теория. Он должен был оказывать давление на королевскую власть, не уничтожая её окончательно, и подавлять без милосердия все переходные ступени между ним и партией реакции, отнимая у последней таким образом поддержку тех честных умов, которые предпочитают риск революции беспощадным и грязным действиям реакции; и затем в благоприятную минуту, заменив предварительно экономические условия общества с помощью власти или вопреки ей, он должен был предоставить самим себе все политические, династические и правительственные формы, которые без посторонней помощи должны были неминуемо погибнуть в этом изменённом обществе, где существование их не имело более никакого смысла. Да, такова должна была быть роль социализма, но у него не хватило прозорливости, а может быть и должной решительности, чтобы достойно выполнить её.

Он не должен был падать духом, даже если бы достиг только того, что помешал бы формальному республиканизму разрушить монархию в пользу нескольких личностей более честолюбивых, нежели демократических. Он должен был упорно отказывать в своей помощи, не вступая в борьбу с установленной властью, а, напротив, становясь между ней и реакцией, и требуя только уничтожения тех легальных препятствий, которые мешают экономической и социальной реформе осуществиться по инициативе рабочих. Раз эта реформа осуществилась бы, он должен был бы предоставить буржуазно-республиканское правительство его собственным силам и неизбежной погибели.

Истинный путь, по которому нужно следовать, состоит в том, чтобы, добиваясь постепенных уступок, довести власть до нуля, с помощью её самой или вопреки ей. Захватив же власть, революция, напротив, остаётся контрреволюцией. Она тем самым совершает самоубийство.

Действительно, что осталось от первой французской революции, если исключить реформы, происшедшие по инициативе народа, записанные в тетрадях депутатов и по неволе уступленных королевской властью? С того момента, как революция заняла трон казнённого короля, началась реакция, не прекращавшаяся вплоть до 1815 года.

Следовательно, исходной точкой революции 1848 было заблуждение, за которым необходимо следовал целый ряд ошибок и несчастий, и среди них июньские дни были только одним из кровавых эпизодов.

И если в настоящее время, мы считаем ещё за честь называться социалистами, то причина этого лежит в беспощадной реакции, налагающей на нас обязанность не отрекаться от той партии, приемниками которой мы оказываемся по неволе.

В феврале 1848 и гораздо ещё раньше социализм стал на сторону республиканской и правительственной оппозиции; последовательный в своём заблуждении он стремился достигнуть власти и в благоприятную минуту в лице Луи Блана постарался съёжиться до невозможности, чтобы войти в состав временного правительства.

Он и действительно вошёл туда, но только … на время.

Один тот факт, что социализм помог изменению правительства в государстве, был уже доказательством реакции; то, что он вошёл в состав государственного совета, было новым шагом по тому же пути. И с первых же дней партия прогресса, сливаясь с правительством, признала себя бессильной и побеждённой.

Последующие события будут только развитием этой правительственной реакции; с самого первого действия можно предвидеть развязку: образумившийся народ прибегает, но уже поздно, к силе, и реакция, уверенная в своём могуществе, вызывает восстание, чтобы подавить его, и подавляет действительно.

1848 год соединяет в себе все атрибуты плохой мелодрамы, которая была бы смешна, если бы не пролилась кровь. Проследим события день за днём.

24 февраля. Более или менее правильное провозглашение временного правительства, более или менее республиканского, куда успели проскользнуть два авторитарных социалиста, Альбер и Луи Блан. Их терпят, потому что на первых порах нужны поблажки.

25 февраля. Образование 54-го батальона подвижной гвардии, пользу которой уже достаточно предвидят республиканцы, поклонники сильного правительства. Социализм же видит в ней только эмблему насилия.

26 февраля. Отмена смертной казни за политические преступления. Мера, которой рукоплещут все партии; что совершенно понятно. Луи Блан проливает слёзы умиления. Он действительно счастливо отделается от опасности. Но в своей наивности он воображает, что эта мера принята в пользу роялистов. Он громко восхваляет милосердие социалистов и не видит, что это милосердие пригодится самим социалистам, которым в будущем будет уже грозить опасность.

Тот же день. Декрет о трёхцветном знамени. Лоскут ткани получает значение социального вопроса.

5 марта. Временное правительство, подозрительное относительно самого себя и находящееся под давлением реакции, созывает избирательные собрания; в то же время оно устанавливает общую подачу голосов.

Тот же день. Манифест Ламартина[35] к дипломатическим агентам за границей; республика отнимает у себя возможность исхода посредством войны; вопрос должен разрешиться внутри страны или решением социального вопроса, или избиением социалистов.

16 марта. Демонстрация национальной гвардии; её мнение в том, что вопрос должен разрешиться избиением социалистов.

17 марта. Демонстрация народа, противоположная предшествующей. Луи Блан, представитель социалистической идеи в правительстве, противодействует народу; овладев положением дел, он признаёт бессилие власти. Он не был последователен, но был искренен. С этой минуты уже Ледрю-Роллен[36] делается представителем крайней демократии.

16 апреля. Демонстрация более ста тысяч работников. Ледрю-Роллен, увлечённый неодолимой реакцией, противопоставляет народу национальную гвардию. Власть переходит к Собранию и к республиканизму завтрашнего дня, с оттенком Одилона Барро[37].

15 мая. Манифестация в пользу Польши[38]; в собрание врывается толпа народа. Ледрю-Роллен противодействует народу. Жюль Бастид[39] и Арман Марра[40] представителями республиканской идеи в правительстве. Какое падение! Но это ещё не конец.

Реакция сделалась всесильна; национальные мастерские закрыты и сто тысяч рабочих выгнано на мостовую с 30 франками вознаграждением.

Нужно положить этому конец! Таков крик всех республиканцев формалистов и большей части партии порядка.

Нужно положить конец! Гарнье-Пажес[41], неспособный первый произносить эти жестокие и полные угрозы слова.

Собрание желает восстания, оно его вызывает; нужно разрешить социальный вопрос истреблением социалистов. Нужно покончить!

Всё подготовлено. Войска и национальная гвардия Парижа и департаментов ждут только сигнала.

Борьба началась 23 июня. Борьба на смерть. Собрание объявляет своё заседание непрерывным; все предложения о соглашении с гневом [рабочих] отвергнуты.

Предложение Коссидьера[42] поговорить с народом принято взрывом негодования; его называют бунтовщиком. Нужно покончить! Нужно покончить! 24 июня Собрание, по предложению Паскаля Дюпра[43], объявляет в Париже осадное положение, распускает исполнительную комиссию и, опасаясь своей собственной слабости, передаёт исполнительную власть генералу Кавеньяку[44]. Гражданин Жюль Фавр[45], человек принципа, голосовал за это и многие другие вместе с ним. Хорошо бы не забывать об этом.

26 июня. Восстание подавлено.

Собрание определяет, что всякое лицо, взятое с оружием в руках, немедленно ссылается за океан. Пленные расстреливаются по произволу. Гражданин Альфред Пьер де Фаллу[46] говорит: «я желаю иметь сведения об архиепископе парижском». – Он был убить пулями солдат, защищавших порядок. Это доказано. Таким образом, только одно провидение взяло на себя труд отомстить за истребленный социализм. С этого времени социализм из правительственного делается научным и рациональным; он окончательно разрывает всякую связь с властью; в достопамятном собрании 31 июня Прудон открыто провозгласил вечную войну против власти. Разрыв так безусловен, что социализм, из ненависти к соперничествам и агитациям чисто политическим, принимает без страха кандидатуру принца Луи Бонапарта и другое временное правительство, которое носит название империи. С этой минуты социализм определяется, он называется позитивизмом и мютюэлизмом!!?

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

X. Империя и Революция

(Liberté. 1868. № 58)

XVIII век со своими великими и, поистине, свободными мыслителями, направил человеческую мысль на новый путь, по которому она должна была дойти до простого и ясного понимания истины. Вольтер, Дидро, Кондорсе и все другие пролили на всевозможные вопросы тот яркий свет здравого смысла, который уже исключает возможность мистицизма, туманного идеализма и стремления строить предвзятые истины; новейшей науке следовало только везде прилагать могущественный аналитический метод, и она дошла бы до положительного решения всевозможных задач после точной его постановки.

Революция, в промежуток времени от 1789 до 1794 года, т.е. до падения Дантона, разрушила в мире реальном те препятствия, которые философы уничтожили в мире отвлечённом.

Дорога была изглажена, великий толчок дан, и европейскому обществу, казалось бы, оставалось только идти по ней, чтобы достигнуть царства счастья и науки.

В таком свете представлялись вещи всем великим людям конца прошлого столетия. Та же безграничная вера в будущность заставила Канта, Гёте, Шиллера пролить слёзы радости при первом известии о первых взрывах, произведённых во Франции новой идеей.

Но настала реакция. Она первоначально вышла во всеоружии из недр самой революции и олицетворилась в Робеспьере. Этому человеку и его школе удалось подчинить великие стремления революции узкому формализму предвзятой философии, которая употребила все возродившиеся силы нации на служение личной системе, опиравшейся на авторитет силы и заканчивавшейся идеей божества.

С этого времени кончается XVIII век и начинается XIX, с его рядом последовательных реставраций. Наполеоновская реставрация восстановила материальные основы старого порядка; реставрация Бурбонов возобновила порванную цепь старых традиций; реставрация Луи Филиппа, надо заметить, самая развращающая, сумела исказить даже само воспоминание о революции, создавший невозможный компромисс между старыми и новыми идеями; движение 1848 года привело социализм к старой авторитарной организации.

Наполеон III – только последнее слово и неизбежное следствие четырёх реакций, из которых каждая, сама по себе, была не в силах заглушить в сердце народа великие надежды, пробуждённые революцией. И будут ли легитимисты парламентаристы, республиканцы 1848 года считаться врагами второй империи или нет, во всяком случае ясно то, что империя обязана своей силой каждой из этих партий и держится только корнями, пущенными предшествовавшими реакциями. Она набожна, как Бурбоны, банкократична, как Орлеаны и в то же время такая же демократка, признающая центральную власть, как и республика 1848 года, наконец, весь этот сброд позолочен призраком военной славы, оставшимся от первой империи.

Удивительно поэтому видеть, что бывшие свидетелями всех трёх предыдущих эпох так плохо понимают философию истории и необходимые следствия движений, в которых они сами принимали участие; эти люди смотрят на империю, как на что-то совершенно изолированное и не имеющее ничего общего с рядом предшествовавших ему правительственных форм, тогда как она есть необходимое заключение этого ряда, который не мог быть закончен ничем иным. Мы делаем одно только исключение именно для тех людей, которые во время республики 1848 года были за одно с Прудоном. Они члены другого ряда, – революционеры, которые прямо примыкают к XVIII веку.

Они ни на одну минуту не имели в руках своих власти. Прошедшее, следовательно, их не компрометирует; для них было бы равнозначно отречение от своих идей, – значило бы оборвать нить, которая вела их по лабиринту стольких правительств и которая служит для них ручательством за будущее. Но, что Виктор Гюго, Луи Блан, Гизо, легитимисты смотрят с презрением на империю и отказывают ей в поддержке – этого мы не понимаем; разве что у них личные счёты или, может быть, они недовольны за то, что они заняли их место. Мы не говорим ни о Тьере[47], ни о Жюле Фавре: они взошли в состав императорской системы, они соединены с ней, потому что они обеспечивают ей необходимый элемент – правильную оппозицию, которая оживляет политическую жизнь империи. Мы также не понимаем, зачем наша бельгийская докринёрская пресса так систематически выставляет себя враждебной империи; разве за тем, чтобы уверить наших добрых буржуа, будто действительно существует значительная разница между бельгийскими порядками и французскими. С 1852 года, действительно, общественная свобода больше уважалась в Бельгии, чем во Франции, и по очень простой причине – никто не желает пользоваться свободой. Когда в Бельгии со временем образуется такая же сильная партия социалистов, как и во Франции, посмотрим, можно ли будет также свободно писать и говорить, как теперь. Уже и теперь правительственная реакция даёт себя чувствовать, а между тем, нет ещё и тени опасности для общественного порядка. Что же было бы если бы опасность существовала?

В сущности, мы находимся теперь, относительно социального и политического положения, на такой же ступени развития, как Франция в 1848 году.

Итак, поменьше самохвальства!

Раз империя силой унаследовала власть после всех правительств, бывших во Франции со времени Робеспьера, она может считаться их законной наследницей, потому что и её предшественники тоже достигали власти посредством силы, так что факт насильственного переворота со стороны империи только подтверждает её родственную связь с прежними правительствами. Понятия о законности власти, существовавшие в старом свете, узаконяют господство империи. Никто из приверженцев старого порядка не имеет права бросить в неё камень.

Что же означают эти сумасбродные манифесты, которые каждые шесть месяцев приходят из Лондона, и в которых-то г. Феликс Пиа, то Виктор Гюго или кто другой предаёт анафеме империю? Это протест Авиньона против Рима, потому что религия у них одна и та же – религия власти. Те, которые поклоняются ей, не имеют права протестовать ни против какого правительства. Идея государства допускает всевозможные средства; а цель всякой власти прежде всего управлять. Пока империя сильна, она права перед нападающими на неё государственниками. Только павшие правительства виноваты, и то потому, что они не сумели поддержать своё существование. Нужно разубедить народ в том, что есть дурные и хорошие государства, и что хорошие имеют право относиться с презрением к дурным.

Оставить его в этом убеждении значит заставить его вращаться в заколдованном кругу, значит приготовить, после стольких испытанных реакций, новые реакции – повторения освистанных комедий. Все правительства одинаковы; и никогда никто не управлял как следует, потому что народ с здравой головой не требует никакого правительства.

Доказательства того, что все они одинаковы служит та постоянная взаимная поддержка, которую они друг другу оказывают. Наши либералы, которые ругают империю в своих речах и газетах, чтобы показать себя передовыми людьми, в то же время составляют законы, чтобы держать народ в почтении к императорскому строю.

С тех пор, как во Франции окончилось взаимное уравновешивание Парижской Коммуны и Конвента и даже самих революционных вождей в Конвенте между собой, уравновешивание, при котором власть, собственно, не принадлежала никому, и когда достаточно было бы лишь немного спокойствия, чтобы всю правительственную машину свести на самые простые начала управления, с тех пор как это кончилось, говорю я, всё в европейской политике было лишь реакцией. Так пусть же те, которые под различными видами принимали участие в следовавших друг за другом реакциях, не надоедают нам своими криками и взаимными угрозами. В особенности пусть Пиа, Виктор Гюго и романтики, прямые потомки реставрации Бурбонов, сыны Шатобриана, давшие европейской реакции тот гармоничный язык, которым она нас опьяняла и увлекала, пусть они в особенности избавят нас от своих пустых фраз, от этой пошлой болтовни, которая служила всегда торжествовавшим партиям и сильным господам.

Нам нужно возвратиться к XVIII веку к тому времени, когда честные и простые люди высказали массу правдивых и верных идей, которые до сих пор остались истинными и революционными. Вся никуда не годная мелочь и вся мишура, представляющие с первого взгляда действительные интересы дня, на самом же деле рассчитанная только на эффект, нам уже достаточно надоела. Красивые позы, пророческий вид главных проповедников романтической демократии, их таинственные слова, тождественные суждения нам противнее, чем даже сама римская империя, если бы она ожила.

Нужно заметить, что эти великие фразеры обыкновенно столько же смыслят в этих идеях, как какой-нибудь лавочник. Хотя они и стремятся сделаться полубогами в глазах народа, однако ни один из них не сможет сказать что-нибудь, что хотя бы сколько-нибудь походило на новую смелую мысль.

Мы совершенно согласны с Вольтером, который говорил, что новая и истинная мысль сто́ит царства. Мы видели, как империя и даже конституционные королевства существовали по двадцати, тридцати лет и не находили ни одной такой идеи.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XI. Собственность, Капитал и Обмен

(Liberté. 1868. № 59)

(Ответ на статьи Economiste Belge и Devoir de Liège)


«Даровой кредит, равенство обмена, свободная ассоциация, установление нормальной ценности, уничтожение налогов и правительств, уничтожение ренты, найма, арендаторства, свободный договор вместо неограниченной власти, всякая плата за наём или аренду доставляет нанимателю или арендатору соответствующий пай собственности, – таковы основные мысли социальной системы Прудона, пропаганду которой взяла на себя Liberté».

«По нашему мнению, они утопичны; осуществлённые на практике, они только усилили бы пауперизм[48] и все те недуги, которыми мы страдаем»

«Прудон, как все социалисты, делает благое дело, обнаруживая недостатки существующего общественного устройства, доказывая необходимость исправить их»

«Он разрушил предрассудки, он обратил всё в руины. Что же касается его плана переустройства, то мы того мнения, что он заключает в себе большое заблуждение; он ложен в своих основаниях»

Мы благодарим Devoir de Liège за категорическое определение нашей программы в её самых существенных пунктах.

Да, мы хотим дарового кредита или, лучше сказать, кредита по его настоящей цене, ибо ничто не достаётся даром на этом свете, и всякая услуга требует вознаграждения. Да, мы провозглашаем равенство обмена или, точнее выражаясь, непосредственный обмен между производителями и потребителями. Да, мы противополагаем свободный договор правительствам и неограниченной власти и, как следствие этих принципов, мы требуем, чтобы налог, повинуясь общему закону, превратился бы в обмен услуг между личностями и обществом, к которому они принадлежат. Но, раз принцип непосредственного обмена продуктов на продукты будет осуществлён при помощи банка, организация которого позволяет меновщикам удовлетворять своим потребностям без вмешательства капиталистов, акционеров и прочих паразитов, всякий продукт делается меновой ценностью наравне с теперешней металлической монетой; всякий продукт циркулирует при такой системе по его настоящей цене, не подвергаясь более учёту, ренте и каким бы то ни было другим убыткам; капитал приобретает цену только постольку, поскольку он полезен и не приносит более барышей. Логическим следствием всего этого будет зачисление всякого платежа в самый капитал дома; всякая плата за наём или аренду доставит нанимателю или арендатору соответственный пай собственности. Больше не будет ни собственников, ни нанимателей; останутся одни меновщики, производители и потребители.

В чём же утопичность этих идей? Почему не осуществим проект банка, предложенный нами вслед за Прудоном и рабочими Лозаннского Конгресса? Осмелитесь ли вы утверждать, можете ли вы доказать, что обращение продуктов невозможно без металлической монеты?

Осмелитесь ли вы утверждать, можете ли вы доказать, раз признав достаточность банковских билетов для совершения обмена продуктов, что для этого необходим выпуск сказанных билетов капиталистами, собственниками или акционерами, для которых они должны служить источником дохода?

Осмелитесь ли вы утверждать, можете ли вы доказать, что производители, потребители, меновщики не могут сами для себя создать кредитные бумаги, представляющие обмениваемые продукты, сделанные заказы, акцептированные факторы, словом, настоящий знак, изображающий обмениваемые продукты и обращающийся вместо этих продуктов и по их цене.

Чем проект этот, осуществлённый на практике, может увеличить пауперизм и другие недуги, которыми мы страдаем? Как! мы даём должникам возможность уплатить свой долг, внося ежегодно только, так сказать, ренту, на вечное служение которой при существующем общественном устройстве они осуждены, не имея возможности никогда освободиться, – и мы увеличиваем пауперизм! Мы оставляем в карманах промышленников, торговцев и всякого рода работников миллионы, которые они платят банку, – и мы увеличиваем пауперизм! Мы призываем всякого арендатора и нанимателя ко владению почвой, которую он обрабатывает и жилищем, в котором он обитает – и мы увеличиваем пауперизм!

Словом, мы уничтожаем ренту, этот единственный источник пауперизма, – и мы увеличиваем пауперизм! Да тут нет ни капли здравого смысла и те, кто это говорят, не понимают революции.

«Прудон превратил только всё в руины, он ничего не создал». Devoir, вслед за многими другими, повторяет этот банальный упрёк, это общее место критиков, не одарённых философским пониманием, которые считают необходимым, чтобы всякий мыслитель представил своим читателями более или менее искусно придуманный план социальной организации.

Великая заслуга Прудона, равно как и его предшественников XVIII века в том именно и заключается, что они раз и навсегда отказались манипулировать обществом с целью подвести его под разные утопичные системы, и провозгласили, что критика и разрушение составляют единственную задачу мыслителя, способна заместить заблуждение живой истиной.

Французская и немецкая философия уничтожили религиозную идею. По вашему мнению, они только разрушали и ничего не создали? Станем ли мы под предлогом созидания замещать разрушительные догматы новыми религиозными утопиями? Признаём-ли мы вместе с Жюлем Симоном естественную религию или вместе с Колэном ту непоследовательную религию, которая отрицает бога и признаёт бессмертие души?

Что же нужно поставить на место религиозных аллегорий, разрушаемых критикой? – Ничего. С уничтожением религии останется одна действительность, которую она скрывала от наших взоров; останется одна человеческая совесть, дочь науки; останется человек в полном обладании своей свободы и достоинства.

Капиталисты, собственники, акционеры, ажиотёры[49] будут уничтожены; что же останется? Останется опять-таки одна действительность, истинное общество, останутся производители, потребители, меновщики, которые могут и должны удовлетворять себя сами. Признавши раз несправедливость ренты, зачем нам, вместе с Колэном, отдавать её государству взамен налога? Что значит эта верховная коллективность, присваивающая такую неопределённую часть общественного богатства взамен таких же неопределённых услуг? Где же взаимность? Где же справедливость?

Их здесь не более, чем в налоге на наследство, защитником которого выступает Devoir. Но ученики Колэна до такой степени были ослеплены реакционной и правительственной идеей возвращения богатства коллективности, что они не обращают более никакого внимания ни на личность, ни на семейство. Они не поняли той элементарной идеи, которая, по нашему мнению, доказывает необходимость устройства взаимного кредита, показывает, что личность потребляет прежде, чем производит, и что если бы она не имела возможности уравновесить, при помощи взаимного кредита, свой долг обществу тем, что в свою очередь общество ему должно, то смерть её была бы настоящим банкротством. Работник наилучшей общественной организации может, таким образом, надеяться только на то, чтобы умереть, не оставив никаких долгов; смерть его составляет, во всяком случае, потерю для семьи и нет никаких причин увеличивать эту потерю налогом, который к тому же не может быть оправдан никакой определённой услугой, полученной взамен его.

Таким образом, с точки зрения индивидуальной, производство и потребление не одновременны, но потребление предшествует производству; они могут уравновешиваться только при посредстве взаимности.

Мы показали влияние реорганизации кредита и обмена на капитал и ренту, на собственность, налог и аренду; под её влиянием также преобразуются налог, правительство и целое общество. Отсюда видно, что обмен и кредит экономические явления более значительные, общие, чем собственность, потому что они управляют последней. Devoir оспаривает это, утверждает, что собственность предшествует обмену: «Когда недвижимая собственность была ещё неотчуждаема, не могла быть продаваема; когда она ещё не участвовала в обмене, разве не было тогда поземельной собственности? »

Странное рассуждение! Если бы неотчуждаемая поземельная собственность предшествовала хоть на десять тысяч лет появлению экономического обмена, то разве это могло бы ей помешать находиться в зависимости от последнего? Под влиянием социальных сил собственность постоянно изменялась. Собственность времён Ромула не соответствует собственности времён республики. Последняя отличается от собственности во времена императоров; римская собственность вообще не такова, как собственность феодальная, которая в свою очередь не похожа на собственность современную. Ныне неоспоримый факт тот, что как движимая, так и недвижимая собственность подлежат обмену; следовательно, влиять на обмен значит влиять на собственность; производить обмен по его настоящей цене, значит заставлять также и собственность обращаться по её настоящей цене без вознаграждения капиталу, без которого могут обходиться все производители-меновщики и который, не оказывая более никаких услуг, не нуждается и в вознаграждении.

Devoir приходить к следующим заключениям: «капиталисты и собственники никогда не примкнут к вашим статутам. Статуты ваши создадут массу заёмщиков, но где же будут заимодатели? Вот в чём всё затруднение. Кроме того, прудоновские статуты открывают кредит только под надёжный залог…»

«Если бы банк поступал иначе, то он скоро разорился бы».

Возражение это доказывает только, что Devoir совсем не понял нашего проекта реорганизации кредита, подобно тому, как он не понял прудоновского банка и отчёта, представленного по этому предмету бельгийской секцией Лозаннскому Конгрессу.

Какая тут беда, что капиталисты и собственники не присоединятся к нашим статутам, если только собственность и капитал подчиняется влиянию нашего нового механизма обмена? Какая тут беда, что наши статуты создадут массу заёмщиков и только одних заёмщиков, если в новой организации заёмщики и заимодатели одни и те же лица, и, если кредит, который они друг другу взаимно оказывают заключается единственно в обязательстве принимать в уплату общественные кредитные бумаги?

Пусть только Devoir de Liège доставить нам несколько тысяч заёмщиков, и народный банк будет создан.

Что же касается упрёка, будто бы народный банк будет оказывать кредит только под надёжные залоги, то упрёк этот совершенно незаслуженный, и мы приглашаем нашего противника перечесть ещё раз параграфы 12 и 13 статутов, которые мы напечатали.

Вообще, и пусть Devoir это примет к сведению, мы не принадлежим к числу писателей, которые намереваются дать обществу вполне законченную, идеальную систему, не могущую дать более никакого повода к улучшениям и предназначенную заключить на веки эру революций.

Мы стремимся только к тому, чтобы помочь человечеству вступить на новый путь; единственное обвинение, возводимое нами на существующий порядок вещей, заключается в том, что порядок этот реакционен в своих тенденциях; но мы глубоко убеждены, что серьёзная реформа наших кредитных учреждений, составляющих основание всего социального организма, заставит его идти более или менее быстро, но непременно по пути прогресса; наконец, мы того мнения, что учреждения не могут быть отменены прямым нападением на них, и что для преобразования их нужно противопоставить этим учреждениям другие учреждения, которые бы своим влиянием их постепенно уничтожили. К числу таких учреждений, против которых человеческая воля прямо ничего не может сделать, принадлежать прежде всего собственность, которую не одолеют усилия коммунизма и утопии; но так как в настоящее время собственность, как движимая так и недвижимая движутся и циркулируют, то постараемся найти законы обращения богатств, законы кредита и обмена, осуществим их в практическом учреждении и мы увидим, что будет с собственностью и капиталом, коль скоро они будут вовлечены в обращение новым механизмом; может рента совершенно исчезнет и следовательно исчезнет и вопрос о том, кому она принадлежит – государству или коллективности. Это, по нашему мнению, самый разумный путь, и нас то уже Devoir не имеет никакого права называть утопистами.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XII. Конгресс Интернациональной Ассоциации Рабочих. Всеобщая Солидарность

(Liberté. 1868. № 62)


До этой идеи, основанной на естественных отношениях экономических интересов и на уважении человеческого достоинства, в настоящее время дошли работники всего света. Целая пропасть отделяет эту идею от мистического братства христиан, способного согревать лишь души мертвецов, и преспокойно терпящего в среде живого общества самовластие и произвол. В настоящее время дело идёт об этом презренном обществе, законы которого должны быть регулированы. Пока не дойдёшь до нового убеждения, приходится пережить медленное и мучительное испытание, которое уже само по себе составляет целую науку; но зато новая позитивная идея не облечётся в форму религиозной общины. Она примет форму ассоциации рабочих и посредников обмена, обеспеченную действительными гарантиями. Такова будет новая религия человечества.

Чтобы найти разрешение общественного антагонизма в уважении человечества и во взаимной зависимости всех людей и всех социальных функций, нужно было, с одной стороны, разрушить бесчисленное множество вековых предрассудков о человеческом неравенстве, с другой же стороны, поглубже вникнуть в анализ социальных отношений; потому что формулы экономического права находятся только в сознании работников, так как они ближе чем кто-либо стоят к равенству и только одни могут хорошо знать и определить условия труда, который сделал из них единственных истинных социалистов, единственных полезных обществу людей, единственных царей мира.

Идея всеобщей солидарностей так глубоко истинна, что ей достаточно быть раз определённой, чтобы уже ничто не могло поколебать её. Но сколько усилий потребовалось со стороны работников, чтобы завоевать её, чтобы отождествить её со своей собственной совестью. Всякий, кто проследит историю Trades’ Unions в Англии, не может отрицать прогресса в человеческой справедливости; он будет принужден признать, что человек, а не поп или философ, может быть единственным воспитателем человека. Начиная с ассоциации чисто оборонительной и изолированной, люди прежде всего вырабатывают грубость и варварское кулачное право, но по мере того, как отдельные ассоциации сближаются и соединяются, кулачное право заменяется право юридическим, появляются взаимные гарантии и справедливость начинает проявляться во взаимных отношениях работников.

Когда народ заселил всю Англию рабочими ассоциациями, он уже созрел к всемирной федерации. В это время он встретился с французским народом, вышедшим разбитым из трёх контрреволюций, но спасшим от бури ковчег завета – объявление человеческих прав, которые он мечтал применить к экономическому миру.

Интернациональная Ассоциация Рабочих возникла от соединения практического и позитивного английского гения и грандиозного идеализма Франции.

Первая терпеливо шла, добиваясь положительного вывода, вторая руководствовалась столько же верным, как и смелым обобщением, и обе встретились, отыскивая систему всемирной гарантии труда, необходимой для рабочих, составляющих громадную часть общества. Кажется, что идея, сообщающая эту необыкновенную живучесть Интернациональной Ассоциации Рабочих, исчерпала все методы человеческого мышления, чтобы дойти до своего окончательного определения. Она носит на себе все признаки прочности, все залоги силы. Как начнёте вы борьбу с ней? Как победите её? Как помешаете всем народам присоединиться к этим отважным пионерам нового мира?

Действительно, конгресс рабочих самый законный и справедливый из всех конгрессов нашего века и единственный могущий принести плоды в будущем. Всякий, кто попытается повторить слова Ламенне[50], бедняк должен молчать, будет осмеян и пристыжен; теперь дело идёт уже не о том, чтобы подавить жалобы и вопли несчастных. Бедняку нечего жаловаться и плакать, его назначение – отыскивать законы будущего. Бедняк должен молчать! Не значит ли это: не следует упоминать о праве, о науке, о справедливости? Кто решится подавить последнее проявление мысли? Бедняк должен молчать! Но кто же, не буржуазия ли будет решать вопрос о всемирном обезоружении и мире? Не буржуазия ли организует кредит, обмен и преобразует подати; не она ли освятит царство экономических гарантий и уничтожит пауперизм? Бедняк должен молчать! Но ведь буржуазная мысль также бессодержательная и бесплодна, как речи её представителей и министров. Как произошла она? К чему стремится? Мы имели случай познакомится с ней на деле. Она сама не знает, чего добивается, да и не желает знать. Пускай же говорит народ, так как он один мыслит!

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XIII. Революция в Испании

(Liberté. 1868. № 66)


Мы недостаточно знаем Испанию для того, чтобы судить о совершающихся там событиях с тем хладнокровием и догматическим тоном, которым стараются сохранить большинство наших газет. Об испанцах обыкновенно говорят, как об выродившемся народе, движения которого в настоящее время проявляются только в форме бессознательных судорог.

Значительное число восстаний, энергическая деятельность партий и военный характер движений пугает наши умы, привыкшие по своей натуре, развращённой формализмом, к медленному развитию. Видя, сколько энергии потрачено совершенно тщетно в продолжении шестидесяти лет, так как, по-видимому, всё указывает на возвращение старых порядков, невольно представляется, что Испания как бы катится по наклонной плоскости и придёт, наконец, в состояние диаметрально противоположное современной цивилизации. Что мы видим в Испании, начиная с 1808 года, ознаменованного гигантским, великим восстанием против нашествия французов? В 1820, 1840 и 1848 годах мы видим три революции, но все они кончаются поражением, и монархическая власть утверждается на развалинах, по-видимому, ещё крепче, чем прежде. Помимо этих главных, всеобщих движений, бесчисленные военные мятежи, так называемые пронусиаменто, периодически волнуют страну, возводят или низвергают министров, но не оказывают никакого решительно влияния на политический и социальный строй испанского народа. Все эти события с первого взгляда делают впечатление невообразимого хаоса, кажутся результатом случая и человеческого произвола, удобной почвой для отважных людей, полагающих в такие времена возможность на мгновение возвыситься над толпой, но колесо фортуны поворачивается, вчерашний победитель раздавлен, и в этом стремительном движении ничто неспособно устоять, исключая разве монархии, всегда сильной и могущественной, и составляющей, по-видимому, как бы ось Испании. Когда подумаешь затем в каких руках находится в продолжении шестидесяти лет монархическая власть, поневоле является вопрос, не стоит ли народ, подчиняющийся такому учреждению, ниже других народов.

От идиота Карла IV, корона переходит к подлецу и плуту, Фердинанду VII. За ним следует Кристина, влюблённая в лейб-гвардейца Муньоса, для которого она продаёт всё, даже бриллианты короны; а законной наследницей такой матери должна была сделаться Изабелла II, предпочитающая в Сан-Себастьяне отказаться скорее от власти, чем от своего интенданта Нафори, имя которого заключается длинный ряд имён её фаворитов.

В истории найдётся только одна женщина, могущая поспорить относительно репутации с Изабеллой II, – это Мессалина.

Таковы первые впечатления, получаемые при изучении современной истории Испании.

Большинство публицистов, к сожалению, ограничиваются таким поверхностным взглядом. Они не замечают, что все эти движения связываются общей нитью в правильный ряд, выражающий постоянное развитие; они не понимают, что весь ряд этих государей, по очереди занимающих престол, есть не что иное как мишурной образ прошлого, что они настолько же представляют собой действительные идеи народа, насколько изображения наших святых служат выражением действительных забот наших работников и крестьян.

В Испании монархия, может быть, более близка к окончательной своей смерти, чем в наших северных странах, так как там она вынуждена для поддержания своей власти прибегать к постоянной энергичной деятельности, к постоянным насилиям. Ведь в политике реакция равносильна деятельности. Если все испанские монархи, начиная с Фердинанда VII, могли держаться только благодаря тому, что поддерживали свою власть при помощи системы самого циничного макиавеллизма, так это потому, что они понимали энергичные республиканские стремления подвластного им народа.

Как современная Франция считает своё действительное существование с 1789 года, так и новая Испания начинается лишь с 1808 года. После трёх веков тяготевшего над ней беспримерного в истории деспотизма, она пробудилась от своего оцепенения при нашествии Наполеона, и начиная с этого времени в ней продолжается постоянная работа идей, благодаря которым ни один год не проходит для неё совершенно спокойно.

Действительно движение 1808 года было не только могучим отпором против чужеземного нашествия. После временного отречения монархической власти, испанский народ, соединившись в хунты, сумел создать конституцию 1812 года, самую либеральную из всех конституций Европы, не исключая конституции английской и нашей (бельгийской).

Рассматривая конституцию 1812 года, мы видим, что король только два раза может противопоставить своё вето законам, принятым кортесами. На третий раз министры обязаны внести их в свод законов и приводить в исполнение помимо санкции государя.

Каждый испанец с 21 года своей жизни делается избирателем, а с 25 лет сам может быть избираем; король приносит присягу верности конституции и признаёт за народом право восстания, в случае если он нарушит свою клятву.

В предисловии к конституции, испанский народ объявляет себя самодержавным; он «создаёт для себя законы, способные гарантировать каждому свободу и благосостояние…»

Федерация признаётся основанием политической организации. Уже одна эта идея ставит испанскую конституцию 1812 года выше всех наших централистских конституций.

Только исходя от этого времени, можно понять смысл позднейших движений испанского народа, точно также, как необходимо знать события 1789 года, чтобы понять Францию девятнадцатого столетия.

Конституция 1812 года с этих пор становится постоянной целью политических движений испанского народа. В 1820 году Риего, Кирога и другие вожди провозглашают её, и Фердинанд VII ради спасения своей жизни принужден принести ей присягу верности.

Благодаря вмешательству Франции, он нарушает свою клятву и приказывает повесить Риего; но в 1835 году милиция и армия после сожжения двух тысяч монастырей, опять-таки провозглашают конституцию 1812 года и Мендисабаль, министр-реформатор действует в духе революционных законов.

После долгих годов междоусобной династической войны между Кристиной и Дон Карлосом, прямым представителем законной наследственности, конституции 1837 года возвращается к принципам 1812 года; это доказывает, как сильно отпечатлелись идеи первой революции в сердцах испанцев.

В 1840 году является первое республиканское пронунсиаменто. Это движение также опирается на конституцию 1812 года, впрочем, расширяя её; после изгнания Кристины, оно подавляется, но уже овладевает всеми свободомыслящими умами Испании и организует с этого времени обширную пропаганду.

После этого не удивительно, что несмотря на ретроградную конституцию 1845 года и после революции 1848 года, республиканизм сумел пережить реакцию 1851 года и в настоящее время всё более и более приобретает в Испании значение самого серьёзного движения.

Идея этого движения выражается не в одном формальном республиканизме; с 1848 года возник социализм и сделался, благодаря, вождям движения Ордасу, Камара, Сервера. Тенадасу и другим, истинным основанием республики.

Несмотря на то, что движение 1854 года, главными вожаками которого были Дульче-и-Гарай, О’Доннелл и Медлина, привело к реакции несмотря на то, что в 1859 и 1861 годах республиканцы подверглись самому страшному избиению, идея самодержавия народа с каждым днём распространялась всё шире и шире, так что в настоящее время республиканизм под вилянием социальных идей не только окончательно превратился в федерализм, но даже люди, бывшие сначала преданы монархии, как например Прим и другие, пришли к убеждению, что им осталась единственная возможность сохранить своё влияние – присоединиться к прогрессивной республиканской партии.

Основываясь на принципах конституции 1812 года, испанская мысль, несмотря на преследования давивших её правительств, последовательно подвигалась вперёд, и теперешняя революция или погибнет, или же приведёт Испанию к федеральной и социальной организации[51].

По крайней мере таков тот вывод, который мы можем извлечь из истории этой великой страны, до сих пор так дурно понимаемой.

Обыкновенно говорят, что движения Испании ограничиваются военными пронунсиаменто.

При этом забывают о движениях 1812, 1820, 1840 годов, движениях чисто народных. Сегодня торжествуют возмутившиеся генералы, а завтра испанский народ, обманутый прежними правительствами, вспомнит свои прошлые предания, и возмущения, имевшие вначале военный характер, станет истинно демократическим. Кроме того, надо заметить, что войско в Испании совсем не то, что у нас. Со времени восстания 1808 года, когда во главе армии были поставлены такие люди, как Мина, бывший работником, Мансо – мельник, Хауреги (Jauregui) – пастух, Л’Эмпичинадо – конюх, испанская армия, испанская армия никогда не знала той дисциплины, которая составляет существенную основу наших войск.

Все революционные идеи прежде всего находят себе защитников в армии; в Испании она имеет значение политической корпорации, в которой солдаты гораздо более руководствуются своими собственными убеждениями, чем приказаниями генералов. Это байонеты, но байонеты истинной интеллигентные.

Для Франции, например, было бы величайшим счастьем, если бы её армия вместо того, чтобы служить орудием в руках какой бы то ни было власти, организовалась бы по образцу испанской армии. Тогда бы не было ни 14 июня, ни 2 декабря, мексиканская и римская экспедиции были бы невозможны, не существовало бы империи.

Как в Испании настроение армии помешало правительству вмешаться в дела Мексики, так и во Франции войско сделалось бы гарантией свободы, между тем как теперь граждане трепещут перед полумиллионом вооружённых людей, составляющих гвардию Наполеона III.

Из всего этого не следует, чтобы мы не понимали, что одни гражданские, народные движения плодотворны; но вместе с тем нельзя не заметить, что начиная с вандемьера[52] и фруктидора[53] гражданские движения были подавляемы военными реакциями.

Видя, следовательно, до какой степени солдаты известной страны проникнуты народными принципами, мы должны заключить, что в их прогрессивных и республиканских пронунсиаменто выражается гарантия народных прав, возможность для народа осуществить свои планы, не встречая в военном элементе постоянного противника, как это бывает в наших странах. Где же тут основание отчаиваться в будущем Испании?

В продолжении шестидесяти лет испанский народ развивается на основании идей, весьма сходных с идеями Франции 1789 года. Обе эти страны глубоко революционны; обе они после первого провозглашения новых принципов прошли через огонь страшных движений и реакций, но где бы ни восторжествовала в настоящую минуту революция, во Франции или Испании, мы можем быть уверены, что каждая из этих стран, имеющих за собой такое великое прошлое, сумеет найти элементы лучшего порядка, и что в каждой из них восторжествуют принципы, с которыми согласятся все искренние сторонники свободы и справедливости.

Мы от всей души желаем, чтобы настоящее восстание в Испании восторжествовало; это торжество благотворно отразится в Италии и Франции. Когда испанский народ поднимет и крепит знамя федеральной республики, которая одна способна обеспечить ему спокойствие, Европа последует этому великому примеру, и победа наших принципов будет упрочена.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XIV. Теория Революции

(Liberté. 1868. № 70)


Восемьдесят лет уже народы предпринимают революции, которые в большинстве случаев не удаются; не продвинувшись вперёд на пути справедливости, народы раскрыли только перед честолюбцами тайный смысл своих движений. С виду взрывы народного гнева кажутся совершенно необузданными, но в действительности они подвержены самым строгим законам. Достаточно изучить различные фазы, через которые необходимо должны пройти чувства масс, предоставленных самим себе, чтобы иметь в руках ключ всех самопроизвольных революций, и следовательно, иметь возможность направлять их на какой угодно путь. Вначале смущает сила и страстность народных движений, но, если бы человек мог изучить законы ветров, ему так же легко бы было обратить в свою пользу разнузданные силы бурь, как и управлять своей баркой в тихую погоду. Возмутившийся народ представляет собой совокупность сил, выражающихся в другом направлении, чем обыкновенно, но, в сущности, своей не изменённым. Помножив естественные стремления народа на увеличение силы, которую сообщает им революция, можно измерять энергию и вероятную продолжительность народного порыва, и сделать это с достаточной верностью, чтобы знать, когда вмешаться, остановить и указать цель. Это нисколько не уменьшает нравственного значения революции. Ближайшей причиной её всегда бывает внезапное пробуждение чувства справедливости, присущего человеческой природе. Но потому именно, что это пробуждение часто бывает бессознательным, оно следует роковым законам, которые могут быть честолюбцами обращены в свою пользу. Фат, держащий в своих объятиях влюблённую девушку, знает куда он может её привести; но ошибки бедного ребёнка не будут доказательством испорченности её сердца. Чем более взволнована её душа, тем легче злоупотреблять ей. Точно также восторженные революции представляют более слабых сторон, которыми могут воспользоваться интриганы.

Конечно, мало найдётся людей, которые умели бы в самые первые дни революции хладнокровно рассчитать шансы, открывающиеся их честолюбию. Мы не думаем даже, чтобы возможно было стоять настолько вне своей среды и совершенно избегнуть влияния, охватившего всех волнения. Но истинные политики имеют как бы чутьё, по которому узнают положение; что-то таинственно толкает их на тот путь, где их ожидает успех.

С помощью инстинкта они всегда находят настоящий тон, который может заставить народные массы идти за ними; в первое время после этого они предоставляют народу некоторую свободу, чтобы затем дать ему почувствовать свою власть; их отношение к нации, стремящейся по пути справедливости, чрезвычайно напоминает отношения укротителей к животному в периоде страсти; и тот сначала предоставляет животному некоторую свободу, чтобы затем тем вернее укротить его.

Обыкновенно не великие учёные и не глубокие философы делаются владыками народа. Натуры самые обыкновенные, преданные вполне одному инстинкту, идут прямо к цели и достигают её. Список узурпаторов представляет мало людей, замечательных в науках или искусствах, точно также как список Дон Жуанов насчитывает более таких людей, как Марфори[54], чем таких, как Абеляр[55].

Впрочем, по мере того как учащаются революции, инстинкт интриганов может замениться своего рода наукой, достаточной, чтобы уяснить им путь. Достаточно сравнить 20 или 30 революций нынешнего столетия, чтобы различить в них следующие фазы: первое, непреодолимое движение, тесно связанное с непосредственной причиной самого взрыва; затем, второе, движение более смешанное, более колеблющееся, когда партии, стоя друг против друга, измеряют свои силы; и, наконец, третье, движение чистой реакции, которое стремится вернуться к исходному пункту, только слегка видоизменённому. Дело честолюбцев заключается, следовательно, в том, чтобы дать пройти первому взрыву, твёрдо укрепиться в то время, когда общественное мнение колеблется, и ждать в укрепленной позиции, пока реакция не бросит народ к их ногам.

Но если во время революции существует тактика честолюбцев, то, с другой стороны, существует и революционный метод, который, впрочем, к несчастью, редко находит достойных исполнителей.

Этот метод должен был бы состоять в том, чтобы извлечь из первого порыва всё, что этот порыв может дать, и предоставить народу успокоится только тогда, когда уже будет воздвигнута непреодолимая преграда между настоящим и прошлым. Если бы первый период и был чересчур короток, то, по крайней мере, можно бы было организовать партию революционного действия, достаточно сильную, чтобы уступки и отступления сделались почти невозможными. Первая французская революция остаётся примером. Голова короля, брошенная, как вызов реакционерам, отделила старый мир от нового. Вместе с возникновением якобинских, кордельерских[56] и других обществ возникли органы революционной жизни. Якобинцы сделались элементом реакции только тогда, когда захотели продолжать властвовать против желания нации, которая уже переросла их. Они были валом, защищавшим город от неприятеля и обратившимся в известную минуту против того самого города, которому служил защитой. Когда революция восторжествует, каждое отдельное общество должно суметь слиться с народом.

И как революционные общества делаются опасны только в том случае, если продолжают существовать дольше чем нужно, так и республиканские армии, которые спасли Францию, сделались её погибелью только тогда, когда опьянённые победами, они захотели поставить себя вместо народа. Вначале всякая организованная сила, подчиняющаяся революционной идее, может быть ей полезна. Всё заключается в том, чтобы извлечь из неё всё, что она может дать и затем вовремя разрушить. В настоящее время, когда ряд чисто политических революций для нас уже кончился и начинается ряд экономических, смерть короля или победа армии не может принести большой пользы; всегда надо будет принимать меры, которые бы с первых же дней давали революции её истинный характер и заставляли бы нацию идти по новому пути, делая путь отступления невозможным. Но будет ли революция политическая или экономическая, если первый народный порыв пройдёт, не сделав ничего положительного, если ни одна радикальная партия не сумеет укрепиться достаточно сильно, чтобы противодействовать нерешительности масс и интригам честолюбцев, то можно быть уверенным, что революция не удастся и вернётся, под какой-нибудь новой формой, к точке своего отправления. Испанская революция вскоре докажет справедливость или ошибочность нашей теории. Вначале энтузиазм был удивителен, но он весь ушёл в песни, шум и крики. Ничто не было уничтожено в основах испанского государственного здания. Мы с удовольствием видели, как по всей Испании организовывались хунты … теперь они расходятся ввиду временного правительства, не имеющего даже действительного полномочия, не дождавшись собрания кортесов и не укрепив за гражданами даже права свободного выбора. Республиканцы наперерыв заявляют симпатии конституционалистам. Партия радикалов находится, по-видимому, в состоянии полной анархии. А реакция, между тем, продолжается: вся армия усердно награждается, епископы благословляют революцию, капиталисты предлагают временному правительству займы; первый манифест правителей обращается к королям Европы. Кажется, к сожалению, время посева уже прошло. Уже Монпансье, один из Бурбонов подкарауливает революцию, чтобы задушить её. После законной монархии явится монархия незаконная. Народ не сумел вначале водрузить дерева социальной свободы, и Испания по-прежнему похожа на тощую почву, на которой растёт одна только пихта, дерево гробовых тронов. Нет, время быть может ещё не прошло, но пусть республиканцы торопятся! Пусть вырвутся они из объятий тех, кто ищет их погибели. Хунта в Барселоне отказалась разойтись, пусть они сделаются временным правительством республиканской федерации; пусть она поднимет знамя этой федерации и соберёт вокруг себя граждан! Лучше война, нежели обман народа.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XV. 1869

(Liberté. 1869. № 81)


Наступление нового года встречается обыкновенно более с любопытством, чем со страстью. Невольно сомневаешься ещё в том, что увидишь что-нибудь особенное. Скептицизм есть преобладающая черта в характере нынешнего общества. Настоящий момент во многих отношениях благоприятен для революции; по всей вероятности, заблуждений было бы меньше, чем обыкновенно в таких случаях бывает. Было бы уничтожено множество явно отвратительных вещей, но перестройка общества шла бы медленно.

Было время, когда главный упрёк революционерам состоял в том, что у них не было наготове новой системы, взамен подлежавшей немедленному разрушению. И вот, были изобретены широкие и прекрасные системы, в которых всему было отведено своё особенное место, и представлявшие в целом нечто вроде правильной геометрической фигуры, в которой все части были в такой строгой симметрии, что описание её можно было начать с какой угодно стороны. Оставалось только найти людей и правительство, которые, срывши до основания всё старое, взялись бы осуществить новый порядок. Нашлось и правительство, нашлись и люди с твёрдым намерением произвести опыт; но, в конце концов оказалось, что господа изобретатели, ставши лицом к лицу с действительностью, не смогли приложить на практике свои теории; и вот они ушли не только ничего не сделав, но и ничего не разрушив. Таков, по нашему мнению, смысл революции 1848 года. С тех пор умственные силы общества успели сосредоточиться и окрепнуть; хотя они теперь проявляются меньше, так что близорукие люди говорят даже, что они атрофировались. Но стоит им вдруг проявиться, и они, подобно пороху, взорвут всё.

Все уверены, что в один прекрасный день, множество вещей, уважаемых и издавна кажущихся непоколебимыми, рассыплется в прах и разлетится в громадном вихре революции. Все готовятся к этому зрелищу, которое, конечно, будет самым интересным эпизодом века.

Мы надеемся, что характер этого зрелища будет весёлый, а если уже нельзя обойтись без страшных сцен, то позаботимся, по крайней мере, чтобы не произошло несчастий. Род человеческий мог бы очиститься шутя; ведь вовсе не необходимо, чтобы и здесь за масленицей следовал великий пост. Но что же наступит после всего этого? Вот тут-то мнения расходятся; и по нашему мнению оно даже лучше, что мы не знаем, во что нам придётся одеться завтра, после старого маскарада.

Действительно, нужды известны, и их то и следует удовлетворить по мере возможности, не задаваясь надеждой спасти человечество раз и навсегда. Ещё много дел остаётся на будущее, будем же скромнее сейчас. Нужно сознаться, что успех тех опытов и улучшений, которые необходимо попытаться произвести, вовсе не обеспечен.

Но это ничего не значит; это должно только увеличить нашу силу воли, наше внимание и осторожность.

Из обломков старой системы сохранилось несколько весьма простых истин, которые проникли в наши умы, может быть даже без нашего ведома. Пусть только падёт настоящая всемогущая организация, в которой так тяжело и душевно жить, и мы увидим, что у всех нас окажется несколько общих идей, весьма здравых и новых. Представьте движение, по силе только равное движению 1848 года; не только вся Франция, вся Европа будет потрясена. Оставлять ли тогда, где-нибудь самодержавную центральную власть? Нет. Заставят ли попов благословлять республику? Нет. Оставят ли под ружьём армию? Нет. Кто будет играть главную роль? Рабочие и крестьяне. Будут ли забавляться торжественными шествиями с заявлениями симпатии освобождению Польши и Крыма или просить работы у правителей? Нет, по всей вероятности на улицах даже никого не будет видно. Уличные собрания – первое начало смут. Вероятно все соберутся по роду занятий в естественные группы, и постараются обобщить свои интересы. Те, которые будут считать интересы рабочих, крестьян противными своим, якобы законным интересам, со своей стороны, также соберутся в группы; они, конечно, не уступят с первого раза, но, не имея в распоряжении орудий борьбы нынешних консерваторов, они должны вступить в переговоры с обществом на основании разума и справедливости, чтобы требования их действительно стали законными. В результате будет нечто вроде общественного равновесия, хотя и не полного, но довольно сносного, при котором самая большая часть выгод будет принадлежать труду, а тунеядство получит смертельный удар. Что в особенности будет существенно нового в обеих партиях, так это отсутствие желания удивить свет высокими чувствами: мученичество станет смешным, глупым фарсом; интересы установятся путём взаимного сопоставления и по возможности будут удовлетворены по справедливости.

Когда все будут заняты прочной установкой средств труда, устройством правильного сбыта продуктов производства, устройством правильной организации обмена и кредита, придётся иметь дело только с практической стороной человеческого разума и с его здравым смыслом; общественный порядок будет нарушаться только врагами труда и справедливости.

Каким было бы великим шагом вперёд и как бы всё упростилось, если бы можно было резко разграничить группы с различными интересами и выделить их из множества вещей, которые только усложняют отношения и, под предлогом порядка, только поддерживают невообразимую путаницу.

1869 год если и не разрешит ничего, то не поможет ли, по крайней мере, точнее поставить разделяющие нас вопросы. Если он даже не запутает их ещё более, так и то хорошо. К несчастью, мы не уверены даже и в этом.

Франция готовится ко всеобщим выборам. Если только её поставят на почву парламентской свободы – это будет шаг назад. Наполеон только и мечтает сделаться парламентаристом. Либеральная оппозиция только бы увенчала его дело. Во всяком случае, заводит представительство для дел, которые отлично можно делать самому – по меньшей мере пустая трата времени.

Пруссия поддерживает в Германии идею единства. Если немцы примут её, они опустятся до одного уровня с Россией.

Англия будет забавляться действиями своей новой палаты. Мы очень удивимся, если из её прений выйдет что-нибудь путное.

Что-то скажет Испания? Если ей удастся основать республику, это будет яркий луч света, брошенный Европе. К народу, который четыре месяца назад ставили ниже всех, обращены теперь все надежды и желания света. Сумеет ли он избегнуть гражданской войны? Едва ли. Выйдет ли республика победительницей из вооружённой борьбы партий? Безумные реакционеры, вы не хотите признать республику, пока она не окрещена кровью, вы непременно хотите навлечь на свои головы месть, от которой она по своему великодушию хотела вас избавить!

Вообще, 1869 год показался бы нам мрачным, если бы во всей Европе и во всём свете не было великого рабочего движения, которое с каждым днём усиливается и распространяется и перед которым бледнеет всё остальное. Пусть оно только следует естественному закону прогресса и обстоятельства переменятся с быстротой, которая многих удивит. Оно заключает в себе будущее мира и новый порядок.

Итак, да будет оно желанным гостем в этом новом году и пусть расчищает путь будущего.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XII. Социализм в Париже

(Liberté. 1869. № 86)


Вот уже двести лет, как Париж является местом разрушения положения Европы; там главным образом вырабатывается революционная мысль; но там же сосредоточивались все реакционные силы, и сильнейшая борьба принципов общества происходит там на иной почве, чем в других местах. События совершившиеся два года тому назад в Германии[57], заставляли некоторое время опасаться перемещение центра; но, чтобы изменить равновесие вещей недостаточно соединить под одной властью остальные массы людей. Заслуги народа измеряются только новыми идеями, вносимыми им в мире. В настоящее время Пруссия может выставить большое число батальонов, но это не более, как варварская власть; нравственное значение Германии от этого не усилилось.

Не будь их, политическое единство, подобно революционной централизации республики 1793 года, было бы только средством доставить перевес новой идее, пропало бы передовое значение Франции; но голова господина Бисмарка осталась по-прежнему пуста, и немецкий народ глупо покоится на своих воображаемых лаврах. Эта германская сумятица имела одно хорошее последствие. Франция встряхнулась от своей неподвижности, проснулась и принялась за своё дело, за перестройку человеческого общества.

Она вступила в фазу революции; это несомненно. Что за важность, что осталась империя или какое-нибудь другое правительство, стремящееся поддерживать материальный порядок; те путы и козни, которые оно расставляет всякой свободной мысли, имеют второстепенное значение. На что следует обратить внимание, это на близкий к взрыву дух, который охватывает всю Францию. Был ли этот дух когда-либо более самородно свободен? С какими предрассудками он ещё не покончил? Бесполезно давать льготы и вольности тому, кто ими не воспользуется; подобный человек уже сковал себе нравственные цепи, которые действительнее всяких законов. А свобода разума, перед которой ничтожна всякая другая сила, не в состоянии ли она поколебать все старые идеалы, возбудить самые живые вопросы и поставить лучший порядок вещей?

Многие ли из нас владеют могуществом, заключающимся в полном пользовании человеческим правом? Как много всевозможных правил, принятых без всякого контроля, различных догматов, странной робости, постоянно задерживает нас, убивая в зародыше всякую смелую и плодотворную попытку. Свободна только голова, всё переработавшая своими мозгами и готовая принять всякую новую идею; свободен только народ, порешивший со всеми предрассудками, и способный жертвовать всем ради истины.

На этой точке находится теперь парижский народ; я говорю – парижский, потому что до настоящего времени, Париж – это Франция, подобно тому, как Афины были Грецией, как Рим был всем миром. Мы не обращаем внимания на красоту слога; литературное образование не составляет принадлежности людей, воспитанных большей частью на улицах и в мастерских. На общественных собраниях, где толкуют работники, никогда ещё не являлось великого оратора. Тут нет ни начальников, ни людей, увлекающих общество, но тут найдёте вы мужественный дух, вышедший из народа и стоящий на уровне народного понимания. Вспомните историю первой революции. Самые смелые воззрения, с блеском развиваемые великими ораторами перед Конвентом, обыкновенно выходили уже совершенно выработанными из секций. В этом-то отношении и нужно переделать историю французской революции. Большей частью, какой-нибудь проситель, допущенный за перила собрания, вызывает самые важные решения. Причиной мощного духа 1793 года было то, что все думали за всех и всякое проявление энергии прямо давило на власть. В настоящее время у парижского народа нет центра, где бы воля его могла высказываться в различных декретах; но прочтите отчёты общественных собраний, и вы удивитесь силе инициативы, проявляемой там различными незнакомцами, сотрудником которых является безымянная толпа.

Но в настоящее время обладание властью не составляет уже такой необходимости. Положение изменилось. В настоящее время экономическая идея двигает массой, и рабочие силы могут начать свою работу без прямого содействия какого бы то ни было правительства.

Сама по себе идея крайне проста: дело заключается в том, чтобы утвердить за трудом его законные гарантии и права. Победа будет верная: справедливость подобного предложения не может не быть признана. Особенно знаменательно то, что у всего населения первого города в свете нет другой заботы, как распространять эту простую идею и подготовлять для неё победу. В этом-то и заключается главная деятельность настоящего времени.

Это отлично знают все; от реакционеров и консерваторов всевозможных школ, империалистов и католиков до парламентаристов и демократов-прогрессистов. Эта абсолютная идея стесняет этих господ, и они нападают на общественные собрания и на социализм с такой энергией, какой за ними и не подозревали. Католики обвиняют их в безбожии, приверженцы правительства – в беспорядке, парламентаристы – в грубости, прогрессисты – в бессилии.

Но тем не менее и это составляет славу Парижа; все говорят, все спорят, стоя на социальной почве, никто не отрицает важность споров. Именно поэтому Париж ещё долго будет править миром. Только там существуют идеи, огромные массы людей, которые живут ими; только там бывают славные битвы, где люди дерутся, не боясь смерти. Всякая идея, боящаяся борьбы на жизнь и смерть, уже сама по себе мертва. Всякий знает, что победившая сторона уничтожит побеждённую; бой бывает смертный. Это и производит героев и закаляет писателей; только это делает людей смелыми и осторожными; тут полезны даже и реакции: побеждённые подготовляют себя к отмщению. Каждое новое поколение, являясь на свет, тратит все свои силы, и каждые двадцать лет Франция видит новых прогрессивных людей в войне с прошедшим.

Там нет этого подлого, добровольного молчания, оставляющего народ в прежнем невежестве и изнеживающего мыслителей, потому что там все прежде всего хотят славы и величия своего отечества, тогда как тут только и мечтают сделать Бельгию, как можно тупее и ничтожнее, чтобы в последствии удобнее окончательно поработить её.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XIII. Положение пролетариата в Бельгии

(Liberté. 1868. № 42)


Один из наших друзей, живущий в Боринаже, в среде углекопов, прислал нам ряд статей, касающихся положения пролетариата в Бельгии и, преимущественно, в местности каменноугольного производства.


Вот эти статьи:


I.


В чём состоят причины периодических стачек и возмущений в угольных копях Монса и Шарлеруа? Зависят ли они от причин временных и местных или причины эти постоянны и повсеместны? Возможна ли тут человеческая помощь или на эти причины следует смотреть, как на непоправимое зло, как на экономический факт, предопределённый провидением или происходящей по роковым законам человеческой природы? Вот вопросы, которыми мы намерены заняться.

События, только что совершившиеся в Шарлеруа, были предвидены и предсказаны за несколько месяцев. Чрезвычайная дороговизна припасов и недостаток произвели такую нищету, что рабочий, если только он не сделался таким же фаталистом, как какой-нибудь мусульманин, поневоле, следуя только инстинкту самосохранения, должен был прибегнуть к насильственным мерам, чтобы добыть себе тот кусок хлеба, который не мог быть добыт правильным трудом.

Итак, нищета была причиной возмущения в Шарлеруа; она же, несколько лет тому назад, произвела беспорядки в Марсинеле и Баринаже.

Вообще, можно сказать, что нищета в наш век просвещения и богатства производит и стачки, и беспорядки, и революции.

Мы не станем доказывать, что причина всех наших зол, всех преступлений есть нищета; это показалось бы слишком преувеличенным в глазах тех благодушных людей, которые утешаются мыслью, что всё на свете и в особенности в нашей счастливой Бельгии, идёт к лучшему; мы только ограничимся замечанием, что вот уже около 25 лет стачки и возмущения следовали друг за другом в весьма короткие промежутки времени и что всегда они происходили вследствие слишком низкой заработной платы или вследствие слишком продолжительной и тяжёлой работы.

Беспорядки в Шарлеруа предвидели многие; но надеясь на силу штыков и на пассивное послушание солдат, правительство ничего не сделало чтобы предотвратить возмущение. Его выжидательная политика оказывала ему до сих пор превосходные услуги; поздравляем его! Какой-нибудь дюжины пуль оказывалось всегда достаточно, чтобы рассеять бунтовщиков. Порядок торжествует! Да здравствует порядок!

Да, порядок торжествует, но надолго ли?

Если одинаковые причины всегда производят одинаковые последствия, то не нужно торопиться праздновать победу. Завтра же, быть может, движение начнётся снова, распространится, сделается всеобщим. Вместо местного возмущения будет уже революция. – Если до сих пор наши главные рабочие центры остаются в покое, то тем не менее, существует тот факт, что страшная нищета царствует в рабочем населении и губит его. Тот, кто только присмотрится в настоящее положение вещей в Боринаже, будет в состоянии сказать вам, каким бедствиям подвергаются углекопы. Недостаток работы всё ещё существует; заработная плата сделалась до того ничтожной, что рабочие принуждены прибегать к милостыне; так как в наших промышленных центрах кредит для рабочих вовсе не существует. В былое время рабочий, если у него не было работы, получал хлеб в долг и платил за него, когда снова находил работу; теперь же этого нет; рабочий разучился платить долги. Если его заработная плата высока, то он, забывая бывшую нужду и не думая о том, что его ожидают новые бедствия, растрачивает всё до копейки; он жадно пользуется минутой веселья и предаётся ему всей душой. Кутёж, расходы на туалет, на удовольствия, угощения, всё это делает невозможным сберечь что-нибудь на чёрный день.

Указывать на нравы и привычки рабочего-углекопа ещё не значит клеветать не него. Мы, конечно, не сделаем такой несправедливости, не обвиним его в его собственном несчастье; но мы не хотим также и отрицать существование слишком явных пороков, которыми запятнано его воспитание. Лучше признать зло и стараться разыскать причины его обусловливающие, чем систематически отрицать его из желания оправдать рабочего. Повторяем, углекоп живёт изо дня в день; нет никакой правильности в его существовании; заработная плата его весьма изменчива, потому что и самое производство идёт весьма неправильно, толчками. Если заработная плата высока, рабочий истрачивает всё, что получает; но спрос на уголь уменьшается, заработная плата понижается и доходит до чрезвычайно низкой цифры; и вот, рабочий, который в несколько месяцев сумел развить в себе широкие потребности доходит до того, что ему не на что даже купить хлеба; чтобы прокормить многочисленное семейство, ему приходится протягивать руку, что составляет для него не малое несчастье, так как рабочий вообще весьма самолюбив.

Я часто слышал, как добродетельные буржуа (конечно, такие эгоисты и скупцы, какие только могут народиться в наш суровый век) горько сетуют на пороки и дурные привычки рабочих; их нападки делаются особенно сильными, когда приходится давать милостыню; тогда они краснеют от негодования и с наслаждением мучат несчастного, который протягивает к ним руку.

И как будто бы от рабочего зависит внесение порядка в производство, по существу своему беспорядочное? Как будто бы от пролетария, лишённого всякого образования, зависит разрушить те роковые условия, которые из современного общества делают ад, проклятое место. Кто же во всём этом виноват? Он ли, у которого недостаток развития оставляет в полной силе животные инстинкты, или же вообще всё общество, в котором суетность, эгоизм и недостаток философского образования делают невозможной постановку новой системы воспитания, согласно с правом, справедливостью и разумом? Наконец, допустим даже, что и при настоящей экономической организации рабочий мог бы немного экономить и вносить сэкономленное в сберегательные кассы, но разве от этого он был бы счастливее?

Разве уменьшился бы пауперизм вследствие лучшего поведения пролетария? Вы без сомнения укажите мне на несколько примеров трудолюбивых рабочих, которые достигли возможности купить себе дом и создать спокойную жизнь. Но на каждого такого пролетария, который долгим путём лишений и страданий, сколотил себе кое-какой незначительный достаток, обеспечивающий его на старости лет от нищеты и богадельни, я приведу вам 10, 50 случаев, где рабочие, несмотря на своё хорошее поведение, никогда не сводят концов с концами; я вам покажу таких рабочих, которые приобретя, после многих лет труда, небольшие средства, вдруг вследствие травм, болезни, отказа в работе, должны проесть свои сбережения до последнего сантима.

Нужно быть справедливым; у рабочего есть пороки, но эти пороки необходимо порождаются средой, в которой он живёт, являются следствием его плохого воспитания и тех ловушек, которые расставлены для него со всех сторон. Если он много тратит, когда заработная плата его велика, так это потому, что он не может противостоять подстрекательствам, которые побуждают его к этому. В одном из будущих номеров я опишу средства, которые употребляют купцы и хозяева, чтобы вытянуть у углекопа последнюю копейку; когда вы увидите, действительно ли рабочий так виноват, как говорят; тогда вы увидите в интересах ли промышленности, торговли, финансистов и даже настоящего правительства, распространять в рабочих дух порядка и экономии и удерживать их от непроизводительных трат. Исследование положения многочисленнейшего и беднейшего класса Бельгии и именно население каменноугольного бассейна Монса и Шарлеруа, без сомнения, покажет нам причины стачек, беспорядков и возмущений, которые слишком часто вызывает вмешательство вооружённой силы.


II.


Вот второе письмо, которое мы получили от нашего корреспондента из Боринажа.


В целом свете, быть может, нет положения хуже того, в которое поставлен рабочий-углекоп. Низведённый до состояния орудия производства он уже не человек, обладающий известными общественными правами, имеющий известные обязанности, он – вещь, внесённая эксплуататорами в книги наравне с лошадьми, ослами, инструментами и прочим материалом. И заметьте, что это сказано не для красоты слога; это действительный факт: каменноугольная компания считается тем богаче, чем большее количество рабочих она держит. Когда компания, под предлогом человеколюбия, выстраивает рабочее население, то прямой видимый доход с затраченного капитала, действительно не превышает 2-3 процентов; но, кроме этой видимой пользы, есть ещё косвенная, и, по правде сказать, гораздо более значительная выгода, которая состоит в обладании как можно большим количеством рабочих, сгруппированных вокруг копи, прикреплённых к эксплуатации, которые бы таким образом гарантировали правильность производства. Право, будет гораздо вернее сравнивать углекопа с крепостным, с рабом, чем давать ему имя свободного человека, которым его пожаловали современные экономисты.

Из всех рабочих класс углекопов, кажется, более всех носит на себе отпечаток рабства. Невежество, грубость нравов, нравственная и физическая порча – вот печальные последствия этого ненавистного производства. Часто говорят, что углекоп сам виноват в своей нищете, что она зависит от его, якобы добровольного дурного поведения, от его непредусмотрительности, от его личных пороков; но такие господа не хотят вникать в причины; не хотят исследовать обстоятельства, производящие настоящее положение вещей, которого не поправишь сожалением, но которое нужно стараться прекратить как можно скорее, в виду общей пользы.

В числе частных причин, делающих из углекопа живую машину, мы, во-первых, можем указать на сам характер и условия подземной работы, во-вторых, на чрезвычайную продолжительность рабочего дня, которая в силу экономических законов нынешней социальной организации, стремится сделаться ещё большей, вследствие чего увеличивается и трудность самой работы.

Труд углекопа чисто физический и не требует никакого усилия мысли. Мозг его почти не работает; он постоянно находится в отупении; мозговые отправления вследствие недостатка возбуждения находятся в рудиментарном состоянии; мысль бездеятельна и круг идей чрезвычайно узок. Работа углекопа чисто мышечная, потребности его исключительно физические, стремления почти исключительно животные. Такой умственный и нравственный упадок ничуть не удивителен: стоит только посмотреть на занятия углекопа, на род его работы; было бы даже невероятно, если бы занятия, вредно действующие на физическую сторону человека, не оказывали гибельного влияния и на нравственную и умственную стороны. Как настоящий невольничий люд, углекопы обладают всеми недостатками, и всеми несчастиями рабов! Углекоп имеет цену лишь постольку, поскольку велика сила его мускулов; умственные способности тут не причём, они бесполезны. Чтобы работать в подземной галерее, не нужно ни ловкости, ни способностей, ни знаний – достаточно физической силы. Краткое описание различных работ, производящихся под землёй, покажет читателю насколько невозможно при настоящем социальном порядке умственное и нравственное развитие углекопа.

Одна группа рабочих исключительно занята добыванием угля; другая группа нагружает добытый материал на тачки и вывозят его; третья группа, наконец, занимается постройкой галерей и перевозкой земли и камней.

Все эти работы производятся при свете маленькой лампочки в нездоровой атмосфере, наполненной угольной пылью. Углекопу приходится принимать самые неестественные положения: он должен работать то лёжа на боку, то сидя на корточках, то согнувшись самым неудобным образом, или же стоя на коленях; часто случается, что подвигаться вперёд он может только ползком.

Несомненно, что положение каменноугольщика гораздо труднее положения землекопа или рабочего на ферме, потому что хотя их труд также исключительно мускульный, но, по крайней мере, он производится на открытом воздухе.

Не нужно, следовательно, удивляться, что в таких ужасных условиях развивается столь значительный упадок умственных и нравственных качеств. Как вы хотите, чтобы человек, работающий от 15 до 18 часов в сутки в яме, лишённый воздуха и света, сохранил следы человеческого достоинства. Существо наиболее хорошо организованное, самым богатым образом одарённое умственными способностями и то, в конце концов, превратится в животное, при таких подавляющих обстоятельствах. Уже прошло то время, когда можно было отрицать взаимную связь между состоянием тела и духа человека; обыкновенно уже по одному взгляду на наружность можно составить себе маленькое понятие о состоянии умственных способностей человека.

Каково же физическое состояние углекопа? Вот каким образом оно описано в одном официальном документе: «в молодости уже эти рабочие бледны, худощавы, вид у них усталый; в более старшем возрасте они сгорбливаются, ноги согнуты в коленах, походка медленна. Около сорока-пятидесяти лет они почти всегда уже представляют признаки ранней старости» (Доклад коммерческой палаты в Монсе. 1844.)

Вот каково печальное положение, до которого буржуазия довела большинство народонаселения. И вы смеете ещё после этого сваливать на недальновидность и пороки рабочего ту нищету, которая гнетёт его! Если тело искажено, то мозг, составляющий часть его, должен также измениться; орган мысли должен по необходимости потерпеть глубокие изменения под влиянием столь гибельных внешних условий. Физическая работа имеет громадное влияние на чувства и образ мысли.

«Невозможно отрицать», писал в 1843 году Бидо, один из инженеров шахт, в своём официальном донесении, «что это занятие, лишающее человека солнечного света, заставляющее его дышать вместо воздуха всякими вредными газами, заставляет его работать в самых неудобных положениях и подвергающее рабочего постоянной опасности, является одной из главных причин, отдаляющих человека от нормального образа жизни; поэтому оно должно обратить на себя особое внимание и вызвать ряд специальных мер. По моему мнению, это не подлежит сомнению»

Что было верно в 1843, верно в 1868. Материальное положение и нравственное состояние углекопа не улучшились, если даже ещё не ухудшились. Рабочий день не уменьшен, если ещё и не увеличен. Если и сделаны были значительные улучшения в способах разработки полей, то не рабочие воспользовались ими; если им уже больше и не приходится подниматься и опускаться по лестницам, зато приходится гораздо больше работать. Каковы же следствия этого несчастного состояния? Следствия те, что углекоп утратил свои способности, что он слышать не хочет об образовании и смотрит на него, как на пустое времяпрепровождение лентяев; он не заботится о том, чтобы дети его ходили в школу; он предаётся самым грубым удовольствиям. Вот что сделал из рабочего наш промышленный строй!

Бидо, которого мы только что процитировали, говорит о каких-то специальных мерах, которые должны помочь этому несчастному положению

Специальные, частные меры! Всегда и везде частные меры! Везде паллиативы[58]! Вместо того, чтобы начать радикальное лечение, предпочитают поддерживать болезнь; не хотят признавать, что мнимые облегчения пауперизма только ухудшают нищету. И вот, будут ждать, пока необходимость, крайняя необходимость, не заставит человека искать, найти и, наконец, приложить к делу радикальное средство.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XIV. Парламентаризм и Социализм

(Liberté. 1869. № 82)


Чтение наших ежедневных газет, приносящих в своих корреспонденциях и депешах, разнообразные новости из заграницы, каждое утро приводит нас в новое недоумение. Невозможно нахальнее искажать истину, невозможно бессовестнее сводить все события к исключительному смыслу столкновения партий. Говорится ли о Германии или Франции, – кажется, как будто вся жизнь этих больших государств сосредоточивается в парламентской оппозиции; стоит ей поколебаться, – и всё погибло; стоит ей наоборот, получить перевес – мы в двух шагах от революции.

О действительной жизни народа – ни слова; волнующие его вопросы, движения общественной мысли, выработка новых идей и группировка новых лиц, всё это оставляется без внимания, если какой-нибудь парламентский оратор не возьмёт на себя труда сделать это предметом своей речи. Что касается Франции, то в продолжении двадцати лет нас заставляли читать сообщения о каждом движении, о каждом слове, вырвавшемся у одного из пяти или шести ораторов оппозиции, находившихся в палате; вся политическая агитация будущих выборов, по-видимому, будет посвящена единственно тому, чтобы увеличить число этих героев, которым ничего не стоит принести присягу; но стоит лишь спросить о том, что делают наши работники и крестьяне, какие мысли занимают нашу молодёжь, или о том подходит ли настоящее положение вещей к социальному идеалу, созданному французской наукой и философией, чтобы наши газеты отвечали глубоким молчанием.

Народ не только уступает этим мнимым своим представителям право законодательствовать; он сам совершенно отчуждается, благодаря этому, от этой деятельности и приходит с ней в соприкосновение разве только на официальной почве. Желая, чтобы парламентаризм продолжал процветать у нас, несмотря на его очевидную нелепость, несмотря на его с каждым днём всё более и более решительный разрыв между ним и истинной Бельгией, нам думают представить поучительный пример в якобы исключительно парламентской жизни других государств. Вся французская позитивная наука, все социальные вопросы бледнеют перед речью господина Жюля Фавра.

А между тем, для всякого, сколько-нибудь следящего за медленным, но глубоко сознательным ходом французской науки, становится ясным, что парламентаризм для наших соседей не более как устарелая и бесплодная форма, годная разве на то, чтобы красивыми фразами услаждать досуг серьёзного народа, но абсолютно неспособный что-либо создать. Работники и крестьяне, люди науки и труда нимало не интересуются энергичными и красивыми речами официальных говорунов. В продолжении двадцати лет, вся эта болтливая оппозиция ни на шаг не продвинулась вперёд, и последние выборы в генеральные советы доказывают, что общественное мнение скорее симпатизирует правительству, разделяя его ненависть к этим адвокатским спорам. Давно уже отыскивают и без сомнения найдут простую и справедливую форму организации производительных сил, которая бы обеспечивала стране равенство и благосостояние; почти все без исключения согласны, что, как политическая форма, необходима республика, дающая естественной энергии возможность правильного развития, но никто уже не рассчитывает, чтобы это превращение было достигнуто посредством так называемого национального представительства. Все понимают, что по самой своей природе, такое представительство, будучи результатом беспорядочных выборов, не руководствовавшихся истинными интересами, способно только истощаться в метафизических и бесплодных словопрениях, в слабой оппозиции против тщеславия и честолюбия ораторов, но совершенно не в состоянии служить представителем действительных интересов страны. Да и чего, в самом деле, можно ожидать от людей без определённых полномочий, служащих представителями двадцати противоположных интересов и в то же время обязанных создавать общие законы, которые наконец, желая сохранить своё положение, не имеют даже возможности выбора между этими категориями своих избирателей. В вопросах религиозных и философских они в одно и то же время служат представителями и верующих, и атеистов, в экономических вопросах – капиталистов и наёмных работников, в политических вопросах – децентралистов и централистов. Что же им остаётся делать, как не стараться о том, чтобы эти вопросы никогда не были разрешены, и поддерживать status quo, да и то, рискуя обмануть доверие половины своих избирателей.

Представительная система действительно имела смысл и удержалась в Англии, так как там общины представляли группу общих интересов противоположных интересам, отстаиваемым лендлордами; мы же заимствовали у англичан политическую форму, не поняв исторический смысл их учреждений, и вместо того, чтобы распределить классы соответственно действительному положению вещей, с тем чтобы интересы каждого класса имели своих действительных представителей, вместо того, чтобы этим путём сделать возможным социальный договор, мы только внесли в политическую жизнь континента страшную кутерьму.

Во Франции эта кутерьма, испытанная в продолжении сорока лет конституционной монархии, трёх лет парламентской республики и двадцати лет империи, разрушила все иллюзии. В настоящее время работники, по крайней мере, в сознании, резко разграничили свои интересы от интересов капиталистов; буржуа со своей стороны согласились на такое разграничение; результатом этого может быть гражданская война, которая кончится господством победившего класса над побеждённым или же равновесие, достигнутое путём свободного договора, смотря по тому изберут ли противники путь насилия или путь мирного соглашения; но во всяком случае никто уже не придаёт значения прениям и декретам общих собраний, которые, воображая себя представителями всех, в сущности не представляют никого.

Империя сделалась для всех чем-то вроде отдыха, или бивуака[59] перед битвой; при ней, разумеется, плохо живётся, но, подобно тому, как солдат готов спать на голой земле лишь бы отдохнуть и восстановить свои силы, так отдыхают на мгновение во время империи, мечтая о близости лучшего будущего.

В начале буржуа надеялись, что империя упрочит их владычество; многие рабочие в свою очередь надеялись, что она возьмёт на себя защиту и завоевание их прав; это недоразумение в течении долгого времени благоприятствовала императорскому правлению; но в последствии как та, так и другая сторона убедились, что в таких вопросах каждый принужден сам заботится о своих делах и что никакое правительство не может взять на себя подобной миссии. Результатом естественного ужаса, произведённого таким открытием, было то, что зло, укрепившееся, благодаря недоразумению, продолжалось и долее. Во всяком случае смешно было бы думать, чтобы какое бы то ни было расширение политической свободы или новое проявление парламентского нахальства способны были предохранить Францию от той великой социальной борьбы, которая с каждым днём всё более обнаруживается. Не только старые партии, но даже сам Наполеон был бы очень рад найти какой-нибудь благовидный выход из этого положения. Всё доказывается, что Наполеон, подобно либералам, вовсе не прочь поиграть в парламентаризм, и эти последние положительно ошибаются, считая его в этом отношении за своего врага, как они утверждают уже двадцать лет; напротив, в настоящее время они смело могут рассчитывать на его покровительство и помощь в деле осуществления такого поворота. Это так несомненно, что не пройдёт и шести месяцев, как мы увидим господ представителей оппозиции, опирающихся на империю, чтобы вместе благополучно перебраться через пропасть. Но непрочный мост, который они постараются перекинуть через эту пропасть, подломится под их ногами и результатом будет то, что поле действия останется за социалистами. Ведь в настоящее время все французы – социалисты, как те, которые хотят преобразить общество, руководствуясь интересами капитала и авторитета, так и те, которые стремятся воссоздать его на началах свободы и труда.

Все сознают, что эта задача ждёт окончательного решения, и решение это тем или другим путём будет достигнуто.

Из всего этого ясно следует, что если Бельгия по-прежнему будет довольствоваться знакомством с Францией по её парламентской оппозиции и по бесплодным манёврам, изобретаемым нам по времени старыми партиями, пытающимся доказать этим своё существование, то она этим докажет, что довольствуется внешностью и будет чужда совершающимся действительным фактам. То же самое можно было бы сказать относительно Германии, если бы там положение не усложнялось ещё вопросом объединения; а разве эта пресловутая английская избирательная реформа, о которой столько кричали, не есть, в сущности, также чисто искусственное явление, изобретённое политическими деятелями с целью задушить социальный вопрос? Большая часть английского народа поддалась этому обману; но результат голосования должен был раскрыть им глаза, и в непродолжительном времени бесплодность этой реформы сделается для них настолько же ясной, насколько ясна бесплодность реформ, обещанных теперь Франции.

Если, следовательно, Бельгия будет судить о состоянии Европы по тем ложным и фантастическим картинам, которые рисуются нашими парламентскими журналистами, то в конце концов окажется, что в тот день, когда падут последние завесы, мы очутимся перед новым, проснувшимся миром, не имея ни критерия, ни ясного понимания фактов; и наша страна, долгое время обманывавшаяся иллюзиями, внезапно очутится в последних рядах народов.

К счастью, молодая и жизненная сила нашего народа уже сама отыскала истинный путь. Не обладая достаточными сведениями относительно того, что его окружает, несмотря на всеобщие старания обмануть его, наше рабочее население по собственной инициативе и собственными усилиями подняло тот камень, который старались взвалить ему на голову. Когда соседние нации будут решать вопрос века, они не только найдут Бельгию совершенно подготовленной к пониманию его, но обладающей целым рядом идей, ей собственно принадлежащих и носящих на себе характер страны. Всякий, кто возьмёт на себя труд, подобно нам, взглянуть на бассейн Шарлеруа, Боринажа, области Льеж, Вервье, Антверпен, Гент, убедится, что всюду, точно также как и в Брюсселе живо преследуется социальный вопрос, почти исключительно поглощающий все заботы работников. Не проходит почти ни одного воскресенья, чтобы в различных местах Бельгии не собиралось от восьми до десяти митингов, посвящённых рассуждениями об экономических вопросах.

Во Франции, где во всём обнаруживается дух централизации, что, разумеется, зависит от исторических условий, выработавших эту централизацию, один Париж мыслит за всю остальную часть нации. Здесь же, благодаря нашим федеральным традициям, все провинции, как мы видим, сообща стремятся к одной и той же цели. Тем хуже для капиталистической буржуазии и для её органов, если они по-прежнему систематически остаются чужды этому широкому движению. Настанет день, когда народ-работник первым порывом своим уничтожит их. В настоящее время мы можем объявить им только одно – что все их двадцатилетние старания скрыть от бельгийского народа действительное настроение умов в Европе оказались тщетными. Наши работники находятся на высоте социализма Франции, Англии и Германии.

Может быть молчание наших газет относительно этих важных задач даже послужило нам на пользу. Результатом этого было то, что во всей Европе одни бельгийские работники никогда не смешивали политического вопроса с вопросом социальным; что они, не полагаясь на господствующие классы и на расширение политических прав в деле осуществления своей идеи, и рассчитывая в своё время преобразовать по-своему политические учреждения, признают важное значение социальной экономии и смотря на неё, как на самостоятельный вопрос.

Когда им предложат всеобщую подачу голосов, которой они и не думают добиваться, – окажется ли она в их руках плодотворнее, чем обыкновенно? Что касается нас, то мы в настоящее время посоветовали бы им отвергнуть её. Прежде мы требовали права всеобщей подачи голосов, как средства для политического и социального воспитания работников; теперь же, когда они достигают его собственными силами, им нечего более ожидать от этого права. Какая бы польза была в том, что они заседали бы в парламенте вперемежку с капиталистами. Пусть же они лучше группируются самостоятельно и создадут самостоятельную, исключительно рабочую палату, которая бы могла служить действительным противовесом буржуазной палаты, существующей у нас в настоящее время.

Если бы наши работники и крестьяне осуществили эту мысль, наша страна опередила бы всю Европу. В силу самих учреждений различные интересы определялись бы ясно; два представительства, очутившись друг против друга, имели бы возможность измерять свои силы и выяснять свои права.

Генеральное собрание 1789 года происходило при очень благоприятных условиях благодаря тому, что представители были разделены по сословиям. Когда третье сословие очутилось лицом к лицу с духовенством и дворянством, оно поняло своё могущество, свою будущность и свою задачу.

Если все три сословия с первого же дня были бы собраны в одну общую палату, если бы они не были обособлены по сословиям, они быть может предались бы бесплодным прениям, и колеблющееся большинство создало бы те метафизические законы, на которые парламентаризм был всегда так щедр.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XV. Убийства в Сент-Этьене

(Liberté. 1869. № 105)


Некоторые близорукие политики воображают, что они многое доказали, если, сравнивая действия одного правительства с действиями другого, им удалось указать, что первое лучше второго. Что же касается до нас, то, чем более мы изучаем современную историю, тем более проникаемся мыслью, что все правительства стоят друг друга. У всех у них одни и те же приёмы: и республиканская Швейцария, и монархическая Бельгия, и императорская Франция находят только один способ развязать гордиев узел социального вопроса, – способом грубого насилия.

Работникам, требующим прибавления заработной платы, Швейцария отвечает увеличением своей полиции, которую она приучает атаковывать прохожих, в чём ей помогает молодая буржуазия, которая организуется в этой стране на манер золотой молодёжи Фрерона[60]. Бельгия разнообразит свои удовольствия; начинает кавалерийскими залпами в Арсимон, продолжает ударами штыков в Серене и кончает расстрелами в Эйпене и Фрамри.

В настоящем случае империя вздумала с ними посоперничать на этом поприще и сент-этьенские убийства обратили на французских министров всеобщее внимание и поставили их в один уровень с бельгийскими, которые до сих пор не имели соперников в подобных делах. Подобные действия этих несчастных правительств объясняются прежде всего тем, что они в своём наивном невежестве и не подозревают о существовании социального вопроса.

А поэтому они естественно видят во всяком произвольном движении народа только результат подстрекательства нескольких злонамеренных лиц и предполагают, что довольно оказаться энергичным в предпринимаемых мерах, чтобы всё пришло в порядок. И только горьким опытом они научаются, как бывает опасно призывать грубую силу против народа, который сам есть олицетворение силы.

4 июня 1869, рудокопы Сент-Этьена устроили стачку, по причинам, о которых столько печаталось почти во всех газетах. У рабочих были кассы взаимной помощи, под видом которых их кажется обворовывали также, как обворовывали бельгийских рабочих. Французское правительство, горя нетерпением изучить вопрос на месте, порешило послать туда 4-й линейный батальон; понятно и совершенно естественно, что, однажды находясь в присутствии работников, солдаты не могли устоять против искушения попробовать своё шасспо[61]; я говорю солдаты, но должен был бы вернее сказать офицеры. Начальник этого батальона капитан Генего – полезно запомнить имя этого героя. Вначале утверждали, что солдаты начали стрельбу без приказа, находясь в положении законной самозащиты. Теперь же не подлежит сомнению, что избиение сент-этьенских рабочих было формально приказано им. Из множества, подтверждающих этот факт, доказательств приведём выписку из одной корреспонденции, адресованной в «L’Internationale» и присланной из Франции: «… На высотах Монселя появляется толпа и энергично требует возвращения арестованных; войско отказывает; до крайности раздражённые работники бросают камни; арестованные при этом естественно делают попытку бежать. Раздаётся залп, потом другой и третий».

«Число известных до сих пор жертв простирается до 13, из которых один грудной ребёнок, одна женщина, работавшая на соседнем поле, один работник, проходивший в 600 метрах оттуда; одна 12-летняя девочка страшно изранена, так что трудно её спасти».

До сих пор всё происходит, как в Бельгии; но нужно прибавить к чести французского народа, о котором не должно судить по его правительству, что журналы немедленно поторопились открыть подписку в пользу раненных и что большинство членов сент-этьенского общинного совета протестовало против этих убийств. Вот текст протеста:


«Господин Мер!

Мы нижеподписавшиеся, члены сент-этьенского городского совета, возмущены бесчеловечными действиями, которые позволил себе 4 линейный батальон сего 16 июня на месте называемом Пюи-Кентен, настоятельно просим вас обратиться к кому следует с просьбой о немедленном удалении названного 4 линейного батальона, находящегося в настоящее время здесь в Сент-Этьене, чтобы успокоить раздражение, которое овладело населением нашего города и окружающих местностей.

Примите, господин Мер, уверение в таком высоком уважении».

Следует 14 подписей.


Конечно, наши общинные советы, Серена и Фрамри не сделали бы ничего подобного.

Вместо того, чтобы требовать удаления войск, наши общинные чиновники находят, что им никогда не посылают достаточно солдат. Но, терпение!

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XVI. Революция во Франции.

(Liberté. 1869. № 109)


Простодушные люди обыкновенно говорят: мы сделаем то-то и то-то, когда революция вспыхнет в Париже; до тех же пор нужно ждать, потому что Бельгия недостаточно сильна, чтобы начать что-нибудь собственными силами.

Поднимайтесь же господа, революция, которую вы ждали, наступила и как спокойная волна поднимается всё выше и выше; Париж, Франция уже сошли с того места, где вы их видели какой-нибудь месяц тому назад; уровень изменился; чтобы измерить перемену, нужно смотреть не вверх, не на ту идеальную точку, на которую вы помещаете будущий, новый мир; вспомните лучше, как казалось, прочное положение французского общества и государства до выборов, и сколько, потом, было употреблено усилий, чтобы не сорваться с якоря. Взгляните на пройденное пространство, на неуверенность в движении на горизонте, застилаемом тучами; посмотрите на возрастающую опасность, на распространяющийся ввиду её ужас, помрачающий умы, в то время как самое положение дел требует твёрдой решимости; взгляните на всё это, и вам вспомнится корабль, который отдал себя на произвол судьбы и которого невидимая сила влечёт к погибели.

Эта невидимая сила, которая уже господствует и даёт себя чувствовать, есть революция. Её присутствие узнаётся по несомненным признакам: органы политической и социальной жизни парализованы; события ускользают из под власти людей, обращаются против них же самих и следуют друг за другом в совершенно другом порядке, чем предполагали; общественное мнение, уже не следует указаниям и приказаниям тех, кому оно вручило власть; напротив, оно забирает власть в свои руки и прерывает всякое сношение с этими людьми; и что особенно знаменательно, эти последние, явившиеся на свете по его же вине уже потеряли всякую силу. В каких-нибудь три недели «непримиримые» оказались ненужными и отброшены в сторону, как паразитные растения. Когда народ ни в правительстве, ни в прессе, ни в прямых своих представителях не находит истинного выражения своих желаний, он, хотя и не говорит ничего, но настолько даёт понять себя, что всё, чтобы ни делалось во имя его и чем бы не думали его удовлетворить, теряет всякое значение; когда никто не осмеливается стать над ним, и никто не в состоянии попасть в его колею, тогда, и в этом нет никакого сомнения, он сам возьмётся за своё дело; необходимость и инстинкт принудят его и никакие человеческие расчеты не помешают исполниться его судьбе.

До выборов, император Наполеон, следуя коварной политике, дозволил публичные сходки, чтобы вызвать наружу страсти, скрытые в «простом народе». Буржуа, думал он, в руках которых находятся журналы, испугаются и поднимут крик; необходимость могущественной власти будет таким образом доказана; пресса, которая произвела выборы 1863 года, теперь испугается социализма, откажется от парламентских кандидатов и таким образом империя восторжествует при помощи соединённых сил реакции.

Расчёт был настолько верен, что в обыкновенное время успех был бы несомненен; да и теперь до дня выборов всё, казалось, шло как следует. Журналы, правда, не отказались от своих кандидатов, но зато тревога против социализма была всеобщая. В результате должна была выйти палата, состоявшая из чистых империалистов и из умеренной оппозиции, соединённых любовью к общественному порядку.

Но события уничтожили все эти ожидания; не только империя, но и пресса, и старые умеренно-либеральные партии побиты. Сельское население верно католицизму; в городах сходки, которые должны были служить пугалом, торжествует. Чистейшая реакция или Социальная Революция, – вот какое значение получил этот день.

На следующий день император переменил тактику. До сих пор он думал, что война будет между империей и парламентаристами; против них и были выстроены батареи, теперь же он сам испугался этой социальной силы, им же самим вызванной, чтобы очистить место от старых врагов и вот он протягивает им руки и вступает с ними в заговор против неё. По его приказанию значительная часть его сторонников в новой палате, по-видимому, отделяется от него и требует конституционных реформ; расчёт опять сделан верно: левая, под предводительством Тьера и Фавра, должна будет оказать нравственную поддержку новым реформистам; она, без сомнения, отделится от радикалов и тем обессилит их, а там мир, заключённый между империей и парламентаристами, откроет новую и обширную политическую арену, в которой спокойные споры займут большинство народных представителей.

Третья партия не только будет делать своё дело не смущаемая ни право, ни левой, но даже непримиримые будут благосклонно относиться к этим эволюциям; не нужно будет никаких жертв; оппозиция исчезнет, как только заговорят о парламентских гарантиях, пресса будет аплодировать, не будет слышно ни одного протеста! … Что же, согласна Франция, довольна она?

Но Франция молчит; такого молчания достаточно, чтобы столько ловко составленные планы рушились. Этот народ, восставший когда-то за парламентскую свободу, шумно собиравшийся, когда министерство существовало один лишний день, этот народ спокойно присутствует при возобновлении июльских порядков и даже с места не трогается при падении человека, олицетворяющего в себе, после императора, всю императорскую политику. Во всей Франции не собралось даже и двадцати человек, чтобы поаплодировать; народ видит радость своих представителей, ликование прессы и молчит! …

Вскоре сцена снова меняется; прогнанный человек возвращается и делается президентом сената; палату, которой были так довольны, не говоря ни слова, грубо прогоняют в свою очередь, без всяких объяснений; даже самые полномочия её не берут в расчёт!

И этот народ, который всего только месяц тому назад выбрал её, опять-таки не трогается с места; во Франции не собралось и пятидесяти человек, чтобы освистать новый порядок. Пресса гремит – её оставляют в покое; депутаты собрались для протеста – над ними смеются; смеются над непримиримыми, смеются над левой, над правой.

Между тем стачки делаются всё обширнее; но молчание делается всё глубже и глубже; народ, не желающий терять слова, стоит лицом к лицу с правительством, которое не знает что сказать. Вот она, революция! Везде слышится её рука, она повсюду окружает этих людей, которым кажется ещё, что они царствуют и в то же время уже чувствуют, что пришёл конец их царствованию. Это уже не политическая революция, которая делалась театрально с криком и громом оружия. Это революция социальная, невидимо разрушающая все связи, тесно связывавшие древнее общество; революция, которая не разрушает старину, но удаляется от неё. Что за беда, что император и его правительство присутствуют при этом громадном преобразовании, которое без устали идёт вокруг них, под ними, повсеместно?

Бельгийцы, друзья, вы, которые ждёте французской революции, чтобы начать действовать у себя, убедитесь, что революция эта в полном разгаре и подумайте о себе. Мы теперь увидим, как одна за другой, с глухим шумом, будут разрушатся все подпоры французского общественного строя; а между тем, ещё долго будут говорить: постройка ещё непрочна; но она уже подрыта, она разрушится сама собой, и вершина повалится в прах.

Вы поймёте тогда, куда шёл великий народ, когда выдумали, что он занят постройкой пустой говорильни, похожей на то, которой вы вот уже 10 лет гордитесь. Если бы вы, нерешительные онемечившиеся бельгийцы, могли не остолбенеть опять, как в 1848 году, когда Париж даст свету Социальную Революцию; если бы вы могли отбросить недоверие и немецкую щепетильность и не дать укрепиться реакции, уже не говоря о том, чтобы не осыпать Францию насмешками за то, что она пала жертвой интриг, в которых есть и ваша доля участья.

Время ли теперь, чтобы медлить, даже пробуждать старые антифранцузские страсти, как делает это наша пресса, за то, что из-под пера парижских публицистов вылетело несколько глупостей. Оставим в покое всю эту журналистику. Мы уже показали, что она ни причём в движении французского народа; но обратим внимание на народ, потому что он приготовляет великие события. Ещё раз Франция даст нам луч света; не будем же слепо отталкивать её, хотя она ещё и не дала его.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XVII. Республика

(Liberté. 1869. № 110)


Афины были республикой; Рим в течении целых столетий был республикой; мы знаем также, что существовали итальянские республики; только два поколения отделяют нас от первой французской республики, а республика 1848 года ещё современное событие. Лишь начиная с 1789 года слову республика придаётся другое значение, чем то, которое с ним прежде связывалось. Идеал республиканский не заключает в себе в настоящее время ни рабства, ни крепостничества, ни империи, ни папства; даже чисто гражданское равенство не удовлетворяет его; идеальная республика тождественна в глазах всех с абсолютной свободой.

Пока республика остаётся в области идеального, республиканская партия, несмотря на её прекрасные намерения, осуждена жить только идеалом; в тот день, когда в силу подвижности, присущей всем правительственным формам, она, вследствие благоприятных обстоятельств, сама сделается правительственной формой, ей роковым образом придётся приноровляться к условиям данной социальной среды. Если революция, давшая ей власть, не есть в то же время выражение преобразования старых условий общественной жизни, то не абсолютный идеал республиканской партии предпишет свои законы старому обществу, а наоборот, старое общество заставит новый идеал нести ярмо действительности; вот почему часто республика отличается от монархии лишь названием, и президента от монарха отделяет только одна перемена. После нескольких подобных и одинаково бесплодных попыток, республика умерла бы вследствие общего недоверия, если бы, благодаря этим самым попыткам даже наиболее неподатливым умам не становилось очевидно, что для осуществления республики нужно заставить её сойти с опасных высот идеала, что, словом, для того чтобы она была от мира сего нужно сделать её возможной и создать ей среду, в которой она могла бы жить. Начиная с первой императорской реакции во Франции общественное мнение стало тщательно заниматься этим вопросом. Столько усилий было сделано, чтобы завоевать эту свободу, так скоро потерянную, столько крови было пролито в её защиту; и всё это для чего? Чтобы дойти до императорского абсолютизма. Бабёф был в эту эпоху одним из признаков народных стремлений и идей ещё не ясных; после него Сен-Симон, Фурье, Огюст Конт, Пьер Леру, Прудон всё более и более определяли общее направление умов и в наше время социализм всеми признан непременным условием республики. Это, другими словами, означает, что республика действительно осуществимая и прочная требует известной среды и, так сказать, благоприятного климата; что республика, окружённая монархическими учреждениями и конституциями, невозможна. Есть две республики: авторитарная и социальная[62]; первая неустойчивая, подобно всем правительствам; вторая окончательная и прочная, и вместе с тем прогрессивная. Первая – вне общества и над ним, и как таковая, дочь революций и мать реакций; вторая – всегда тождественна с самим обществом, со свободой и порядком; первая основывает, подобно всем правительствам, свою власть на неравенстве; вторая устанавливает на взаимно обеспеченном равенстве царство науки.

Равенство не только гражданское и политическое, но экономическое, вот среда необходимая для социальной республики; без этого тройного равенства социальная республика невозможна, и народное движение при тех условиях, при которых оно произошло, например, во Франции, может привести только к республике июньских дней или к наполеоновскому цезаризму.

Для нас республика – это венец социального обновления, уничтожение неравенства, освобождённый труд, война, побеждённая промышленной федерацией, уничтожение правительств и порядок, т.е. равновесие и организация общественных сил; это постоянно возрастающая свобода, т.е. всё более и более совершенное приложение истинных законов коллективного организма. Объект республики не есть власть, но общество; цель её не захват и не переустройство власти, а обновление среды, в которой мы живём.

Труд сложный; преобразование в одно и то же время гражданское, умственное и экономическое, совершающееся постепенно, как и все великие предшествовавшие революции, как например, превращение языческого общество в общество христианское и позднее в общество свободномыслящее или философское, которое скоро должно превратиться в общество научное; как замена рабства крепостничеством, свободой труда, а в будущем, без сомнения, экономической справедливостью. Ни один быстрый переворот правительственный или народный не может осуществить эти великие революции, хотя иногда и сопровождает их. Человеческая воля вмешивается в них только с тем, чтобы подчиниться их непреодолимому влиянию и научиться, посредством внимательного наблюдения их стремлений, не мешать им.

Начиная с 1830 года во Франции и особенно с 1848 года не только во Франции, но в целой Европе новые стремления общества выразились с такой силой, которую самая ожесточённая реакция со стороны управляющих классов могла только укрепить. То, что называлось утопией лет двадцать тому назад и что с известной точки зрения действительно было утопией в эту эпоху, когда идея ещё не опиралась на факты, в настоящее время готово сделаться действительностью. Рабочие группируются и вступают друг с другом в союзы; новые законы скоро будут управлять производством, распределением и обменом продуктов человеческой деятельности, законы более истинные, более справедливые, не идеальные и метафизические, но практические, так как они ничто иное, как выражение их среды и тех изменений, которые произошли в общественной экономии. Совокупность этих изменений составляет то, что согласились называть социализмом. Отныне социализм не заключает в себе ничего, что могло бы пугать, – он уже не утопия и не элемент беспорядка; он сам порядок; он есть истинный, современный и живой закон мира, та плодородная почва, в которой республика зародилась и отныне может свободно развиваться; он её неприступная ограда; благодаря ему естественные законы будут развиваться, не встречая противодействия и республика делается символом всё более и более совершенного достижения абсолютной свободы посредством науки.

Республика, в том смысле как мы её сейчас определили, сделалась или скоро сделается прочной общественной формой, потому что социализм, т.е. совокупность условий, обеспечивающих его существование, сделался или готов сделаться фактом.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XVIII. Конституционная Империя

(Liberté. 1869. № 111)


Бонапарт даёт Франции случай порадоваться. Результатом таинственных императорских дум является призрак 1830 года под видом senatus consulta[63]. Чёрт на старости лет делается парламентаристом. Грубый цинизм деспотизма переродился в конституционное лицемерие; здание завершено, и разве уже очень требовательный человек найдёт нужным что-нибудь прибавить к нему.

Искренне ли это обращение, происходит ли оно вследствие болезненного припадка либерализма или припадка колик, – нам до этого дела нет. Ведь известно, что от времён Якова II английского, до Людовика XVI, включая сюда и Людовика XVIII и первого Бонапарта, не было ещё ни одного государя, который решился бы ослабить несколько бразды правления, не имея наготове ножа.

Всё следует законам природы: змея ползает, лисица ворует, тигр терзает добычу, а король угнетает и развращает. Если бы он не развращал, не угнетал, какое было бы у него назначение? Вся польза королей заключается только в том, что они делают более привлекательной республику, и как справедливо говорит Беранже:

«Я полюбил республику с тех пор,

Как увидел стольких королей»

Итак, вот французский корабль, как следует оснащённый, с балластом из нескольких непримиримых, пущен по волнам парламентаризма. Теперь, без сомнения, радость и веселье царствуют у лавочников и на бирже. Буржуа, которому возвратили дорогую его сердцу говорильню, вероятно тает от восторга и начинает задирать нос. Прюдомм вне себя от радости, бросается в объятия Меркадэ, а этот, пользуясь случаем, уворовывает у него часы. Кажется, настают прекрасные дни, предшествовавшие 1848 году, т.е. возвращается старый порядок вещей, возвращаются дни торжественного пустословия, весёлого переливания из пустого в порожнее. Вот увеличится то кредит и повысится рента под милый концерт капитолийских гусей, кричащих хором, самым парламентским образом! Буржуазная Франция, убаюканная тщеславием, вкусит, наконец, покой, полный сновидениями о лёгких победах и банковских билетах; и только кошмар Социальной Революции изредка будет смущать её сон. Ну же парламентаристы, затягивайте скорее благодарственный молебен, признавайтесь, что день возникновения этого парламента – лучший день вашей жизни, и пейте за либеральную империю, спасительницу семьи и собственности, за империю, которая сберегает вас от стоглавой анархической гидры.

Но кто поверит этому? – Франция недовольна, что народ презрительно проходит мимо вещей, которые его не касаются – это естественно; что непримиримые дуются, – также естественно, так как это входит в их роль; но даже сам буржуа, который 18 лет жалобно канючит у дверей Тюильри, чтобы всемилостивейший император подал ему Христа ради немножко свободы, и тот, в лице своих журналов и депутатов, хмурится и требует более свободы теперь, когда исполнились самые честолюбивые его замыслы; он, можно сказать, осыпан, завален свободой.

Господин Тьер дуется, Оливье[64] исподтишка интригует, господин Бансель[65] и ревёт, и мечет, и удивляет всех добрых людей, Гамбетта[66] бранится, Гарнье-Пажес ворчит. Только господин Руэ[67], кажется, ещё остаётся довольным. Ради бога! господа представители оппозиции, скажите, чего же вы просили и на что вы надеялись?

Итак, Франция отныне будет пользоваться благодетельной ответственностью министров, как и Бельгия, будет вкушать сладости парламентской инициативы, как Бельгия, наслаждаться прелестями права требовать отчётов, как Бельгия, пользоваться удовольствием вотировать государственный бюджет, главу за главой и параграф за параграфом, опять-таки, как и Бельгия же. Будем же чистосердечными и признаемся, хотя для этого и нужно откинуть нашу патриотическую гордость и тот жалостно презрительный тон, с которым мы так любим относиться к нашей транс-Кьевренской[68] соседке, что Франция снабжена теперь совершенно такой же конституцией, как наша, да ещё, кроме того, всеобщей подачей голосов.

Император показал себя ещё большим парламентаристом, чем все парламентаристы вместе взятые, более усердным католиком, чем папа; чувствуя, что поднимается оппозиционная волна и что бразды правления ослабевают в его уже старых руках он разом решился и, не колеблясь, проделал самый смелый фокус; променяв маленькую историческую шляпу и дядюшкину саблю на сюртук и дождевой зонтик Луи Филиппа, он вдруг явился императором лавочников.

Чем же объяснить после этого сердитый вид Тьера, недовольство левого центра, жалобы либеральной прессы и в особенности, недоверчивое и саркастическое настроение наших журналов, которые сделались у нас органами оппозиции империи во имя либеральных и умеренно демократических идей.

Пусть рабочее сословие замкнулось в суровом молчании, пусть те, которые, как и мы, видят спасение человечества только в социальной революции, продолжают оставаться непримиримыми, ничего не может быть естественнее этого.

Мы не хотим вести с империей войны из-за лавочных интересов, мы бьёмся с ней из-за принципов. В Бонапарте мы видим не узурпатора трона Луи Филиппа, не убийцу буржуазной республики, мы видим в нём врага социального прогресса, препятствие движению, преобразующему мир, вооружённого бойца старого общества, общества несправедливости, неравенства и беспорядка; мы видим в нём представителя и воплощение реакции. Между ним и нами, кроме декабрьской крови, есть ещё июньская.

Мы равнодушны к развитию конституционной идеи, потому что эта идея развилась не на основании справедливости, мы равнодушны к ней, потому что для социального прогресса нет места в этой системе, так как чисто политическая конституция для нас только ложь и лицемерие, и так как мы горьким опытом убедились, что либерализм относится к интересам народа ещё враждебнее, чем даже деспотизм.

Увы, кто лучше нас знает все благодеяния парламентаризма? Разве не в этой вредной атмосфере развилась до самых пагубных размеров промышленная и денежная монополии; разве не в ней расцвели гнусные положения мальтузианства; разве не в этой атмосфере опять-таки, развился эгоизм и распространился разврат до такой степени, что едва ли этому можно и помочь; разве не памятны нам, кровавые тени Монтиньи, Моршиенна, Фрамерье, Серена с их зияющими ранами; разве они не показывают нам прямо, каких благодеяний может ожидать рабочий от буржуазного либерализма? Итак, мы имеем полное право бороться со старым обществом, в какой бы оно форме не являлось и какую бы оно маску не надевало, повторять то, что мы уже сто раз говорили, – именно, что на арене жизни, в сущности, только две партии: реакция и социализм.

Но ты, ты левый центр и даже самая левая, вы либеральные газеты, вы, бельгийские журналы, вы, которые так упорно и систематически осуждаете империю, – чего же вам ещё хочется.

Ведь сенатус консульт – это ваш политический катехизис, это ваше либеральное «Верую», к которому приноровляется империя; нужно ли говорить вам, что империя, своим теперешним образом действия, подавляет вас своей демократичностью, потому что её законодательное собрание есть продукт всеобщих выборов, оно вытекает из всеобщей подачи голосов, тогда как ваше собрание (к сожалению и наше также) избирается какими-нибудь несколькими тысячами собственников и лавочников.

Что вы нам говорите о праве налагать вето, которое новая конституция оставила за французским сенатом; разве мы не видели вчера ещё, как наше правительство, несмотря на поддержку большинства парламента, прессы и на этот раз, даже общественного мнения, всё-таки должно было отступить перед упрямым эгоизмом нескольких дряхлых представителей банкократии; не видели ли мы, как жалкая личность какого-нибудь Барбансона парализовала лучших людей нашего министерства или как коллекция умственно убогих старцев уничтожила все действия либеральных развлечений нашего правительства.

Кричат после таких примеров о слишком широком распространении права французского сената – доказывать только невежество и недобросовестность.

Молчите же вы, крикуны, и либералы, и болтливые и вздорные газетки; вы так неловко стараетесь скрыть своё нерасположение под маской ложного скептицизма; посмотрите-ка лучше на свою совесть да пощупайте карманы, может быть в них откроете вы источник той храбрости, с которой вы ратуете за орлеанизм.

Нас вы не проведёте своим демократическим донкихотством, когда вы только начинаете говорить о принципах и мы уже знаем, сколько вы за этого получаете. Настало время, когда все должны узнать, что если вы и боретесь с французской империей, то как с монархической лавочкой, с счастливой соперницей вашей собственной лавочки; с вашей точки зрения империя – торговый дом, успехи которого расстраивают вашу фирму.

Ну что же! защищайте свою вывеску, – это ваше право, делайте своё дело, зарабатывайте деньги; но что касается до нас, то наша обязанность, указать на все нити вашей бескорыстной политики и предостеречь зевак от иллюзий и прельщений вашего несуществующего либерализма.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XIX. Гражданская война в Испании. Теория силы

(Liberté. 1869. № 111)


Так называемое абсолютное и божественное право заключается единственно в силе, а потому Дон Карлос поступает вполне логично и совершенно согласно со своей ролью законного принца, стараясь посредством гражданской войны возвратить себе престол. Если ему удастся снова воцариться, точно также как ему удалось слишком на двадцать лет нарушить правильные доходы Испании, произвести застой в зарождающейся промышленности, поразить ужасом умы, которые только что начали пробуждаться для новых идей, то он будет царствовать в Испании спокойно до тех пор, пока она будет парализована. Чем страшнее будет борьба и чем кровавее победа, тем дольше он будет наслаждаться верховной властью. Монархическая власть следует весьма простой политике – у неё нет исключений и в случае малейшего уклонения от этой политики, она погибает; ей нужно держать страну в состоянии истощения, чтобы во всякое время иметь возможность подавлять посредством своей организованной власти всякое самостоятельное проявление энергии народа.

Для сохранения такой силы и для того, чтобы дать почувствовать народу, что она не ослабевает, лучше всего от времени до времени наносить стране один из тех сильных ударов, после которых спасительный ужас внушает снова уважение к правительству.

Макиавелли думал, что власть должна возрождаться каждые пять лет, чтобы таким образом каждый раз снова пользоваться всеми преимуществами, которые сопровождают воцарение. Вследствие несоблюдения этого принципа Изабелла лишилась своего трона. Вместо того, чтобы царствовать мирно и даже кротко в промежутках и только по временам давать блистательные доказательства своего могущества, она расточала свои строгости и возбуждая поминутно во всех местностях страны всё более и более возраставшие недовольства, наконец должна была убедиться, что власть её уже недостаточно сильна, чтобы удержаться. Наполеон III также погибнет вследствие того, что отступает от того же правила. Его правление, возникшее из насильственного переворота, должно бы было от времени до времени повторять подобные же перевороты, которые каждый раз обновляли бы власть. До тех пор, пока продолжался первый ужас, овладевший умами после 2 декабря, всё было подавлено во Франции. Но Наполеон III сам пришёл в ужас, оглянувшись назад. Вместо того, чтобы громко провозгласить свою власть, как родившуюся только вследствие необходимости, он захотел уклониться и из абсолютной монархии, прямо вытекшей из могучего переворота, вздумал сделать монархию примирительную. Всеобщая подача голосов, учреждённая 10 декабря, имела целью освятить переворот 2 декабря. В действительности она его уничтожала, потому что давала власти новый принцип. Вследствие того же противоречие между 2 и 10 декабрём возрастало всё более и более и дошло до того, что в настоящее время всеобщее избирательное право стало единственной действительной основой верховной власть во Франции и что Наполеон III теперь принужден преклониться перед ним. Он сам изуродовал до того первоначальную власть, что теперь не осмеливается ей пользоваться. Он принужден бездеятельно смотреть на возрождающийся во Франции социализм, видеть, что под влиянием реформаторов положение с возрастающей силой стремится принять тот характер, который оно имело в ту минуту, когда консерваторы побудили его к перевороту – видеть всё это и убеждаться благодаря тому, что сам поставил власть на ложную почву и не следовал принципу Макиавелли, что власть во Франции приближается к полному падению.

Нам кажется, что маленькая бельгийская монархия также не умеет строго следовать своей политике. Она часто повторяет свои злодеяния, но злодеяния эти недостаточно сильны.

Большое преимущество её положение состоит в том, что она опирается только на очень большую часть населения, вследствие чего ей удаётся сохранить характер владычества посредством силы. Она имела благоразумие поставить три четверти населения вне закона; деятельность её суживалась постоянно, соприкасаясь исключительно с дисциплинированными и ограниченными группами людей; буржуа были всегда на стороне власти; следствием всего этого было то, что сейчас всё исходящее из этой буржуазной среды, как например, обе палаты, совершенно мертво и на самом деле управляет только центральная власть. Но, повторяем мы, террор, который внушает бельгийская монархия недостаточно силён. При первой более распространённой стачке или при всяком другом случае центральной власти нужно будет уничтожить целое народонаселение, чтобы остаться верной своим принципам.

Дон Карлос, напротив, по нашему мнению, действует логично и сознательно; он прибегает только к чистой силе и уже, конечно, не обратится за помощью к всеобщему народному голосованию. До мнения народа ему нет никакого дела. Ему достаточно его покорности. Он в эту минуту спасёт честь монархии, и мы убеждены, что все короли ему симпатизируют.

Но, если дон Карлос поступает как следует, то генералы, ораторы и собственники, отдавшиеся революции, крайне бессмысленны. Вот уже год, как произошла материальная революция, а они всё думали сохранить центральную власть и наивно лавировали между всеми партиями и идеями, чтобы сохранить её целой и невредимой на пользу первого победившего претендента. Точно также, как во время революции 1848 года вместо того, чтобы организовать страну против власти и на первом же плане дезорганизовать власть, начали по-прежнему поддерживать старое правление, подавлявшее народ. При этом, разумеется, мнимые революционеры исключительно себе присвоили право держать в руках зажжённый фитиль. Но, что же за дело народу до того, кто будет держать фитиль, когда стоять под пулями приходится всегда ему? Для Испании целый год потерян. В Каталонии, в Андалусии к счастью, все работники сгруппировались, и если бы республиканская партия искренно пожелала бы ступить с ними в спор и захотела бы слить республиканскую идею с идеей социальной, сгруппировать производительные силы социализма, чтобы принудить правительственных революционеров или снять маску совсем, или же уничтожить бесплодные и разорительные силы власти, тогда бы дон Карлос потерял всякую надежду на успех. В самом деле ведь не армию, не чиновников же противопоставить ему. Эти люди, привыкшие к повиновению, присоединятся со священниками к правительству более сильному. Дон Карлос падёт только в том случае, если главные центры народного населения останутся бесчувственными к его угрозам и обещаниям. И до сих пор, действительно, это было причиной его слабости. Он не нашёл ещё ни одного города, который согласился бы поднять знамя законности его притязаниям.

Если монархия, представляющая собой силу, имеет свою теорию, то революция, представляющая труд, равенство и гарантию, должна также иметь свою теорию. И если монархия погибнет, вследствие отступления от своего принципа, то и революция должна истощиться, реагируя против себя. Недостаточно бороться с монархией, нужно сделать её невозможной. Если бы испанцы год тому назад признали автономию провинций, если бы вместо того, чтобы созывать кортесы для организации центральной власти, они созвали депутатов рабочих, торговцев и земледельцев для того, чтобы поднять труд, усилить производительность и организовать кредит и обмен, если бы они не поручили эти новые и производительные силы бессмысленной опеке попов, солдат и бесчисленных прислужников, если бы вместо установления новых налогов для содержания администрации, они, учредив отдельную палату торговли, промышленности и земледелия, потребовали помощи для проведения каналов и дорог и для содержания всех общественных учреждений, если бы они всё это исполнили или, по крайней мере, следовали неуклонно этим принципам то, нет сомнения, что дон Карлос был бы встречен всеобщим свистом; а после него всякий другой претендент и всякое центральное правительство.

Но если испанские республиканцы думают ещё, что достаточно произносить прекрасные речи, задавать серенады и кричать: «да здравствует республика!» ничего не изменяя на деле и надеясь, что претенденты, поражённые таким прекрасным энтузиазмом, откажутся от своих планов, чтобы их не беспокоить. Если они думают, что достаточно им только выразить свои желания и пропеть свои надежды, чтобы действительность ответила на их требования, то они ошибаются. Дон Карлос может быть не будет иметь успеха; но, если не он, так другой; и в таком случае испанская революция будет одной из тех долгих передряг, после которой бываешь изломанным и деморализованным надолго.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XX. Женщины и Социализм

(Liberté. 1869. № № 110, 111 и 114)


I


Эпоха, в которой мы живём, будет, если она не погибнет преждевременно, самой великой которую когда-либо знало человечество. Две другие эпохи могут быть с ней сравниваемы, но обе они уступают во влиянии и силе тому, что в праве ожидать от нас будущее. Христианство и французская революция, совершившие столь много преобразований, никогда не предвидели того радикального обновления, которое составляет задачу нашего века.

Христиане не коснулись в своей деятельности политики, общественной экономии, гражданских и уголовных законов. Среди окружавшего их леса устаревших порядков, они заставили течь новый источник живой воды; христианское чувство, чисто индивидуальное, проникло всюду, породило множество красот и целое поколение чудесных цветов, но деревья в лесу остались теми же, как и прежде. Древнее государство осталось неприкосновенным в своём абсолютном варварстве; живая вода христианства даже освежила его иссохшие корни. Милостыня и благотворительность, присоединённые к могущественной эксплуатации всех немногими, позволили господину улыбаться своим жертвам и вместе с тем сохранять над ними нужную власть; труженики стали с покорностью переносить свою тяжёлую долю. Что касается гражданских и уголовных законов, то христианство признало их, как и всё остальное, оно только украсило священными атрибутами железный закон о подчинении женщин и детей, о древнем праве собственности о наказаниях за проступки и преступления однообразно жестоких и нелепых.

Современная идея отделения церкви от государства без сомнения имеет целью освободить общество от церкви. Вот почему даже и для консерваторов было бы лучше просто сказать: уничтожение христианства и всякой другой религии. Церковь, это обширная организация, стоящая столько миллионов и поглощающая столько сил, совершенно бессильна даже поддержать то, что существует.

Столкновения людей между собой развили в течении двух тысяч лет известную степень общественности, которой могут быть объяснены все добродетели именуемые христианскими; они уже не исчезнут. Остальное и до христиан держалось своей собственной тяжестью и падёт с разрушением условий, поддерживающих его существование. Религия пригодится разве только для того, чтобы бросать цветы на развалины.

Французская революция была ближе к действительности и вследствие этого оставит более глубокие следы. Но сила её была ослаблена национальной средой, в которой удержала её европейская реакция, недостатком энергии французского народа, который после немногих лет позволил себе охладеть и потом два или три раза снова принимался за дело с таким же малым успехом, и наконец слишком исключительно политическими соображениями, которые над ней господствовали.

Французская революция слишком рано была поставлена в необходимость защищаться и побеждать хитростью и оружием, она принуждена была всё свести к вопросу о силе. Между тем, великие исследования XVIII века приготовляли несравненно более колоссальное преобразование общественной жизни и её организации. Философы во всех вопросах открыли новые горизонты и Европе понадобилось бы пятьдесят лет свободы и революционного увлечения, чтобы положить основание новой цивилизации.

Задачи, поставленные революцией, расширенные исследованиями и наукой целого столетия, составляют ещё сущность нашей эпохи; однако, мы можем отделиться от французской инициативы, и считать себя принадлежащими к новой эпохе, потому что теперь во всех цивилизованных странах земного шара распространены одинаковые идеи, прилагаются одинаковые усилия, причём всякая отдельная среда придаёт им свою особенную форму и каждая страна из множества отраслей общественной жизни, подлежащих преобразованию, выбирает некоторые, к которым она относится с особенной любовью.

Никогда целое человечество не работало так всесторонне для создания нового общества, и не одного только, а нескольких. Все они будут соприкасаться при помощи великих принципов, общих им всем; человеческий тип в красивой простоте его очертаний будет распространён повсеместно и при этом различия характеров не только не уничтожатся, но ещё более резко выразятся, и никакое мнимое единство не будет более навязываться людям в качестве идеала.

Преобразование, предпринятое со стольких точек за раз, не подвергнется более риску уклониться вследствие экзальтации[69] или отчаяния, которые принесли столько вреда христианству и революции.

Когда несколько личностей или один какой-нибудь народ воображают, что они носят в себе все судьбы мира, то рассудок их помрачён. В настоящее время самое полное спокойствие духа управляет разработкой общественных вопросов.

К числу задач, которые в силу присущей им простоты всюду поставлены, но решение которых, по-видимому, должно выразиться весьма разнообразно, принадлежит женский вопрос. Но что с первого взгляда не кажется проще, как рассуждать об отношениях, которые должны существовать между мужчиной и женщиной; можно думать, что тут не существует предмета для спора вне простой альтернативы: будет ли женщина подчинена или равноправна; весь вопрос, по-видимому, заключается в этом.

Но когда вместо того, чтобы оставаться в области чистых абстракций, дело дойдёт до фактов, то оказывается, что женский вопрос есть вообще вопрос о нравах. Вследствие условий общественной жизни женщин возникает такое бесконечное множество сложных и неуловимых отношений, что нет никакой возможности покончить с ними, решив несколько принципиальных вопросов. Если далее принять во внимание, что общественный порядок, при котором мы живём, потрясен и что некоторые из его главных столпов падут, то ещё важнее становится узнать, какое место займёт женщина при новом порядке вещей.

Вопрос этот до такой степени труден и сложен, что наша гордая эпоха, которая ко всему подходит с такой большой смелостью, почти отступает перед ним. И это не потому, что, по её мнению, здесь не предстоит никакого преобразования, она напротив того чувствует, что с каждым днём всё более и более является потребность в радикальном преобразовании.

Она долго думала, что семья – учреждение священное и всё разрешающее; но семья сохраняет свою чистоту только ценой такого огромного распространения проституции, что, взвесив всё это, значение его окажется весьма ничтожным. Она в течении долгого времени отдавала женщину в полное распоряжение мужчины, но зло употребления власти сделались всеобщим преступлением и достигли самой крайней степени. Ни один деспот, даже сам сумасшедший Калигула, не унижал с таким наслаждением и, ради удовлетворения прихоти, не пролил такое количество неповинной крови и не был причиной стольких слёз. Мужчины перед своими слабыми подругами более подлы и преступны, чем Нерон. Мужчины, быть может, не осмеливаются возбуждать публично этот вопрос, потому что краска стыда на их лице обнаружила бы то, что скрыто в глубине их души. Нужно, однако, чтобы истина обнаруживалась; вслед за некоторыми смелыми умами, мы приподнимаем угол завесы, которую христианство и революция сами набросили на этот вопрос, вместо того чтобы заняться его разрешением.


II


Великая социальная цель для мужчин, равно как и для женщин заключается в приобретении гарантий, обеспечивающих им человеческое достоинство и материальное благосостояние.

Люди давно поняли, что коллективные организации, спасая каждую отдельную личность от её собственного бессилия, одни способны осуществить эту двойную цель; они дают возможность более слабому пользоваться совокупностью социальных сил для защиты своих интересов и прав. Сначала коллективность бывает сильно сконцентрирована и вооружена для войны; она парит над головами как молниеносная туча, всегда готовая поразить того, кто подвергнет опасности общественный договор; но по мере того, как люди научаются больше уважать друг друга и как связующие их узы крепнут, высшее покровительство, к защите которого они прибегали (Бог, Государство, Капитал), утрачивает постепенно своё значение; но коллективность не теряет от этого ни одного из своих прав. Сознавая свою взаимную солидарность, составляя по добровольному согласию часть социальной машины, где все вместе содействуют благу каждого отдельного лица, люди все больше и больше приобретают значение и цену вследствие отношений, которые подчиняют их всему окружающему.

Человек делается постепенно существом более относительным, то есть социальным и чем многочисленнее, его отношения к жизни, тем он совершеннее. Он проявляет себя со всевозможных сторон, он везде принимает участие, сила его растёт вследствие сношений с подобными ему людьми и всеобщей солидарности. Он гражданин, он работник, он философ и всё это благодаря обществу, часть которого он составляет. Она изобрёл политическую систему, федеральную республику, существующую целое столетие в Соединённых Штатах, где всякий в равной степени пользуется правом на человеческое достоинство, которое признано неприкосновенным догматом. Группируя производительные силы, он стремится к достижению экономического равновесия, в котором каждый человек нашёл бы себе материальные гарантии, и уже огромные массы людей готовы скоро заставить коллективную силу вселенной служить этой идеи; наконец, он называет и чувствует себя господином природы, которую он преобразовывает сообразно своим желаниям и потребностям. Тем, чем он есть, он обязан коллективной организации.

Женщина не принимает участия в этих коллективностях в качестве независимого и свободного члена, вот причина её подчинённого положения и обособления от нашего пола. Подобно тому, как в древности раб составлял собственность общества, которое кормил своим трудом, так в наше время женщина занимает подчинённое положение в нашем обществе, которое она зарождает и воспроизводит.

Только символически она допущена религией в человеческую общину. Вот почему она религиозна до фанатизма, но мистическое причастие, к которому открыт её доступ, только освящает все те общественные несправедливости, которые над ней тяготеют. Религия, обещая мнимое возмездие на небесах, ещё больше сковывает её на земле. Она содействует мужчине держать женщину в порабощении.

Женщину считают слабой, но если принять во внимание положение, в котором она живёт, то наоборот удивляешься её силе и влиянию. Политика, в которой мужчина в течении тысячелетий упражнял свою энергию и своё искусство, отвергает её; труд земледельческий, промышленный, торговый, в котором мужчина развивает свои силы, расширяет свои сношения, получает сознание своего достоинства, зарабатывая свой хлеб насущный, отстраняет женщину от более важных сфер деятельности, предоставляя ей самые низшие и мелочные отрасли, в которых даже инструменты работы не приноровлены к ней. Во всех сколько-нибудь важных отраслях промышленности мужчина сам по себе представляет инструменты работы; когда же женщина принимает участие в работе, ничего не бывает устроено по её организации и росту; она безразлично берётся за ту или другую отрасль промышленности, уверенная в том, что может выдержать конкуренцию только благодаря своей большей способности переносить лишения – печальное преимущество – наконец, ей недоступно развитие высших способностей; она остаётся исключённой из области философии; этим именем мы называем изучение всех законов, управляющих людьми и вещами.

Но несмотря на порабощение, столько искусно придуманное, не имея в своём распоряжении ни одного из тех коллективных элементов, при помощи которых сложился мужчина, женщины, тем не менее поднялись до той степени, что они внушают не только любовь, но и уважение и что самые возвышенные добродетели доступны им одинаково с мужчинами.

Мужчина перед мужчиной есть не более как социальное существо; неограниченный личный произвол почти исчез в наших отношениях и начинается царство справедливости. Но мужчина сохранил свой произвол относительно женщины. В этом случае он остался вполне несправедливым и тираничным. Как бы ни были различны условия жизни женщины, на самых верхних и низших ступенях общественной жизни все они одинаково имеют то общее, что находятся в зависимости от воли одного или нескольких мужчин. Женщины, не допущенные принять участие ни в одной из наших коллективностей, даже не пользуются их выгодами и косвенным образом. Следуя старому правилу политики, мы, столь сильно организованные, поселяем между ними самое крайнее разделение и сверх того не распространяем на них выгоду тех общих законов, которые даже для подданых определяют известные границы, в пределах которых свобода их неприкосновенна. Власть мужчины не пожаловала тут никакой хартии; женщины только лично от каждого из нас получают гарантии, которыми всякое существо желает обеспечить своё существование и своё достоинство.

Максимум этих гарантий заключается в легальном обещании мужчины обеспечить женщине своё покровительство на целую жизнь. Она получает его только под обязательством повиновения. Но как незначительно число её привилегий! Сколько браков составляет одну лишь формальность и не основывает настоящих семей! По крайней мере, для половины наших рабочих классов брак не существует. Земледелие занимает в Бельгии 353,000 женщин на 709,000 мужчин, промышленность – 339,000 женщин и девушек на 529,000 мужчин, что составляет в том и другом случае более половины. Что это значит, как не то, что для всего огромного количества этих женщин покровительство мужчины есть ложь. Получили они обещание со всеми его легальными и религиозными формальностями или нет, не всё ли это равно, если оно не исполняется? Что такое для них брак? Менее, чем конкубинат, простая ассоциация для складчины дневных заработков и для полового сожительства; для женщины не существует никакой гарантии, никакого покровительства, а мужчина пользуется властью, обеспеченной ему законом без всякого основания и права.

Но ни что не принуждает мужчину давать женщине даже и эту мнимую гарантию брака. Если в этом заключается максимум гарантий, приобретаемый ценой неограниченного никаким правом подчинения, от которого женщина освобождается только одним расторжением брака, то число женщин, не имеющих даже и минимума гарантий, огромно.

Брать их для удовлетворения прихоти и потом бросать, это нам позволительно; и с каждым днём тысячи несчастных увеличивают собой число проституток, для которых не существует другого средства зарабатывать себе существование, как только ценой унизительной ласки.

Между привилегированными, которым обеспечено действительное покровительство мужчины на целую жизнь и несчастными, которые попадают в бездонную пропасть проституции, образовалась третья категория женщин. К ней принадлежат те, которые личным трудом стремятся создать себе независимое положение. Цифры, нами приведённые показывают нам, как растёт этот класс. Тут находятся элементы, способные избавить её от произвола мужчин, но до сих пор ещё их не коснулась идея коллективности и не улучшила их бедственного положения. Вышедши замуж женщины эти подпадают опять под наше владычество, также как и их имущества; на свободе они лишены всех высших прав и не могут выйти из своего подчинённого положения, освящённого воспитанием и обычаями. Они остаются личностями слабыми и надломленными, которым приходится бороться против всех общественных сил, сосредоточенных в руках врагов.

Как же должен быть поставлен женский вопрос перед лицом социализма? Или каждый мужчина после осуществления политической и экономической реформы получит возможность обеспечить женщине действительное покровительство, – это будет царство семьи, упроченное и сделанное всеобщим. В этом случае окончательное решение участи женщин будет зависеть от нравственной реформы среди мужчин, которая совершится, как следствие экономической реформы. Так как возможно, что мужчины, окружённые гарантиями, стали бы продолжать делать из женщин орудия роскоши и удовольствия, то таким образом последние не были бы освобождены.

Если бы судьба женщин продолжала находиться в зависимости от нравственного и безнравственного господства мужчин, то было бы необходимо вмешательство законов, которые бы регулировали эти отношения и сделали бы из семьи действительность и всеобщую необходимость.

Или же женщины, приняв участие в социальных коллективностях, встанут с мужчинами на совершенно равных основаниях свободы и равенства и добудут себе таким образом гарантии. Тогда они должны будут принять участие в социальной борьбе наравне с нами и их нравственное и физическое развитие должно будет удовлетворять такому положению. В этом случае совокупность старых нравов и обычаев переменится.

В теперешнем положении женщин существуют элементы, способные осуществить ту или другую тенденцию. Позднее мы рассмотрим, которая из них была бы наилучшей с социалистической точки зрения.


III


Сделанная нами, классификация женщин не очень строго разграничивает их; но нам её вполне достаточно, чтобы избегнуть тех обычных разговоров о женщине, в которых её осыпают то восторженными похвалами, то порицаниями, смотря по темпераменту и склонностям самого оратора. Ни один вопрос не поставлен так мало на положительную почву, как женский вопрос. После вспышки романтизма, следы которого ещё и теперь ощущаются, считалось почти непростительным хладнокровно говорить о женщине.

Все мы и притом по очень похвальным побуждениям, склонны преклоняться перед семьёй, с её полновластным господином в лице мужа. Она защищается столь сильными авторитетами, как церковь, право, философия, которые почти единодушно формулировали назначение женщин; и если теперь кто-нибудь только повторит выработанные ими положения, то уже думает, что всё дело улажено. Пусть не думают, однако, что совершенно естественно, если эти основания настоящего существующего порядка, будучи все три продуктом мужского ума, так единодушно решили подчинить существо, над которым тяготеет высокомерие всех нас. Сами женщины, взятые все вместе, держатся относительно своей собственной подчинённости того же мнения, как и мы сами; они непременно требуют себе руководителя, подобно тому, как народу требуют правительств.

Даже те из них, которые стараются показаться наиболее эмансипированными, чаще всего замечательны лишь числом покровителей, которых они то и дело меняют, постоянно попадая из огня да в полымя, точно также как народы, по большей части, во все революционные периоды меняют лишь своих правителей. В конце концов случается, что и те и другие, начинают сожалеть о прочной власти, против которой сначала возмутились. В таких случаях реакция уничтожает даже чувство собственного достоинства; потому то и случается, что народ после возмущения легко подпадает под ещё большее рабство и что нет более покорных жён, чем те, которые сначала отличались лёгкостью нравов.

Даже наиболее упорные противники семьи, противопоставляющие ей новые системы, и те в большинстве случаев защищают лишь изнанку старого порядка и проповедуя общность жён, не понимают, что это только самая первая наиболее ужасная форма мужского самовластия. Тоже самое случается и с противниками собственности, которые делаются коммунистами и не замечают, что они возвращаются к первоначальной грубой форме той же собственности. Как ни драпируйся коммунисты и сторонники свободной любви, романтическим и рыцарским идеализмом, – женщины без личной гарантии, предоставленные ненасытным страстям мужчин, погибли бы в громадной и неисцелимой проституции, а проституция есть только антипод семьи, т.е. тот же принцип семьи только наизнанку; все нравственные силы человечества соединились бы, чтобы восстановить, по крайней мере, для немногих женщин древнюю и уважаемую власть с её преимуществами, но также и с прочной зависимостью.

Откуда происходит та близорукость, которая заставляет нас всех предоставить на выбор женщинам, составляющим половину рода человеческого, два положения: «быть или хозяйкой, или куртизанкой», тогда как деятельности мужчины открыты столь обширные и разнообразные пути; где причина той близорукости, которая мешает нам понять, что ограничиться только размножением породы – оскорбительно для нас самих.

Причина та, что мужчина вместо того, чтобы изучать женщину по её способностям, по её разнообразной деятельности, которая могла бы быть ещё шире, вместо того, чтобы проследить её историю; как он проследил свою, исследовать влияние различных причин и среды, в которую она поставлена, вместо того, чтобы посмотреть не изменится ли она под влиянием другой среды и других импульсов, вместо всего этого, он всегда ставит себя со своим авторитетом впереди женщины. «Помни, говорит он, какая разница между мной и тобой!» Как поступают при сравнении мужчины с женщиной? Качества и тех и других наскоро обобщают и подводя и мужчину, и женщину под один тип, заключают сравнения либо восхищением, либо презрением; оба представления, если можно так выразиться, кладут на весы и чья перетянет тому и вручают власть.

Точно такие же отношения всегда проявлялись и между народами и их правительствами. Где ни взгляни на массу управляемого народа и на управляющие им классы, везде у господ куча высших качеств, качеств, развитых самим господством, но которое с первого взгляда могут дать повод сказать, что действительно господа должны управлять, а народ повиноваться. Если же поближе посмотреть на этот народ, если вглядеться в его деятельность, в разнообразное приложение его способностей, хорошенько распределить его по роду занятий, то в результате вместо беспорядочной и неподвижной толпы, окажется сложный мир, могущий отлично организоваться, приобрести все высшие качества своих господ и обойтись без настоящих правительств.

Пусть кто-нибудь перечтёт афоризмы права, поучения веры, формулы философии, пусть сравнит их со словами романистов, миннезингеров[70] и поэтов, и он увидит, что везде дело идёт о женщине. Понятие о женщине, как и понятие о народе, есть не более, как абстракт. Есть промышленники, земледельцы, купцы, учёные, военные, правоведы, духовные, и, всякий раз, когда дело будет идти о том, чтобы организовать их и установить их взаимные реальные отношения, будет обращено внимание на их нужды, интересы, желания, на их занятия и способности. Человек, как абстракт, имеет только отрицательные права, каковы свобода и равенство, которые означают: абстрактно мы все имеем одинаковую цену, и никто не должен, ради своей личной пользы, притеснять других. Но, как только мы пожелаем употребить в дело нашу свободу, гарантировать наше равенство или заключать союзы, мы будем действовать, сообразуясь с нашими способностями, занятиями, нуждами.

То же самое и относительно женщин. Чтобы осудить женщин на единственное занятие – быть матерями семейств, нужно сперва доказать, что у них одна только способность и есть, способность рождать людей. Но если бы они обладали только одной этой способностью, власть мужчин над ними была бы бесполезна, потому что они по необходимости справляли бы своё дело так же правильно, как Земля вращается вокруг Солнца. Они исполняли бы то, что им предназначено без всякого вмешательства внешней власти. Если же вмешивается власть мужчин, то это доказывает прямо, что и у женщин существуют самые разнообразные способности, что они также совершенны, как и мы, но что мужчины хотят только свести все их способности на единственное отправление, сообразно предвзятому типу. Отсюда вытекает устройство семьи, которое везде одинаково, где бы человек не завёл её[71]. Но сила обстоятельств изменилась. Стремления мужчины везде одинаковы; к сожалению его личные силы слишком слабы для дела, предпринятого его гордостью. Он осудил женщину на одни только половые отправления, идеализированные и утончённые, смотря по степени цивилизации; но экономическое и нравственное положение, созданное им для самого себя, было таково, что лишь необходимое число мужчин могло прочно прикрепить к себе одну или несколько жён и даровать им и их потомству сильное покровительство. Так как все женщины были приготовлены только к воспроизведению потомства, а мужчины только немногим из них могли дать случая отправлять это дело с достоинством, то следствием этого было то, что остальные должны были прибегнуть к проституции, как к единственному средству совершать половые отправления вне всяких гарантий. Таким образом назначение женщины, по Прудону[72], действительно состояло в том, чтобы быть или хозяйкой, или куртизанкой; но этот великий писатель, защитник способности женщин исключительно к деторождению, делая этими словами уступку самовластию, этому врагу и вместе учителю своему, не знал, что в них самая резкая и сильная критика на пагубное господство мужчин. Сколько сил потеряно человечеством, потому что женщины только в отдельных случаях были товарищами в радостях и трудах мужа, вообще же могли только восхищаться своим повелителем, но не действовать. Однако женщины частью уже освободились. Они основали монастырь и мастерскую; монастырь, который мы порицаем, мастерскую, против которой следует бороться, пока она остаётся в настоящем виде; тем не менее это протесты против осуждения на единственное отправление и эти зачатки общины доказывают, что женщины могут принимать деятельное участие в высоко развитых обществах.




В 1864 в бытность свою в Италии Бакунин с несколькими итальянскими друзьями своими образовали союз, главным образом для противовеса республиканскому союзу, основанному незадолго перед этим Мадзини и имевшему направление богословское и цели исключительно политические. Это первое социалистическое общество и Италии приняло название Союза Социальной Демократии, которое впоследствии, когда немецкие государственные коммунисты придали термину «Социальная Демократия» компрометирующее доктринёрно-государственное значение, было переменено на «Союз Социальных Революционеров». Возникнув как утверждение социализма против религиозно-политического догматизма Мадзини, Союз поставил в своей программе атеизм, совершенное отрицание всякого авторитета и власти, уничтожение юридического права, отрицание гражданственности, заменяющей в государстве свободную человечность, коллективную собственность; он объявил труд основанием общественной организации, которая в этой его программе указывалась в виде вольной федерации снизу вверх.

В Союз, сначала чисто итальянский, вступили вскоре французы и поляки и гораздо позже люди других стран. Первые года развития и деятельности его не относятся к нашему предмету. Скажем только, что на первый Конгресс (Женева, 1867 г.) Лиги Мира и Свободы Бакунин явился в качестве его члена, чтобы попытаться дать ей его программу, ибо в это время Лига ещё только что организовалась и не имела никакого определённого характера, и первый Конгресс имел именно целью выработать программу.

Идеи Союза Бакунин выразил в речи своей на Конгрессе[74]:


«Вступая на эту трибуну, говорил он, я спрашиваю себя, граждане, каким образом я, русский, являюсь среди этого международного собрания, имеющего задачей заключить союз между народами? Едва четыре года прошло с тех пор, как русская империя, который я, правда, всенепокорнейший подданый, возобновила свои преступления и убийства над геройской Польшей, которую она продолжает давить и терзать, но которую к счастью для всего человечества, для Европы, для всего славянского племени и для самих народов русских ей не удастся убить.

Вот почему, не заботясь о том, что подумают и скажут люди, судящие с точки зрения узкого и тщеславного патриотизма, я, русский, открыто и решительно протестовал и протестую против самого существования русской империи. Этой империи я желаю всех унижений, всех поражений в убеждении, что её успехи, её слава были и всегда будут прямо противоположны счастью и свободе народов русских и нерусских, её нынешних жертв и рабов. Муравьёв[75], вешатель и пытатель не только польских, но и демократов русских, был извергом человечества, но вместе с тем самым верным, самым цельным представителем морали, целей, интересов, векового принципа русской империи, самым истинным патриотом, Сен-Жюстом[76], Робеспьером императорского государства, основанного на систематическом отрицании всякого человеческого права и всякой свободы.

В положении, созданном для империи последним польским восстанием, ей остаются только два выхода: или пойти по кровавому следу Муравьёва, или распасться. Средины нет, а желать цели и не желать средств значит только обнаруживать умственную и душевную трусость. Поэтому мои соотечественники должны выбирать одно из двух: или идти путём и средствами Муравьёва к усилению могущества империи; или заодно с нами откровенно желать её разрушения. Кто желает её величия, должен поклоняться, подражать Муравьёву и подобно ему, отвергать, давить всякую свободу. Кто, напротив, любит свободу и желает её, должен понять, что осуществить её может только свободная федерация провинций и народов, т.е. уничтожение империи. Иначе свобода народов, провинций и общин – пустые слова. Право федерации и отделения, т.е. отступления от союза, есть абсолютное отрицание исторического права, которое мы должны отвергать, если в самом деле желаем освобождения народов.

Я довожу до конца логику поставленных мной принципов. Признавая русскую армию основанием императорской власти, я открыто выражаю желание, чтобы она во всякой войне, которую предпримет империя, терпела одни поражения. Это требует интерес самой России, и наше желание совершенно патриотично, в истинном смысле слова, потому что всегда только неудачи царя несколько облегчали бремя императорского самовластия. Между империей и нами, патриотами, революционерами, людьми свободомыслящими и жаждущими справедливости, нет никакой солидарности.

Но довольно о наших частных делах. Займёмся общими принципами, служащими предметом настоящих прений и долженствующими привести к соглашению два великие интереса: интерес отечества и интерес свободы.

То, что, по моему мнению, справедливо относительно России, должно быть также справедливо относительно Европы. Сущность религиозной бюрократической и военной централизации везде одинакова. Она цинично груба в России, прикрыта конституционной более или менее лживой личиной в цивилизованных странах запада, но принцип её всё один и тот же – насилие. Насилие внутри под предлогом общественного порядка; насилие внешнее под предлогом равновесия или даже за неимением лучшего повода – под предлогом Иерусалимских ключей[77]. В нынешней Европе реакция почти всюду торжествует; всюду она грозит последним остаткам несчастной свободы, которая, по-видимому, разучилась защищаться. Чем теперь заняты правительства! Они вооружаются друг против друга. Всюду затеваются чудовищные вооружения. Неужели мы идём к ужасным временам Валленштейна[78] и Тилли[79]? Горе, горе нациям, вожди которых вернутся победоносными с полей сражений! Лавры и ореолы превратятся в цепи и оковы для народов, которые вообразят себя победителями.

Мы все здесь друзья мира, и Конгресс наш собрался для рассуждения о нём. Но много ли найдётся среди нас до того наивных, чтобы считать себя в силах не допустить человечество до готовящейся страшной всемирной войны? Нет, никто из нас не повинен в таком самообольщении. Мы собрались не для того, чтобы браться за дело очевидно непосильное, а для того, чтобы изыскивать сообща условия, при которых международный мир возможен. Какие же принципы должны лечь в основу нашего дела?

Эти принципы, истинные начала справедливости и свободы, должны быть непременно провозглашены именно теперь, когда недостаток принципов деморализует умы, расслабляет характер и служит опорой всем реакциям и всем деспотизмам. Если мы в самом деле желаем мира между нациями, мы должны желать международной справедливости. Стало быть, каждый из нас должен возвыситься над узким, мелким патриотизмом, для которого своя страна – центр мира, который своё величие полагает в том, чтобы быть страшным соседям. Мы должны поставить человеческую, всемирную справедливость выше всех национальных интересов. Мы должны раз и навсегда покинуть ложный принцип национальности, изобретённый в последнее время деспотами Франции, России и Пруссии для вернейшего подавления верховного принципа свободы. Национальность не принцип; это законный факт, как индивидуальность. Всякая национальность, большая или малая, имеет несомненное право быть сама собой, жить по своей особенной натуре. Это право есть лишь вывод из общего принципа свободы.

Всякий, искренно желающий мира и международной справедливости, должен раз и навсегда отказаться от всего, что называется славой, могуществом, величием отечества, от всех эгоистических и тщеславных интересов патриотизма. Пора желать абсолютного царства свободы внутренней и внешней. Программа наших комитетов приглашает нас обсудить основания организации Соединённых Штатов Европы. Но возможна ли эта организация с ныне существующими государствами? Вообразите себе федерацию, где Франция стоит на ряду с великим герцогством Баденским, Россия на ряду с Молдаво-Валахией[80]. Вообще, вообразима ли федерация централизованных, бюрократических и военных государств, какие покрывают всю Европу, кроме Швейцарии?

Всякое централизованное государство, каким бы либеральным оно не заявлялось, хотя бы даже носило республиканскую форму, по необходимости угнетатель, эксплуататор народных рабочих масс в пользу привилегированного класса. Ему необходима армия, чтобы сдерживать эти массы, а существование этой вооружённой силы подталкивает его к войне. Отсюда я вывожу, что международный мир невозможен, пока не будет принят со всеми своими последствиями следующий принцип: всякая нация, слабая или сильная, малочисленная или многочисленная, всякая провинция, всякая община имеет абсолютное право быть свободной, автономной, жить и управляться согласно своим интересам, своим частным потребностям, и в этом праве все общины, все нации до того солидарны, что нельзя нарушить его относительно одной, не подвергая его этим самым опасности во всех остальных.

Всеобщий мир будет невозможен, пока существуют нынешние централизованные государства. Мы должны, стало быть, желать их разложения, чтобы на развалинах этих насильственных единств, организованных сверху вниз деспотизмом и завоеванием, могли развиться единства свободные, организованные снизу вверх, свободной федерацией общин в провинцию, провинций в нацию, наций в Соединённые штаты Европы».


Исход Женевского Конгресса известен. Женевцы, предводимые старым Джеймсом Фази, личностью более чем тёмной, придрались к словам Гарибальди против папства, чтобы посредством скандала избавиться от неприятности слушать в своём «Кальвинистском Риме» законопротивные речи. Конгресс, не успев выработать программу поручил составление её комитету, который должен был представить её в следующий годичный Конгресс на утверждение общества. Весь этот год (с сентября 1867 по сентябрь 1868) в комитете шла борьба между буржуазным либерализмом и радикализмом большинства и социально-революционными идеями меньшинства, к которому принадлежал и Бакунин в числе других, выбранных в комитет.

Наконец, по прошествии года, на втором (Бернском) Конгрессе Лиги борьба этих двух партий разыгралась и решилась окончательно. Глубокое различие в коренных принципах двух фракций тогдашней Лиги нашло себе полное выражение в вопросе об отношении Лиги к социальному вопросу. В то время, как социально-революционное меньшинство требовало признания этого вопроса со всеми его последствиями главным и единственно существенным и на основании этого вменяло Лиге в обязанность признать полное равенство, не только политическое, но и экономическое всех людей, либеральное большинство не намеревалось идти дальше покровительственного и филантропического отношения к так называемым «справедливым притязаниям» рабочих масс. Это большинство состояло из нескольких французских адвокатов императорской оппозиции в гамбеттовском роде, как расстрелянный коммуной за версальские интриги адвокат Шодэ, из радикальных доктринёров, свободных мыслителей, эмансипированных женщин, либеральных пасторов и тому подобных буржуазных либералов разных сортов и наконец, из всех немцев всевозможных партий и цветов, которые все оказались одинаково враждебны антигосударственным идеям Бакунина.

Чтобы показать в каком духе действовало меньшинство на Бернском Конгрессе, мы приведём часть речи, произнесённой одним из членов его, известным французским учёным, Элизе Реклю. Комитетом, т.е. буржуазным большинством его, под заметным влиянием меньшинства было предложено следующее постановление:


«Принимая в соображение, что мир и свобода не совместны с системой монархических и централизованных государств, какие существуют теперь; что только республиканско-федеральная система, основанная снизу вверх на индивидуальной независимости и гарантирующая автономию общин и провинций, одна обеспечивает самоуправление и прочее и прочее – Конгресс выражает желание, чтобы народы, имеющие средства осуществить организацию, представляющую естественное условие свободы и мира, образовали бы между собой федерацию, как первое ядро, к которому потом могли бы постепенно примыкать другие народы, по мере своего освобождения от связывающего их ига. Что касается конституции, определяющей отношения федерированных народов, – Конгресс не может предложить лучшего образца, как федерация швейцарская и американская».


Элизе Реклю потребовал слова, чтобы предложить две поправки в этой резолюции. Первая состояла в замене слов «автономия общин и провинций» словами «автономия производственных ассоциаций и составляемых ими групп». Вторая требовала прибавления слова «пока» к словам «Конгресс не может предложить лучшего образца». … Развивая свою мысль, Элизе Реклю говорил между прочим:


«Посмотрите на нынешнюю Францию – идеал сильно централизованного государства. Она разделяется, во-первых, на пять военных округов; в каждом командует маршал, которому подчинены префекты, префектам супрефекты; всё это с одной стороны повинуется, с другой повелевает. Это ливень чиновников, раболепных пред высшими, надменных пред низшими. Затем следуют помощники, муниципальные советники, низшие агенты, наконец, народ, который только повинуется и платит.

Таким образом Франция разделена на 40,000 общин, сборищ людей, повинующихся и платящих; дробление бесконечно, и в числе этих общин есть такие, где жителей всего 40 или даже 37 человек; но и те имеют мэра, муниципальных советников, священника, который тоже правительственный чиновник, дьячка и церковного старосту; – всё это чиновники, всё это представители деспотизма, до полевого сторожа, который старается отыскать кого-нибудь, кем бы управлять.

А под ногами всех этих микроскопических императоров что? Гражданин, нынче угнетённый, которому завтра суждено освободиться. К нему то и надобно обратиться, чтобы основать социальную республику на её настоящих началах. Его дело, а не какого-то властителя какой-нибудь отдалённой столицы, устраиваться со своими братьями в какие ему угодно группы, потому что он сам себе император и папа[81].

Какую же новую форму дать обществу? Ассоциацию. Совпадут ли её группы с пределами нынешних общин или охватят их несколько за раз, или раздробят, так что в одном городе возникнет большее или меньшее число ассоциаций – во всяком случае только от воли граждан зависит образование этих новых, постоянно изменяющихся общин. По воле членов ассоциаций они образуются и преобразовываются; они переменяют место жительства то для того, чтобы строить новый квартал в городе, то для проведения нового пути сообщения, они даже эмигрируют, как некоторые русские общины; но все они основаны на труде.

В обществе организованном таким образом жизнь возможна будет только для работников, заметят мне. Да, лентяям, тунеядцам будет в нём не по себе. Но допуская, что они ещё будут существовать, их не будут убивать, как поступают пчёлы с трутнями; они будут существовать из милости, по терпимости, среди сострадания и презрения» …


В тексте читатель найдёт речи, произнесённые Бакуниным на этом Конгрессе, из которых ещё лучше можно видеть идеи и направление социалистического меньшинства комитета.

Раз, что противоположные, буржуазно-сентиментальные идеи и направление, оказалось в Лиге в большинстве и раз, что вследствие этого Лига была обречена превратиться в то посмешище, которым она не замедлила сделаться, серьёзным и искренним революционерам в ней нечего было делать. Орудие было опробовано, оказалось негодным и должно было быть брошено, оставалось искать другое. Таковым само собой представлялось Международное Общество Рабочих, членом которого Бакунин состоял ещё с июня того же года. Он предложил социально-революционному меньшинству, вышедшему из Лиги, массой вступить в Интернационал, сохранив в то же время близкую связь и расширив свой Союз Социальных Революционеров в виде тайного общества. Предложение о вступлении в Интернационал было принято единодушно; но относительно Союза, французы и итальянцы желали, чтобы он, сохраняя свой внутренний дружеский характер тайного общества, явился бы в то же время гласно, как открытая организация, под названием Международного Союза Социальной Демократии. Они даже хотели, чтобы Союз организовался совершенно независимо от Международного Общества, довольствуясь тем, что члены его состояли бы отдельно членами этого Общества. Бакунин восстал против этого на том основании, что такая новая интернациональная организация явилась бы в некотором весьма нежелательном соперничестве с организацией рабочих. Эти прения кончились тем, что было решено учредить открытый Международный Союз Социальной Демократии и объявить его интегральным членом Интернационала, программа которого была признана обязательной для каждого члена Союза.

Кроме этой общей программы Союз выработал свою социальную, которую необходимо привести здесь. Вот она:


«1. Союз объявляет себя атеистическим; он хочет замены веры наукой и божеского правосудия человеческой справедливостью.

  1. Он хочет прежде всего полного и окончательного уничтожения классов и уравнения политического, экономического и социального личностей обоего пола[82], и с этой целью требует прежде всего уничтожения права наследства, чтобы отныне каждый пользовался пропорционально своему производству и чтобы, согласно решениям последнего рабочего конгресса в Брюсселе, земля, орудия труда и всякий вообще капитал обратились в коллективную собственность всего общества и состояли бы в пользовании исключительно работников, т.е. промышленных и земледельческих ассоциаций.

  2. Он хочет равенства в условиях развития для всех детей обоего пола с первой минуты их рождения, т.е. равных условий их содержания, воспитания и образования на всех степенях науки, промышленности и искусства – в убеждении, что это равенство, сперва лишь экономическое и социальное, постепенно приведёт к наибольшему естественному уравнению личностей, устранив искусственные неравенства, исторически вызванные ложной и несправедливой организацией общества.

  3. Враг всякого деспотизма, не признавая иной политической формы, кроме республиканской и отвергая всякие реакционные союзы, он отвергает также всякое политическое действие, не имеющее, непосредственной и прямой целью торжество рабочего дела против капитала.

  4. Он признаёт, что все нынешние государства, политические и авторитарные, должны уничтожиться во всемирной федерации земледельческих и промышленных ассоциаций.

  5. Союз отвергает всякую политику, основанную на так называемом патриотизме и соперничестве наций, так как социальный вопрос может быть окончательно и действительно решён только на основании международной солидарности работников всех стран.

  6. Союз хочет свободной всемирной ассоциации всех местных ассоциаций».


Центром для сношения между будущими секциями Союза была назначена Женева, где был учреждён комитет Союза под названием Центральное Бюро и в члены которого были избраны женевцы Перрон, Броссе, Гета и Дюваль, Бакунин, Ф. Беккер и Загорский.

Союз с самого начала встретил врагов. С одной стороны, немецкие делегаты немецкой социально-демократической партии, посланные на Бернский Конгресс Эйзенахским Конгрессом этой партии, сходились с представителями европейской радикальной буржуазии, составлявшей большинство Лиги, на стремлении к политическим реформам и потому отнеслись враждебно к Союзу, высказывавшему в своей программе отвращение к чисто политическим затеям. Они предпочли остаться в Лиге и с этого времени затаили глубокую ненависть к Бакунину и ко всему Союзу, ненависть, которая не замедлила выразиться клеветами немецких органов социал-демократов. С другой стороны, в Женеве была партия между работниками фабрики, порицавшая выход из Лиги членов Интернационала и оскорблённая в своём мелком честолюбии и своих политиканских вкусах решительным приговором, который Союз в своей программе произносил над политической агитацией буржуазного радикализма.

Но всё это не помешало Союзу начать свою деятельность блестящими успехами в деле социально-революционной пропаганды. Стараниями его членов были основаны многочисленные секции во Франции и особенно в Италии, где до тех пор интернациональная пропаганда была уничтожена. Ещё плодотворнее была деятельность Союза в Испании, где ещё не существовало ни одной секции Интернационала и где один только член Союза, Фанелли, депутат итальянского парламента, в своё путешествие, нарочно предпринятое с этой целью, основал многочисленные и деятельные секции в Мадриде, Барселоне и проч.

Союзу оставалось только соблюсти формальность своего зачисления в состав Международного Общества. По поручению своих сочленов, член Центрального Бюро, Иоганн Филипп Беккер, обратился с этой просьбой в Лондонский Генеральный Совет. На эту просьбу Совет отвечал неожиданным отказом на том основании, что Союз имеет организацию совершенно отличную и независимую от организации Интернационала, свои особые комитеты, своё главное бюро, и что поэтому присутствие в Интернационале такого независимого от него общества; действующего и в нём, и вне его, смотря по своей надобности, угрожало бы Интернационалу дезорганизацией.

Этот ответ произвёл различное впечатление на различных членов Союза. Большинство женевцев и Беккер были оскорблены им и заявляли своё желание прервать сношения с Генеральным Советом. Но Бакунин и Перрон признали возражения Совета основательными и настояли, чтобы организация Союза была применена в этом смысле, т.е. чтобы его центральное и местные бюро были закрыты, а секции его признали бы себя просто непосредственными секциями Интернационала, сохранив только свою программу, так как она нисколько не противоречит программе Интернационала, а только расширяет её.

Это решение было принято и сообщено Лондонскому Совету с требованием совершить формальность зачисление в Интернационал секции Союза, так как теперь препятствия этому устранены. Совет отвечал согласием и только потребовал изменения той фразы в программе, редакция которой по своей небрежности могла допустить недоразумение (хотя надо было иметь много доброй воли, чтобы перетолковывать её таким образом), будто Союз, желая уравнения т.е. уничтожения классов, тем не менее допускает или предполагает их сохранение.

Комитет Союза поспешил последовать этому справедливому замечанию, и редакция спорного места получила тот вид, в каком мы привели его в тексте. Что же касается до принципов, выраженных в программе, Совет в своём ответе весьма резонно говорит:


«В наши обязанности не входило подвергать критическому разбору программу Союза. Мы не будем разбирать, верно ли она выражает настоящий дух движения пролетариата. Мы должны были только рассмотреть, не содержится ли в ней чего-нибудь противного общему направлению нашей Ассоциации, т.е. полному освобождению рабочего класса. За исключением всего, что могло бы противоречить этому, принципы нашей Ассоциации требуют предоставлять всякой секции свободно формулировать свою теоретическую программу».


Таким образом, просуществовав около полугода, Союз прекратил своё существование в качестве особой организации, и его секции обратились в простые секции Интернационала. Из них женевская секция, составлявшая прежде Центральное Бюро, сохранила название Союза «Alliance» Социальных Демократов, но была отныне простой секцией Международного Общества Рабочих и была признана таковой Лондонским Генеральным Советом 18 июля 1868. Вместе с тем, как одна из 33 интернациональных секций, существовавших в Женеве, она должна была войти в состав Федерации романской Швейцарии. Но судьба Союза, как секции, начало существования которой почти совпадает с открытием Базельского Конгресса Интернационала принадлежит уже к следующей части истории Международного Общества. Факты же, которые мы здесь изложили, послужат читателю для оценки честности и правдолюбия тех интриг, которые избрали потом Союз предлогом для устранения из Интернационала революционного элемента.

ОТ РЕДАКЦИИ.




Первая речь.



Милостивые государи!

Вы слышали проект редакции, принятой немецкой секцией, слышали также речь, произнесённую докладчиком этого проекта, г. Ладендорфом. Я со своей стороны, объявляю, что, если бы я мог надеяться, что все члены этого собрания одинаково воодушевлены теми чувствами, тем сильным и искренним желанием, которые были выражены г. Ладендорфом с таким красноречием, а главное, с такой искренностью, я бы не задумался принять предлагаемую им редакцию.

Но я не могу иметь этой уверенности; я знаю по опыту, что чаще всего те речи, мотивирующие или объясняющие известное предложение, забываются, между тем как редакция предложения остаётся, приобретает значение закона, в смысле совершенно противном смыслу речей, произнесённых в защиту его, и в конце концов отражается со всеми своими недостатками и двусмысленностями на тех, которые имели слабость принять его. Парламентская история Франции представляет на это немало примеров.

Итак, я буду возражать не на речь г. Ладендорфа относительно такого важного вопроса, но я взошёл на эту трибуну для того, чтобы бороться против его редакции, только за то, что в ней пропущено одно слово, но слово драгоценное, милостивые государи; это слово – равенство.

Но этом основании я и мои друзья, протестуя самым решительным образом против редакции, предложенной г. Шодэ, которую, мы уверены, не примет ни один искренний социалист, отвергаем также и редакцию немецкой секции, и имеем честь предложить третью, формулированную следующим образом:

Считая вопрос о достижении экономического равенства классов и личностей самым насущным вопросом, Конгресс признаёт, что вне этого равенства, т.е. вне справедливости не осуществимы свобода и мир. Вследствие этого Конгресс решает заняться изучением практических средств, необходимых для разрешения этого вопроса.

Вы видите, милостивые государи, что мы не предлагаем вам постановить решение в пользу той или другой социалистической системы. Мы отлично знаем, что на этой трибуне не место рассуждать о преимуществах или недостатках различных теорий социальной организации. При той дурной подготовке и при том разъединении, которое в настоящее время существует между ними, мы бы не пришли ни к какому окончательному заключению и только потеряли бы время в бесплодных препирательствах, которые, без сомнения, не привели бы нас к единодушному заключению, а только содействовали бы нашему разъединению.

Поэтому мы теперь требуем только, чтобы вы признали торжественным решением, что преследуемая нами цель совершенно совпадает с той целью, которую ставят себе необходимым образом общества работников. Само собой разумеется, что в этом смысле мы все социалисты. Никто не согласился бы принять участие в этом Конгрессе, не будучи социалистом, потому что программа Конгресса, признающая необходимость радикального изменения настоящей экономической системы, несомненно социалистическая, и потому что каждый из нас, чтобы иметь право участвовать в Конгрессе, должен был подписать эту программу.

Теперь, когда констатировано наше общее социалистическое направление, так сказать обязательное, остаётся решить, что мы понимаем под словом социализм, какова та цель, тот конечный идеал, который ставят себе наши социалистические убеждения и идеи; одним словом, приходится решить, социалисты ли мы в смысле социализма работников или же в смысле буржуазного социализма.

Вот тот великий вопрос, который нам предстоит разрешить, милостивые государи, для того, чтобы выяснить своё положение и решить – кто мы: друзья ли и искренние союзники рабочих, или же их открытые или замаскированные враги.

Господин Шодэ, говоря с этой трибуны, употребил чрезвычайно странное выражение, сообщившее, по моему мнению, его социалистическому направлению крайне оригинальный оттенок. Говоря об учреждении мира, который он считает главной целью этого Конгресса, он задаёт себе вопрос – какими средствами наша Лига Мира и Свободы может осуществить свой принцип вопреки противодействию враждебных ему, ненавидящих и преследующих его элементов? и воскликнул: «нам нужна армия мира». Затем он признал, что эта армия, для того, чтобы быть могущественной, должна быть организована в среде работников. Вывод из этого ясен: итак, нужно сделать уступки работникам, купить их всемогущее содействие посредством этих уступок, которые, разумеется, будут определяться не справедливостью, а степенью опасности положения, в которую в настоящее время поставлена буржуазия, благодаря честолюбию цезарей.

Следовательно, социализм в глазах г. Шодэ есть не что иное, как выгодная спекуляция; очень естественно, что г. Шодэ, раз исходя из этой точки зрения, пожелает купить содействие работников и организовать свою армию мира по возможно дешёвой цене и будет стараться по возможности ограничить те уступки, которые он принужден сделать работникам.

Милостивые государи, вы не должны смотреть на дело с этой точки зрения. Все мы, собравшись здесь, не изображаем из себя ни королей, ни правительства, ни даже представителей буржуазии. Для нас не существует и не должно существовать интересов, противоположных интересам работников. Мы собрались во имя справедливости и свободы, не для того, чтобы входить с работниками в сделку, обманывать и эксплуатировать их, а для того, чтобы провозгласить принципы единственно способные упрочить мир, свободу и благосостояние людей.

Работники в праве требовать от нас не уступок, а справедливости.

Работая для самих себя, мы хотим, мы обязаны работать для них и с ними.

Но для того, чтобы сделалось возможным такое единство в мыслях и действиях, необходимо, чтобы работники имели доверие к нашей работе, чтобы они не оттолкнули нас, как двуличных союзников, как лицемерных братьев; нам нужно доказать им, что мы хотим того, чего хотят они, и что между их целью и нашей не существует разницы.

Что же составляет их цель, милостивые государи, главную мысль, лежащую в основании всех их настоящих стремлений?

Равенство – и притом равенство не только политическое, но и экономическое, и социальное.

Позвольте мне объяснить эту мысль.

С тех пор как существует история, человеческий мир был разделён на два класса: с одной стороны большинство, обречённое на труд более или менее механический, тяжёлый, вынужденный, миллионы работников, вечно эксплуатируемых, проводящих свою жалкую жизнь в нужде, граничащей с голодом, в невежестве и рабстве и тем самым обречённых на вечное порабощение; с другой стороны меньшинство более или менее счастливое, образованное, утончённое, эксплуатирующее, властвующее, управляющее, поглощающее большую часть коллективного труда народных масс и представляющее собой всю цивилизацию.

Да, милостивые государи, эта цивилизация, которой вы так гордитесь, которой вы, люди запада, так любите хвастаться перед нами, варварами востока, – ваша пресловутая цивилизация, милостивые государи, всегда была основана и основана в настоящее время на исключительно мышечном и вынужденном труде огромного большинства, которое несмотря на всю вашу свободу, остаётся по-прежнему порабощённым, большинство обречённого на животное существование, в пользу исключительной и узкой человечности меньшинства.

И это чудовищное неравенство жизненных условий, при вашей системе вовсе не принадлежит к числу вещей, которые должны и могут изгладиться со временем; нет, вследствие самого духа этой цивилизации он становится роковым и вечным; а знаете ли вы почему? Ваша цивилизация главным образом основывается на абсолютном отделении умственного труда от физического. Уже Аристотель сказал: чтобы иметь возможность свободно предаваться первому, нужно быть освобождённым от последнего; а отсюда вытекает необходимость существования рабов или, что приблизительно означает то же самое, наёмных пролетариев. При вашей системе необходим мышечный труд нескольких тысяч людей, низведённых до вьючного скота, для того, чтобы можно было доставить досуг нескольким свободным мыслителям.

Но это ещё не всё: ваша экономическая система упрочивает, делает неизбежным и стремится увековечить то же самое неравенство, так как считая человеческий труд за товар она основывается исключительно на дешевизне этого товара. При этой бесчеловечной, необузданной конкуренции, разумеется, тот, кто, по милости государства, владеет собственностью, неизбежно должен угнетать того, кто, не имеет ничего, принужден по возможно низкой цене продавать всю свою производительную способность, продавать также и самого себя со всеми детьми, чтобы иметь возможность существовать. Отсюда вытекает узкая, исключительная цивилизация, основанная на несправедливости и на владычестве меньшинства с одной стороны и на неизбежном варварстве и рабстве огромного большинства людей с другой.

Итак, весь вопрос состоит в том, чтобы решить, может ли продолжаться такое положение вещей, основанное на несправедливости и насилии, на угнетении и лжи. Ясно, что нет. Было время, когда рабочие массы, обманутые и усыпанные религиозными обещаниями, безропотно покорялись; или когда они, полные доверия и суеверного уважения к мудрости и добродетели привилегированных классов, служили могучим, но слепым орудием политики сначала аристократии, а впоследствии – буржуазии. Но суровый опыт показал им, что политика всех этих классов привилегированных, в высшей степени выгодна для интересов этих классов, и именно потому, что она выгодна для них, всегда и неизбежно приносила огромный вред народным классам. Результатом этого было то, что те миллионы работников, которые, соединяясь повсюду, составляют в настоящее время очевидно самую значительную силу Европы, сначала потеряла всякую веру в политику монархическую и церковную, а теперь точно также и в политику буржуазии.

Милостивые государи, для всякого, следящего за современными событиями, ясно, что в настоящее время работники Европы, соединяясь всё более и более, не обращая внимания на искусственные границы государства, в великую Международную Ассоциацию Рабочих, которая, едва успев возникнуть, уже представляет собой действительную силу, – ясно, говорю я, что работники Европы решились взять политику в свои руки, создать свою собственную политику, т.е. политику освобождённого труда от тяжкого и ненавистного ига капитала. Всякая иная политика отныне для них чужда, и, что ещё важнее, они считают с полным правом, враждебной и противоположной их интересам всякую политику, которая поставила бы себе другую цель, помимо радикального и полного экономического освобождения работников.

Как они понимают это освобождение?

Милостивые государи, они хотят равенства, ничего кроме равенства, но равенства не только политического, но и экономического и социального. Они устали служить, они также желают пользоваться, пользоваться не плодами чужого труда, как делали это всегда и делают и в настоящее время привилегированные классы, а всеми продуктами своего собственного труда, не будучи вынужденным жертвовать лучшей частью этих продуктов привилегии и государству. Они устали служить пищей для государства, служить политической организации, приносящей им прямой вред составлять огромные пьедестал высокомерной и угнетающей цивилизации меньшинства. Они также хотят быть людьми – людьми по интеллигенции, по благосостоянию и по свободе.

Одним словом, они не хотят, чтобы мир по-прежнему был разделён на два класса, из которых один эксплуатирует и владычествует, а другой всегда эксплуатируется и всегда порабощён. Они не хотят той автономии классов, о которой рассуждает социализм господина Шодэ, автономии, которая необходимо предполагает постоянное существование экономического и социального неравенства между классами, постоянное существование системы эксплуатации. Они хотят, чтобы отныне существовало одно только общество, основанное на справедливости и труде, доставляющее всем полное равенство при рождении, равенство содержания, воспитания и научного образования, одинаковые средства для труда, и налагающаяся не посредством законов, а по самой природе своей организации, обязанность, на каждого безразлично, работать, как головой, так и руками.

Вот к чему стремятся, милостивые государи, в настоящее время европейские работники. В виду этого могучего и явного стремления, мы, Конгресс Лиги Мира и Свободы должны спросить себя – стремимся ли мы к тому же?

Хотим ли мы искренне, как они и вместе с ними экономического и социального равенства, или же того, что на языке буржуазного социализма называется улучшением участи столь интересного рабочего класса. И нет никакого сомнения, милостивые государи, что, если мы, к несчастью, ни что иное, как буржуазные социалисты, если мы неспособны в силу ли наших интересов, или в силу предубеждений, понять широко и чистосердечно принципа справедливости, выражающегося в настоящее время в этой борьбе труда против капитала, со всеми неизбежными его следствиями, теоретическими и практическими применениями; если мы, как недобросовестные торговцы, будем продавать работникам частицы этой справедливости, – они не захотят знать ни нашего товара, ни нас самих; они тысячу раз будут в праве оттолкнуть нас; мы не найдём солдат для нашей армии мира, и вся предпринятая нами работа погибнет по недостатку силы и поддержки.

Может быть нам скажут то, что уже говорили нам в частных разговорах: «вы коммунисты». Против этого обвинения я возражу за себя лично. Нет, милостивые государи, я не коммунист, я коллективист. Я убеждён, что для того, чтобы осуществилась справедливость и сделалось возможным социальное равенство при самом рождении всякого человека, необходимо уничтожение права наследства. Таково, милостивые государи, моё личное убеждение. Но теперь дело идёт не о нём. Теперь мы должны определить и констатировать одинаковость наших целей. Хотите вы или нет, вместе с работниками, вместе с нами действительного равенства, т.е. политического равенства, основанного на равенстве экономическом и социальном.

Может быть, вы считаете возможным достигнуть осуществления этой цели при помощи средств, различных с теми, которые мы намерены предложить вам; если это так, то формулируйте вашу мысль, но признайте в то же время цель, для того чтобы работники могли иметь к вам доверие. Если же вы, напротив, не признаёте этой цели, то признайте за нами право объявить работникам, что вы, Конгресс Мира и Свободы, не хотите удовлетворить их нуждам и их законным требованиям.



Вторая речь



Милостивые государи!

Я не буду отвечать на все любезности, которыми я был осыпан с высоты этой трибуны; мне пришлось бы потратить слишком много времени, если бы я захотел отыскивать истину в этом хаосе беспорядочных идей и противоречивых мнений, которые мне были противопоставлены. Некоторые ораторы пользовались для опровержения моих мнений, аргументами, столь мало серьёзными, что я имел бы право усомниться в их искренности. – Я не сделаю этого, милостивые государи. Я во второй раз требовал слова только для того, чтобы восстановить смысл одного вопроса, который очевидно угодно было исказить.

Нам возражали так, как будто бы мы предлагали этому собранию принять определённую социалистическую систему, между тем, как я, напротив, ясно объявил с этой трибуны, что мы не хотим предлагать ему какой бы то ни было системы; что мы только требуем, чтобы оно торжественным голосованием признало своей целью экономическое и социальное равенство, оставляя покамест совершенно в стороне вопрос о путях и средствах. Весь вопрос, сказал я, состоит в том, чтобы решить, хотите ли вы этого равенства, да или нет.

Желая без сомнения избегнуть необходимости дать нам прямой и ясный ответ, который одним ударом разоблачил бы перед работниками те чувства, которые питают к его делу, мне отвечали на это красноречивой, и я позволю себе это выражение, буржуазно-страстной критикой моей предполагаемой, мнимой социалистической системы, которой я не имел даже чести излагать на этой трибуне и о которой не могло быть и речи.

Не думайте, милостивые государи, что я избегаю ясного изложения моих социалистических идей; я был бы очень рад возможности защищать их здесь; но я не думаю, чтобы на это было достаточно тех пятнадцати минут, которыми я имею право располагать.

Впрочем, есть одно обвинение, направленное против меня, которое я не могу оставить без ответа.

На основании того, что я требую экономического и социального равенства классов и личностей, на основании того, что я вместе с Брюссельским Конгрессом работников объявил себя сторонником коллективной собственности, меня упрекают в коммунизме. – Какую разницу, говорили мне, видите вы между коммунизмом и коллективностью. Признаюсь, я удивляюсь, как г. Шодэ, исполнитель завещания Прудона, не понимает этой разницы. Я ненавижу коммунизм, потому что он есть отрицание свободы и потому что для меня непонятна человечность без свободы. Я не коммунист, потому что коммунизм сосредоточивает и поглощает все силы общества в пользу государства, потому что он неизбежно приводит к сосредоточению собственности в руках государства, между тем как я хочу уничтожения государства, – окончательного искоренения принципа авторитета и покровительства, присвоенного государством, которое под предлогом морализировать и цивилизовать людей до сих пор только порабощало, угнетало, эксплуатировало и развращало их. Я хочу организации общества и коллективной или общественной собственности снизу вверх, путём свободной ассоциации, а не сверху вниз, посредством какого бы то ни было авторитета. Желая уничтожения государства, я вместе с тем желаю и уничтожения личной наследственной собственности, которая есть ничто иное, как государственное учреждение, прямое следствие самого принципа государства. Вот в каком смысле, милостивые государи, я коллективист, а вовсе не коммунист. Я требовал и требую экономического и социального равенства классов и личностей. Сейчас я объясню, что я понимаю под этими словами.

Я хочу уничтожения классов, как в смысле экономическом и социальном, так и в смысле политическом. Я позволю себе заметить господам Шодэ и Фрибуру, которых сегодня, по-видимому, соединило общее чувство отвращения к этому злополучному равенству, что провозглашение этого равенства в 1793 году было одной из самых великих побед французской революции. Вопреки всем последовавшим за ней реакциям, этот принцип восторжествовал и утвердился в общественном мнении Европы. В странах наиболее прогрессивных он называется равенством политических прав; в других странах – гражданским равенством, равенством перед законом.

Ни одна страна Европы в настоящее время не осмелится открыто провозгласить политическое неравенство.

Но история самой революции и прошедших с тех пор семидесяти пяти лет доказывает нам, что политическое равенство без экономического – есть ложь. Не смешно ли провозглашать равенство прав, пока общество по-прежнему остаётся разделённым в силу своей экономической организации на слои, различные по своему социальному положению – это равенство будет чистой фикцией. Для того, чтобы оно могло осуществиться на самом деле, необходимо, чтобы исчезли экономические причины этого различия классов – необходимо уничтожение права наследства, этого постоянного источника всех социальных неравенств. Необходимо, чтобы общество, не будучи разделено на два различных класса, представляло однородное целое – организацию, созданную на началах свободы и справедливости; чтобы в нём не оставалось и тени этого рокового разделения людей на два главных класса – на так называемый интеллигентный и рабочий, из которых первый служит представителем владычества и права повелевать, последний – представитель вечного подчинения. Нужно, чтобы все люди были в одно и то же время и интеллигенты, и трудолюбивы, чтобы никто не мог более жить за счёт другого, и чтобы все были обязаны и имели возможность одинаково жить как умственным, так и мышечным трудом. Тогда, милостивые государи, и единственное при этих условиях, политическое равенство и политическая свобода осуществится на самом деле.

Так вот, что мы подразумеваем под словами «равенство классов». Было бы вернее, может быть, сказать уничтожение классов, объявление общества посредством уничтожения экономического и социального неравенства. Но кроме того, мы требовали «равенства личностей», и это то главным образом вызвало против нас все молнии негодующего противоречия наших противников. Этой частью нашего предложения воспользовались для того, чтобы доказать самым неопровержимым образом, что мы ничто иное как коммунисты. Чтобы доказать нелепость нашей системы, прибегали к доводам столь же остроумным, как и новым. Одному оратору, без сомнения в пылу негодования, угодно было сравнить свою собственную талию с моей.

Позвольте мне, милостивые государи, более серьёзным образом изложить перед вами этот вопрос. Вряд ли нужно говорить вам, что дело идёт не о естественной, физиологической и этнографической разнице, существующей между людьми, а о разнице социальной, которая есть ни что иное, как результат экономической организации общества. Доставьте всем детям, начиная с их рождения, одинаковые средства существования, воспитания и образования; создайте для всех людей, воспитанных таким образом одинаковую общественную среду, одинаковые средства собственным трудом зарабатывать своё существование, и вы увидите, что многие из этих различий, считающихся в настоящее время естественными различиями, исчезнут, потому что они ничто иное, как результат неравномерного распределения условия умственного и физического развития – условий жизни.

Человек, милостивые государи, как и всё, что живёт и дышит в этом мире, не есть создание своей собственной воли, хорошей или дурной, потому что эта самая воля, точно также, как всё его нравственное существо суть ничто иное как продукты, результат совместного влияния многочисленных естественных и социальных причин. Исправьте природу влиянием общества, создайте насколько возможно равные для всех условия развития и труда, и вы тем самым уничтожите много глупостей и зол. Когда все будут получать приблизительно одинаковое воспитание и образование, когда все будут обязаны в силу существующих условий соединиться, чтобы работать, а работать, чтобы жить; когда труд, будучи признан за истинную основу всякой социальной организации, сделается предметом общественного уважения, количество недобросовестных людей, паразитов и глупцов быстро уменьшится и под конец они будут считаться больными людьми, к которым будут относиться, как к больным. Это говорю не я один, г. Шодэ; то же самое сказал ваш учитель, Прудон.

Наконец, милостивые государи, я ещё раз повторяю, что наша настоящая задача состоит не в рассуждениях о самой сущности социального вопроса; нам нужно только решить: желаем ли мы равенства, да или нет? Вот всё, что я хотел вам сказать.



Третья речь.



Я очень рад, что мой соотечественник, г. Вырубов, имел случай объяснить на этой трибуне некоторые выражения, которые угодно было истолковать в смысле нарушения свободы совести. Не мы, милостивые государи, не мы, систематически отрицающие всякий авторитет и всякую опекающую власть, требующие уничтожения самого принципа авторитета государства, не мы, говорю я, станем признавать какую бы то ни было политическую и социальную организацию, которая бы не была основана на самой полной свободе всех.

Нам так дорога эта свобода, что мы во имя её с большим вниманием и уважением выслушивали выражаемые и развиваемые здесь мнения, диаметрально противоположные нашим мнениям. Так, например, один оратор провозглашал с этой трибуны, что христианство есть единственная основа всякой нравственности.

Мы выслушали это; так позвольте же и нам свободно заявить на той же трибуне наше глубокое убеждение, что не только христианство, но религия вообще, всякая религия несовместима с человеческой нравственностью.

Не по легкомысленной прихоти, не под влиянием своенравного и суетного чувства, намерены мы бороться здесь против религии; мы делаем это во имя нравственности и справедливости, во имя самой человечности, торжество которой на земле будет невозможным до тех пор, пока земля эта будет посещаема, терроризирована, управляема религиозными призраками.

Не нами выдумана та справедливая идея, что религия по самой сущности своей абсолютно противна всякой нравственности всякому человеческому достоинству и человеческой справедливости. Эта идея задолго до нас была провозглашена великими мыслителями прошедшего столетия; что я говорю, уже гораздо раньше этой эпохи она воодушевляла самые благородные души героев и мучеников Возрождения, людей, как Джордано Бруно, Ванини[83], как Сервет[84], сожжённый Кальвином в Женеве и много других, пробуждённых среди мрака христианства светом, проникшим из древней Греции, и желавших основать на развалинах божественной лжи и деспотизма религию истины и человечности …

Ещё сегодня утром я видел на стене в передней объявление приглашающее членов Конгресса подписаться на одно сочинение, направленное против пап. Эпиграфом этого сочинения служат следующие слова Ульриха фон Гуттена: «если человечество хочет сделаться свободным и счастливым, нужно, чтобы оно прежде всего разорвало цепи римской тирании и освободилось от тяжёлого ига развратного монашества и не менее развратного клира».

А кто, милостивые государи, был этот великий Ульрих фон Гуттен, этот герой Реформации? Был ли это религиозный человек, освободившийся от цепей католичества с тем, чтобы подчиниться благочестивой тирании Кальвина, Маланхтона[85] или Лютера? Нет, это был гуманист, атеист, друг и ученик атеистов Флоренции; там он выработал свои убеждения и впервые познакомился с великими учениями гуманистической науки.

Все эти великие герои свободной мысли, эти знаменитые освободители человечества, которых вечно преследовали, томили в тюрьмах, истязали, жгли или убивали рукой палача, пали, наконец, под вилянием жёсткой тирании цезарей и пап, церкви и государства. Но дело их не пропало. Оно продолжилось, правда, медленно, более робко и боязливо, но продвигалось тем не менее беспрерывно к своей цели, благодаря плодотворной и настойчивой деятельности гуманистов XVI-го века, самым выдающимся представителем которых без сомнения был учёный и даровитый Эразм Роттердамский.

В XVII веке это течение мысли, начавшееся со времени Возрождения, было усилено новым могучим потоком возникновения натурализма; Галилей, Кеплер, Ньютон, Гассенди[86] и великий отец современного позитивизма – Бэкон, поставившие науку на реальные основы, тем самым одни сознательно, другие бессознательно, нанесли стремительный удар всем метафизическим доктринам, а, следовательно, и религии. Из слияния этих двух потоков возникла великая французская философия последнего столетия.

Да, этот великий XVIII век, которому все мы обязаны своим развитием и который теперь ещё поражает нас громадностью своих идей, был по преимуществу веком гуманизма и атеизма. Он утвердил права человека и отвергнул Бога. Он понял, что для того, чтобы освободиться человеку, чтобы разорвать все его цепи, чтобы доставить ему счастье, достоинство и свободу, – нужно было уничтожить главное зло, т.е. разрушить все эти религиозные призраки, все эти метафизические и богословские абстракции, которые, с тех пор как существует история, служили всем тиранам удобным предлогом и средством для развращения, порабощения и эксплуатации человечества.

Философы XVIII века были счастливее, чем мыслители Возрождения. Время созрело, и их светлая, красноречивая и страстная пропаганда породила Революцию.

Нужно ли мне говорить здесь о причинах, помешавших этой великой революции осуществить всё то, чем она задалась? Это повело бы меня слишком далеко, милостивые государи. Я только напомню вам, что сентиментально-террористическая, т.е. религиозная доктрина Жан-Жака Руссо, резким диссонансом прозвучавшая среди прекрасной гуманистической гармонии XVIII века, будучи поддержана с другой стороны непоследовательным, легкомысленным и буржуазным деизмом Вольтера, думавшего, что религия положительно необходима для сволочи, – что эта доктрина завещала революции культ отвлечённого божества и отвлечённый культ государства. Эти два культа, олицетворённые в мрачной фигуре Робеспьера, этого Кальвина революции – убили революцию.

Затем последовала диктатура первой империи со своим утилитарным договором – утилитарным, разумеется, в смысле деспотизма; далее – время реставрации со своей романтической гнилью, представителями которой служат люди подобные Шатобриану, Ламартину, Шлегелю; наконец – спекулятивная философия немцев, ставшая во Франции, под именем эклектизма, государственным учреждением.

Вот, милостивые государи, причины того глубокого падения, от которого мы до сих пор тщетно стараемся оправиться.

Если мы действительно желаем выйти из этого положения, мы должны открыто и смело поднять знамя Возрождения и Революции, знамя человеческого бунта против божественного ига.

Будем же логичны и искренни, и провозгласим, немедля, что существование бога не совместимо с счастьем, достоинством, умственным развитием, нравственностью и свободой людей. И в самом деле, если признать существование бога, то мой ум, как бы он ни был развит, моя воля, как бы она ни была сильна, ничтожны в сравнении с волей и умом, свойственным богу. То, что я считаю истинной, в его глазах ложь; перед ним моя воля бессильна, моя свобода – возмущение против его авторитета; если он существует, я должен обратиться в ничтожество, а если он соблаговолит ниспослать мне пророков, провозглашающих его божественные истины, которые всегда останутся для меня непонятными, священников, обязанных руководить моей совестью, неспособных познать благо, помазанных его рукой королей, которые бы управляли мной, палачей, которые бы исправляли меня, – я обязан им рабски повиноваться. Итак, кто хочет бога, тот хочет рабства людей. Бог и унижение человека или же свобода человека и уничтожение божественного призрака, – вот дилемма, нет середины; выбирайте.

С этой столь справедливой идеей, откровенное произнесение которой тем не менее кажется ужасным; идеей, доказывающей, что существование бога несовместимо с человеческим разумом, с человеческой свободой, с индивидуальной и социальной нравственностью людей, я знаю, согласны многие из членов этого Конгресса, голосующих, вследствие других причин, вместе с противным нам большинством. Так, например, один из членов крайней правой, г. Руссель высказал, что развитие положительных наук неизбежно повлечёт за собой последовательное разрушение всех религиозных догматов, и предложил образование, как самое лучшее средства для достижения умственного и нравственного, политического и социального освобождения народных масс.

И мы, милостивые государи, глубоко убеждены в необходимости широкого народного образования. Мы также думаем, что вся наука во всей своей широте должна сделаться доступной для народа. Но для того, чтобы народ мог образоваться, ему нужны досуг и средства, необходимые для учения. Нужно, чтобы он имел возможность кормить и содержать своих детей в продолжение того времени, которое потребуется на их учение. Уже это одно, милостивые государи, доказывает необходимость радикального преобразования настоящей экономической организации общества.

Но это не всё. Сторонники мирной революции путём одного образования, все эти общества свободных мыслителей, старающихся в настоящее время разрушить силу религиозного суеверия единственно пропагандой конгрессов, ассоциаций, журналов и книг, жестоко ошибаются, надеясь, при помощи одних этих средств, достигнуть своей цели. Религия есть не только заблуждение ума; она, кроме того и главным образом, страстный и постоянный протест полноты человеческого существа, бесконечного богатства человеческого сердца против узкости и бедственности действительной жизни. Не находя в этом мире ничего, кроме глупости, несправедливости и бедствия, человек, силой своего воображения, создаёт себе воображаемый мир, в который он переносит все свои стремления, свои надежды и свой идеал; всё это он с земли перенёс на небо. Таким образом была создана религия и она будет всемогуща до тех пор, пока на земле будут существовать безрассудство и несправедливость. Так водворим же справедливость; возвратим земле то, что принадлежит земле, благосостояние и братство! Разрушим торжество зла во всех его видах, со всеми несправедливыми учреждениями. Водворим братство, т.е. равенство прав каждого при всеобщей солидарности, свободу на основаниях равенства, и религия сама собой потеряет всякое значение …

Итак, для того чтобы разрешить религию, чтобы рассеять и заставить исчезнуть все эти божественные призраки, делающие нас рабами, грубыми и несчастными, недостаточно одной интеллектуальной пропаганды. Необходима социальная революция.



Четвёртая речь.[87]



Граждане!

Я счастлив, что могу в вашем присутствии принять руку, так откровенно протянутую нам одним из представителей польской социальной демократии. Я принимаю её от имени русской социальной демократии; и мы имеем право её принять, потому что и мы, со страстью не уступающей по силе страсти польской демократии, желаем полного разрушения, совершенного уничтожения русской империи, империи, которая служит вечной угрозой для свободы мира, постыдной тюрьмой для всех народов ей покорённых систематическим и насильственным отрицанием всего, что называется правом, справедливостью, человечностью.

Год тому назад, на Женевском Конгрессе, я имел уже случай громко заявить, что между нами – партией народного освобождения – и между приверженцами этой чудовищной империи невозможно никакое соглашение. Наши цели диаметрально противоположны, они взаимно исключают друг друга. Кто желает сохранения империи, увеличения и развития её могущества, как внешнего, так и внутреннего, тот должен с царём и с Муравьёвым идти против нас. Кто, напротив, желает свободы, благосостояния, умственного освобождения и нравственного достоинства народа, тот должен вместе с нами содействовать разрушению империи.

В Европе обыкновенно смешивают империю, состоящую из великой и малой России, и всех покорённых земель, с самим народом, ошибочно воображая, что она есть верное выражение инстинктов, стремлений и воли народа, между тем как она, напротив, всегда играла роль эксплуататора, мучителя и векового палача народа.

Надо заметить, что совершенно неверно говорится о русском народе, как об едином целом, потому что русский народ не составляет однородной массы, а состоит из нескольких родственных, но всё же различных племён. Племена эти следующие: во-первых, народ великорусский, славянский по происхождению, с примесью финского элемента, составляющий однородную массу 35-ти миллионного населения; это главная часть империи. На ней главным образом основалось могущество московский князей.

Но очень ошибётся тот, кто предположит, что этот народ добровольно и свободно сделался рабским орудием царского деспотизма. Вначале, до вторжения татар, и даже после, до начала XVII столетия, это был конечно тоже несчастный народ, мучимый своими правителями и привилегированными эксплуататорами земли, но пользовавшийся однакож естественной свободой и полным общинным и лаже часто областным самоуправлением.

Вся северо-восточная часть империи, населённая преимущественно этим великорусским народом, разделялась, как известно, даже во время татарского ига, на несколько удельных княжеств, более или менее независимых друг от друга; и это разделение, эта взаимная независимость ограждали до известной степени свободу всех, – свободу, конечно, дикую, но действительную. Основания первобытной и не вполне сложившейся организации были чисто демократические. Князья, часто прогоняемые и почти всегда странствующие из одного княжества в другое, пользовались только ограниченной властью. Дворянство, составлявшее княжеский двор, кочевало вместе с князьями; следовательно, оседлых собственников было очень мало. Народ тоже кочевал и потому земля в действительности не принадлежала никому, т.е. она принадлежала всем – народу. Вот где кроется начало идеи, вкоренившейся в умах всех русских племён империи – идеи, пережившей все политические революции и оставшейся более могущественной, чем когда-либо в народном сознании – идеи, носящей в себе все социальные революции прошедшие и будущие, и состоящей в убеждении, что земля, вся земля принадлежит только одному народу, т.е. всей действительно трудящейся массе, обрабатывающей её своими руками.

Цари, вначале великие князья московские, были долгое время только управляющими татар в России, управляющими униженно рабскими, страшно корыстными и неутомимо жестокими; и как подобает управляющим, они обделывали свои собственные дела гораздо больше, чем дела своих господ; благодаря покровительству татар, они постепенно увеличивали свои владения, в ущерб соседним княжествам. Таково было начало московского могущества. Целые два столетия великие князья московские, московские бояре и московская церковь образовывались в политической школе, принципы которой выражаются словами – рабство, низкое подобострастие, гнусная измена, жестокое насилие, отрицание всякого права и всякой справедливости и полное презрение к человечеству. Когда, благодаря этой политике, благодаря особенно несогласию татар между собой, эти управляющие, до сих пор рабски покорные, почувствовали себя достаточно сильными, чтобы избавиться от своих господ, они их прогнали.

Но татарщина вместе со своими скверными качествами рабства, успела глубоко вкорениться в официальном и официозном мире Москвы.

Подобное политическое начало достаточно объясняет дальнейшее развитие российской империи. Но судьба готовила нам ещё другой великий источник развращения.

В половине XV века Константинополь пал и наследие умирающей византийской империи разделилось на две части. На запад бежавшие Греки принесли с собой бессмертные традиции древней Греции, которые дали толчок живому движению Возрождения. А нам она завещала вместе со своей княжной, своими патриархами и чиновниками всю испорченность византийской церкви и ужасный азиатский деспотизм в политической, социальной и религиозной жизни.

Вообразите себе дикого князя, татарина с головы до ног, грубого, буйного, жестокого, трусливого в случае нужды, лишённого всякого образования, не только презирающего всякое право, но совершенно не имеющего понятия о праве и человеколюбии; из первоначального рабского положения он вдруг возносится, в своём воображении, по меньшей мере, на высоту византийского императора и воображает себя призванным быть богом на земле, владыкой всего мира. А возле него церковь, не менее грубая, не менее невежественная, но властолюбивая и развращённая, из своего рабского положения в Византии она переносится в несравненно более рабское положение в Москве, честолюбивая и в то же время алчная и раболепная, является всегда послушным орудием всякого деспотизма, вечно пресмыкаясь перед царём, она, наконец, так тесно смешала в своих молитвах его имя с именем бога, что удивлённые верующие в конце концов не знают, кто бог и кто царь. Рядом с этой церковью и этим царём вообразите себе дворянство, не менее жестокое и варварское, составленное из самых разнородных элементов: из потомков русских князей, лишённых своих уделов, из татарских князей, из литовских дворян, укрывшихся в Москве, из новых и старых бояр титулованных дворцовых лакеев, чиновников и сыщиков дикой, московской администрации; и все они образуют вокруг трона, что-то вроде наследственной бюрократии, официальную касту, совершенно отделённую от народа; эта каста сама до бесконечности дробится по родам и чинам, разъединяется честолюбием, жадностью, соревнованием в лакействе, но составляет единодушное целое в одном общем рабстве, в невероятном самоуничтожении перед истинным богом империи – царём. Одинаково безличные, одинаково уничтоженные перед ним, все они, с каким-то рабским сладострастием называют сами себя его рабами, холопами, людишками, Мишками, Петьками, безропотно сносят от него всякое унижение, позволяют себя оскорблять, бить, истязать, убивать, признают его безусловным господином своего имущества, своей жизни, детей и жён своих, и в замене такого полного самоуничижения они просят только одного – земли, как можно больше земли для эксплуатации, права грабить казну без стыда и немилосердно мучить народ.

Итак, народ, вот истинная, вековая жертва московской империи.

Наша история представляет противоположность истории запада. Там короли соединялись вначале с народом, чтобы подавить аристократию, а у нас рабство народа было результатом корыстного союза царя, дворянства и высшего духовенства. Следствием всего этого было то, что народ великорусский, свободный до конца XVI века, вдруг оказался прикреплённым к земле, и сначала фактически, а потом и юридически сделался рабом господина – собственника земли, дарованной ему государством.

Терпеливо ли он выносил это рабство? Нет. Он протестовал тремя страшными восстаниями. Первое восстание произошло в самом начале XVII века, в эпоху Лжедмитрия. Совершенно неверно объяснять это восстание династическими вопросами или интригами Польши. Имя Дмитрия было только предлогом, а польские войска, проведённые польским магнатом, были так малочисленны, что не стоит говорить о них. Это было истинное восстание народных масс против тирании московского государства, бояр и церкви. Могущество Москвы было разбито и освобожденные русские провинции послали туда своих депутатов, которые хотя и выбрали нового царя, но принудили его принять известные условия, ограничивавшие его власть; он поклялся сохранять эти условия, но впоследствии, конечно, нарушил эту клятву. Главными основаниями этой хартии были – уничтожение московской бюрократии и автономия общин и областей, следовательно совершенное уничтожение гегемонии и всемогущества Москвы.

Но хартия была нарушена. Царь Алексей, наследник народного избранника с помощью дворянства и церкви восстановил деспотическую власть и рабство народа. Тогда-то поднялось народное восстание, носившее на себе тройной характер: революционный, политический и социальный – восстание Стеньки Разина, первого и самого страшного революционера в России. Он поколебал могущество Москвы, в самом её основании. Но он был побеждён. Недисциплинированные народные массы не могли вынести напора военной силы, уже организованной офицерами, вызванными из Европы, особенно из Германии. И эта новая победа государства над народом, послужила основанием новой империи Петра великого. Пётр понял, что для основания могущественной империи, способной бороться против рождавшейся централизации западной Европы уже недостаточно татарского кнута и византийского богословия. К ним нужно было прибавить ещё то, что называлось в его время цивилизацией запада – т.е. бюрократическую науку. И вот из татарских элементов, полученных в наследие от отцов и с помощью этой немецкой науки, он основал ту чудовищную бюрократию, которая и до сих пор давит и угнетает нас. На вершине этой пирамиды стоит царь, самый бесполезный и самый вредный из всех чиновников; под ним дворянство, попы и привилегированные мещане, все имеющие значение только постольку поскольку они служат и грабят государство, а внизу, как пьедестал пирамиды – народ, задавленный податями и мучимый немилосердно.

Покорился ли народ своему рабству? Примирился ли он с империей? Нисколько. В 1771 году, среди торжества Екатерины II над турками, и над несчастной и благородной Польшей, которую она задушила и разорвала на части, не одна, впрочем, так как ей помогали в этом два знаменитых представителя западной цивилизации: Фридрих великий, король прусский, друг философов и сам философ, и набожная Мария Терезия, императрица австрийская; итак среди торжества Екатерины II, в то время как весь мир удивлялся возраставшему могуществу и удивительному счастью императрицы всероссийской, Пугачёв, простой, донской казак, поднял всю восточную Россию. Действительно вся страна между Волгой и Уралом восстала; миллионы крестьян, вооружённых топорами, пиками, ружьями и всяким оружием, поднялись; и для чего? чтобы избить повсюду дворян и чиновников, чтобы захватить всю землю в свои руки и образовать на ней свободные сельские общины, основанные на коллективной собственности. Екатерина сначала отнеслась с презрением к этому восстанию, но за тем испугалась не на шутку.

Многочисленные полки, посланные против бунтовщиков под предводительством старых генералов, были разбиты. Вся народная Россия, Россия крестьянская, пробуждённая, воспламенённая доброй вестью, взволновалась. Народ ждал Пугачёва в Москве. Если бы он пришёл, русская империя погибла бы безвозвратно. Императрица послала против Пугачёва огромную армию и народ ещё раз был побеждён.

Что же покорился ли он после этого? Нет. Со времени казни Пугачёва и до наших дней внутренняя, более или менее секретная история империи состоит из последовательного и непрерывного ряда частных и местных восстаний крестьян – восстаний, вызываемых глубокой и непримиримой ненавистью их к помещикам, ко всем чиновникам и к государственной церкви. Вы видите, господа, я был прав, говоря, что между великорусским народом и империей, его давящей, нет ничего общего. Первый есть отрицание последней; примирение между ними невозможно, потому что интересы их несовместимы: интересы народа заключаются в свободном пользовании землёй, в самостоятельности сельских общин, в благосостоянии, вытекающем из свободного труда и исключающим, следовательно, помещичью собственность, опеку, т.е. бюрократический грабёж, набор, налоги – всё, что составляет самую суть государства. Как же может народ любить государство и желать сохранения его могущества?

Но возразят, разве народ не обожает царя? На это я скажу, что обожание царя есть только результат громадного недоразумения. За несколько лет до великой французской революции, английский путешественник, Артур Юнг, видя восторг, с которым встречало Людовика XVI сельское и городское население Франции, сказал, что «народ, который так обожает своего короля никогда не может быть свободен». Через несколько лет совершилась революция, и никто не помешал столичным революционерам возвратить бежавшую царскую фамилию под стражей из Варена в Париж. Знаете ли, что означает это воображаемое обожание русского царя народом? Это – проявление ненависти к дворянству, к официальной церкви, ко всем государственным чиновникам, т.е. ко всему, что составляет самую суть императорского могущества, самую существенную сторону империи. Царь для народа, подобно богу, только отвлечённость, во имя которой он протестует против жестокой и подлой действительности.

Таково положение великорусского народа. Теперь судите сами, справедливо ли приписывать ему преступления и завоевания, совершаемые империей. Но, скажут, разве он не снабжал солдатами? Да, конечно, как французский народ снабжал армии Наполеона I для завоевания мира, как он снабжал ими Наполеона III для покорения Мексики и Рима, как в настоящее время ещё большая часть Германии приготовляет своих солдат, чтобы сделать из них пассивное орудие в руках графа Бисмарка. Есть ли на самом деле в характере великорусского народа эти воинственные, завоевательные элементы, вот в чём вопрос. На это я могу смело ответить, что славянские народы вообще, великорусский в особенности, наименее воинственный, наименее завоевательный народ в мире. Единственная вещь, которую он страстно желает – это свободное и коллективное пользование землёй, которую он обрабатывает. Всё остальное ему чуждо и вызывает в нём страх.

Впрочем, просмотрите всю историю этого народа и скажите, шёл ли он когда-нибудь по доброй воле на запад? Туда ходили русские армии, собранные и дисциплинированные кнутом для удовлетворения честолюбия царей, – русский же народ никогда. Причина этого весьма проста. Народ этот по преимуществу земледельческий и требует земли, свободной земли. А на западе земля не свободна, напротив, через-чур густо заселена, на востоке же она беспредельна, не обработана и плодородна, – вот почему пока русский народ был свободен в своих движениях, пока Пётр Великий не прикрепил его окончательно к земле, он всегда направлял свой путь на восток, поворачивая спину западу до тех пор, пока это движение не прекратилось насильственно империей.

Вот, господа, сущность истории великорусского народа. Но кроме него есть ещё малороссы, более чистые славяне, с меньшей примесью финского элемента; они образуют в империи 12 миллионов населения, а если прибавить к ним галицийских русинов, то – целые 15 миллионов однородного племени, говорящего одним языком, имеющего одинаковые права и великие исторические воспоминания. После вторжения татар народ этот, к несчастью, был поставлен между московским деспотизмом с одной стороны, и жестоким притеснением иезуитствующей и аристократической польской шляхтой с другой.

Восставши против этой последней, в половине XVII века, часть Украины из ненависти к Польше совершила великую ошибку: она приняла покровительство русского царя. Цари обещали ей всё: и сохранение её вольностей, и национальную автономию. Но так как обещание всех государей, будут ли они цари, простые герцоги, короли или императоры, походят друг на друга всегда и везде, то русские цари наградили, конечно, Малороссию самым грубым деспотизмом, таким же, какой существовал в великой России с жестокой помещичьей эксплуатацией и не менее жестоким притеснение бюрократии. В XVIII веке, когда Франция готовилась к революции, Екатерина II, филантропствующая императрица, восхваляемая философами, ввела крепостное право, до того времени не существовавшее в Польше. А в настоящее время это панславистское национальное правительство систематически и жестоко преследует малороссийский язык в Малороссии, как польский в Польше. Пусть будет это предостережение австрийским и турецким славянам, которые ищут своё спасение в Москве.

Этот народ, вместе с 4 миллионами белорусов, по всей вероятности составит отдельную, независимую нацию миллионов в 20 жителей, которая может, конечно, вступить в союз с Польшей или Великороссией, но должна остаться совершенно независимой от гегемонии той и другой.

Но, скажут, разве положение этих народов не улучшилось значительно со времени пресловутого освобождения крестьян, которым так гордится ныне царствующий император? Не верьте этому освобождению, оно только на словах; народ перестал ему верить окончательно. Я считаю необходимым сказать о нём несколько слов, чтобы рассеять заблуждения запада на этот счёт. Я начну с замечания, что напрасно приписывают честь этой попытки или этого ложного освобождения великодушию императора Александра II. Её единственной причиной была крымская катастрофа. Эта война, к счастью, столь несчастная для нас, нанесла тяжёлый удар самому существованию империи. Здание, воздвигнутое Петром Великим, Екатериной II и Николаем I, вдруг пошатнулось, внезапно открыло всю свою преждевременную гнилость и действительную негодность. После крымской войны для всех стало очевидно, что старый порядок вещей не может более продолжаться и что, если государство не будет преобразовано, то народная революция вспыхнет неминуемо. Старый порядок основан был на крепостном праве – следовательно, надо освободить народ. Таково было в то время единодушное убеждение всей России; такова была страстная надежда, великое ожидание народных масс. Чтобы доказать вам справедливость моих слов, я приведу свидетельство одной важной особы, авторитет которой в этом случае не может быть подвергнут сомнению. Эта особа сам император Александр II. Не помню, было ли это в 1859 или в 1860, он произнёс публично в полном собрании московских дворян следующие замечательные слова: «Господа, мы должны поторопиться освободить крестьян, ибо лучше для всех нас, чтобы эта революция произошла сверху, а не снизу». Смысл этих слов через-чур прост и ясен; неправда ли? Если бы народу не дали подобия свободы, он сам бы её взял; но взял бы уже свободу полную, действительную, безусловную, взял бы её посредством революции, т.е. уничтожения дворянства и империи.

Государство находилось тогда в крайне трудном и щекотливом положении; с одной стороны оно должно было освободить народ, с другой, очень хорошо понимало, что не может этого сделать действительно, потому что всё его существование, все условия его бытия враждебны действительному освобождению народа. Следовательно, надо было обмануть их кажущимся освобождением, дать им, в интересах сохранения государства, такую свободу, которая в сущности не была бы свободой, и не разорила бы помещиков, заставив крестьян заплатить вдвое, втрое дороже за землю, которая и без того принадлежала им по праву их собственного тяжёлого труда и труда всех их предков. Это и было сделано. Несмотря на эту свободу, о которой так много кричали в Европе, русский народ до сих пор прикреплён к земле, и русский крестьянин, сделавшийся собственником своей земли, вместе с тем окончательно разорён и почти умирает с голоду.

Для того, чтобы собрать оброки и покрыть недоимки, которые он не в состоянии платить, продают орудия его труда и даже его скот; у него нет более семян для посева, нет возможности обрабатывать землю. Вот то счастье, которым наградил его великодушный Александр II.

Не понимая подобной свободы, он восстал. Его били, расстреливали и ссылали. Во многих губерниях он и теперь ещё нередко просит правительство взять землю назад, которая при настоящих условиях его разоряет, – его же бьют палками, сажают в тюрьмы, расстреливают. Таково настоящее положение народа, и теперь он начинает понимать, что царь – божественная отвлечённость – и есть действительная и главнейшая причина всех его бедствий. От этого сознания до кровавой революции очень далеко.

Но кто сумеет организовать и направить эту революцию? Молодёжь. Говоря вам о революционной русской молодёжи, я не могу не упомянуть о случае, бывшем между нами и которым хотели воспользоваться против меня. Я говорю о новом манифесте русской социальной демократии, который многие из вас читали. Им воспользовались третьего дня, как неоспоримым аргументом, чтобы склонить вас отвергнуть принцип экономического и социального уравнения классов и лиц, который мной и моими друзьями был вам предложен в надежде, что вы захотите дать рабочим массам серьёзное и действительное доказательство искренности ваших демократических и народных чувств. Вам сказали: «видите, чего хотят эти нарушители общественного порядка. Они хотят уничтожения религии, собственности, семьи и государства – этих вечных основ цивилизации»; эти господа должны бы были прибавить «и вечной несправедливости». Эти основы и эти причины существующего порядка вещей так прекрасны и так справедливы, что вы сами в своей программе заявляете о необходимости «радикального» их преобразования. Я не имею только отклонить от себя честь издания этого манифеста, причём громко заявляю, что я от всего сердца признаю все изложенные в нём принципы. В доказательство, что я действительно не участвовал в составлении этого документа я приведу только один факт. В 1862 та же самая программа, с небольшими изменениями и конечно иначе изложенная была напечатана тайно в России под названием «Манифеста Молодой России».

Скажут, как говорили и тогда, что «этот манифест есть только необдуманное и преувеличенное выражение чувств очень небольшого числа молодых ветреников». Это, господа, глубокая ошибка. Хотите вы знать число молодых и пожилых людей, разбросанных по России и сочувствующих этим принципам, людей, которых чувства, стремления, инстинкты или, если так можно выразиться, симпатии вполне выражаются изложенными в манифесте принципами. Я думаю, что я скорее уменьшу, чем преувеличу, если скажу, что число таких людей простирается от 40 или даже 50 тысяч человек. Ведь это целая армия! И армия осмысленная и энергичная. Кто составляет её? Молодые люди, вышедшие из корпусов, гимназий и университетов, дети мещан или разорившегося мелкого дворянства. Юноши, почти лишённые средств к существованию, но тратящие последний свой грош на приобретение книг и образование; в особенности дети сельского духовенства, большинство которых погибает в адских трущобах наших семинарий, но, из числа которых очень многие, притом самые умные и сильные, вырываются оттуда полные энергии и ненависти ко всему существующему строю. Наконец, много крестьянских и мещанских детей – юношей, полных жизни, из которых многие делаются замечательными людьми, если счастливый случай даст им возможность образоваться. Вот, господа, наша революционная фаланга, которую государство преследует немилосердно, сотнями ссылает в Сибирь, садит в тюрьмы, умышленно убивает и истязает всеми способами, и несмотря ни на что, оказывается бессильным против них, так как они через-чур многочисленны, разбросаны по всему пространству империи, а главное, через-чур незаметны и потому легко избегают надзора.

Но что могут сделать разбросанные 40 или 50 тысяч человек против организованной силы государства? Они могут тоже организоваться; они уже организовываются, а посредством организации сделаются в свою очередь силой, и силой тем более грозной, что она будет черпать свою силу не в себе самой, а в народе.

Они сделаются безустанными и деятельными посредниками между нуждами, инстинктами, неодолимой, но ещё не осознанной силой народа и революционной идеей.

С таким народом, социалистом по инстинкту и революционером по природе, и с такой молодёжью, стремящейся по принципам и, что ещё важнее, по самому своему положению, к уничтожению существующего порядка вещей, – революция в России несомненна. Что же будет её первым, её необходимым делом? Разрушение империи, потому что пока существует империя, ничего хорошего и живого не может осуществиться в России. Это, господа, убеждение русской революционной молодёжи и моё также. Мы патриоты народа, а не государства. Мы хотим счастья, достоинства, свободы нашего народа, всех народов русских и нерусских, заключённых ныне в империи. Поэтому то мы и желаем разрушения империи. Ясно это?

Позвольте мне, господа, прибавить к этой длинной речи, ещё одно замечание. Год тому назад, один демократический журнал, издаваемый в Лейпциге, обращаясь ко всей демократической русской эмиграции и называя, между прочим и моё имя, задал нам такой вопрос: Вы называете себя демократами, социалистами, заклятыми врагами нашего правительства; скажите же нам, каковы ваши чувства и мысли относительно честолюбивых стремлений вашей империи? Ненавидите ли вы, подобно нам, порабощение Польши, Кавказа, Финляндии, Балтийских провинций, ваши недавние завоевания в Бухарии и воинственные планы против Турции?

На этот вопрос, впрочем, совершенно естественно, я не счёл нужным отвечать тогда: теперь я отвечу на него. После всего сказанного ответ будет лёгок. Впрочем, для всех добросовестных людей он вытекает сам собой из моей прошлогодней речи, сказанной на Женевском Конгрессе. Если мы желаем полного и совершенного уничтожения империи, мы можем только ненавидеть её властолюбие, а следовательно, и все её победы на севере, как и на юге, на востоке, как и на западе, и я думаю, что самым большим счастьем для русского народа, было бы поражение императорских войск, каким-нибудь внутренним или внешним врагом. Вот моё мнение относительно общего принципа.

Теперь, вдаваясь в подробности и начиная с севера я скажу: Я желаю, чтобы Финляндия была свободна и имела полную возможность организоваться, как желает и соединиться, с кем захочет. Я говорю то же самое, совершенно искренно и относительно Балтийских провинций. Я прибавлю только маленькое замечание, которое мне кажется необходимым, потому что многие из немецких патриотов, республиканцев и социалистов имеют, по-видимому, две мерки, когда дело доходит до международной справедливости – одну для них самих, а другую для всех остальных наций, так что нередко то, что им кажется германской империей, принимает, в их же глазах, вид отвратительного насилия, если совершается другой какой-нибудь державой.

Предположить, например, что германская страна будет завоёвана иностранным государством, например, Францией; тринадцать четырнадцатых население этой страны, следовательно, большинство обитателей, будет считаться чистыми немцами и только одна четырнадцатая, горсть завоевателей и властителей – класс привилегированного дворянства и буржуазии – оказывается после этого состоящим из французов. Я прошу немцев, задавших нам вопрос, ответит в свою очередь, откровенно, положа руку на сердце: будет ли эта страна, по их мнению, французская или немецкая? Я отвечу за них, – конечно, она считается немецкой в их глазах. Во-первых, потому что огромное большинство населения осталось немецким, затем, потому что это большинство состоит из массы подавленной, эксплуатируемой, производительной – словом, из рабочего народа, а будущность, также как и симпатии их – я не сомневаюсь в этом ни минуты, – на стороне рабочего люда. Таково же положение Балтийских провинций. Откройте Кольба, великого статистика, которым так гордится Германия, и вы увидите, что во всех прибалтийских провинциях, включая туда же петербургскую губернию, всего только двести тысяч немцев, на население в два миллиона восемьсот тысяч человек[88], как раз одна четырнадцатая часть.

Посмотри теперь из каких элементов состоит это незначительное немецкое меньшинство. Его составляют, во-первых, благородные потомки ливонских рыцарей, которые с папским благословением и под предлогом религии, а в сущности, чтобы присвоить чужое достояние, крестили огнём и мечом эту несчастную страну. Чем стала она теперь? Высокомерными владыками народа, которого они продолжают эксплуатировать, и рабски преданными слугами петербургского императора. Если наши немецкие друзья хотят взять их, если они думают, что королевские дворцы в Берлине недостаточно наполнены юнкерами Померании, пусть они берут их. Затем, их управляющие протестантского исповедания – самые неподвижные, непреклонные и правоверные из всех протестантов; они покорные слуги помещиков, для пользы которых всеми силами стараются задушить умственные способности несчастных латышских и финских[89] крестьян. Желают ли наши друзья, принимая их в виде подарка, увеличить число своих собственных эксплуататоров народного невежества? – Наконец, остаётся буржуазия, которая нисколько не лучше и не хуже мелкой, средней и крупной буржуазии немецких городов, зарабатывающей своим трудом средства к жизни, или эксплуатирующей, когда можно, чужой труд; она верный слуга российского императора, но будет тем же самым и для всякого другого господина, который захотел бы её подчинить своей власти. Она иногда может резонерствовать, но никогда не возмутится против своих господ, ибо её призвание – резонерствовать и всегда повиноваться. Всё остальное население – два миллиона шестьсот тысяч – состоит из латышей и финнов, т.е. из элементов совершенно чуждых немецкой народности, даже более чем чуждых, враждебных – ибо нет именно более ненавистного для этого народа как имя «немец». Это весьма естественно: разве раб может любить своего господина и мучителя? Я слышал однажды сам, как латышский крестьянин говорил: «Мы ждём минуты, когда можно будет вымостить черепами немцев большую дорогу, ведущую в Ригу». Вот, господа, страна, которую германские газеты представляют нам немецкой. Русская ли она поэтому? Нет, нисколько. Сделанная сначала немецкой, а затем русской, по праву завоевания, т.е. в силе жестокой несправедливости и нарушения всех прав естественных и человеческих, она по природе своей, по инстинктам и желаниям своих обитателей, ни русская, ни немецкая; она финская и латышская страна. Что произойдёт с ней в будущем, с какой национальной группой захочет она соединиться? – трудно предвидеть. Верно одно, и это не осмелится отрицать ни один искренний и серьёзный демократ, будет ли он русский или немец всё равно, верно неоспоримое право этого народа располагать своей судьбой, независимо от 200,000 немцев, которые притесняли его и теперь притесняют, и которых он ненавидит, независимо от всякого германского союза и от российской империи.

Теперь перейдём к Польше. Вопрос, мне кажется, одинаково прост, если хотят разрешить его только с точки зрения справедливости и свободы: все народности, все страны, которые захотят принадлежать к новой польской федерации, будут польские, все те, которые не захотят этого, не будут польскими. Русинское население Беларуси, Литвы и Галиции соединится с кем захочет, и никто не в состоянии теперь определить его будущую судьбу. Мне кажется, всего вероятнее и желательнее, чтобы они образовали вначале с Малороссией отдельную национальную федерацию, независимую от Великороссии и Польши.

Наконец, останется ли сама Великороссия со своим 35 миллионным населением тоже политически централизованной, как и теперь?

Это не желательно и невероятно. Централизованное 35 миллионное население никогда не может быть свободным внутри и мирным, и справедливым вне своих пределов. Великороссия, как все другие славянские земли, следуя великому потоку века, который требует непременного разрушения всех великих или малых политических централизаций, всех учреждений, организаций, чисто политических, и образований новых социальных групп, основанных на коллективном труде и стремящихся к всемирной ассоциации, – Великороссия, которая, как все другие страны, которых коснулась демократическая и социальная революция, разрушится сначала, как политическое государство и свободно реорганизуется вновь снизу вверх, от окружности к центру, смотря по своим потребностям, инстинктам, стремлениям и интересам, как личным, так коллективным и местным – на единственном основании, следовательно, на котором возможно утвердиться – истинной справедливости и действительной свободе. Наконец, чтобы резюмировать всё сказанное, я ещё раз повторяю: да, мы хотим совершенного разрушения российской империи, полного уничтожения её могущества и её существования. Мы хотим этого столько же во имя человеческой справедливости, как и во имя патриотизма.

Теперь, когда я достаточно ясно высказался, настолько ясно, что никакое, что никакое двусмыслие или сомнение более невозможно, да позволю себе задать один вопрос нашим немецким друзьям, предложившим нам вышеприведённые вопросы. Согласны ли они, во имя любви к справедливости и свободе, отказаться от польских провинций, каково бы то ни было их географическое положение, их стратегическая и торговая польза для Германии – желают ли они отказаться от всех польских земель, население которых не хочет быть немецким? Согласны ли они отказаться от своего так называемого исторического права на часть Богемии, которую до сих пор не удалось германизировать, несмотря на прекрасные всем известные исторические, иезуитские и жестоко деспотические средства, – на земли, обитаемые моравами, силезцами и чехами, где ненависть, увы, совершенно справедливая, к немецкому владычеству, не может подлежать сомнению? Согласны ли они отречься, во имя справедливости и свободы от честолюбивой политики Пруссии, которая, во имя коммерческих и морских интересов Германии, хочет силой присоединить датское население Шлезвига к Северному Германскому Союзу. Согласны ли они отказаться от своих притязаний, во имя тех же коммерческих и морских интересов на город Триест гораздо более славянский, нежели итальянский, и гораздо более итальянский, нежели немецкий. Одним словом, согласны ли они отречься от своей страны, как они этого требуют от других, от всякой политики и признать для себя, как для других все условия и все обязанности, налагаемые свободой и справедливостью. Согласны ли они принять во всей ширине и во всех применениях следующие принципы – единственные, на которых может создаться международный мир и справедливость:


  1. Уничтожение того, что называется историческим правом и политической необходимостью государства, во имя каждого населения большого и малого, слабого и сильного, также как каждой отдельной личности, располагать собой с полной свободой, независимо от потребности и притязаний государства, и ограничивая эту свободу, только равным правом других.

  2. Уничтожение всяких вечных контрактов между личностями и коллективными единицами – ассоциациями, областями, нациями – иными словами, признание за каждым, если он даже свободно связал себя с другим лицом, права уничтожить контракт, исполнив все временные и ограниченные условия, которые он содержит. Право это основывается на принципе, составляющем необходимое условие действительной свободы – что прошлое не должно связывать настоящее, а настоящее не может связывать будущее, и что неограниченное право принадлежит живущим поколениям.

  3. Признание для личностей, так же, как и для ассоциаций, общин, провинций и наций права свободного выхода из союзов с единственным непременным условием, чтобы выходящая часть не поставила в опасность свободу и независимость целого, от которого отходит, своим союзом с иностранной и враждебной державой.

Вот истинные, единственные условия свободы и справедливости. Согласны ли они, наши немецкие друзья, признать их также искренно, как признаём их мы? Одним словом, хотят ли они вместе с нами уничтожения государства – всех государств?

Господа, в этом заключается весь вопрос. Государство – это насилие, притеснение, эксплуатация, несправедливость, возведённые в систему и сделавшиеся краеугольным камнем существования всякого общества. Государство никогда не имело и не может иметь нравственности. Его нравственность и его единственная справедливость есть высший интерес его самосохранения и всемогущества – интерес, перед которым должно преклоняться всё человечество. Государство есть полное отрицание человечества, отрицание двойное – и как противоположность человеческой свободе и справедливости, и как насильственное нарушение всеобщей солидарности человеческого рода. Всемирное государство, которое столько раз пробовали создать, всегда оказывалось невозможным; следовательно, пока государство будет существовать, их будет несколько; а так как каждое из них ставит себе единственной целью, высшим законом поддерживать своё существование в ущерб всем другим, то понятно, что само существование государство подразумевает уже вечную войну – насильственное отрицание человечности. Всякое государство должно завоёвывать или быть завоёванным. Каждое государство основывает своё могущество на слабости, а если может без вреда для себя, и на уничтожение других держав.

С нашей стороны, господа, было бы страшным противоречием и смешной наивностью заявлять желание, как это было сделано на теперешнем Конгрессе, учредить международную справедливость, свободу и вечный мир, а вместе с тем хотят сохранить государство. Невозможно заставить государства изменить свою природу, ибо в силу именно этой природы они есть государства, и от отказываясь от неё, они перестают существовать. Следовательно, нет и не может быть хорошего, справедливого и нравственного государства. Все государства дурны в том смысле, что они по природе своей, т.е. по условиям цели своего существования составляют диаметральную противоположность человеческой справедливости, свободе и нравственности.

И в этом отношении, чтобы не говорили, нет большой разницы между дикой всероссийской империей и самым цивилизованным государством Европы. И знаете ли вы в чём заключается это различие? Царская империя делает цинически то, что другие совершают под покровом лицемерия, и она составляет по своему открытому, деспотическому и презрительному отношению к человечеству, тайный идеал, к которому стремятся и которым восторгаются все государственные люди Европы. Все государства Европы делают то, что делает она насколько позволяет им это общественное мнение и, главное, новая, но уже могущественная солидарность рабочих масс, носящая в себе семя разрушения государств, добродетельным государст

вом может быть только государство бессильное, да и оно преступно в своих мыслях.

Итак, я прихожу к такому заключению:

Тот, кто желает вместе с нами учреждения свободы, справедливости и мира, кто хочет торжества человечества, кто хочет полного и совершенного освобождения народных масс, должен желать вместе с нами разрушения всех государств и основания на их развалинах всемирной федерации производительных свободных ассоциаций всех стран.

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

XXI. Доклад комиссии о наследстве


Граждане!

Этот вопрос, которому предстоит обсуждаться на Базельском Конгрессе, распадается на две стороны: вопрос принципа и вопрос его практического применения.

Самый принцип этого вопроса должен быть рассмотрен с двух сторон; во-первых, по отношению к его полезности, во-вторых, по отношению к его справедливости.

Полезно ли или необходимо ли уничтожение права наследства с точки зрения освобождения труда?

По нашему мнению, самая постановка этого вопроса равносильна его решению. Разве освобождение труда может означать что-нибудь иное, кроме освобождения его их под ярма собственности и капитала? Но можно ли воспрепятствовать как тому, так и другому владычествовать над трудом и эксплуатировать его, пока обе эти силы, независимые от труда, остаются монополиями в руках класса, который исключительно пользуется ими и вследствие этого, имея возможность жить не работая, продолжает существовать и угнетать труд; класса, который высасывает из труда ренту и процент и кроме того, благодаря своему выгодному положению, исключительно владеет теперь почти всюду всеми выгодами промышленных и торговых предприятий, оставляя на долю работников, подавляемых конкуренцией, роковым образом возникающей между ними самими, едва лишь самое необходимое, чтобы не умереть с голода.

Никакой политический или юридический закон как бы он ни был строг, не может отменить это владычество и эту эксплуатацию, никакой закон не в состоянии превозмочь силу вещей, уничтожить естественные последствия данного положения; отсюда ясно, что пока собственность и капитал остаются на одной стороне, а труд на другой, пока первые создают буржуазию, а второй – пролетариат, – работник будет рабом, а буржуа – господином.

Что отделяет собственность и капитал от труда? Что производит экономическое и политическое разделение классов? Что разрушает равенство и упрочивает неравенство, привилегию меньшинства и рабство большинства? – Право наследства. Едва ли нужно объяснять, каким образом право наследства порождает все экономические, политические и социальные привилегии. Ясно, что разделение классов поддерживается им. Благодаря праву наследства, естественное различие и случайное неравенство степени личного благосостояния и богатства, которые должны бы исчезать вместе с исчезновением самых личностей, увековечиваются, так сказать, окаменевают и, передаваясь как предание от поколения в поколение, создают привилегии рождения, служат основанием классов и становятся постоянным источником эксплуатации миллионов работников тысячами людей благорожденных.

Пока право наследства остаётся в силе, – экономическое, социальное и политическое равенство людей немыслимо, а пока существует неравенство, будет и угнетение, и эксплуатация.

Следовательно, в принципе, с точки зрения общего освобождения труда и работников, мы должны желать уничтожения права наследства.

Понятно, что мы не добиваемся уничтожения физиологического наследства, естественных или, выражаясь точнее, мышечных и нервных способностей от отца к детям; очень часто эта передача есть факт весьма печальный, так как, благодаря ему, физические и нравственные болезни прежних поколений переходят к настоящему; но против печальных последствий такой передачи может бороться только наука; победить их может только рациональная организация общества на началах равенства. Мы же хотим и должны уничтожить только право наследства, созданное юриспруденцией и составляющее прочную основу юридической семьи и государства.

Само собой разумеется, мы не требуем и уничтожения наследства сентиментального; под этим именем мы разумеем передачу детям или друзьям предметов незначительной ценности, принадлежавших их умершим друзьям или родителям и сохранивших, так сказать, их личный отпечаток. Серьёзное значение имеет лишь то форма наследства, которая обеспечивает наследникам вполне или хотя бы даже отчасти возможность жить не работая, взимая с коллективного труда ренту или процент. – Мы требуем, чтобы как капитал, так и земля, одним словом – все орудия и все сырые материалы, служащие труду, перестали передаваться на основании права наследства и сделались бы навсегда коллективной собственностью производственных ассоциаций.

Это необходимое условие равенства, а, следовательно, и освобождения труда и работников.

Немного найдётся работников, которые не понимали бы, что в будущем уничтожение права наследства будет главным условием равенства; но многие опасаются, что после их смерти дети их очутятся в бедственном положении, если оно будет уничтожено в настоящее время, прежде чем социальная организация успеет упрочить участь всех детей, каковы бы ни были условия, в которых они родились.

«Как говорят они, я скопил в поте лица и подвергая себя самым жестоким лишениям, 200, 300 или 400 франков, а дети мои не получат их!» Да, они не получат их, но взамен того, общество, нисколько не нарушая естественных прав матери или отца, доставит им содержание, воспитание и образование, какого вы не в состоянии были бы доставить им за 30 или 40 тысяч франков, ибо, само собой разумеется, что, как скоро право наследства будет уничтожено, обществу придётся взять на себя все расходы на физическое, нравственное и умственное развитие всех детей обоего пола, рождающихся в его среде; таким образом общество сделается их главным покровителем.

Некоторые предполагают, что с уничтожением права наследства исчезнет один из главных стимулов, побуждающих людей к труду; эти люди продолжают смотреть на труд, как на необходимое зло, или, говоря богословским языком, как на последствие проклятия, обрушенного Иеговой во гневе своём за злополучный человеческий род, да кстати заодно уже и на всё творение.

Не вдаваясь в обсуждение этого важного богословского вопроса, но основываясь на изучении человеческой природы, мы возразим людям, клевещущим на труд, что труд не только не есть зло или тяжёлая необходимость, а, напротив, составляет прямую потребность каждого человека, обладающего природными способностями. Чтобы убедиться в этом, стоит только сделать опыт над самим собой, приговорить себя хотя бы на несколько дней к полному бездействию или к бесплодному, непроизводительному, бессмысленному труду, чтобы вскоре почувствовать себя самым несчастным человеком.

Человек самой природой своей вынужден работать, как вынужден есть, пить, думать и говорить.

Если теперь на труд смотрят как на зло, то лишь потому, что он чрезмерен, принудителен, что он отупляет , отнимая у работника всё время, лишая его возможности человечески пользоваться жизнью, принуждая его прилагать свою производительную силу к отрасли труда, наименее сообразной с его естественными способностями; притом в современном обществе, основанном на богословии и юриспруденции, возможность жить не работая считается почётом и привилегией, и наоборот, необходимость работать для поддержания жизни – унижением, наказанием и стыдом.

В тот день, когда соединение в одной личности мускульного и нервного, ручного и умственного труда будет признано самой высокой честью человека, признаком его возмужалости и человечности, – общество будет спасено; но день этот не настанет, пока будет продолжаться царство неравенства, пока не будет уничтожено право наследства.

Будет ли справедливо это уничтожение? Но как же может быть оно несправедливо, если оно необходимо в интересах всех, в интересах человечества?

Надо отличать справедливость историческую, политическую и юридическую от справедливости рациональной или просто гуманной. Первая до сих пор управляла миром и превратила его в поприще кровавых притеснений и несправедливостей; вторая должна сделаться нашей освободительницей.

Итак, рассмотрим право наследства с точки зрения гуманной справедливости.

Неужели, скажут нам, человек, добывший своим собственным трудом несколько десятков, сотен, тысяч франков, положим, даже миллион лишится права оставить их в наследство своим детям? Это будет покушение на естественное право, несправедливый грабёж!

Во-первых, тысячу раз было доказано, что отдельный работник не в состоянии произвести многим более того, что потребляет. Мы сомневаемся, чтобы работник, в настоящем смысле этого слова, т.е. работник, не пользующимся никакой привилегией, мог приобрести десятки сотни, тысячи, миллионы! Это положительно невозможно. Следовательно, если в настоящем обществе есть личности, приобретающие такие богатства, то они приобретают их вовсе не своим трудом, а только благодаря своим привилегиям, другими словами, благодаря юридически узаконенной несправедливости; а так как всё, добытое не личным трудом, по необходимости добыто за счёт чужого труда, то мы имеем право сказать, что всякое подобное приобретение есть кража, произведённая привилегированными лицами у коллективного труда, с согласия и под покровительством государства. – Но будем продолжать.

Вор, находившийся под покровительством закона, умирает. Но завещанием или без завещания он оставляет свои земли или капиталы своим детям или родственникам. Говорят, что это есть необходимое следствие его личной свободы и личного права, что нужно уважать его волю.

Но ведь мёртвый человек – мёртв.

Помимо того идеального существования, которое даёт ему чувствительная память его детей, родственников или друзей, если он заслужил его или общественная благодарность, если он оказал какую-нибудь действительную услугу обществу, он не существует, а следовательно, и не может иметь ни свободы, ни права, ни личной воли. Нельзя допустить, чтобы призраки управляли и угнетали мир; он принадлежит живым.

Итак, чтобы человек мог считаться желающим и действующим после смерти, необходима юридическая фикция или политическая ложь; так как умерший не может действовать лично, нужно, чтобы какая-нибудь власть, например, государство, приводило в исполнение волю лица, не существующего и следовательно, не могущего обладать волей.

А что такое власть и государство, как не организация всех против всех за исключением и в пользу привилегированных классов. Сила этой организации главным образом состоит в производительной коллективной силе работников. Следовательно, работники обязаны гарантировать привилегированным классам передачу наследства – главный источник своих бедствий и своего рабства! Они обязаны, стало быть, собственными руками ковать цепи, в которых томятся?

Из всего сказанного ясно, что стоит только, чтобы пролетариат заявил, что не желает поддерживать государство, покровительствующее рабству и праву наследства, имеющее исключительно политический и юридический характер, и следовательно, противное человеческому праву, и оно падёт само собой. Достаточно уничтожить право наследства, чтобы заодно с ним уничтожилась юридическая семья и государство.

Всякий социальный прогресс всегда основывается на уничтожении права наследства.

Сначала было уничтожено божественное право наследства, передававшее по преданию привилегии или лишения, которые долго считались последствиями божеского благословения или проклятия.

Затем было уничтожено право политического наследства, следствием чего было признание верховной власти народа и равенства граждан перед судом. Теперь наша задача состоит в уничтожении экономического наследства, чтобы освободить работника, человека и водворить царство справедливости на развалинах всех политических и богословских беззаконий настоящего и прошлого.

Нам остаётся решить ещё последний вопрос относительно тех практических мер, которые должны быть приняты для уничтожения права наследства. Оно может быть достигнуто двумя путями – или посредством социальной революции или путём реформ. Путём реформ оно могло бы осуществиться в тех счастливых и очень редких, чтобы не сказать несуществующих, странах, где класс собственников, капиталистов, буржуазии, проникшись умом и мудростью, которых теперь им не достаёт и, поняв наконец неизбежность социальной революции, выразил бы серьёзное желание слиться с рабочим народом. В этом и только в этом случае путь мирных реформ был бы возможен посредством ряда мероприятий, добросовестно обсужденных и полюбовно решённых между работниками и буржуа, можно было бы в течении двадцати, тридцати лет уничтожить право наследства и заменить современные формы собственности, труда и образования коллективным трудом, коллективной собственностью и общим воспитанием или образованием.

Мы, разумеется, не в состоянии заранее определить характер этих реформ, так как он необходимо зависел бы от уникальных условий каждой страны; но цель всюду одна и та же – устройство коллективности и свободы каждого при равенстве всех.

Путь революции, естественно, короче и проще. Революция никогда не производятся ни личностями, ни ассоциациями; они вызываются силой вещей. Международное Общество не имеет целью произвести революцию, но должно воспользоваться ей и организовать её в своём смысле, как скоро она вспыхнет, благодаря всё более и более очевидной несправедливости и безумия привилегированных классов.

Все мы должны проникнуться убеждением, что с первым днём революции исчезнет право наследства, а вместе с ним и государство, и юридическое право, и на развалинах всех этих несправедливостей, помимо всяких политических и национальных границ, воздвигнется новый международный мир, мир труда, знания, свободы и равенства, воздвигнется, организуясь снизу вверх, в виде свободного союза всех производственных ассоциаций.

Комиссия предлагает принять вам следующие решения:


Принимая во внимание, что право наследства есть одна из главных причин экономического, социального и политического неравенства, царящего в мире,

что без равенства немыслима ни свобода, ни справедливость, а наоборот на долю пролетариата всегда будет выпадать притеснения и эксплуатация, рабство и бедствия, а на долю эксплуататоров народного труда – богатство и власть,

Конгресс признаёт необходимым полное и совершенное уничтожение права наследства.

Это уничтожение, смотря по обстоятельствам, произойдёт или путём реформ, или путём революции[90].

Дополнение. Историческое развитие Интернационала

Примечания

[1] Более известный как «Первый Интернационал».

[2] Книга «Интернационал: Воспоминания и материалы 1864-1878 гг.» Т. I (второй том вышел позже)

[3] Мемуар Юрской Федерации Интернациональной Ассоциации Рабочих, представленный всем федерациям Интернационала. Юрский Федеральный Комитет. Сонвилье. 1873. (прим. авт.)

[4] Некоторые особо внимательные уже заметили на титульном листе слова «ТОМ II» – это не опечатка, в действительности Первый Том выходил – это книга Бакунина «Государственность и Анархия». Второй части «Исторического развития Интернационала» так и не вышло. По словам из этой книги, вторая часть должна была быть посвящена истории Международного Альянса Социалистической Демократии.

[5] Собрание, т.е. члены собрания.

[6] Политическое заявление

[7] Отсылка к монтаньярам, левых республиканцев, скорее революции 1848 года, чем Великой Французской.

[8] Слово «Партия» тут употреблено в смысле неформальной группы, фракции по схожими политическими воззрениями, а не как официальная политическая партия, участвующая в официальных выборах в государстве.

[9] Речи Бакунина на Бернском Конгрессе, напечатанные в Колоколе (русская анархо-социалистическая газета в Швейцарии), точнее всего определяют точку зрения того меньшинства, которое основало Альянс. Поэтому мы приводим их здесь. (Прим. авт. воспоминания).

Читатель найдёт их ниже в числе речей и актов, относящихся к Альянсу (Прим. редакции).

[10] Историю Альянса см. во второй части этой книги (прим. редакции.)

(вторая часть, скорее всего, так и не вышла)

[11] Куллери (Кульри)– главный редактор цитированной газеты, член Интернационала, хотя в социалистическом отношении очень неопределенная личность (Прим. изд. IV тома Избранных сочинений Бакунина).

[12] Не стоит путать с социалистами-революционерами начала XX века в России.

[13] Эта статья служит продолжением статьи «Усыпители». (прим. авт.)

[14] Под этим выражением «позитивной философии» Бакунин отнюдь не подразумевает позитивизм или контизм, недостатки которого он так прекрасно доказал в своем Приложении (Философские рассуждения о божественном призраке, действительном мире и человеке), напечатанном в т. III (франц. издание) его сочинений. Он говорит о научной философии, вообще, которая опирается на наблюдения и опыт. (Прим. Дж. Г. в избранных сочинениях Бакунина)

[15] Курсив не авторский.

[16] В оригинальном издании «верую в нелепость».

[17] Мы уже сказали, что под свободой мы понимаем с одной стороны по возможности полное развитие всех естественных способностей каждого человека, а с другой – его независимость не относительно всех законов, налагаемых человеческой волей – коллективной или индивидуальной, всё равно. (прим. авт.)

[18] Письма эти просмотрены и дополнены автором. (прим. ред.)

[19] Письмо из №10 газеты «Progrès» не будет представлено. Письмf, начиная с шестого относятся к №12, №14, №17. Письмо девятое, которое не было представлено в оригинальном сборнике, воспроизводится по тому IV Избранных сочинений Бакунина, а само девятое письмо относится к №16. (совр. прим.)

[20] В настоящее время все-германское государство перещеголяло все-российское. (прим. авт.)

[21] «La fédération et l'unité en Italie».

[22] Один из титулов Бога в христианской и иудеской традиции.

[23] Долина, тяготы жизненного пути.

[24] Вследствие последовавшего прекращения издания журнала письма эти не были окончены. (Прим. редакции) На самом деле есть ещё два письма, девятое и десятое, №16 и №20. (совр. прим.)

[25] Наполеон III. (прим. редакции)

[26] по данным Избранных сочинений Бакунина.

[27] По данным из Собрания Сочинений на французском, составленной Гильомом.

[28] хозяина

[29] «Радикальный» тут имеет смысл очень близкий к «либеральный».

[30] мракобесия

[31] Полное собрание сочинений Бакунина на фр. говорит, что эта статья была написана Бакуниным. (совр. прим.)

[32] (фр.) «Ни буржуа, ни пролетарии» - намёк на бесклассовое общество как цель.

[33] 1873 года

[34] Из сотрудников Liberté укажем в особенности на Арну, которого можно смело назвать самым талантливым, остроумным и образованным из всех европейских журналистов. Нам почти совестно называть журналистом, этим оподленным разными Гранье Касаньяками и Жирарденами словом такого искренне преданного своему делу и высоко честного человека, хотя тоже не совсем чуждого доктринёрского позитивизма, этого клейма, налагаемого буржуазным происхождением на самый светлый ум. (прим. ред.)

[35] Альфонс де Ламартин – министр, избранный, в 1833 году, в палату депутатов, он объявил себя независимым консерватором. В политике он, прежде всего, моралист, в социальных вопросах — проповедник прогресса и религиозной терпимости, защитник свободы и пролетариата, но в 1848-м году выступил против этого самого пролетариата.

[36] Александр Огюст Ледрю-Роллен (1807-1874) – левый республиканец (неоякобинец), один из вождей мелкобуржуазной демократии, в 1848-м был выбран членом временного правительства.

[37] Одилон Барро – депутат национального собрания, с 20 декабря 1848 года по 31 октября 1849 года будучи премьер-министром, возглавлял кабинет министров Второй республики.

[38] Великопольское восстание 1848 года или Познанское восстание – неудачное вооружённое восстание поляков против прусских войск во время Весны народов.

[39] Жюль Бастид – политик, публицист, участвовавший в газете «Le National» и издании собственной, весьма яркой радикальной христианско-социалистической окраски, газеты «Revue nationale». В 1848-м году стал депутатом учредительного собрания, министром иностранных дел, морским министром, но играл там незначительную роль.

[40] Арман Марра – главный редактор газеты «Le National», в 1848-м году стал членом временного правительстве, где примкнул к умеренным, стал мэром Парижа, в этой должности обнаружил большую энергию при организации городской полиции, в особенности тайной, устроил надзор за всеми своими товарищами по правительству и мало стеснялся в расходовании общественных сумм; противился всем мероприятиям в пользу рабочих, которые предлагались Луи Бланом. Избранный членом учредительного собрания, он занял в нём, в августе 1848 г., пост президента, который и сохранял до роспуска собрания в мае 1849 года.

[41] Луи Антуан Пажес, прозванный Гарнье-Пажесом – министр и депутат, умеренный республиканец, боровшийся более с радикалами, чем с монархистами. Чтобы спасти государство от неминуемого банкротства, не прибегая к выпуску бумажных денег, к принудительному займу или конфискации имущества Орлеанов (династия Луи Филиппа), он решился на повышение налогов, нанесшее тяжёлый удар своего популярности.

[42] Марк Луи Коссидьер – деятель революционного республиканского и рабочего движения. Торговый служащий шёлковых фабрик, рисовальщик. За участие в Лионском восстании 1834 был заключён в тюрьму и освобождён по амнистии 1837, примкнул к левым республиканцам вокруг газеты «La Reforme» Ледрю-Роллена. Высказывался против Июньского восстания 1848, но после преследовался Кавеньяком.

[43] Паскаль Пьер Дюпра – политик и дипломат, умеренный республиканец. По его предложению Париж был в 1848 году объявлен в осадном положении, а Кавеньяк облечён диктаторской властью

[44] Луи Эжен Кавеньяк – генерал, главный организатор расправы над рабочими в июне 1848. Диктатура Кавеньяка формально продлилась 3 дня, но после он стал президентом совета министров – фактически главой исполнительной власти – до выборов 10 декабря.

[45] Жюль Фавр – французский политик без строго определённой политической программы и политического понимания. После установления Третьей республики был одним из лидеров фракции умеренных (оппортунистических республиканцев).

[46] Альфред Пьер де Фаллу – представитель легитимистской и клерикальной оппозиции, охотно признал в 1848 году республику. Отстаивал закрытие национальных мастерских, что послужило главной причиной июньского восстания.

[47] Адольф Тьер – несколько раз премьер-министр Франции при Июльской монархии (1830-48). Первый президент французской Третьей республики (временный, до принятия конституции, 1871-73). В 1831 постепенно стал из либерала консерватором. В конце 1860-х был противником империи.

[48] обнищание

[49] Денежный меновщик; ростовщик, скупщик векселей для взыскания.

[50] Фелисте робер де Ламенне (1782-1854) – французский философ и публицист, аббат, один из основоположников христианского социализма

[51] Так называемая «Славная революция 1868 года» в Испании привела к тому, что кортесы избрали королём принца Амадея Савойского 16 ноября 1870 года, что в скором времени после отречения Амадея и провозглашения республики приведёт к весьма интересным, но малоизученным в России «Кантональным восстаниям» 1873-1874 годов. (совр. прим.)

[52] Первый месяц французского революционного календаря (совр. прим.)

[53] Последний 12-й месяц того же календаря (совр. прим.)

[54] Карлос Марфори – любовник испанской королевы Изабеллы, с помощью неё устроил свою жизнь и погубил репутацию самой Изабеллы. (совр. прим.)

[55] Пьер Абеляр – средневековый французский философ-схоласт, теолог, поэт и музыкант. Его любовная история с Элоизой довольно романтична. (совр. прим.)

[56] Кордельеры – бывший клуб «друзей прав человека», собиравшийся в монастыре кордельеров (францискнцев). Хотели только «в более обширных размерах осуществить понятия о свободе и равенстве, создать демократию на самой широкой основе»

[57] Скорее всего, имеется ввиду победа Пруссии над Австрией и присоединение к ней остальной части Шлезвига, основание Северогерманского союза во главе с Пруссией, лишавшее Австрии влияния на германские княжества (1866 год) и образование Австро-Венгрии в 1867 году.

[58] Полумеры

[59] Отдых на природе

[60] Луи Мари Станислас Фрерон стал идейным вдохновителем «мюскаденов» — молодёжных банд, куда принимали всех противников якобинизма; они получили название «золотая молодёжь Фрерона». Эти люди, одетые в узкие фраки «цвета конского навоза» с чёрными бархатными воротниками и фалдами фасона «тресковый хвост» и узкие панталоны, подвязанные под коленями, бродили большими компаниями по улицам и избивали тростями всех, чей вид им не нравился, то есть тех, кто был похож на «якобинца». 19 сентября 1794 года они устроили целое побоище в Пале-Эгалите (бывшем Пале-Рояле).

[61] Французская винтовка второй половины XIX века.

[62] Следует различать современную «Социальную республику» и социальную республику, описанную в этой статье, так как само слово «республика» зачастую в разных политических течениях трактовалась по-разному. Широкое определение «республики» (общего дела) также отражено в знаменитом диалоге Прудона из «Что такое собственность?»:

- Какую форму правительства мы предпочтем?

- Как вы можете спрашивать об этом, ведь вы республиканец.

- Да, я республиканец, но это слово не дает точного понятия. Respublica – это значит общая вещь («вещь» и «дело» – допустимые переводы слова la chose); и вот всякий, желающий вещи общей, при каком бы то ни было правительстве, может назвать себя республиканцем. Короли тоже республиканцы.

- Ну хорошо, значит, вы демократ?

- Нет.

- Как, неужто вы монархист?

- Нет.

- Конституционалист?

- Боже сохрани!

- Ну, значит, вы аристократ.

- Вовсе нет!

- Так вы желаете установления смешанного правительства?

- Еще раз нет!

- Да кто же вы, наконец?

- Я анархист!

[63] акты, изменявшие или дополнявшие конституцию волей консула, императора и публиковавшиеся от имени сената.

[64] Эмиль Оливье –политик, с 27 декабря 1869 года по 9 августа 1870 года фактически возглавлял кабинет министров. Пытался спасти империю, уступая либерализму.

[65] Франсуа-Дезире Бансель – ярый противник бонапартизма, депутат, примкнул к крайней левой, представляя собой «непримиримую оппозицию и вечное возмездие».

[66] Леон Гамбетта – выразитель республиканизма в Законодательном корпусе.

[67] Эжен Руэ - близкий сподвижник Наполеона III, получивший прозвище «вице-император».

[68] Городок Кьеврен в провинции Эно разделён между Францией и Бельгией

[69] подъём, воодушевление

[70] трубадуры

[71] Если не считать группы древних людей, живших родами, фратриями, имевшие место быть в истории человечества.

[72] Автор статьи ссылается на книгу Прудона «Порнократия, или женщины в настоящее время».

[73] Полное Собрание Сочинений Бакунина на фр. говорит, что автор статьи – Бакунин. (совр. прим.)

[74] В некоторых современных сборниках нижеприведённая короткая речь имеет название «Речь на Конгрессе Лиги мира и свободы в 1867 г.».

[75] Имеется ввиду Михаил Николаевич Муравьёв, прославившийся решительным подавлением польских восстаний в Северо-Западном крае, прежде всего, восстания 1863 года. В либеральных и народнических кругах его называли «Муравьёв-вешатель», «Муравьёв-палач», «Муравьёв-людоед». В консервативных он был почитаем как гениальный государственник и получил неофициальное наименование «граф Муравьёв-Виленский».

[76] Один из вдохновителей якобинской диктатуры и террора, «триумвир» вместе с Робеспьером и Огюстом Котуном. Выступал главным обвинителем сначала против эбертистов, потом против дантонистов.

[77] Одно из поводов для России начать войну против Турции, вошедшая в историю как «Крымская война». Суть заключалась в том, что Россия соперничала с Францией за обладание Иерусалимскими ключами.

[78] Альбрехт фон Валленштейн – австрийский полководец времён Тридцатилетней войны. «Война кормит войну» – вкратце чем занимался Валленштейн.

[79] Иоганн Церклас Тилли – австрийский фельдмаршал, прозванный «палачом Магдебурга».

[80] будущая Румыния.

[81] римский

[82] В первой редакции тут вкралась описка; мысли этой была дана следующая неправильная форма: «Он хочет политического и социального уравнения классов и личностей». Мы увидим, к каким препирательствам это повело. (прим. авт.)

[83] Джулио Чезаре Ванини, (в монашестве – Габриеле, псевдоним Лючилио, 1585-1619) – итальянский философ-вольнодумец, преследуемый церковью за атеизм.

[84] Мигель Сервет (1511 – 27 октября 1553) — испанский мыслитель, теолог-антитринитарий, естествоиспытатель и врач. Гоним за медицинские исследования. За интитринитаризм был казнён в Швейцарии, причастность Кальвина спорна.

[85] Филлип Меланхтон (1497-1560) – немецкий гуманист, теолог и педагог, евангелический реформатор, систематизатор лютеранской теологии, Один из сподвижников Лютера.

[86] Пьер Гассенди (1502-1655) – католический священник, философ, математик, астроном и исследователь древних текстов.

[87] Эта речь произнесена в ответ на речь г. Мрочковского.(прим. авт.)

В некоторых сборниках эта речь имеет название «Речь на Конгрессе Лиги мира и свободы в 1868 г.»

[88] Кольб насчитывает во всей империи только всего 600,000 немцев. (прим. авт.)

[89] По большей части эстонских.

[90] Доклад этот был принят общим собранием женевских секций.