Бакунин Михаил. Публицистика Коммунизм 1843, источник: здесь . Впервые опубликована на немецком языке в газете демократического направления «Der Schweizerischer Republikaner» (1843. 2, 6 и 13. VI), издававшейся Ю. Фребелем в Цюрихе. На русском языке впервые опубликована в журнале «Красный архив» (1926. № 1 (14). С. 59—64). В настоящем издании текст печатается по: Бакунин М.А. Избранные философские сочинения и письма. М., 1987. С. 233-241. Последний номер «Наблюдателя»[1] содержит статью или, вернее, начало статьи о коммунизме, которая очень приятно нас поразила. Она написана с таким достоинством и спокойствием, которые в «Наблюдателе» действительно изумляют. Есть люди, которые утверждают, что такой тон в «Наблюдателе» всегда является плохим признаком, и мы признаемся, что очень часто разделяли этот мнение. Но на сей раз, как нам кажется, дело обстоит несколько иначе: по-видимому, «Наблюдатель» уразумел всю опасную серьезность коммунизма и решился теперь отказаться от своей обычной манеры, недостойной серьезного человека и серьезной души, и исследовать этот в высшей степени важный предмет с достоинством и добросовестностью. Дальнейшее покажет нам, ошиблись ли мы. Однако известно, что ничто не действует столь деморализующим образом на человека, как сознание, что от него не ожидают ничего хорошего и благородного. И если «Наблюдатель» действительно хочет исправиться, то мы не хотим преждевременным заподозриванием его цели сделать для него эту задачу невыполнимой. Напротив, мы всеми находящимися в нашем распоряжении средствами будем стараться удержать его на этом более похвальном пути. Во всяком случае, коммунизм представляет весьма важное и опасное явление, и этим очень многое сказано. Ибо опасным, действительно опасным может быть для общества явление лишь постольку, поскольку оно содержит в себе по крайней мере относительную истину и находит свое оправдание в самом состоянии общества. То, что является только случайным, не может быть опасным для благоустроенного государства, ибо все могущество и живая сила государства заключаются именно в том, что оно сохраняет себя и может сохранить себя от тысячи случайностей повседневности. Государство должно и может быть выше всяких бед, которые возникают из злонамеренности отдельных лиц. Для этого существует полиция, для этого существуют законы и суды, для этого существует вся организация государства. Вор и даже большая банда разбойников могут быть опасны для тех или иных отдельных лиц в государстве, но не для самого государства, покуда оно остается здоровым и хорошо устроенным организмом. Совершенно иначе обстоит дело с явлением, которое имеет своим источником не произвол и злую волю отдельных личностей, а недостатки государственного организма, государственных учреждений, всего политического тела. По отношению к такому явлению государство имеет только два выхода: или воспринять в свой организм заключающееся в нем право и постольку реформировать себя самого мирным путем, или же прибегнуть к силе. Но на этом втором пути каждое государство, наверное, пойдет к гибели, так как право, вошедшее в сознание, непреодолимо. Вот те причины, по которым мы вместе с «Наблюдателем» считаем коммунизм весьма важным и в высшей степени опасным явлением. Во избежание недоразумений мы раз навсегда заявляем, что мы лично — не коммунисты и что у нас столь же мало охоты, как и у господ из «Наблюдателя», жить в обществе, устроенном по плану Вейтлинга. Это — не свободное общество, не действительно живое объединение свободных людей, а невыносимое принуждение, насилием сплоченное стадо животных, преследующих исключительно материальные цели и ничего не знающих о духовной стороне жизни и о доставляемых ею высоких наслаждениях. Мы даже не думаем, чтобы такое общение когда-либо могло быть создано, ибо мы настолько верны в снятую, более или менее сознательно присущую всем людям силу истины, что можем быть в этом отношении вполне спокойны. Но, с другой стороны, мы вполне убеждены, что коммунизм в самом деле содержит элементы, которые мы считаем в высшей степени важными, даже более чем важными: в основе его лежат священнейшие права и гуманнейшие требования, и в них-то и заключается та великая, чудесная сила, которая поразительно действует на умы. Коммунисты сами не понимают этой незримо действующей силы. Но только в ней и только благодаря ей они представляют нечто, без нее же они — ничто. Только эта сила в короткое время сделала коммунистов из ничего чем-то сильным и грозным, ибо не следует скрывать от себя: коммунизм стал теперь мировым вопросом, который ни один государственный деятель не может игнорировать, а тем более разрешать просто силой. По-видимому, «Наблюдатель» думает, что коммунизм является непосредственным результатом немецкой философии и радикализма и отличается от них обоих только тем, что имеет смелость и добросовестность высказывать открыто и ясно такие взгляды, которые этими последними или облекаются в непонятный философский жаргон, или совершенно замалчиваются. Что касается мнимого замалчивания у философов и радикалов, то мы не думаем, чтобы «Наблюдатель» всерьез высказал это обвинение. Это было только шуткой с его стороны, ибо в действительности он сам, напротив, убежден и отлично знает, что вся сила радикалов заключается в публичности и что замалчивание есть необходимая участь так называемой консервативной партии, которая нуждается в народе только как в средстве и не видит в нем цели. Он отлично знает, что самоуправление народа составляет принцип, лежащий в основе всех взглядов радикалов, и что эти последние специально работали над улучшением школы и развитием народного образования, ибо были убеждены, что народ сможет сам собою управлять лишь постольку, поскольку он является совершеннолетним и самостоятельным, и что только путем образования он может быть поднят до совершеннолетия и самостоятельности. Одним словом, «Наблюдатель» отлично знает, что главная цель радикалов есть освобождение народа от опеки знатных и богатых как таковых, и потому мы не будем больше тратить время на опровержение обвинения, которое, впрочем, как уже сказано, было простой шуткой. Философия и радикализм имеют, правда, много общего с коммунизмом. Чтобы действительно понимать явление, конечно, недостаточно подчеркивать только ту сторону, которая является общею с другими явлениями. Необходимо также ознакомиться с его существенными отличиями, иначе мы неминуемо должны будем прийти к утверждению, что все оказывается одним, ибо нет ни единой вещи в физическом и духовном мире, которая не имела бы ничего общего со всеми другими вещами. Во всяком случае, философия в очень многих пунктах соприкасается с коммунизмом. Да иначе и быть не могло. Жизнь и ход развития человечества являются не безразличным сборищем случайных событий, а необходимым и внутренне разумно организованным шествием единого духа, который целиком отражается в каждом отдельном проявлении своей внутренней сущности точно так же, как общая жизнеспособность и общая чувствительность человеческого организма коренятся в мельчайших частях его. Поэтому современная философия необходимо должна иметь с коммунизмом очень много общего, так как оба они родились из духа нашего времени и представляют собой самые значительные его откровения. Какова цель философии? Познание истины. Но истина не есть нечто вполне абстрактное и воздушное, а потому она может и даже должна оказывать значительное влияние на общественные отношения, на организацию общества. Уже в Евангелии сказано: «Познают истину, и истина освободит их». В этих немногих словах высказано все стремление философии, а что это стремление не осталось бесплодным, об этом можно судить по новейшей истории и по истории французской революции. Еще незадолго до революции трудящаяся, лучшая часть французского народа находилась в самом печальном положении. Она не владела даже одной третьей частью земли, самый труд ее, единственное средство ее существования, был отягчен всевозможными препятствиями, и однако именно на эту часть населения ложилось все бремя государственных налогов, а сверх того она принуждена была платить особые подати в пользу духовенства и аристократии. Мы уже не говорим о других унизительных повинностях, возложенных на бедный народ. Суды были так устроены, что знатные всегда оказывались правыми против народа. Народ, одним словом, во всех отношениях угнетался знатью. А почему? Не потому, что он был слаб, боже упаси, народ никогда не бывает слаб, а потому, что он был невежествен и давал себя обманывать католическим попам, которые толковали ему, что король, дворянство и духовенство даны ему божьей милостью и что народ должен служить им, склоняться перед ними и терпеть от них унижения, дабы получить за это царствие небесное. «Ты глуп, ты не способен правильно понимать нас, положись поэтому на нас, мы будем тобою руководить» — так говорили попы народу, и бедный народ, в котором всегда скрыто так много веры и так много здравого смысла, действительно поверил, что он глуп, и подавлял в себе, как порождение дьявола, всякие сомнения, всякие освободительные мысли. Что освободило народ от этого духовного рабства? Философия. Философы прошедшего столетия во многом ошибались, немало святого и красивого они просмотрели, но свое провиденциальное назначение, заключающееся в том, чтобы заставить народ почувствовать себя самого, привести его к сознанию своего достоинства и своих неизменных святых прав, — это назначение они верно выполнили. История судит всегда лучше и великодушнее, чем мелкие, слепые и потому злопыхательские партии, и по этой причине она, несомненно, сохранит их имена среди имен освободителей и лучших слуг человечества. Вплоть до настоящего времени философия продолжает еще свою упорную борьбу, борьбу на жизнь и смерть, со всеми предрассудками, со всем тем, что мешало людям достигнуть их высокой святой цели, осуществления свободного и братского общества, осуществления царства божия на земле. Ей остается еще многое сделать, еще против многого бороться, чтобы сорвать покров лжи, который консервативные друзья народа в эгоистических интересах набрасывают на народ. Но она имеет мужество истины, и она победит и должна победить, так как истина, познание истины есть ее единственное оружие. Она сражается при свете, а ее враги — во мраке ночи. Ее враги пробуждают в народе грубые, темные страсти, демоническое, она же, наоборот, опирается только на богоподобную, светлую сторону человеческой природы, она апеллирует к высокой страсти свободы, любви и познания. А бог, истина в конце концов одержат же победу над тьмою. Вот в чем пункт соприкосновения между философией и коммунизмом: оба стремятся к освобождению людей. Но здесь же начинается и их существенное расхождение. Философия по существу своему только теоретична, она движется и развивается только в рамках познания; коммунизм же в своей нынешней форме, наоборот, является только практичным. Этим указаны как преимущества, так и недостатки каждого из этих явлений по отношению к другому. Правда, мысль и дело, истина и нравственность, теория и практика составляют в последнем счете одно и то же, единую нераздельную сущность. Правда, величайшая заслуга новейшей философии и заключается в том, что она признала и познала это единство, но с этим познанием она дошла до своего предела, — предела, которого она как философия не может перешагнуть, ибо по ту сторону этого предела начинается более высокая сущность, чем она, — действительное, одушевленное любовью и вытекающее из божественной сущности первобытного равенства общение свободных людей, посюстороннее осуществление того, что составляет божественную сущность христианства, истинный коммунизм. «И для него (Вейтлинга), — говорит «Наблюдатель», — как и для «Швейцарского республиканца», всякое национальное чувство является глупостью, бессмыслицей. Существуют только люди, а не собственно народы, только граждане мира, а не граждане государств». Опять мистификация! О, «Наблюдатель» — плут, правда христианский, но все-таки плут. Иногда он шутит так тонко, что его шутки можно принять за правду, но он слишком умен, чтобы действительно быть такого мнения о «Республиканце», и слишком нравствен, чтобы говорить всерьез то, чему он сам не может верить. Как, «Республиканец» объявляет всякое национальное чувство глупостью и бессмыслицей? Разве «Наблюдатель» не знает, что «Республиканец» всегда считал возмутительной, позорной государственной изменой, если кто-либо ради победы своих собственных политических взглядов, верны ли эти взгляды или неверны, станет способствовать вмешательству иностранцев в дела своего отечества? Самостоятельность и гордая независимость Швейцарии по отношению ко всем влияниям иностранных правительств — разве это не было постоянной целью «Республиканца» и разве он это недостаточно доказал своим поведением, например, в деле Совета, в осложнениях с Луи Бонапартом и в деле Гервега [2]? В том, что Вейтлинг игнорирует значение национальности, мы его упрекать не станем: это — ошибка, но необходимая ошибка, неизбежная ступень в развитии коммунизма. Всякое великое историческое явление, даже христианство, остается вначале односторонним, только отрицанием существующего. Так, христианство вначале, безусловно, отрицало искусство, потому что искусство было тогда нераздельно связано с язычеством. Но впоследствии оно снова признало искусство, как возрожденное из христианского начала. И таким образом возникло христианское искусство. Точно так же обстоит дело и с коммунизмом. Сейчас он отрицает всякую национальность не потому, что принцип национальности по самому существу был плох. Об этом коммунизм пока еще ничего не знает, потому что он вообще теоретически, научно еще очень малоразвит, потому что он еще далек от того, чтобы уразуметь свой собственный принцип во всей его истинности и во всей полноте вытекающих из него выводов. Но коммунизм отрицает все национальности потому, что в своем нынешнем виде они не проводят своего принципа и вместо того, чтобы быть живыми и свободными носителями и органами единого человечества, черство и эгоистически восстают против того божественного единства, в котором они только и могут достигнуть своего истинного назначения. Надо остерегаться смешения космополитизма коммунистов с космополитизмом прошлого столетия. Теоретический космополитизм[3] прошлого века был холодным, индифферентным, рефлективным, без почвы и страсти. Он был мертвой и бесплодной абстракцией, теоретическим построением, лишенным хотя бы малейшей искры продуктивного, творческого огня. Против этой безжизненной и бездушной тени демоническая отрицательная стихия национальности была, безусловно, права и действительно одержала над ним полную победу. Напротив, коммунизм нельзя упрекнуть в недостатке страсти и огня. Коммунизм — не фантом, не тень. В нем скрыты тепло и жар, которые с громадной силой рвутся к свету, пламень которого уже нельзя затушить и взрыв которого может стать опасным и даже ужасным, если привилегированный образованный класс не облегчит ему любовью и жертвами и полным признанием его всемирно-исторической миссии этот переход к свету. Коммунизм — не безжизненная тень. Он произошел из народа, а из народа никогда не может родиться тень. Народ — а под народом я понимаю большинство, широчайшую массу бедных и угнетенных, — народ, говорю я, всегда был единственною творческою почвою, из которой только и произошли все великие деяния истории, все освободительные революции. Кто чужд народу, того все дела заранее поражены проклятием. Творить, действительно творить можно только при действительном электрическом соприкосновении с народом. Христос и Лютер вышли из простого народа, и если, герои французской революции могучей рукой заложили первый фундамент будущего храма свободы и равенства, то это удалось им только потому, что они возродились в бурном океане народной жизни. Таким образом, протест коммунизма против принципа национальности гораздо важнее и значительнее протеста просвещенных космополитов прошлого века. Коммунизм исходит не из теории, а из практического инстинкта, из народного инстинкта, а последний никогда не ошибается. Его протест есть могучий вердикт человечества, святое и единоспасающее единство которого до сих пор еще нарушается узким эгоизмом наций. Или, быть может, «Наблюдатель» не желает ничего знать о человечестве? Разве для него идея человечества действительно бессмыслица, пустое слово? Это было бы странно! Ведь он не только «Наблюдатель», но и христианский «Наблюдатель», а как таковой он должен был бы хорошо знать, что подчеркивание идеи человечества перед лицом обособленных и строго замкнутых в себе наций языческой эпохи было одним из величайших дел христианства. Все люди, все без исключения, — братья, учит Евангелие, и только тогда, когда они любят друг друга, в них присутствует незримый бог, искупительная и освобождающая истина, присовокупляет к этому Иоанн. Следовательно, отдельный человек, как бы высоки и нравственны ни были его побуждения, не может причаститься истине, если он не живет в обществе. Не в отдельном лице, а только в общении присутствует бог, и, таким образом, добродетель отдельной личности, живая, плодотворная добродетель, возможна только путем святого и чудодейственного союза любви, только в общении. Вне общения человек — ничто, в общении — все. И когда Библия говорит об общении, то она меньше всего понимает под этим отдельные, узко замыкающиеся в себе общины или нации. О национальных различиях первобытное христианство ничего не знает, а проповедуемое им общение есть общение всех людей человечества. Таким образом, Вейтлинг вполне верен первобытному христианству, когда во имя единого и неделимого человечества отвергает разъединяющий принцип национальности. Христианство также выступало вначале односторонне как отрицание, как разрушение всех национальных различий. Впоследствии внутри христианского мира снова образовалось разумное различие. Но до тех пор, пока христианство сохраняло еще свою мощь, оно в отдельные великие исторические моменты было также в состоянии снова устранять обособление наций и объединять их все в одной великой общей цели. Лучшим доказательством этому могут служить крестовые походы. Теперь власть христианства над государством исчезла. Современные государства, правда, еще называют себя христианскими, но они уже таковыми не являются. Христианство служит для них только средством, а не источником и целью их существования. Они живут и действуют на началах, которые совершенно противоположны христианству. А то, что они еще называют себя христианскими, есть лицемерие, более или менее сознательное лицемерие. В дальнейшем изложении мы надеемся доказать это ясно и неопровержимо. Мы исследуем важнейшие стороны современной государственной жизни и покажем, что христианство оказывается здесь только слабой тенью и что только нехристианское здесь действительно. Но с тех пор как христианство перестало быть связующим и одухотворяющим европейские государства цементом, что же еще связывает их, что сохраняет в них святыню согласия и любви, которые были возвещены им христианством? Святой дух свободы и равенства, дух чистой человечности, в громе и молнии открывшиеся людям во время французской революции и, подобно семенам новой жизни, разнесенные повсюду посредством революционных войн. Французская революция есть начало новой жизни. Многие так слепы, что думают, будто побороли и укротили ее мощный дух. Жалкие люди, как ужасно будет их пробуждение! Нет, революционная драма еще не закончена. Мы родились под революционной звездой, мы живем и все без исключения умрем под ее влиянием. Мы находимся накануне великого всемирно-исторического переворота, мы — накануне новой борьбы, тем более опасной, что она будет носить не просто политический, но и принципиальный религиозный характер. Не следует предаваться иллюзиям: речь будет идти не меньше чем о новой религии, о религии демократии, которая под старым знаменем с надписью «Свобода, равенство и братство» начнет свою новую борьбу, борьбу на жизнь и смерть. Вот дух, породивший коммунизм. Этот дух ныне невидимо сплачивает воедино все народы без различия национальности. Этому духу, блестящему преемнику христианства, противятся ныне так называемые христианские правительства и все монархические правители и владыки, ибо они прекрасно знают, что их мнимое христианство, их корыстные дела не в состоянии будут вынести его пламенного взора. И что они делают, какие средства они употребляют, чтобы помешать его победе? Они стараются развить в народе национальное чувство за счет человечности и любви, они, христианские правительства, пропагандируют ненависть и убийство во имя национальности! Против них Вейтлинг и коммунисты, несомненно, правы, ибо по принципам самого христианства должно быть уничтожено все, что противится духу любви[4]. Примечания [1] Речь идет о выходившей в Цюрихе газете «Der Schweizerischer Beobachter» («Швейцарский наблюдатель»), выражавшей взгляды консервативной партии. [2] Речь идет о дипломатическом конфликте между правительством Швейцарии и Франции времен Луи Филиппа в связи с отклонением швейцарским правительством требования французского правительства о высылке поселившегося в Швейцарии после неудачного государственного переворота принца Луи Бонапарта (будущего Наполеона III). Швейцарское правительство уступило давлению германских правительств и выслало в 1843 г. немецкого поэта, революционера-демократа Г. Гервега из Цюриха. [3] В 40-х гг. XIX в. термин космополитизм означал приверженность наднациональной идее единства человеческого рода, солидарности народов и стран как частей одного человечества. Применительно к коммунизму этот термин у Бакунина не совсем адекватно выражал его интернациональный характер. [4] Статья «Коммунизм» осталась незаконченной. Коррупция 1981, источник: здесь . Самое же полное издание этого необычного труда осуществлено Институтом социальных исследований в Амстердаме (т. VII, 1981). В числе многочисленных приложений, фрагментов, вариантов к основному тексту книги находится и небольшой эскиз "Коррупция. - О Макиавелли. - Развитие государственности", который мы и предлагаем читателю. Я уже говорил, что бонапартизм не является, по сути, ни принципом, ни политическим течением, не вызван каким-либо органическим или историческим интересом в экономическом и политическом развитии страны. Просто-напросто, добавлял я, банда разбойников, воспользовавшись глубокими разногласиями между классами французского общества, ночной порой внезапно и дерзко овладела Францией и, захватив власть, удерживала ее двадцать лет. Опорой ее послужили три огромных порока Франции, или три великих ее несчастья: неизлечимая отныне трусость ее буржуазии, неорганизованность рабочих масс и невежество крестьян. Ее поддерживали три в равной степени отвратительных обстоятельства, которые за эти двадцать лет весьма способствовали гибели Франции: бюрократическая организация, которая в конце концов убила всякое стихийное национальное движение, дезорганизовала все живые силы Франции; жестокая и тупая военная дисциплина, насаждаемая В преторианской армии, опустившейся до состояния огромной наемной гвардии, специально обученными офицерами. Такая дисциплина делает солдата орудием в руках неспособных и глубоко порочных офицеров. И наконец, бич католической церкви, представленной огромным количеством «черных людей» с главой в Риме, которые, считая эту несчастную Францию благородной добычей, могущей ускользнуть от них в любой момент, насаждают а ней наряду с грубыми суевериями все разногласия и политические взгляды, способные держать сельское население в вечном рабстве. Таковы, несомненно, условия и причины существующего положения, которое может признавать и уважать не искренний человек, но лишь политик, желающий в свою очередь воспользоваться им, чтобы прийти к власти и удержать ее. Что касается результатов, к которым может привести подобная политика, мы их видим: это современное состояние Франции. Мы рассмотрели основы бонапартизма, обратимся теперь к его средствам. У него есть лишь одно средство, но очень сильное: коррупция, которая, впрочем, изобретена не бонапартизмом, но получена им как историческое наследие единственное, которым бонапартизм сумел воспользоваться и продуктом которого стал сам. Условимся теперь о значении слова «коррупция»[1]*. Оставляя в стороне все вопросы, связанные с частной моралью (которая, впрочем, неотделима от коллективной), я понимаю под этим словом полное безразличие индивида к общественной пользе и солидарности исключительно во имя личной выгоды. Какой-либо класс или ограниченная общность людей - церковь, религиозный орден, аристократия, буржуазия, бюрократия, армия, полиция и даже банды разбойников - могут быть глубоко аморальны, т. е. противопоставлены всему человечеству по своим основам, условиям своего исключительного н привилегированного существования, по целям, которые они преследуют; но при атом они еще не коррумпированы,- до тех пор, пока не распадутся под нажимом частных интересов их членов. Правда, чем больше интересы класса противостоят общественным интересам, тем более облегчается коррупция его членов, что обусловлено аморальностью принципа, лежащего в основе его существования; если только эта безнравственность не прикрывается в их глазах каким-либо вымышленным идеалом, например, патриотическим или религиозным. Именно это и произошло с церковью и аристократией, и потому они были так могущественны в прошлом и так упорно цепляются за жизнь еще и сегодня, когда все общественные условия этому противоречат. Это также объясняет, почему буржуазия, едва придя и власти, начинает обнаруживать бесспорные признака разложения и упадка. По природе своих повседневных занятий слишком реалистичная, чтобы искать опоры в великих идеалах патриотизма и религии, она вынуждена довольствоваться весьма сомнительными в спорными идеалами метафизики и юридического права, и ей никогда не удается скрыть, даже от самой себя, свою низкую сущность. В этом отношении игроки на бирже, крупные промышленные, торговые и банковские компании, финансовые в политические спекулянты, контрабандисты, грабители - группы, легче всего поддающиеся коррупции, ибо они - еще большие реалисты, чем основная масса буржуазии. Они цинично срывают всякую маску, отбрасывают всякую видимость идеала и открыто проявляют свою истинную сущность эксплуататоров богатства и труда нации. Члены этих различиях сообществ объединяются уже не во имя какого-то принципа, истинного или ложного; они связаны друг с другом лишь личной выгодой. Такова истинная коррупция. Добавим, что среди этих групп откровенных эксплуататоров шайки контрабандистов, разбойников и воров являют сравнительно высокий уровень морали. Во-первых, они большей частью бедны и борются за жизнь; это, по крайней мере, законно. Кроме того, они не пользуются уважением и защитой общества, как привилегированные и богатые спекулянты, воры и разбойники на государственной службе, в банках, промышленности и торговле. Их изгоняет и преследует, как диких зверей, то самое общество, которое не сумело дать им ни воспитания, ни образования, ни средств к существованию, но зато наделяет их всеми привилегиями уголовного кодекса. Они ведут постоянную войну с обществом, которое всегда было для них лишь мачехой, и подвергаются в этой борьбе жестоким опасностям, вынуждающим их теснее объединяться между собой, что вовсе не нужно официальным эксплуататорам, признанным и обласканным высшим обществом. Внутри таких вынужденных союзов чаще всего формируется нечто вроде коллективной морали, иногда возвышающейся до общего воодушевления, которое становится источником поистине героических поступи на и самоотверженности. Разумеется, слово «коррупция» неприменимо к классам, какими бы аморальными ни были их принципы, по крайней мере до тех пор, пока эти классы объединены во имя какого-либо идеала; оно также не относится к бандам преступников, пока их связывают узы солидарности, способные воодушевить их на героические и самоотверженные поступки. Оно применимо лишь к индивидам, предающим интересы какого-либо коллектива, но не во имя более высоких и справедливых интересов, что было бы, напротив, признаком относительной моральности, а исключительно ради личной выгоды. Итак, до тех пор, пока индивид сохраняет верность и страстную преданность общим и более или менее идеализированным интересам какого-либо коллектива, как бы ни были аморальны поступки, которые он совершает ради этого сообщества иди совместно с ним, нельзя сказать, что он коррумпирован. Таким образом, грабитель или вор представляет в высшей степени безнравственные коллективные интересы, несомненно, преступные а пагубные для общества в целом но до тех пор, пока он предан своей банде и готов пожертвовать собой во имя ее спасения, его нельзя назвать коррумпированным. Есть ли что более отвратительное и порочное, грубое и бесчеловечное, более противоречащее всему тому, что получило в XIX веке название цивилизации и морали, чем поведение всех этих генералов и офицеров германской армии? Сии достойные представители раболепного и в то же время спесивого дворянства предаются сегодня во Франции, с пылом, выдающим их истинную сущность, обычно запретным, но сейчас дозволенным и даже похвальным утехам - они грабят, убивают и совершают самые разнообразные жестокости под знаменами нового императора Германии, для которого они, по энергичному выражению Берна, являются не столько подданными, сколько лакеями. Так вот, сколь бы гнусны и отвратительны ни были их деяния, - совершая их, эти люди верили, что выполняют долг немецких патриотов и верных подданных своего властелина: если они верят, что служат таким образом чести национального знамени или интересам и славе дворянского сословия, к которому по большей части принадлежат, то можно сказать, что они жестокие, хоть и цивилизованные дикари, злейшие и опаснейшие враги всего, что есть человеческого в человечестве, но нельзя назвать их коррумпированными. Этого нельзя сказать даже о шпионах, которыми граф Бисмарк заполонил, кажется, всю Францию,- ведь многие из них занимаются своим гнусным ремеслом из чистого патриотизма. Иезуит, совершающий, не ради личного интереса, но Во славу церкви и Господа и во имя обогащения своего ордена, те ужасные преступления, которые покойный Эжен Cю взвалил на голову бедного отца Родена, - этот иезуит, несомненно, гнусен, но не коррумпирован. Буржуа, который не из трусости или корысти, но лишь ради спасения своего класса от социальной революции предает Францию пруссакам,- заслуживает каких угодно определений, но он не коррумпирован. Когда молодой радикальный буржуа, к примеру, г. Андрие, прокурор Республики в Лиане, забыв о своих шалостях вольнодумца и социал-демократа, одной рукой ласкает бонапартистов, а другой свирепо карает представителей народа, о нем можно лишь сказать, что он вновь обрел моральные принципы своего класса. Но, напротив, когда мы видим, как рабочий, к примеру, г. Бриалу, выбранный в муниципальный совет Лиана своими товарищами, пренебрег ими, обманул их, пожертвовал интересами народа и Франции во имя интересов буржуазии, - о, тогда мы назовем это предательством и коррупцией, если только поступки его не вызваны тщеславием и глупостью. Коррупция, как я уже сказал, вовсе не изобретение бонапартизма; она возникла с появлением первого в истории политического государства, но именно в наши дни стала политическим институтом государства. Впрочем, никогда не было государства, которое в той или иной мере не прибегало бы к коррупции как к средству управления; ни одно государство не могло в достаточной степени укрепиться благодаря урегулированию интересов классов, представителем и естественным защитником которых оно являлось, - достаточно, чтобы не бояться ни внешних, ни внутренних врагов. И если этих врагов нельзя было ни удовлетворить, допустив в состав привилегированного класса, ни уничтожить, ни парализовать, ни запугать своим могуществом, государство вынуждено было пытаться их подкупить. Но число коррумпированных было бесконечно меньше в прошлом, чем в наши дни: меньше до революции, гораздо меньше в средневековье и совсем ничтожно в древности. В древности государство и религиозный культ составляли единое целое, так что само государство, принимавшее обличье богов, и являлось постоянным и реальным предметом религиозного культа. Предательство интересов государства расценивалось в общественном мнении как самое преступное и презренное святотатство. Впрочем, в древнем мире один человек не мог поставить себя вне общества как существо, имеющее отдельную жизнь, независимую от какой-либо политической и социальной общности. Собственно, человек еще не существовал или существовал лишь как предмет философских размышлений; на самом деле он был лишь гражданин, и каждый гражданин вкладывал всю свою душу или даже обретал свою душу, принцип своего индивидуального существования, лишь в пределах этой национальной организованной и ограниченной общности, которая называлась государством. Коррупция и предательство в этот золотой век политики были, несомненно, исключительно трудны и редки. Христианство дало человеку индивидуальную душу, независимую от государства и даже от общества. Оно, бесспорно, заронило в его душу семена эгоизма, освященного и узаконенного религией; а также мысль о вечном спасении каждого, наряду с уверенностью, что избранных слишком мало и, значит, огромное большинство его сограждан навеки осуждено гореть в геенне огненной. Этой доктриной христианство разрушило античную политическую солидарность; но разрушило лишь для того, чтобы создать новую: солидарность избранных или праведников, Церковь, т. е. духовную и небесную общность, а рикошетом и иную светскую общность новых государств, благословленных и освященных церковью. Так в средневековье возникли два мира, неразделимо связанные и в то же время противостоящие друг-другу: церковь и государство. Их глубокий антагонизм, развиваясь и углубляясь, медленно, м верно отрывал многие души то от одной, то от другой, а часто от обоих. Между этими мирами, поглощенными вечной борьбой друг с другом, с естественной необходимостью появилась третья категория общностей - более ограниченных, а потому теснее сплоченных и крепче связанных: классы и корпорации, отделенные от церкви и государства и тем не менее неотделимые от них и принимающие то одну, то другую сторону: дворянство чаще и охотнее примыкало к церкви, а буржуазия и рабочие корпорации - к государству. Что же касается народных масс (крестьян и крепостных), служащих опорой истории и всегда приносимых в жертву церкви и государству, то они всегда склонялись то туда, то сюда и принимали ту сторону, которая сулила им защиту, облегчение участи а спасение, никогда, впрочем, не выполняя своих обещаний. В такой организации было мало места для индивидуализма, а значит, и условий для коррупции. Средневековье, в сущности, было сплошной гражданской войной, правда, организованной, но варварской и беспощадной к побежденным, а ничто так не укрепляет союз, ничто не способно так упрочить чувство сплоченности, доходящее до страсти, как борьба. Да и сами интересы людей требовали такой солидарности: в разгар этой беспрестанной и беспощадной борьбы индивид мог спасти свою жизнь, лишь опираясь на ту общность, к которой он принадлежал. И наконец, религиозный дух, царивший тогда в Европе, придавал всем этим ассоциациям, как бы ни были преступны их замыслы, священный и мистический характер. Верность и честь считались религиозными добродетелями. По сравнению с нашей эпохой индивидуальный бунт и предательство были весьма редки. Совершаемые обычно под влиянием сильных чувств, они вызывали всеобщее порицание и почти всегда приводили либо к раскаянию, либо к ужасным наказаниям. Для бунта средневековому человеку, будь то даже король или император, нужно было проявить истинный героизм, настолько каждый был связан прочными узами солидарности, одновременно мистической, политической и социальной. В конце средних веков, начиная со второй половины XV вплоть до первой половины XVII века, две категории людей, чтобы не сказать два класса, стали проявлять заметное стремление к индивидуальному раскрепощению, а именно к коррупции. Это были военные банды и политики. И те и другие возникли сначала и главным образом в Италии. Собственно говоря, банды не были итальянскими. В большинстве своем они состояли из французов, испанцев и особенно немцев. Их привлекали в Италию как гражданские войны, так и войны между государствами, театром которых столь долго была эта прекрасная и несчастная страна. В сущности, это были банды грабителей, более или менее организованные и дисциплинированные, состоящие из людей многих национальностей, висельников, которых объединяли лишь узы порока, варварства, страсти к наживе людей без веры, без закона, предлагающих свои услуги тому, кто лучше заплатит, которых ничуть не заботит справедливость или несправедливость его действий - лишь бы хорошо платили. Большей частью эти банды состояли из людей сильных духом, насмехающихся над Богом и дьяволом, как и те политики, о которых я вскоре скажу. Это они прекрасно доказали в первой половине XVI века: когда их привел в Рим коннетабль Бурбона, генерал ревностного императора-католика и защитника религии Карла V, они безжалостно разорили эту святую столицу католического мира. Из них по большей части состояли императорские и баварские армии во время Тридцатилетней войны. Позднее эти банды вошли в состав постоянных регулярных армий крупных государств и, естественно, привнесли всю свирепость и распутство, приобретенные ими на протяжении двухвековых занятий доходным и жестоким ремеслом грабителей, в большинство стран Европы. Но в регулярных армиях все эти блистательные качества не уничтожились, а энергично подавлялись железной дисциплиной, не менее жестокой и безжалостной, чем они сами, и могли служить лишь пользе государства. Именно так и возникла пресловутая добродетель самопожертвования солдата, столь превозносимая сегодня всеми любителями порядка как такового, будь то монархисты или республиканцы. Эта добродетель - не что иное, как презрение к правам человека или глупое пренебрежение ими,презрение ко всем человеческим симпатиям, а также свирепость, обычно присущая грабителям, которых железная дисциплина превращает в механический инструмент, слепо и беспрекословно повинующийся воле начальников. Об этом говорят неслыханные подвиги германских армий в несчастной Франции, описаниями которых заполнены в наши дни колонки всех газет и от которых продолжают надуваться спесью сердца доброй немецкой буржуазии, пока они не обернутся против нее, что обязательно вскоре произойдет: ведь каждый из этих подвигов - преступление. Обманываются те, кто воображает, что наши современные регулярные армии ведут начало от рыцарства. Хоть это и не нравится германскому юнкерству, они не имеют с рыцарством ничего общего. Они происходят непосредственно от шаек вольных средневековых разбойников, убийц и грабителей и до сих пор сохранили всю их природу. Ибо в регулярных армиях самых цивилизованных государств вы всегда найдете слегка замаскированного старого разбойника, старого средневекового грабителя, несомненно, обузданного дисциплиной, но не менее жестокого и ожидающего лишь сигнала своего начальника, чтобы с радостью предаться своему ремеслу. Повторяю, хотя военные банды и совершали свои подвиги в Италии, они были более испанскими и французскими, нежели итальянскими; и более немецкими, чем испанскими и французскими. Что до племени политиков, то, напротив, оно было исключительно итальянским. Наука и искусство современной политики происходят из Италии. И в самом деле, Италия стала колыбелью современной цивилизации во всех отношениях, положительных и отрицательных. В то время как вся Европа, раздираемая жестокостью материальной силы и глупостью убаюкивающей веры, погружалась в болезненный в тяжелый сон, уже со второй половины XI века многие итальянские города - Венеция, Генуя, Флоренция, Милан, Павия и другие - были уже в полной мере республиками; особенно процветали две первые благодаря своей торговле и промышленности. Уже в XII веке они основали свою первую лигу против императора и папы. В XIII веке они заложили основы современного искусства. В XIV веке у них была великолепная литература: поэзия Данте и проза Боккаччио. Дух этой литературы, проницательный, практический и смелый, обращенный против религии и господства церкви, можно сравнить лишь с Вольтером, появившимся на четыре века позже. В XV веке в Италии был ренессанс греческой и латинской литературы, Христофор Колумб и первые философы-атеисты. И наконец, в XVI веке, веке Макиавелли, Италия поразила мир несравненной гениальностью своих великих художников, смелостью своих вольнодумцев и в то же время - своим глубоким упадком. Ибо именно в эту эпоху она в конце концов пала под двойным деспотизмом папы и императора, на этот раз объединившихся против нее. Италия пала и утратила все свои свободы. В XVII веке, подобно заходящему солнцу, она бросила последний отблеск, как бы прощальный луч всему миру благодаря великому гению Галилея, истинного отца современных позитивных наук, устами которого она вынуждена была просить прощения у Римской инквизиции за то, что осмелилась сохранить свой бессмертный гений. В течение пяти веков свободы и торгового, промышленного, художественного, литературного, философского и общественного процветания итальянские города развивали и испробовали все политические формы, начиная с кратковременной тирании ее маленьких деспотов, умных, но жестоких до народной демократии. На новой основе католицизма они возродили опыт городов античной Греции, что с необходимостью привело к новому искусству - искусству побеждать и сохранять власть всеми возможными способами и новой науке - науке о государстве, которую представляли профессиональные политики, поразившие мир своими дерзкими и жестокими преступлениями и глубокой изысканностью своего опыта и коррупции. В течение пяти веков в Италии шла ожесточенная борьба между классами, партиями и индивидами за захват государственной власти, что составляет на деле единственный предмет, единственную серьезную заботу политики. Каждый маленький итальянский городок был как бы отдельным миром, представлявшим одну и ту же политическую драму с некоторыми присущими только ему локальными особенностями; каждый город был своеобразной академией, где индивиды и классы, так сказать, вынуждены были изучать на практике науку и искусство политики. Добавьте к этому соперничество и бесконечную борьбу городов между собой а на фоне всего этого усложнения и многообразия отношений - острую, постоянную борьбу даны в императора. Гвельфов и Гибеллинов. Все это должно было способствовать формированию политического характера итальянцев и в конечном счете сообщило ему тот отпечаток коварства и глубокой порочности, за который их так часто упрекали. Династии Сфорца, Борджиа и Медичи уже существовали и действовали, прежде чем Никколо Макиавелли, великий основоположник позитивистской политики, написал свои бессмертные труды. Не Макиавелли изобрел вероломство, непременное свойство всякой политики. Он его лишь констатировал, упорядочил и обобщил не в искусственной, а в совершенно естественной, свойственной самой логике вещей системе, которая стала предметом его учения. Он просто-напросто представил историю естественной, создал физиологическое описание такого общества, каким оно предстало его глазам, и вывел его основные принципы. Из самих глубин исторического прошлого и настоящего Италии он лучше, чем кто-либо до него и даже после него, сумел извлечь вечные законы политики. Каков же, по Макиавелли, основной принцип политики? Он ужасов, но реален. Это преступление. Только с помощью преступления можно создать, укрепить и сохранить государственную власть: но с того момента, когда преступление начинает служить орудием государства, оно становится добродетелью. Таков великий принцип Макиавелли, таков и вечный принцип политической борьбы всех минувших, настоящих и грядущих государств. Макиавелли был великим патриотом. Глубоко озабоченный упадком своей страны, он горячо жаждал ее освобождения и возрождения, выступая против папы и императора. Он не возлагал больших надежд на ее укрепление с помощью католицизма, как, например, Данте. За два века, прошедших со времени Данте, преступления пап, разложение церкви и священников привели к тому, что просвещенные классы и даже большая часть населения городов почти полностью утратили религиозную веру. Слишком большие бедствия причинил Италии Бог, олицетворяемый церковью. Макиавелли и его современники могли отныне рассчитывать лишь на человеческие средства, но там, где религия продолжала еще оказывать реальное воздействие на дух народа, можно было использовать и ее. Итак, религия умерла в сердцах самой просвещенной части итальянского народа, особенно в городах, - а известно, что и поныне итальянские государственные деятели смотрят на население деревень как на кариатиду или необходимую для своего существования дойную корову. Все политические и общественные институты, все классы и сообщества, созданные и долгое время вдохновлявшиеся католицизмом, неизбежно были вовлечены в общий процесс гибели Отчизны, и никто из них уже не смог стать опорой ее обновления. Но с той поры, как жизненные силы нации, ее организованная социальная реальность не могли больше быть естественной базой возрождения Италии как государства, возникла потребность создать нечто новое, стоящее вне жизни нации и свободы народа; создать при помощи политики истинно патриотической по своим целям, но глубоко коварной по средствам, которые, казалось, только и могли отныне привести к достижению этих целей. Необходимо было возродить Италию посредством насилия и лжи, целой серии дерзких, ловко рассчитанных заранее преступлений. Такова мысль книги «Государь». Впрочем, Макиавелли был не более монархистом, чем республиканцем. Прежде всего он был итальянцем. В сущности, по своему темпераменту в образу жизни он скорее склонялся даже к республиканской, чем монархической форме правления. Особенно он выступал за создание великого и сильного национального государства, монархического или республиканского; он был твердо убежден, что и монархия, и республика основаны на смелых в ловких интригах, направленных при монархии против так называемых народных партий, а при республике против откровенно реакционных партий, а особенно против тех, кто стремился к престолу, - но и в том, и в другом случае это вело к обману и порабощению народных масс. К тому же, придерживаясь позитивистских взглядом и будучи одним из самых просвещенных людей своей эпохи, Макиавелли прекрасно видел, что общий ход истории в его время определенно ведет к созданию крупных монархий; он понимал также, что существование сильного и в значительной степени централизованного государства несовместимо с республиканскими формами правления[2]. Он стал монархистом не по своему чувству, которое оставалось глубоко республиканским, а благодаря разуму, подкрепленному глубоким знанием итальянской действительности, который доказывал, что спасение его несчастной родины, находящейся под двойным гнетом, светским и духовным, императора и папы, - лишь в искусственном создании монархической державы, основанной не на политике активного и дружеского сотрудничества с итальянским народом, а на его политическом, социальном и духовном уничтожении. Макиавелли с великолепной проницательностью угадал и предсказал в своей книге основной принцип современной государственной власти, установившейся на обломках средневековья после религиозных войн на всем европейском континенте, кроме Нидерландов и Швейцарии, начиная со второй половины века. Этот принцип - не что иное, как принцип искусственной и главным образом механической силы, опирающейся на тщательно разработанную, научную эксплуатацию богатств и жизненных ресурсов нации и организованной так, чтобы держать ее в абсолютном повиновении. Этот принцип выносит смертный приговор всем национальным структурам и содержит явное или скрытое порабощение народов и торжество абсолютной централизованной власти: военной, бюрократической, полицейской, финансовой. Сама эта власть стала объектом чего-то вроде религиозного культа. Именно этот строй, под тройным, в равной степени гибельным влиянием татар, Византии и цивилизации, официально вывезенной из Германии, укрепился в германо-восточной части Российской империи; именно этот строй, начиная с Вестфальского мира, основанный во Франции политическими авантюристами, приехав шими сюда из Италии в свите Екатерины и Марии Медичи, и расширенный гением Ришелье, окончательно установился при Людовике XIV. Строй этот пережил многие революции, которые не ослабляли, а, напротив, еще больше укрепляли его, в течение двух веков поддерживая славу и мощь Франции. В конце концов строй стал приходить в упадок и, деморализуя Францию своими постоянными победами, вверг страну в ужасное состояние, в котором она и пребывает поныне. Из этого положения Францию может вывести только социальная революция, т. е., окончательное свержение этого строя, разрушение государства. В Германии этот строй был возведен на руинах старой Германской империи в результате победы протестантского движения: воздействие этой религиозной реформы, имевшей освободительное значение и пробуждавшей повсюду в иных странах прогрессивные устремления, в этой стране почтительной субординации и иллюзорных идеалов имело единственный результат: оно полностью парализовало, до крайней мере на протяжении двух веков, развитие умов и окончательно утвердило религиозный культ светской власти, культ власти правителей и их чиновников. Реформация еще и сегодня продолжает выполнять в Германии ту же обязанность, которую восточное христианство с давних пор исполняло в России: обращать души, эгоистически занятые собственным спасением, к Богу, а тело и имущество каждого и всех вместе предавать абсолютному произволу государя[3]. Наконец, этот строй, опирающийся, с одной стороны, на военную жестокость дворян, низкопоклонство которых перед государем можно сравнить лишь с их глупым презрением ко всему, что в социальной иерархии находится ниже их, а с другой стороны, на рабский, страстный патриотизм буржуазии, терпеливой и послушной до конца жизни - создается теперь во второй Германской империи - прусско-германской империи, основанной на страхе перед Богом и уважении власти и всех вышестоящих. Тому, кто хочет мыслить серьезно и непредвзято и основывать свои политические выводы лишь на реальных событиях, взаимоотношениях государства и классов, должно быть ясно: сегодня и в Европе, и в Америке остаются только два течения, два реальных направления: одно ведет цивилизованный мир к созданию крупных государств, огромных и чудовищных политических, деспотических, технических, военных н бюрократических объединений, основанных на окончательном подавлении, чтобы не сказать полном рабстве, трудовых масс для процветания имущих и господствующих классов, в свою очередь подчиненных всемогущему государству. Другое направление ведет. пролетариат всех стран к полному его освобождению от государственной власти и позволяет предвидеть в недалеком будущем организацию нового международного типа, основанную на свободе и на принципах социального и экономического равенства. Все, что происходит между этими фатально противоположными направлениями, отныне лишено права на существование и средств к существованию - лишь дым и призрак. У меня нет сомнений, что народное движение. результат самой логики истории и естественных потребностей человеческой природы, к шише концов должно восторжествовать. Но я все более убеждаюсь, что окончательного торжества человечества над жестокостью можно добиться лишь ценой ужасной борьбы и огромных жертв. Если не игнорировать и не отрицать историю, господин Карл Маркс должен признать, что народ, а точнее русские народы,- ибо существуют по крайней мере два основных народа - народы Великороссии и Малороссии, говорящие на двух языках и имеющие во многих отношениях две разные истории,- что эти народы. повторяю, ни в коей мере не способствовали возвышению той империи, которая народилась и стала развиваться в Москве под владычеством и жестоким влиянием татар. И эта империя немного выиграла в человеческом плане, получив позднее Византийское благословение... Примечания [1] Франц. «corruption» можно переводить и как «разложение», «развращение», «подкуп». (Ред.) [2] Для доказательства совместимости сильной государственной власти и свободы граждан приверженцы чисто политической республики приводят в пример Соединенные Штаты Америки или Великобританию. Но они всегда забывают, что основой Северной Америки были не государства, а штаты. Бесспорно, в наши дни, особенно с последней войны. Соединенные Штаты Америки стремятся к концентрации и большему единению, к созданию сильного, единого и неделимого государства. Это результат большой политической победы, ибо политика непременно всегда и повсюду имеет единственную главную цель: создание сильной власти, способной подавить человеческую справедливость и свободу. Если бы это стремление американцев Севера к политической централизации увенчалось успехом, было бы покончено и с их свободой, и с их республиканской формой правления. Это, несомненно, произошло бы благодаря тому естественному импульсу, который роковым образам, подталкивает все формы политической демократии, основанные на неравенстве социальных условий и ни наемном труде народных масс, к превращению, рано или. поздно, сначала в военную диктатуру, более или менее прикрытую республиканскими формами правления, а затем в монархию, также прикрытую разными конституционными формами. И лишь набирающее в последние годы силу в Америке, как и в Европе, мощное социалистическое движение, стремящееся заменить политическое правление сверху экономической и социальной организацией снизу,- лишь оно внушает надежду, что все попытки создать мощную политическую централизованную организацию потерпят крах перед проявлением уже не столь слепой, хотя и не вполне еще осознанной воли народных масс... [3] В письме, направленном несколько месяцев тому назад в редакцию небольшой газеты г. Женевы, издававшейся на русском языке, признанный глава немецких коммунистов г. Карл Маркс изложил исторический софизм, весьма меня удививший, ибо он исходил от столь образованного и интеллигентного человека. Карл Маркс утверждает, что если в Германии до сих пор существует абсолютная власть государей. то это следует объяснять в основном роковым влиянием России. Он странным образом недооценивает историю своей собственной страны, выдвигая то, что явно противоречит опыту всех времен и всех стран. Видано ли когда-нибудь, чтобы нация, стоящая на более низкой ступени цивилизации навязывала и передавала свои собственные принципы несравненно более развитой стране иначе как путем завоевания? Но Германия, насколько мне известно, никогда не была завоевана Россией. Следовательно, совершенно невозможно, чтобы Германия могла принять какой либо русский принцип, но более чем вероятно, и даже несомненно, что в результате их непосредственного соседства и своего политического, промышленного, торгового, научного и социального превосходства Германия привнесла в Россию, что обычно признают и сами немцы. когда не без гордости говорят, что Россия обязана Германии той частицей цивилизованности, которой она обладает. И действительно: в политическом и административном, военном и бюрократическом отношении созданием нашего имперского строя мы обязаны Германии. Кроме того, мы обязаны ей нашей дорогой царствующей династией, чисто немецкой по крови. Наука и народ 1868, источник: здесь . Работа опубликована в журнале "Народное дело", в первом номере, который вышел 1 сентября 1868 г. в Женеве под редакцией М. Бакуни-на и Н. Жуковского. Она помещена в разделе "Постановка революционных вопросов" как первая статья задуманного издателями цикла. (Этот замысел остался незавершенным.) Печатается по тексту журнала. Чего мы ищем? Чего мы хотим? Того же самого, чего хотели и искали живые люди всех времен и всех стран: Истины, Справедливости и Свободы. Да не побоится читатель, что мы затеряемся в заоблачных рассуждениях о том, что такое Истина? Мы знаем, что за облаками ее не найдешь. Под этим словом мы разумеем простую, естественную логику, присущую всему действительному, или всеобщий порядок явлений, подмеченный человеческим разумом как в мире вещественном, так и в мире социальном. Мы, разумеется, отрицаем самым решительным образом произвольное и нелепое разделение мира действительности на физический и духовный; но считаем полезным сказать несколько слов о том, как произошло это разделение, пожалуй, естественное и в историческом смысле необходимое, но тем не менее имевшее на судьбу человечества самое плачевное действие. Оно было порождено в начале истории как бы недоразумением едва проснувшегося разума, не сознававшего себя и потому не подозревавшего, что он сам ни более ни менее как одно из естественных порождений природы. Лишенный, таким образом, возможности действовать самосознательно, трезво, разум проявился сначала в поэтических грезах и в религиозных представлениях, а потом в форме метафизического самоуглубления и отвлеченного самостроения и стал искать в едином себе причины всего. Но раз противупоставив себя как нечто отдельное и самостоятельное не только всему внешнему миру, но даже и непосредственному производителю своему - человеческому организму, он непременным образом должен был раздвоить единый мир действительности на мир "физический" и на мир "духовный". С тех пор как мы узнали физиологическое происхождение всей нашей умственной деятельности, мы с одинаковою необходимостью пришли к сознанию нелепости подобного раздвоения. Един мир, и едино средство для познания назначения законов или порядков его для добывания Истины - Наука; не метафизика и не отвлеченные умопостроения, а наука, основывающая свои рассуждения на опыте, употребляющая одинаково метод дедуктивный и метод индуктивный и проверяющая беспрестанно свои гипотезы строжайшим наблюдением и анализом фактов. Таким образом изгнано из науки все сверхъестественное, все неразумное: понятие о боге и все другие понятия, вытекающие из него или соприкосновенные с ним. Единство и самая возможность рациональной науки впервые поставлены. Остается восстановить то же единство и тот же разум в жизни. Жизнь человека, коллективная и индивидуальная, от начала истории по самое настоящее время делится, как известно, между двумя противоположными, друг друга отрицающими, друг друга уничтожающими мирами: духовным и материальным, земным и небесным. К небесному стремятся все религиозные помыслы и чувства, все идеальные движения души; к земному все интересы земли, все материальные хотения и похоти живого человека. Первому миру приписывается все, что называют истиною и добром; второму - все грехи и вся ложь. Историческая судьба человека, переходя через многоразличные пути и ступени развития, была до сих пор результатом этой непримиримой борьбы двух миров, соединение которых в один мир, в одну дружную жизнь после многих серьезных попыток, сделанных в различные времена искусством, религией, политикою, и, наконец, метафизикою, - оказалось решительно невозможным. Человек не умел и, пока оба мира в его сознании будут существовать друг от друга отдельно, он никогда не успеет освободиться в жизни своей от пагубного раздвоения: одна часть его существа будет в непрерывной борьбе с другою, а результатом такой борьбы может быть только "преступная анархия" - бунт материи или торжество духа, покорение материи, водворение порядка - добродетельное рабство. Итак, чтобы окончательно освободить человека, надо положить конец его внутреннему раздвоению - надо изгнать бога не только из науки, но и из самой жизни; не только положительное знание и разумная мысль человека, но и воображение и чувство его должны быть избавлены от привидений небесных. Кто верит в бога, тот признает существование отдельного духовного или небесного мира, кто допускает в малейшей мере сверхъестественный, для разума непостижимый порядок вещей, тот обречен на неминуемое и безвыходное рабство. Люди науки освобождаются от него путем науки и только в области науки, но не в действительности, не в жизни. Потому что жизнь каждого человека, как бы он ни был учен и мудрен, находится, вследствие закона общественной солидарности, в прямой и непременной зависимости от жизни всех, от жизни народа; народ же своею верою обречен на рабство. Кто поэтому хочет быть сам свободен действительно, в жизни и в деле, тот должен устремить все усилия свои на уничтожение народной религии. Вот главный пункт, по которому мы расходимся с позитивистами - последователями Огюста Конта. Огюст Конт, точно так же как Прудон, Шопенгауэр и некоторые из новейших английских мыслителей, принял за основание своей позитивно-философской системы известное учение Еммануила Канта о неспособности человеческого ума проникать в сущность вещей. Наш разум, - говорит кенигсбергский философ {Мы приводим здесь не собственные слова его, но смысл сказанного им в сочинении, известном под названием Критика Чистого Разума*.}, - обнимает только явления как внешнего, или физического, так и внутреннего, или духовно-нравственного мира, как жизни природы, так и исторического развития общественной жизни; обнимает лишь взаимные отношения явлений, многоразличные виды их соприкосновения и связи между собою, а также порядок их следования одного за другим, их происхождения и исчезновения в пространстве и времени, одним словом, все, что мы называем законами природы. Но сущность вещей, существование их для себя, независимо от нашего сознания и вне всякого к нему отношения, вещь, так как она есть по себе (Ding an Sich), и действительная причина, ее порождающая, для нас недоступны. У нас недостает ни органов, ни средств, чтобы добраться до них. Нет средств, потому что всякая вещь, являющаяся нам необходимым образом, облекается в формы, или категории, которые принадлежат не ей, а нам, нашему сознанию, присущи нашему разуму прежде всякого опыта, т. е. прежде всякого столкновения его с какими бы то ни было предметами. Эти формы, или законы, нашего чистого созерцания, нашего чистого представления, рассуждение и умозаключение, Кант называет чистыми априористическими категориями разума. Таковы, например: категория пространства и времени, величины и количества, качества, меры, сущности, отношения, явления, причины и действия, взаимодействия, случайности и необходимости и т. д. Вся беда Канта состояла в его идеализме, вследствие которого он приступил к критике чистого разума, не позаботясь узнать о его физиологическом происхождении, и стал его разбирать как нечто абсолютное, существующее независимо от всего. Нашедши в нем, таким образом, формы, или законы, мышления, выработанные в нас веками, но принятые им за формы, присущие самому разуму и потому, будто бы независимые от всякого опыта, Кант естественным образом заключил, что, так как всякая вещь может являться нам только через посредство этих форм, которые принадлежат не вещи, а нам, то мы можем знать ее только так, как она нам является, а не так, как действительно по себе существует. Если б Кант поверил современнику своему Юму, утверждавшему ему наперекор и совершенно сообразно с истиной, что мнимо априористические формы сознания не что иное, как продукты бесчисленного множества бессознательных или позабытых нами впечатлений и опытов; если б, главным образом, Кант дожил до того времени, когда всем лучшим умам стало ясно, что разум не искра, упавшая с неба, а не более как деятельность самого мозга, следовательно, продукт нашего телесного организма, он не противупоставил бы идеальный мир сознания действительному миру вещей, не разделил бы их искусственною пропастью и, разумеется, догадался бы, что между явлением и вещью по себе нет и не может быть разницы. Как бы то ни было, установив раз по-своему теорию чистого разума, Кант провел через неумолимую критику все богословские и метафизические идеи: о бесконечном, о первоначальной причине, о сущности и о конечной цели мироздания, о боге, о бессмертии души и т. п. и заключил, что все эти идеи, даже и в том предположении, что они соответствуют в самом деле действительности, по сущности своей недоступной для нашего сознания, не могут быть дознаны, оправданы или доказаны нашим разумом. Причем должно заметить, что сам Кант так мало сомневался в действительном существовании идеального или бесконечного мира, бога, бессмертия души и свободного произвола ее, что в своей Критике Практического Разума* он поставил их как постулаты, или как предполагающие требования разумной воли. Германская умозрительная философия на этом не остановилась. Фихте, Шеллинг и Гегель в качестве последних метафизиков пытались вновь вывести объективность или действительность бесконечных идей из самого разума. Но вместе с тем именно Гегель, которому принадлежит несомненная и великая честь доведения метафизического метода до самоубийства, нанес этим идеям решительный и последний удар, показав их натуральное историко-психологическое и социологическое происхождение; в Феноменологии своей, в Философии истории, в Эстетике, в Философии религии и в Философии истории философских систем** он явным образом и с гениальною сметливостью и смелостью представил их как необходимые исторические моменты постепенного саморазвития, самопроявления и самоуразумения человеческого разума; так что все эти мнимо бесконечные идеи, которые в продолжение нескольких тысячелетий были признаваемы человеком за самостоятельные и верховные сущности, не только от него независимые, но преобладающие над ним и над миром, оказались теперь собственным, правда бессознательным, произведением его ума - говоря проще - необходимым продуктом его натуральной исторической глупости. Таким образом, бог, бессмертная душа, таинственный мир бесконечных субстанций объяснились самым простым образом как обманчивое отражение, как мираж нашего еще детского разума, созерцавшего себя вне себя и перенесшего свою собственную, фантастически им до бесконечности расширенную суть в фантастическое небо. Вот, как бы наперекор самому Гегелю, последнее слово всей его системы. Правда, что это слово было высказано им так неясно, что огромное большинство гегельянцев, как заметил поэт Гейне, его не поняли. Но понял и высказал его с великолепною простотою и искренностью в самом начале сороковых годов единый великий ум в этой школе после Гегеля, последний гегельянец, можно сказать вообще, душеприказчик осужденной на смерть метафизики, знаменитый Людвиг Фейербах, столь много читаемый русскою молодежью. После Фейербаха необходимость обращения к миру действительному, необходимость фактического изучения и разумного, но не метафизического понимания его, необходимость основания целой системы наук, включая сюда, разумеется, всю психологию и всю социологию, на естествознании стала ясна в Германии для всякого здравого ума, для всякой живой души. И вот появилась целая вереница ученых, основателей новой натуральной школы и, если нам позволено будет так выразиться, апостолов революционной науки.Имена Бюхнера, Карла Фохта, Молешота и нескольких других точно так же известны в России, как имя самого Фейербаха. Мы их называем по праву апостолами революции. Они не только ученые, нет, они выступили как бойцы против всех призраков, порожденных идеализмом религиозным и метафизическим и преграждающих человеку путь к свободе. Они на всенародном языке назвали себя атеистами и материалистами, поняв, что назначение науки - освобождать без исключения все умы и готовить тем самым освобождение самого общества. Признание в мире, вне его и над ним, высшего бесконечного существа; богопризнания и богопочитания всякого рода; учение о бессмертной душе и о загробных наградах и наказаниях и неразрывно связанное с ними существование церквей, попов - посредников и примирителей с богом, чудотворцев, пророков и богопомазанных законодателей и царей; так же как необходимо из них вытекающее существование богопоставленных государств со всем их историческим хламом: с правом государственным, уголовным, гражданским; с наследственною собственностью и деспотизмом семейным; с полицейскою властью и с военным насилием; все эти темные порождения религии были несомненно продуктом того первобытного рабства, в котором наш род погрязал в начале своей истории, когда он только что стал выделяться из рода горилл или других обезьян. Все эти несомненные следы нашей первоначальной животности человек тащил, постепенно их уменьшая по мере того как он сознавал и осуществлял свое человечество, сквозь всю историю; тащил их, как освобождающийся Спартак тащит свою цепь. И очевидно, что чрезвычайная тяжесть этой исторической цепи была и продолжает быть главною причиною несносной медленности человеческого освобождения и развития. Но очевидно также, с другой стороны, что все эти продукты нашего доисторического натурального рабства непременным образом должны были сделаться, в свою очередь, новым источником нового исторического рабства, которое продолжает тяготеть над нами и от которого мы освободиться можем только путем рациональной науки. Поэтому, не спрашивая даже, до какой степени вышеупомянутые основатели новой натуральной школы в Германии сами желают или даже понимают практические последствия созданного ими учения, мы были вполне вправе назвать их апостолами революции. Уничтожая в народе веру в небесный мир, они готовят свободу земного. Между этою школою и школою Огюста Конта существует именно по этому пункту огромная разница. Огюст Конт, бесспорно, один из замечательнейших умов нашего века, развился чисто на французской почве и, можно сказать, совершенно независимо от всякого влияния со стороны германской философии, из которой ему был несколько знаком только Кант. Он был в своей молодости учеником Сен-Симона, а в 1830 году появилась уже первая часть его знаменитого Курса Положительной Философии. Его великое преимущество перед германскими философами состояло в близком знакомстве с положительными науками. Он был одним из последних и наиспособнейших представителей той славной математической и физической школы, которая со времен революции процветала во Франции до начала пятидесятых годов и которой знаменитый Араго, впрочем, гонитель Конта, был, можно сказать, последним замечательным представителем. Огюст Конт был позитивист по природе, по преданию, по характеру своей нации, по всей общественной обстановке. В его уме не могло быть места для германского идеализма. Порядок следования наук в его системе чрезвычайно схож с порядком, установленным Энциклопедиею Гегеля*; но у Конта перед Гегелем то огромное преимущество, что, в то время как последний силился основать природу на логике, на разуме, на духе, - Конт напротив, и совершенно справедливо, основывает разум и так называемый дух на природе, зиждет все духовно-нравственное развитие человека - психологию и социологию исключительно на космических, физиологических и антропологических основаниях. В этом - каковы бы ни были его ошибки в разрешении специальных вопросов - его бессмертная заслуга. Таким образом он, со своей точки зрения, так же как и новые натуралисты Германии, нанес тяжелый удар идеализму, изгнав его окончательно и систематически из науки. Но именно вследствие того, что ему не была известна новейшая история последовательного саморазрушения метафизического начала в Германии, он не умел покончить с идеализмом. Он только обошел его. Изгнав его из науки, он дозволил ему царствовать бесконтрольно в широкой области воображения и чувства. Руководясь критикою Канта, взяв как бы на веру его заключения о неспособности разума познавать бесконечное и проникать в сущность вещей, он принял за основание своей системы мысль, уже давно, впрочем, принятую в виде аксиомы всеми французскими учеными, - вы найдете ее в предисловиях или в введениях многих французских учебников механики, физики, химии или другой положительной науки, - а именно, что человек способен познавать только явления и отношения явлений между собою, т. е. законы природы и общества; но что первоначальная причина явлений, их настоящая суть останется для него вечно недостижимою тайною; причем предоставляется воображению и чувству заниматься ими сколько и как им будет угодно, позволяется даже им восстановить для своего собственного обихода бессмертие и бога, отнюдь не отрицаемых позитивным учением, но только изгнанных из науки. Таким образом, остаются и овцы целы, и волки сыты. Вот главный пункт, по которому мы расходимся не только с нашими доморощенными позитивистами, но и с серьезнейшими представителями "Положительной философии" в Европе. Они, несмотря на большую ученость и на многие другие достоинства, - или лицемеры, или недодумки. "Мы не атеисты и не материалисты, - гласят они, - мы только позитивисты. Мы не отрицаем отнюдь существования ни бога, ни бессмертной души, а только говорим и доказываем, что для всех этих бесконечных существ, ежели они существуют, для всех этих идей, преходящих границу известного мира явлений, не может быть места в науке, - что они для разума недоступны". Не то ли же самое говорят богословы всех церквей и религий?.. Число недодумок, а, пожалуй, также и лицемеров всего значительнее между позитивистами в Англии. Известно, что в привилегированном, буржуазном и аристократическом английском мире при большом развитии свободы политической существует чрезвычайное социальное рабство, проявляющееся главным образом инквизиционным могуществом "святых" {Нередко называют так в Англии членов библейского и многих других обществ, ревностно занимающихся религиозною пропагандою.} и полуверующим, полулицемерным библейским настроением публики, не на шутку трепещущей перед ними. Известно, что почти всякий порядочный англичанин, как бы он ни был умен, образован, считает обязанностью выслушивать несноснейшую проповедь каждое воскресенье, потому что того требует его джентльменство и потому что он должен служить примером народу, который, если отпадет от религии, пожалуй, возьмется за удовлетворение своих земных аппетитов и тем нарушит спокойствие и комфорт джентльменского существования. В XVII и в XVIII веке еще были искренние и смелые мыслители в Англии. Но в XIX веке, кроме поэта Шеллея, никто еще не осмелился назвать себя громко атеистом и материалистом. Немудрено, что при таком расположении умов английские философы и натуралисты ухватились с большою радостью за возможность, открытую им системою Конта, идти до конца в ученых исследованиях и вместе с тем не прослыть ни атеистами, ни материалистами. Такую практическую двойственность найдете вы во всех сочинениях Бокля, Дарвина, Льюиса, Герберта Спенсера и Стюарта Милля. Они не революционеры, а потому боятся, не хотят и не находят нужным посягать на веру народную. Но если б буржуазный инстинкт и вытекающие из него практические соображения не омрачили их логики, они давно бы поняли и признали бы честно и громко, что одного допущения наукою возможности существования бога действительного, хотя и недоступного для самой науки, достаточно, чтобы, с одной стороны, утвердить в сердцах непросвещенных людей царство этой идеи, а следовательно, и рабство людей, и чтобы, с другой стороны, уничтожить самую возможность науки. Потому что, куда вмешивается сверхъестественная и всемогущая сила, там не может быть ни порядка, ни смысла, ни логики, не может быть и свободы. Всемогущество же, ни во что не вмешивающееся, ничего не прерывающее и ничему не мешающее, - равно нулю. Должно признать, что французские позитивисты если и немногим искреннее, то, по крайней мере, гораздо последовательнее английских. Умнейшие между ними - атеисты и материалисты. Но весьма немногие между ними согласятся признаться в этом публично. Они философы, а не бойцы и официальным гонениям слишком себя подвергать не намерены. А ныне, как всем известно, преобладает на правительственных вершинах во Франции самое трогательное католическое настроение: сенат, камера народных представителей, вся бюрократия, магистратура и войско, сама академия наук проникнуты христианством. В такой среде выступать с атеизмом и материализмом неловко. К тому же французские позитивисты отнюдь не ощущают потребности посвящать темные массы в свое неверие. Они аристократы интеллигенции, попы науки. "Напрасно, - говорят они, - правительства стали бы нас преследовать. Мы им не мешаем, и хотя правда не отталкивает от себя ни одного из тех немногих избранных, которые к нам приходят, требуя от нас посвящения в тайны научного метода, мы не зовем к себе никого; и не только мы не делаем пропаганды против общественной метафизики и против народной религии, но находим, напротив, что как та, так и другая необходимы для тех классов, в среде которых они продолжают царствовать ныне, - необходимы для всех тех, которые или вследствие умственной неспособности, или вследствие отсутствия средств и времени для учения не могут подняться на высоту чистой науки". Позитивисты, с консервативной точки зрения, без сомнения, правы: религия для народной черни необходима. Так как до сих пор всякое управление народом имело постоянною и непременною целью порабощение народной производительной силы в пользу привилегированного и более или менее праздного меньшинства - в этом ведь именно и состоит вся суть государства, - то всем правительствам необходимо иметь в руках средство для убеждения непросвещенной толпы в необходимости такой жертвы. Средство это может быть только двоякое: или религиозное убеждение, или насилие - или страх божий, или палочный страх. Но только одним насилием не удержать в повиновении даже самого смирного, самого вялого народа. Всякое существо, живущее в мире, какова бы ни была его относительная слабость, способно к самому энергическому отпору, когда у него отнимают условия, необходимые для его жизни; а материальная сила народа всегда значительнее силы притесняющего и эксплуатирующего его меньшинства. Поэтому для одержания полной и продолжительной победы над народом необходимо ослабить его натуральную энергию, ослабить и развратить в нем силу отпора. - Это дело религии. С другой стороны, недостаточно также и одного действия религии для порабощения народов. Логика интересов, нужд и потребностей жизни сама по себе так ясна, так сильна, что если бы ей дали только волю и не воздерживали бы ее постоянным насилием от фактической постановки вопросов, она была бы способна разбить все кумиры в народном воображении и сердце; что имело бы опять непременным последствием уничтожение всех привилегий ныне повсюду царящего меньшинства. Итак, для сохранения порядка необходимо, чтобы обе власти: церковная и государственная, оба страха: земной и небесный - дополняли друг друга. Вот почему во всех государствах, с тех пор как существует история, палочное управление и религиозное управление были родными и неразлучными братьями. Сторонники революции - мы враги не только всех религиозных попов, но также и попов науки, - враги всех, утверждающих, что религия нужна для народа, - отвратительная и подлая фраза, которая в сущности имеет вот какое значение: "Народное невежество необходимо нам, эксплуататорам и притеснителям народа". Мы хотим разрушения всякой народной религии и ее заменения народным знанием. Да, мы хотим для народа разумного, строго научного знания. Мы хотим его, потому что хотим окончательного освобождения народа из-под всякой государственной опеки; но не для того, чтобы подвергнуть его новой опеке революционных доктринеров. Настоящая революция именно состоит в совершенном уничтожении всякой опеки, в коренном упразднении всякого государствования. Мы хотим совершеннолетия народного, а для совершеннолетия действительного нужна наука. Значит, ответят нам, вы признаете, по крайней мере, законность и необходимость хоть временной опеки над народом, а именно до тех пор, пока он не просветится наукою? Нет, не значит. Мы не только не признаем этой необходимости, но, напротив, уверены, что как бы ни была низка степень просвещения народного и как бы ни были просвещенны и искренне честны народолюбивые люди, берущиеся за честолюбивое дело опекания народа, эта опека развратила бы их самих непременно и стала бы для народа непременным источником рабства, обеднения, умственного и нравственного застоя. Такова уж логика всякой власти, что она в одно и то же время неотразимым образом портит того, кто ее держит в руках, и губит того, кто ей подчинен. Итак, мы ни в каком случае не признаем ни права, ни пользы опеки над народом, в какой бы степени развития этот народ ни стоял. Все, что мы можем признать, это естественность самого факта народного подчинения, народного терпения и повиновения там, где еще народ одержим суеверием, опьянен религиозными верованиями и надеждами, там, где трезвый голос науки не объяснил еще смысла вещей и где продолжительное отсутствие свободы имело результатом неразвитость характеров и несознание своей собственной силы. Но люди, пользующиеся таким образом народным невежеством, от этого не становятся красивее. Наша задача состоит поэтому прежде всего в уничтожении народного невежества. Но оно может быть побеждено окончательно только наукою. Доступна ли наука для народа? А почему ж нет? Ведь она нам доступна, а в народных рядах есть много, много людей, которые будут, пожалуй, и поумнее нас с вами, любезный читатель. К тому ж вам известно, что именно наш народ природой не обижен, ум его свеж, могуч, а главное, свободен. Все предрассудки его на поверхности, ни один не успел залечь в нем тяжелым, неповоротливым камнем. Но у него нет досуга, нет средств на учение. К тому ж правительство, теперь еще всемогущее, употребит, без сомнения, все громадные средства свои, чтоб помешать настоящему народному просвещению. Да, в этом весь вопрос, весь социальный вопрос. В нем лежит необходимость самой революции. И посмотрите, как странно поставлен этот вопрос! Кажется, безвыходный круг: чтобы освободить народ, надо его научить; а для того, чтобы его научить, надо дать ему средства, охоту и время на учение, т. е. надо освободить его из-под того политического и социального гнета, которым он задавлен теперь. Что же делать, с чего начать, с какой точки должны мы приняться за дело? Многие говорят: надо устроить по целой России народные школы. Так говорят, особливо теперь, все усталые и от усталости или от испуга ослабевшие люди. Да, народные школы, без сомнения, - прекрасное дело. Только кто даст народу время, охоту, возможность их посещать или посылать в них своих детей? Ведь он задавлен работою, которая еле-еле спасает его от голода. И кто будет устраивать школы? правительство? дворянство? богатые люди? попы? т. е. те самые, против которых именно надо устраивать народные школы? Ведь это нелепость. И, странное дело, нелепость эта у нас в России в известной мере чуть было не осуществилась. В среде дворянского сословия, бывшего, без сомнения, от самого основания Московского Царства по сегодняшний день заодно с государством, злейшим врагом, грабителем и мучителем народа, - нашлись люди, искренно преданные делу народного просвещения и народного освобождения. Все Декабристы и Петрашевцы принадлежали к нему; к нему же принадлежит и немалая часть политических преступников, сосланных ныне благополучно царствующим и благодушащим императором в Сибирь на заточение и в каторгу. Так называемые Нигилисты, отчасти и огромное большинство Нигилисток, вышли из того же сословия; так же как и некоторые отдельные личности, ратующие в настоящее время за народ, - разумеется, против огромного дворянского большинства в судах и земских собраниях. Дворяне, представители целой губернии, в 1862 году требовали уничтожения сословий и созвания всенародного земского собора. Наконец, оказались дворяне, хотевшие записаться в крестьяне. Правительство, лучше их понимавшее дворянское достоинство, дворянский долг и дворянские интересы, разумеется, ни на то ни на другое не согласилось. Это странное явление объясняется, впрочем, весьма естественно. Дворянство, как известно, было у нас первым и в продолжение многих десятилетий единственным сословием, до которого коснулся свет западного просвещения; а просвещение одарено такою плодотворною силою, что, несмотря на все гнусные политические и экономические условия (обрекающие до сих пор наше дворянство на холопство и зверство), оно успело образовать даже в дворянской среде, и особенно в дворянской молодежи, людей, ненавидящих рабство, любящих справедливость и требующих более человеческих отношений к народу, на поте и крови которого было основано даже самое их образование. Весьма редкие из них, разумеется, понимали, что первым условием действительного осуществления того, что они признают справедливым, и желаемого ими освобождения народного должно было быть совершенное уничтожение тех экономических условий, в силу которых они - привилегированное сословие - получили возможность образоваться, а народ, обработывающий на них свою, ими отнятую у него землю, был обречен на невежество. Тем не менее стремления их, хотя бессильные и бесплодные, потому что не основаны на праве и на интересах народа, были искренни и благородны. Но цивилизация, основанная на привилегированной, наследственной собственности, т. е. на эксплуатировании народного труда в России, в Европе, везде, ныне, как и всегда, заключает в себе внутреннее противоречие, которое рано или поздно должно задавить под возрастающею силою эгоистических или сословных интересов первоначальное бескорыстно-юное стремление к правде, справедливости и общему благу. И действительно, логика сословных интересов стала в последнее время преобладать видимым образом в сознании и в самом политическом направлении наших сословий, не имеющих, впрочем, вне правительства ни смысла, ни силы. Та часть дворянства, которая вконец разорилась от новых реформ и которая сохранила возможность по старой привычке поддерживать свои поместья воровством казенно-служебным, начинает действительно понимать, что для соблюдения своих выгод и для спасения себя как сословия она должна дружно стать за правительство, за государство, за царя против народа. К тому же и самый революционный вопрос поставлен у нас теперь гораздо определеннее и яснее и выпутывается все более и более из того странного и, по нашему убеждению, чрезвычайно вредного смешения понятий и стремлений, которое позволяло еще недавно людям, чуждым всяких революционных инстинктов, принимать себя не на шутку за революционеров. Они обманывали и себя, и других и положительно портили дело. Но с тех пор как стало ясно, что ни в России, ни в целой Европе не может быть другой революции, кроме социальной, зная, что социальная революция на полдороге остановиться не может, большинство богатых людей, желающих сохранить и передать своим детям унаследованное илиблагоприобретенное ими богатство, поняли, что им в революционных рядах не место и что их собственные интересы требуют союза неразрывного с правительством, с государством. Вследствие чего число имущих дворян и недворян в наших рядах стало значительно уменьшаться, заменяясь людьми, более способными любить, понимать и представлять народное дело; таковы: дети в пух разоренных дворян, разночинцы, семинаристы, мещане и крестьянские дети. В них состоит теперь главным образом и почти исключительно наша народная, противогосударственная фаланга - посредница между революционною мыслью и народом. В начале нынешнего царствования этой розни еще не было или она мало чувствовалась. Образованная молодежь всех сословий как бы сливалась в партии движения; и когда вследствие благодетельного крымского погрома, вслед за постыдной для государствавойной, достойным образом увенчавшей царствование императора Николая, когда вся Россия встрепенулась и как бы воскресла, мысль об освобождении народа стала мыслью всеобщею; и так как никто не сомневался в том, что наука есть вернейшее средство для достижения этой цели, множество молодых людей разных сословий бросились учреждать народные школы, воскресные и не воскресные. В короткое время возникло в России значительное число таких школ и все пошли прекрасно: народ, возбужденный светлою надеждой, стал учиться умно и охотно. Каких-нибудь десять лет такого учения, и он ушел бы далеко... Но мудрое правительство вдруг все остановило. Да, правительство выказало в этом случае мудрость несомненную. Оно поняло, что просвещение народа будет гибельно для него, для государственной власти, для целой империи. Екатерина II, без сомнения, умнейшая из потомков Петра, писала одному из своих губернаторов, который, поверив ее обычным фразам о необходимости народного просвещения, поднес ей проект об установлении школ для народа: "Дурак! все эти фразы пригодны, чтобы морочить западных болтунов; ты же знать должен, что коль скоро народ наш станет грамотным, ни ты, ни я не останемся на своих местах". И действительно, народ, познавший при свете науки свою силу и свою настоящую пользу, не захочет платить ежегодно несколько сотен миллионов рублей и отдавать свою кровь на содержание империи, все существование и процветание которой со времени ее основания было и необходимым образом всегда будет основано на его разорении и рабстве. Народу нашему, по счастливому выражению, высказавшему в двух словах вековые требования его, нужны прежде всего Земля да Воля. Империя же наша в особенности и вообще всякое военно-бюрократическое государство устроены так, что если б они даже хотели, они ни того, ни другого решительно дать народу не могут. В тот день, когда народ наш это поймет, империи не будет, следовательно, все существование ее основано на народном невежестве. Как же надеяться после того, чтоб правительство когда-либо захотело серьезно распространить просвещение в народе? И не право ли оно, с своей точки зрения, когда противится всеми возможными мерами созданию рациональных школ для народа? Нет сомнения, что оно поступает бесчеловечно, жестоко со всеми искренними ревнителями народной науки. Но мы удивляться его жестокости, ни даже упрекать его в ней не станем. Оно делает свое дело. Дело же всякого государства - душить народ для сохранения себя; точно так же как дело людей революции - разрушить государство для избавления народа. "Кто устоит в неравном бое?" Сила настоящего, без сомнения, за государство. Но зато сила будущего и, надеемся, не слишком далекого будущего - за народ. Мы удивляемся, напротив, тем, которые решаются утверждать, что правительство могло не закрывать воскресных и других школ, основанных передовыми людьми для народа; могло терпеть образование и процветание рабочих артелей; могло выдержатьсвободную критику и даже извлечь для себя пользу из бесцензурного печатного слова; могло не звать к себе на помощь лучшего представителя государственной мысли и пользы нашего государственного патриота Михаила Николаевича Муравьева-вешателя; могло не засекать и не расстреливать крестьян, не сумевших раскусить с первого раза комедию мнимого освобождения; не купаться в польской крови* и не ссылать на каторгу, в заточение и не губить сотни наших молодых людей, отдавших себя делу народного просвещения и народного освобождения; что оно могло, одним словом, помирить интересы империи с интересами русских и не русских народонаселений, работающих на нее как рабы и заключенных в ней, как в остроге. Признаемся, что нам такая вера в способность правительства не делать зла и делать добро, творить чудеса не только по минусу, но также и по плюсу казалась всегда удивительною наивностью. Мы к этой наивности не причастны; ждем от правительства или далее, вернее, от государства, интересы которого оно представляет, всякого зла; и наперед обещаем, что как бы гнусно оно и впредь ни поступало, мы не только удивляться не станем, но будем видеть в его мерзейших поступках естественные и необходимые проявления его существа. Удивимся, напротив, и мало порадуемся, когда ему удастся сделать хоть малейшую вещь в действительную пользу народа; потому что эта капля случайно сделанного им добра возбуждением новой и непременно глупой веры в него могла бы произвесть много зла. Спешим закончить эту статью практическим заключением. Несомненно, говорим мы, что правительство воспротивится всеми силами устройству достаточных и разумных школ для народа. Должно ли это нас останавливать? Нисколько. Будем устроивать и помогать устройству школ, в крайнем случае даже правительственных, где и сколько будет возможно. Но не будем себя обманывать и скажем себе, что при бедности наших средств и при громадности правительственного противодействия мы путем школ никогда не добьемся до положительных результатов. Путь освобождения народа посредством науки и для нас загражден; нам остается поэтому только один путь, путь революции. Пусть освободится сперва наш народ, и, когда он будет свободен, он сам захочет и сумеет всему научиться. Наше же дело приготовить всенародное восстание путем пропаганды. О том, во имя чего и как должно вести пропаганду, поговорим в другой раз. Теперь же скажем еще несколько слов об отношении нашем к народной религии. Мы уважаем безусловно свободу каждого, лишь бы она не была свободою притеснения и гнусным произволом эксплуататора и притеснителя. Поэтому мы уважаем свободу всякой веры; уважаем не самую веру, если она глупа (глупости уважать невозможно), но только несомненное право каждого человека верить во всякую глупость, если он находит в ней утешение и удовлетворение. Это нам отнюдь мешать не должно говорить, писать, печатать, вести самую ярую пропаганду против всего, что нам кажется нелепостью, ложью, хотя бы миллионы людей верили в них. Это наша обязанность, наше право. Обязанность, потому что всякая ложь и всякая глупость непременно действуют пагубно на общество, принимающее их за добро и за истину. Право, потому что, вследствие зависимости всякого человека от общества, ущерб общества - наш ущерб; его пагуба - наша пагуба. Итак, наше право и наша обязанность вести неотступную пропаганду против народной религии не могут быть подвергнуты сомнению. Другой вопрос: как надо вести ее для того чтоб она действительно достигала своей цели? Наш совет всем нашим друзьям: поступайте осторожно с верой народа. Не потакайте ей, не притворяйтесь перед нею, но и не оскорбляйте ее. Иначе вы оттолкнете народ от себя, прежде чем он успеет увериться в нашей честной преданности его делу, и сами поможете правительству, которое и без того употребляет все усилия, чтоб отделить вас от него пропастью. Боритесь против народного суеверия во всех тех случаях, когда будет возможно вести эту борьбу без опасности потерять доверие народа. Но там, где противурелигиозная пропаганда могла бы восстановить его против вас, вы должны решительно от нее воздержаться. Эта осторожность необходима для самого успеха противурелигиозной пропаганды в народе. Убедившись раз, что нам нет возможности идти путем просвещения к свободе и что мы должны достигать народной науки путем революции, мы должны устремить главным образом всю свою пропаганду против царя, должны прежде всего уничтожить в сердце народа остатки той несчастной веры в царя, которая в продолжение столь многих веков обрекала его на гибельное рабство, должны окончательно его убедить, что помещичество и чиновничество, два главные предмета его исторической ненависти, собственной силы никогда не имели, но держались всегда и продолжают держаться только волею и силой царя. Мы, наконец, должны пробудить в народе сознание его собственной, со времени Пугачева опять заснувшей, силы; должны уму указать, как соединением всех местных доселе разрозненных усилий своих в одно дружное всенародное дело он должен восторжествовать над всеми притеснителями и врагами. Исполним эту задачу, будем только честными и неусыпными приуготовителями и повивателями революции. Все остальное сделает сама революция. А до тех пор, да служит нам ободрением тот несомненный и, впрочем, нами выше упомянутый факт, что религия нашего народа, хотя и облекается большей частью в грубые формы и содержит, как все христианство, догматы, поражающие не только своей нелепостью, но и безнравственностью, - что эта религия в нашем народе болезнь только накожная, отнюдь не проникшая в глубь его жизни. Народная религиозная вера коренится не в одном только невежестве, но главным образом в неполноте и в искусственной тесноте народной жизни, заедаемой собственниками и подавляемой государством; она есть как бы протест живого и жизни жаждущего сердца народа против гнусной действительности. Напрасно бы было ждать освобождения народа от религиозного сумасшествия или пьянства, пока само положение его коренным образом не изменится. Вы никогда не достигнете отрезвления его одним только путем умственной пропаганды. Окончательно освободит его от всякой религии только СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ. Принципы и организация интернационального революционного общества 1. Отрицание наличности действительного, внемирового личного бога, а посему и всякого откровения и вся­кого божественного вмешательства в дела мира и чело­вечества. Уничтожение служения божеству и его культа. 2. Заменяя культ божества уваженьем и любовью к че­ловечеству, мы провозглашаем: человеческий разум единственным критерием истины, человеческую совесть основой справедливости, индивидуальную и коллективную свободу единствен­ной создательницей порядка в человечестве. 3. Свобода есть абсолютное право всех взрослых муж­чин и женщин не искать чьего-либо разрешения на свои деяния, кроме решения своей собственной совести и своего собственного разума, определяться в своих дей­ствиях только своей собственной волей и, следователь­но, быть ответственными лишь ближайшим образом пе­ред ними, затем перед обществом, к которому они при­надлежат, но лишь постольку, поскольку они дают свое свободное согласие принадлежать к таковому. 4. Неправда, что свобода одного гражданина огра­ничивается свободой всех остальных. Человек действи­тельно свободен лишь в той мере, в какой его свободно признанная свободной совестью всех остальных и как в зеркале в нем отражающаяся и излучающаяся из него свобода находит в свободе других подтверждение и рас­ширение в бесконечность. Человек действительно сво­боден только среди равным образом свободных людей, и так как он свободен лишь в своем качестве человека, то рабство хотя бы одного-единственного человека на земле является как нарушение самого принципа чело­вечности, отрицанием свободы всех. 5. Свобода каждого может, таким образом, найти осу­ществление только при равенстве всех. Осуществление свободы в правовом и фактическом равенстве является справедливость. 6. Существует только один-единственный догмат, один-единственный закон, одна-единственная мораль­ная основа для людей — свобода. Уважать свободу ближ­него есть обязанность; любить его, служить ему есть доб­родетель. 7. Безусловное исключение всякого принципа автори­тета и государственной необходимости. Человеческое общество, которое при своем зарожде­нии было естественным фактом, предшествовавшим сво­боде и пробуждению человеческой мысли, и позднее ста­ло религиозным фактом, организованным по принципу божественного и человеческого авторитета, должно се­годня получить новый образ на основе свободы, которая отныне должна стать единственным образующим прин­ципом его политической и экономической организа­ции. Порядок в обществе должен быть равнодействующей всех местных, коллективных и индивидуальных свобод, до­стигших возможно высшей степени развития. 8. Следовательно, политическая и экономическая организация социальной жизни не должна более, как это имело место до сих пор, исходить сверху вниз и от центра к периферии, по принципу единства и вынужден­ной централизации, но снизу вверх и от периферии к цент­ру, по принципу свободной ассоциации и федерации. 9. Политическая организация. Невозможно устано­вить конкретное, всеобщее и обязательное правило для внутреннего развития и политической организации на­ций, ибо существование каждой отдельной нации под­чинено множеству различных исторических, географи­ческих и экономических условий, которые не позволя­ют установить образец организации, равно подходящий и приемлемый для всех. Такое, безусловно лишенное всякой практической полезности предприятие было бы, впро­чем, вторжением в богатство и непосредственность жиз­ни, которая любит бесконечное разнообразие, и, что имеет еще большее значение, стало бы в противоречие с самим принципом свободы. Но все же имеются сущест­венные, абсолютные условия, вне которых практическое осуществление и организация свободы будут всегда не­возможны. Эти условия следующие: a) Радикальная отмена всякой официальной религии и всякой привилегированной или даже только охраняемой, оплачиваемой и поддерживаемой государством церкви. Без­условная свобода совести и пропаганды для каждого с неограниченной возможностью для каждого воздвигать своим богам, каковы бы они ни были, сколько ему угод­но храмов и оплачивать и содержать священников сво­ей религии. b) Церкви, рассматриваемые как религиозные кор­порации, не будут пользоваться ни одним из прав, предоставляемых продуктивным ассоциациям, они не могут ни наследовать, ни иметь какое-либо принадле­жащее общине имущество, за исключением их домов или молитвенных учреждений, они не могут ни в каком случае заниматься воспитанием детей, ибо их единст­венная жизненная цель есть систематическое отрица­ние морали и свободы и доходное волшебство. c) Отмена монархии. Республика. d) Отмена классов, рангов, привилегий и всякого рода различий. Безусловное уравнение в политических правах мужчин и женщин. Всеобщее право голоса. e) Отмена, уничтожение и моральное, политичес­кое, судебное, бюрократическое и финансовое банкрот­ство опекающего главенствующего, централистического государства, являющегося двойником и другим «я» цер­кви и тем самым постоянным источником обеднения, отупения и порабощения народов. Как естественное след­ствие, упразднение всех государственных университетов, причем забота об общественном образовании должна быть возложена исключительно на общины и свободные ассоциации; отмена государственного суда, причем все судьи должны избираться народом; отмена, имеющая силу в настоящее время в Европе гражданских и уголовных ко­дексов, ибо все они вдохновляются одинаково культом бо­га, государства, религиозно или политически освященного семейства и собственности и противоречат общечелове­ческому праву, а кодекс свободы может быть создан только самой свободой. Упразднение банков и всех остальных кре­дитных учреждений государства. Упразднение всякого цент­рального управления, бюрократии, постоянного войска и государственной полиции. f) Непосредственное и прямое избрание народом всех общественных, судебных и гражданских служащих, а также всех национальных, провинциальных и комму­нальных представителей или советников, то есть избра­ние их путем предоставления права голоса всем взрос­лым мужчинам и женщинам. g) Внутренняя реорганизация каждой страны с безус­ловной свободой индивидов, производительных ассоциаций и общин, как исходной точкой и основой. h) Индивидуальные права. 1) Право каждого отдельного мужского или женского существа пользоваться со дня своего рождения до своего совершеннолетия полным содержанием, охраной, защитой, воспитанием и обучением за счет общества во всех общественных школах, низших, средних и высших, профессиональных, обучающих искусству и наукам. 2) Равное право каждого на совет и в пределах возможности на помощь со стороны общества в начале своего жизненного пути, каковой каждый достигший совершеннолетия будет избирать свободно; затем общество, объявившее его абсолютно свободным, уже не будет иметь какого-либо дальнейшего авторитетного наблюдения за ним и сложит с себя всякую дальнейшую ответственность за него, причем на обществе остается лишь обязанность по отношению к нему уважать его свободу и в случае нужды защищать таковую. 3) Свобода каждого совершеннолетнего индивида, мужчины или женщины, должна быть полной и безусловной; свобода передвижения, свобода громко высказывать всякое свое мнение, быть ленивым или прилежным, неморальным или моральным — одним словом, по своему усмотрению распоряжаться своей личностью и своим имуществом, не отдавая в этом никому отчета; свобода честно жить собственным трудом или позорной эксплуатацией благотворительности или личного доверия, раз последние добровольны и оказываются взрослым лицом. 4) Неограниченная свобода всякого рода пропаганды путем речей, печати, в общественных и частных собраниях, без всякой другой узды, налагаемой на эту свободу, кроме благотворной естественной мощи общественного мнения. Безусловная свобода союзов и соглашений, не исключая тех, которые по своей цели будут неморальны или казаться таковыми, и даже тех, целью которых было бы извращение и разрушение индивидуальной и общественной свободы. 5) Свобода может и должна обороняться только свободой и опасным противоречием, и бессмыслицей является посягать на нее, под вводящим в заблуждение своей кажущейся истинностью предлогом защиты ее, ибо мораль не имеет другого источника, другого побуждения, другой причины и другой цели, кроме свободы, а так как она сама не что иное, как свобода, то все налагаемые на свободу в защиту морали ограничения обращаются во вред морали. Психология, статистика и вся история доказывают нам, что индивидуальная и социальная имморальность всегда была следствием дурного общественного и домашнего воспитания и отсутствия или извращения общественного мнения, которое существует, развивается и морализуется только благодаря свободе, и прежде всего была следствием ошибочной организации общества. Опыт учит нас, говорит знаменитый французский статистик Кеттле, что общество всегда подготовляет преступления, и преступники только необходимые орудия для выполнения их. Поэтому бесполезно противопоставлять социальной имморальности строгость вторгающегося в индивидуальную свободу законодательства. Опыт учит нас, напротив, что авторитарная репрессивная система не только не кладет предела преступности, но все глубже и шире развивает ее в странах, зараженных ею, и что общественная и частная мораль всегда падала или повышалась в меру ограничения или расширения личной свободы и что, следовательно, чтобы сделать современное общество моральным, мы должны начать прежде всего с радикального разрушения всей этой, основанной на неравенстве, привилегиях, божественном авторитете и презрении к человечеству, политической и общественной организации, и когда мы перестроим ее заново на основах полнейшего равенства, справедливости, труда и воспитания, опирающегося на разум и вдохновляемого лишь уважением к человеку, мы должны поставить ее под охрану общественного мнения и вложить в нее душу безусловнейшей свободы. 6) Однако общество не должно оставаться совершенно безоружным перед лицом паразитирующих, злостных и вредных субъектов. Так как работа должна стать основой всех политических прав, то общество, нация, провинция или община могут каждая, в пределах своей компетенции, отнять эти права у тех взрослых лиц, которые, не будучи ни инвалидами, ни больными, ни старыми, живут за счет общественной или частной благотворительности, с обязательством восстановить их в их правах, как только они опять начнут жить собственным трудом. 7) Так как свобода каждого человеческого существа неотчуждаема, то общество никогда не потерпит, чтобы кто-нибудь юридически продал свою свободу или как-либо иначе распорядился ею по контракту в пользу какого-либо другого лица иначе, как на основах полнейшего равенства и взаимности. Однако оно будет не в состоянии помешать тому, чтобы мужчина или женщина, совершенно лишенные чувства личного достоинства, стали к другому лицу и без контракта в отношения, носящие характер добровольного рабства, но оно будет рассматривать таких лиц как живущих за счет частной благотворительности и, следовательно, лишит их пользования политическими правами на все время такого рабства. 8) Все лица, утратившие политические права, теряют равным образом право воспитывать своих детей и иметь их при себе. 9) В случае нарушения свободно принятых на себя обязательств или в случае открытого и доказанного посягательства на собственность, личность и в особенности на свободу гражданина своей страны или иностранца общество налагает на местного или чуждого гражданина, совершившего проступок, наказание, положенное по местным законам. 10) Безусловная отмена всех позорящих и жестоких наказаний, телесного наказания и смертной казни, поскольку закон одобряет и приводит в исполнение таковые. Отмена всех наказаний, имеющих неопределенную или слишком долгую длительность, не оставляющих никакой надежды, никакой возможности реабилитации, ибо преступление должно рассматриваться как болезнь и наказание скорее как лечение, чем как возмездие со стороны общества. 11) Каждый, осужденный по законам какого-либо общественного союза, нации, провинции или общины, получит право не подчиниться наложенному на него наказанию, если он заявит, что не желает больше принадлежать к этому обществу. В таком случае последнее будет иметь право, с своей стороны, изгнать его из своей среды и объявить его стоящим вне его гарантии и его защиты. 12) Строптивый, который при этих условиях вновь подпадает под действие естественного закона, око за око, зуб за зуб, может быть ограблен, оскорблен, даже убит, по крайней мере на занимаемой этим обществом территории, причем обществу не будет до этого никакого дела. Каждый может от него отделаться, как от вредного животного, но ни в коем случае он не смеет поработить его, использовать его как раба. i) Права ассоциаций. Кооперативные рабочие ассо­циации представляют новое явление в истории; мы при­сутствуем ныне при их рождении и можем в настоящую минуту только предчувствовать то огромное развитие, которое им, без всякого сомнения, предстоит, и те но­вые политические и общественные отношения, которые из них возникнут, но ближе определить их мы не можем. Возможно и даже весьма вероятно, что в один прекрасный день они, перешагнув за границы общин, про­винций и даже современных государств, даруют всему человеческому обществу новый строй, причем послед­нее будет уже делиться не на нации, а на различные про­мышленные группы, организованные согласно потреб­ностям производства, а не политики. Это дело будущего. Что нас касается, то теперь мы можем выставить только следующий безусловный принцип: все ассоциации, ка­кая бы ни была их цель, равно как и все индивиды, должны пользоваться безусловной свободой. Ни общество, ни ка­кая-либо часть его: община, провинция или нация — не имеют права мешать свободным лицам свободно обра­зовывать ассоциации для какой-либо цели — религиоз­ной, политической, научной, промышленной, художе­ственной или даже в целях взаимного развращения и эксплуатации людей беспечных и глупых, при условии, что последние уже достигли совершеннолетия. Борьба с шарлатанами и губительными ассоциациями есть дело исключительно общественного мнения. Но общество имеет обязанность и право отказать в общественной га­рантии, юридическом признании и политических и гражданских правах каждой ассоциации, как коллекти­ву, которая по своим целям, своим программам и своим уставам будет противоречить началам, положенным в основу его строя, и все члены которой не находятся на положении полнейшего равенства и взаимности, при­чем оно не имеет, однако, права лишить самих членов сказанной выше гарантии и прав только на основании их участия в неузаконенных через такую общественную гарантию ассоциациях. Разница между узаконенными и неузаконенными ассоциациями будет, таким образом, заключаться в следующем: ассоциации, признанные кол­лективными юридическими лицами, будут по этому са­мому иметь право приносить общественным судам жа­лобы на все другие узаконенные ассоциации в случае нарушения каких-либо принятых по отношению к ним обязательств. Непризнанные юридически ассоциации не будут иметь этого права как коллективы, но они не могут в этом случае и нести какой-либо юридической ответственности, ибо все их обязательства должны быть признаны не имеющими силы в глазах общества, не сан­кционировавшего их коллективное бытие, причем, од­нако, ни один из их членов не освобождается тем от взя­тых им на себя индивидуальных обязательств. j) Деление страны на области, провинции, уезды и общины или на департаменты и коммуны, как во Фран­ции, будет, естественно, зависеть от положения, исто­рических привычек, потребностей данного времени и особых обстоятельств, в которых находится та или другая страна. Здесь необходимы только два общих и обяза­тельных основных положения для всякой страны, кото­рая хочет серьезно организовать свою свободу. Во-первых, каждая организация должна идти снизу вверх от общины к центральному единству, страны к государству, путем фе­дерации. Во-вторых, между общинами и государством дол­жен стоять по меньшей мере хоть один автономный по­средник: департамент, область или провинция. В против­ном случае община, в тесном смысле этого слова, будет всегда слишком слаба, чтобы сопротивляться равномерно и деспотически централизующему давлению государст­ва, чем каждая страна по необходимости приводится к деспотическому режиму французской монархии, как мы это дважды видели на примере Франции, ибо деспо­тизм всегда имел свои корни скорее в централизующей организации государства, чем в постоянном естествен­ном предрасположении королей к деспотии. k) Основой политической организации страны долж­на быть безусловно автономная община, всегда представ­ляемая большинством голосов всех совершеннолетних жи­телей, мужчин и женщин на равных правах. Никакая власть не имеет права вмешиваться в ее внутреннюю жизнь, ее действия и ее управление. Она назначает и сменяет пу­тем голосования всех служащих, правителей и судей и распоряжается без всякого контроля своим имуществом и финансами. Каждая община будет иметь безусловное право создать, независимо от какого-либо высшего ут­верждения, свое собственное законодательство и свой собственный внутренний строй. Но чтобы войти в про­винциальную федерацию и стать интегральной частью провинции, она должна безусловно согласовать свой собственный строй с главнейшими основаниями строя провинции и получить на него санкцию парламента этой провинции. Она должна также подчиняться пригово­рам провинциального суда и предписываемым провин­циальным правительством мероприятиям по отноше­нию к ней, раз таковые санкционированы голосовани­ем провинциального парламента. В противном случае она была бы исключена из гарантии, солидарности и об­щения и стала бы вне закона провинции. l) Провинция не имеет права быть ничем, кроме сво­бодной федерации автономных общин. Провинциальный парламент, состоящий или из одной-единственной пала­ты, представителей всех общин, или из двух палат, пред­ставителей общин и представителей всего населения про­винции, независимо от общин, — этот провинциальный парламент, который не будет вмешиваться во внутрен­нее управление общинами, установит основные положе­ния провинциальной конституции, которые должны быть обязательными для всех общин, желающих принять учас­тие в провинциальном парламенте. Эти основные поло­жения, составляющие предмет настоящего катехизиса, перечислены в статье II. На этих положенных в основа­ние началах парламент выработает провинциальное за­конодательство, объемлющее обязанности и права лиц, ассоциаций и общин, а также наказания за нарушение таковых, причем общинное законодательство сохраня­ет право отклоняться во второстепенных пунктах от про­винциального законодательства, но не от его основ; при этом необходимы стремление к действительному, жи­вому единству, а не к однообразию, и вера в то, что еще более тесное единство принесут с собой опыт, время, развитие совместной жизни, собственное разумение и потребности общин, одним словом — свобода, но ни в каком случае не принуждение или насилие со стороны провинциальной власти, ибо даже истина и справедли­вость становятся, если они насильственно навязаны, не­правдой и ложью. Провинциальный парламент устано­вит конституцию федерации общин, их права и обязан­ности как таковые и по отношению к парламенту, суду и правительству провинции. Он голосует законы, рас­поряжения и мероприятия, вытекающие из потребнос­тей всей провинции или связанные с решениями наци­онального парламента, не теряя никогда из виду авто­номии провинций и автономии общин. Не вмешиваясь во внутреннее управление общин, он устанавливает до­лю их участия в национальных и провинциальных сбо­рах. Община сама распределяет эту повинность между всеми работоспособными и взрослыми жителями. Пар­ламент контролирует, наконец, действия, одобряет или отвергает предложения провинциального правительства, которое, естественно, всегда является выборным. Про­винциальный суд, также выборный, выносит безапелля­ционное решение по всем делам между лицами и об­щинами, ассоциациями и общинами и является первой инстанцией по всем делам между общинами и прави­тельством или провинциальным парламентом. m) Нация не может быть ничем иным, как федера­цией автономных провинций. Национальный парламент, состоящий или из одной палаты, представителей всех провинций, или из двух палат, представителей провин­ций и представителей всего национального населения безотносительно к провинциям, этот национальный пар­ламент, который не будет вмешиваться в управление и во внутреннюю политическую жизнь провинций, уста­новит основные принципы национальной конституции, ко­торые должны быть обязательными для всех провинций, желающих принять участие в национальном соглаше­нии. Эти основные положения перечислены в статье II. На основании их национальный парламент выработает национальную конституцию, от которой провинциаль­ные конституции могут отклоняться во второстепенных пунктах, но отнюдь не в основных положениях. Он вы­работает конституцию федерации провинций, будет голо­совать все законы, распоряжения и мероприятия, выте­кающие из потребностей всей нации, определять все сборы и распределять их по провинциям, которым оста­нется задача распределить таковые по общинам. Он бу­дет, наконец, контролировать все действия националь­ной исполнительной власти, всегда избираемой на время, и принимать или отвергать ее предложения. Он за­ключает союзы между нациями, решает вопросы мира и войны и один имеет право, всегда на определенный срок, распорядиться набором национальной армии. Прави­тельство будет только исполнительным органом его во­ли. Национальный суд выносит безапелляционные реше­ния по всем делам между лицами, ассоциациями и об­щинами и провинцией, а также по всем спорам между провинциями. В случаях возникновения споров между провинциями и государством, подлежащих разреше­нию того же суда, провинции могут принести апелляци­онную жалобу в интернациональный суд, если таковой будет учрежден. n) Интернациональная федерация будет обнимать все нации, которые объединились на ранее изложенных и имеющих быть изложенными ниже основаниях. Весьма вероятно и крайне желательно, когда снова настанет час великой революции, чтобы все народы, ставшие под стяг народного освобождения, протянули друг другу ру­ку для заключения прочного и тесного союза против ко­алиции стран, которые станут под начало реакции. Этот союз образует сначала ограниченную федерацию, явля­ясь как бы зарождением всеобщей федерации народов, которая в будущем должна охватить весь земной шар. Интернациональная федерация революционных наро­дов с парламентом, судом и правящим комитетом, ко­торые все интернациональны, естественно будет осно­вана на принципах самой революции. В применении к международной политике эти принципы следующие: 1) Каждая страна, каждый народ, большой он или ма­ленький, слабый или сильный, каждая область, провин­ция или община обладают абсолютным правом распо­лагать своей собственной судьбой, определять свое су­ществование, сами избирать себе союзы, которые они желают заключить, соединяться и расходиться по соб­ственному желанию и согласно своим потребностям, не считаясь с так называемыми историческими правами и политическими, коммерческими или стратегическими потребностями государств. Чтобы объединение частей в одно целое было подлинным, плодотворным и могучим, оно должно быть безусловно свободным. Оно долж­но являться исключительно результатом местной, внут­ренней потребности и взаимного притяжения частей; единственными же судьями этих потребностей и этого взаимного притяжения могут быть лишь сами части. 2) Полная отмена так называемого исторического права и ужасного права завоевания, ибо таковые противоре­чат принципу свободы. 3) Абсолютное отрицание поли­тики расширения, славы и могущества государства, — политики, которая обращает каждую страну в крепость, исключающую из своей среды все остальное человече­ство и тем вынужденную смотреть на себя до известной степени как на все человечество, становиться самодов­леющей, самоорганизоваться внутри себя, как отдель­ный мир, независимый от человеческой солидарности в целом, и искать свое благоденствие и славу в том зле, какое она наносит другим народам. Страна-завоеватель­ница по необходимости представляет внутри страну по­рабощенную. 4) Слава и величие народа заключаются единственно в развитии его человечности; мерилом его мощи, единства и удельного веса его внутренней жизне­способности может служить единственно степень его свободы. Если за основу взять свободу, то необходимо придешь к единству; от единства же трудно и, пожалуй, невозможно прийти к свободе. Когда же в этом случае к ней приходят, то происходит это лишь путем разруше­ния образовавшегося внутри свободы единства. 5) Бла­госостояние и свобода как народов, так и отдельной лич­ности абсолютно солидарны, отсюда — абсолютная сво­бода торговли, деловых сношений и передвижения между объединенными в федерацию странами. Упразднение границ, отмена паспортов и таможен. Каждый гражда­нин входящей в федерацию страны должен пользовать­ся всеми гражданскими правами во всех других странах той же федерации и иметь возможность легко приобрести в них все политические права и права гражданства. 6) Так как свобода всех, как отдельных личностей, так и коллективов, солидарна, то ни один народ, провинция, община и ассоциация не могут быть подвергнуты при­теснению без того, чтобы это не угрожало свободе всех остальных и чтобы они не почувствовали этой угрозы. Каждый за всех и все за каждого — вот священный прин­цип интернациональной федерации. 7) Ни одна страна, входящая в федерацию, не должна иметь постоянной армии, и в ней не должно быть такой организации, бла­годаря которой солдат отделялся бы от гражданина. По­стоянные армии и солдатчина — источники разорения, разврата, отупения и тирании внутри страны, и к тому же они являются угрозой благосостоянию и независи­мости всех других стран. Каждый здоровый гражданин должен в случае нужды становиться солдатом для защи­ты своего очага или свободы. Национальная оборона должна быть организована в каждой стране по общинам и провинциям приблизительно так, как это сделано в Со­единенных Штатах Америки или в Швейцарии. 8) Ин­тернациональный парламент, состоящий из одной пала­ты представителей всех народов или из двух палат, из коих одна состоит из вышеуказанных представителей, а другая из непосредственных представителей всего насе­ления федерации без различия национальности, этот федеральный парламент составит интернациональный договор и установит федеральное законодательство, раз­вивать и дополнять которое в соответствии с требова­ниями времени он один уполномочен. Единственное назначение интернационального суда заключается в том, чтобы в качестве высшей инстанции разрешать споры между государствами и их провинциями. Возможные же разногласия между отдельными федеративными го­сударствами могут разрешаться лишь в первой и пос­ледней инстанции интернациональным парламентом, который тоже безапелляционно решает все вопросы об­щей политики, а также и вопросы войны против реак­ционной коалиции от имени революционной федерации. 9) Ни одно из федеративных государств не может вести войну против другого федеративного государства. Раз интернациональный парламент вынес свое решение, государство, против которого вынесено это решение, должно подчиниться. Если оно этого не сделает, то все остальные государства, входящие в федерацию, должны порвать с ним федеральные отношения, поставить его вне федерального закона, солидарности и федерального общения и, в случае нападения на них с его стороны, солидарно вооружиться против него. 10) Все государства, принадлежащие к революционной федерации, должны принимать деятельное участие во всякой войне, какую придется вести одному из них с не принадлежащим к федерации государством. Прежде чем объявить войну, каждое федеральное государство должно о том заявить парламенту и лишь тогда ее объявить, когда интернаци­ональный парламент найдет, что имеется достаточный повод к войне. В таком случае исполнительная феде­ральная директория берет в свои руки дело обиженного государства и требует именем всей революционной фе­дерации немедленного удовлетворения от нападающего чуждого государства. Если же парламент придет к заклю­чению, что в данном случае ни нападения, ни действи­тельной обиды не произошло, то он посоветует государ­ству, принесшему жалобу, не затевать войны и заявит ему, что если оно тем не менее вздумает воевать, то ему придется вести эту войну одному. 11) Надо надеяться, что со временем входящие в федерацию государства от­кажутся от разорительной роскоши отдельного предста­вительства и будут довольствоваться одним федераль­ным дипломатическим представительством. 12) Ограни­ченная интернациональная революционная федерация по отношению к народам, которые захотели бы впоследст­вии к ней примкнуть, должна оставаться открытою на основе идей и воинствующей, активной солидарности революции, как мы ее здесь изложили, никогда никому и ни при каких условиях не делая уступок в отношении этих принципов. Следовательно, в федерацию могут вой­ти лишь те народы, которые примут принципы, перечис­ленные в статье II. 10. Социальная организация. Без политического ра­венства не может быть действительной политической свободы, но политическое равенство будет лишь тогда воз­можным, когда установится равенство экономическое и социальное. а) Равенство не означает ни уравнения индивиду­альных различий, ни интеллектуального, морального и физического тождества индивидов. Это разнообразие способностей и сил, эти различия расы, национальнос­ти, пола, возраста среди людей вовсе не составляют со­циального зла, а, напротив, представляют богатство че­ловечества. Экономическое и социальное равенство в равной мере вовсе не обусловливает равенства личных состояний, поскольку они являются результатом спо­собности, производительной энергии и бережливости отдельных лиц. b) Равенство и справедливость требуют лишь одно­го, а именно: такого устройства общества, чтобы каж­дое человеческое существо при своем появлении на свет наш­ло в нем, поскольку это зависит не от природы, а от об­щества, одинаковые средства для развития в детстве и в юношеском возрасте до полной возмужалости, сначала в отношении своего воспитания и образования, а позднее для упражнения своих сил, которыми природа наделила каж­дого человека для работы. Это равенство в исходной точ­ке, которая требует справедливости для всякого, ока­жется невозможным до тех пор, пока существует право наследования. c) Справедливость и достоинство человека требуют, чтобы каждый был сыном лишь собственных своих дел. Мы с негодованием отвергаем догмат первородного греха, наследственного позора и ответственности. С той же по­следовательностью должны мы отвергнуть мифическую наследственность добродетели, ложную наследственность почестей и прав, а также и наследственность имущества. Наследник какого-нибудь имущества уже не является сыном своих дел и в отношении исходной точки оказы­вается в привилегированном положении. d) Отмена права наследования. До тех пор, пока бу­дет существовать это право, будут продолжать существо­вать, если не по праву, то по крайней мере на деле, на­следственные различия классов, положений, имущест­ва — словом, социальное неравенство и привилегии. А фактическое неравенство по закону, присущему чело­веческому обществу, всегда приводит к неравенству юри­дическому; социальное неравенство обязательно при­водит к неравенству политическому. А без политического равенства, как мы говорили, не может быть свобо­ды в общем, человеческом, истинно демократическом смысле этого слова: общество продолжало бы распадать­ся на две неравные части, из которых одна, неизмеримо большая, охватывающая всю массу народа, терпела бы притеснение и эксплуатацию другой. Следовательно, право наследования противостоит победе свободы; и если общество хочет сделаться свободным, оно должно его отменить. e) Оно должно его отменить, ибо это право, основанное на фикции, салю противоречит принципу свободы. Все лич­ные, политические и социальные права связаны с дей­ствительной, живой личностью. После смерти сущест­вует лишь фиктивная воля лица, уже не существующего и утесняющего во имя смерти живых. Если умерший до­рожит выполнением своей воли, то пусть же сам придет и выполнит ее, если может; но он не имеет права требо­вать, чтобы общество предоставило в распоряжение его ничтожества всю свою власть и свои права. f) Законная и серьезная задача права наследования всегда заключалась в том, чтобы обеспечить грядущим поколениям средства развиваться и становиться зрелы­ми людьми. А потому право наследовать будет иметь лишь фонд воспитания и общественного обучения, с обязатель­ством заботиться о равном уходе, воспитании и обуче­нии для всех детей от их рождения до совершеннолетия и полной их свободы. Таким путем все родители в рав­ной мере будут успокоены относительно судьбы своих детей, а так как равенство всех является одним из основ­ных условий нравственности каждого, а привилегии слу­жат источником безнравственности, то все родители, любовь которых к детям благоразумна и служит не тще­славию их, а сознанию человеческого достоинства, да­же если бы они могли оставить своим детям наследст­венную долю, которая поставила бы их в привилегиро­ванное положение, предпочтут для них режим полного равенства. g) По устранении неравенства, вытекающего из пра­ва наследования, все же сохранится, хотя и в значитель­но меньшей силе, неравенство, вытекающее из различия природных способностей, сил и производительной энергии отдельных личностей, — различие, которое хо­тя никогда окончательно не исчезнет, однако постепен­но будет ослабевать под влиянием основанного на ра­венстве воспитания и социальной организации и кото­рое, впрочем, с отменой права наследования никогда уже не будет ложиться бременем на грядущие поколения. h) Труд — основа достоинства человека и его права, ибо лишь свободным разумным трудом творит человек цивилизованный мир, сам, как творец, отвоевывая у внешнего мира и у собственной животной природы свое человеческое естество и свое право. Клеймо бесчестия, наложенное на идею труда в анти­чном мире и в феодальном обществе, еще и доныне не вполне смытое, несмотря на все фразы о достоинстве труда, которые ежедневно повторяются на все лады, име­ет два источника: прежде всего характерное убеждение древних, которое и в наши дни имеет тайных привер­женцев, будто для того, чтобы дать части человечества возможность гуманизироваться при посредстве науки, искусства, правотворчества и правоосуществления, не­обходимо, чтобы другая его часть, и естественно гораз­до более многочисленная, посвятила бы себя физичес­кому труду в качестве рабов. Этот основной принцип античной цивилизации был причиной ее крушения. Го­родская община, развращенная и дезорганизованная привилегированной праздностью граждан и, с другой стороны, подточенная незаметной и медленной, но упор­ной деятельностью этого обездоленного мира рабов, ко­торый, несмотря на свое рабство, спасительным дейст­вием труда, хотя и подневольного, был морализован и сохранен в его первобытной силе, — эта античная го­родская община пала под ударами варварских народов, к которым эти рабы большей частью и принадлежали по рождению. Христианство, эта религия рабов, разруши­ло позднее античное неравенство лишь для того, чтобы создать новое; привилегия божьей милости и богоизбран-ничества [в соединении с] неравенством, по необходи­мости возникшим из права завоевания, снова разделила на два лагеря человеческое общество: на смердов и дворянство, на подвластных и на господ; последние полу­чили в удел благородное военное ремесло и ремесло уп­равления, в то время как на долю крепостных остава­лась лишь работа, на которую смотрели не только как на унизительную, но и как на проклятую. Та же причи­на вызывала неизбежно то же следствие: мир дворянства, обессиленный и деморализованный привилегией празд­ности, пал в 1789 году под ударами крепостных возму­щенных рабочих, объединившихся и могучих. Тогда была провозглашена свобода труда, его правовая реаби­литация. Но лишь правовая, ибо фактически труд по-прежнему унижен и порабощен. Первый источник этого порабощения, содержавшийся в догмате политического неравенства людей, был засыпан великой революцией; поэтому современное презрение к труду приходится при­писать второму источнику, который заключается не в чем ином, как в разделении между умственным и физи­ческим трудом, постепенно развившимся и продолжаю­щим существовать и поныне; оно воспроизводит в новой форме античное неравенство и снова делит социальный мир на два лагеря: меньшинство, ныне привилегированное не по закону, а по капиталу, и большинство рабочих по принуждению, принуждаемых ныне уже не несправедли­вым преимуществом, предоставляемым законом, а го­лодом. Действительно, в наше время достоинство труда теоретически признается, и общественное мнение счи­тает, что позорно жить без труда. Но так как человечес­кий труд, рассматриваемый в целом, распадается на две части, из коих одна, как всецело умственная, признает­ся исключительно почетной, заключая в себе искусст­ва, мышление, концепцию, изображение, исчисление, управление и общее, а также частное руководство тру­дом, другая же лишь физическое выполнение, которое через экономический и социальный закон разделения труда ограничивается чисто механической деятельнос­тью без мысли и идеи, — при этих обстоятельствах при­вилегированные хозяева капитала, в том числе и люди, по своим личным способностям менее всего к этому при­званные, овладели первой категорией труда и предоста­вили вторую народу. Отсюда проистекают три великих зла: одно для привилегированных капиталов, второе для народных масс и третье, вытекающее из двух предыду­щих, для продукции, благосостояния, справедливости и умственного и морального развития всего общества. Зло, от которого страдают привилегированные классы, заклю­чается в следующем: взяв себе при распределении соци­альных функций наиболее удобную их часть, они начи­нают занимать в умственном и моральном мире все менее и менее значительное место. Бесспорно, что для разви­тия ума, науки и искусства известный досуг необходим; но такой досуг надо заслужить, он должен следовать за здоровым утомлением от дневного труда, как заслужен­ный отдых, который должен зависеть лишь от большей или меньшей степени энергии, способности и доброй воли отдельного лица и быть предоставлен обществом всем без исключения и в равной мере. Между тем вся­кое свободное время, предоставляемое по привилегии, нисколько не укрепляет ума, но расслабляет, деморали­зует и убивает его. Вся история учит нас, что, за ред­кими исключениями, привилегированные, благодаря богатству и званию, классы всегда были наименее про­дуктивными в умственном отношении, а величайшие открытия в области науки, искусства и промышленнос­ти были в большинстве случаев сделаны людьми, кото­рые в юном возрасте были вынуждены зарабатывать се­бе пропитание тяжелым трудом. Человеческая природа так устроена, что возможность дурного всегда порожда­ет это дурное и что нравственность отдельного человека в гораздо большей степени зависит от условий его жиз­ни и от его среды, чем от его собственной воли. В этом отношении, как, впрочем, и во всех остальных, закон социальной солидарности неумолим, так что, если же­лаешь поднять мораль людей, надо не столько заботить­ся об их совести, сколько о социальных условиях их су­ществования, и, как для отдельного человека, так и для общества, нет лучшего средства поднять нравственный уровень, как свобода при полнейшем равенстве. Поса­дите самого искреннего демократа на трон; если он не­медленно его не покинет, то непременно сделается отъ­явленным негодяем. Человек, рожденный аристократом, если он по счастливой случайности не возненавидит своего звания и не будет стыдиться своего дворянства, неизбежно будет тщеславным и ничтожным, вздыхаю­щим о прошлом, бесполезным для настоящего и ярост­ным противником будущего. Точно так же и буржуа, ба­ловень капитала и привилегированного досуга, будет проводить свободное время в праздности, разврате и ку­тежах или использует капитал и досуг как страшное ору­жие для еще большего порабощения класса трудящихся и вызовет в конце концов против себя революцию, бо­лее ужасную, чем революция 1793 года. Еще легче определить то зло, от которого страдает на­род; он работает на других, и работа его — без свободы, досуга и умственной деятельности — тем самым делает­ся недостойною и унижает, подавляет и убивает его. Он вынужден работать на других, ибо, рожденный в нищете, без воспитания и разумного обучения, морально пора­бощенный религиозными влияниями, он оказывается брошенным в жизнь, безоружным, лишенным автори­тета, без инициативы и собственной воли. Вынужденный голодом с самого раннего возраста зарабатывать себе жалкий кусок хлеба, он должен продавать свою физи­ческую силу, свой труд на самых суровых условиях и да­же не думает, да и не имеет к тому материальной воз­можности, потребовать иных условий. Под давлением нужды и отчаяния он иногда подымает восстание, но без единства и силы, сообщаемых мыслью, плохо руко­водимый большей частью предаваемый и продаваемый своими вождями, почти всегда в полном неведении, про­тив которого из своих страданий ему направиться, часто нанося свои удары в ложном неправлении, он, по край­ней мере до сих пор, терпел неудачу в своих возмущени­ях и, утомленный бесплодной борьбой, снова впадал в прежнее рабство. Это рабство будет длиться до тех пор, покуда капитал, стоя вне совокупной деятельности ра­бочих сил, будет их эксплуатировать и покуда образова­ние, которое в хорошо организованном обществе долж­но было бы быть равномерно распространено на всех, развивает интеллект только привилегированного класса и тем предает в его руки всю умственную область труда, оставляя народу лишь грубое применение его порабо­щенных физических сил, всегда обреченных выполнять идеи, которые принадлежат не ему. Благодаря такому несправедливому и пагубному извращению труд народа становится чисто механическим, напоминающим труд рабочего скота, и, обесчещенный и презираемый, есте­ственно лишается всякого права. Отсюда проистекает для общества огромное зло как в политическом, так и в умственном и моральном отношении. Меньшинство, пользующееся монополией науки, само, в результате такого преимущества, бывает поражено и в уме, и в серд­це в такой степени, что от избытка знаний глупеет; ибо нет ничего вреднее и бесплоднее, как патентованная и привилегированная интеллигентность. С другой сторо­ны, народ, совершенно лишенный науки, подавленный повседневным, механическим трудом, который скорее его притупляет, чем развивает его природные интеллек­туальные способности, лишенный света, который ука­зал бы ему путь к его освобождению, — народ напрасно надрывается над своей принудительной работой, и так как численное превосходство всегда на его стороне, то он всегда является угрозой существованию самого об­щества. Поэтому представляется необходимым, чтобы ныне несправедливое разделение работы умственной и работы физической было иначе организовано. От такого разде­ления сильно страдает сама экономическая продуктив­ность общества: интеллект, оторванный от физического труда, становится невозможным, засыхает, вырождается, в то время как физическая работа, оторванная от ума, ту­пеет, и в таком искусственном разъединении ни одна из обеих частей не производит и половины того, что они могут и должны произвести, когда, объединенные в но­вом социальном синтезе, обе станут единой производи­тельной деятельностью. Когда человек науки будет ра­ботать, а человек труда будет думать, интеллигентный и свободный труд будет почитаться лучшим украшением и похвалой человека, основой его достоинства, его пра­ва, проявлением его человеческой мысли на земле — и тогда человечество обретет свое устроение. k) Интеллигентный и свободный труд по необходимос­ти будет ассоциированным трудом. Свободному выбору каждого будет представлено объединяться с другими в труде или нет; но не подлежит сомнению, что, за ис­ключением работ, связанных с воображением, самая природа которых требует сосредоточения в себе интел­лекта отдельного лица, во всех промышленных и даже научных и художественных предприятиях, допускаю­щих сотрудничество, все будут предпочитать совмест­ную работу по той простой причине, что последняя са­мым удивительным образом приумножает продуктив­ность труда каждого отдельного человека и что каждый член и сотрудник производительного объединения го­раздо больше заработает с гораздо меньшей затратой вре­мени и труда. Когда эти свободные производительные объединения уже не будут рабами, а в свою очередь ста­нут хозяевами и владельцами необходимого им капита­ла, будут видеть в своей среде, в качестве сотрудников, наряду с рабочими силами, освобожденными благодаря всеобщему образованию, все специальные силы интел­лекта, необходимые для каждого предприятия; когда они, объединившись между собою, всегда свободно, в соответствии со своими потребностями и наиболее под­ходящим для себя образом, переступив рано или поздно через национальные границы, образуют огромную эко­номическую федерацию; когда стоящий во главе ее пар­ламент, располагая столь же всеобъемлющим, как и по­дробным, и точным статистическим материалом, какой в наши дни не может существовать, комбинируя спрос и предложение, будет направлять, устанавливать и рас­пределять между отдельными странами производство мировой промышленности, так чтобы уже не было или почти не было ни торговых, ни промышленных кризи­сов, вынужденной остановки производства, катастроф и нужды и потери капитала, — тогда человеческий труд, источник свободы всех и каждого, возродит мир к новой жизни. l) Земля со всеми ее естественными богатствами — собственность всех, но обладать ею будут те, кто ее об­рабатывает. m) Женщина, по своей природе отличная от мужчи­ны, но не уступающая ему ни в чем, трудолюбивая и сво­бодная как мужчина, будет провозглашена равной во всех политических и социальных правах, а также во всех политических и социальных функциях и обязанностях. n) Упразднение не семьи естественной, а семьи ле­гальной, основанной на гражданском законе и праве соб­ственности. Церковный и гражданский брак заменяет­ся браком свободным. Два взрослых лица разного пола имеют право по собственному желанию, согласно сво­им интересам и сердечным потребностям, соединяться и расходиться без того, чтобы общество имело право препятствовать их союзу или против их желания под­держивать его. Ввиду отмены права наследования и обес­печения обществом воспитания детей исчезают все до­воды, которые до сих пор обычно приводятся в пользу политического и гражданского освящения нерасторжи­мости брака, и союз полов должен быть предоставлен полной свободе, которая и в этом случае, как и во всех других, является необходимым условием искренней нрав­ственности. В свободном браке муж и жена должны в равной мере пользоваться безусловной свободой. Ни сила страсти, ни раньше добровольно предоставленные права не должны служить извинением для нападения одной стороны на свободу другой — всякое насилие в этом на­правлении должно рассматриваться как преступление. о) За все время беременности вплоть до рождения ребенка женщина имеет право на поддержку со сторо­ны общества, которая выплачивается не за счет матери, а за счет ребенка; мать, кормящая и воспитывающая сво­их детей, имеет равным образом право получать от об­щества возмещение ее расходов по содержанию их и оп­лату труда, который она несет ради них. p) Родителю будет предоставлено право оставить де­тей у себя и заняться их воспитанием под опекой и выс­шим надзором общества, которое всегда будет иметь пра­во и обязанность отнять детей у родителей, если только последние дурным примером, неправильным обучением или грубым, бесчеловечным обращением могут де­морализовать детей или помешать их развитию. q) Дети не принадлежат ни родителям, ни обществу, они принадлежат сами себе и своей будущей свободе. Как дети, до достижения ими возраста свободы, они на­ходятся лишь в состоянии потенциальной свободы и должны поэтому подчиняться режиму авторитета. Ро­дители являются их естественными опекунами, это прав­да; однако законный и верховный их опекун — общество, право и обязанность которого — заниматься ими, ибо его собственная будущность зависит от того интеллек­туального и морального руководства, какое преподадут детям, а взрослым общество может дать свободу лишь при том условии, что оно будет наблюдать за воспита­нием несовершеннолетних. r) Школа должна заменять церковь с той огромной разницей, что, в то время как церковь в своей религиоз­но-воспитательной деятельности преследует лишь одну цель — увековечить режим человеческого несовершен­нолетия и так называемого божественного авторитета, воспитание и образование, даваемое школой, имеет, напротив, лишь ту цель, чтобы дать детям, по достиже­нии ими совершеннолетия, действительное освобожде­ние, так что и воспитание, и образование будут не чем иным, как постепенным, последовательным посвяще­нием в свободу через троякое развитие: физических сил, ума и воли детей. Разум, истина, справедливость, ува­жение к человеку, сознание собственного достоинства, солидарно и неразрывно связанного с человеческим до­стоинством других, любовь к свободе для себя и для всех других, культ труда как основы и условия всякого пра­ва, презрения к неразумию, лжи, несправедливости, тру­сости, рабству и праздности — вот те начала, которые должны быть положены в основу общественного воспи­тания. Оно сперва должно образовать людей, затем ра­бочих, — специалистов и граждан, а по мере приближе­ния детей к зрелому возрасту начало авторитета долж­но, естественно, все более и более уступать свое место в воспитании началу свободы, дабы юноши, достигшие зрелости к тому времени, когда закон делает их свобод­ными, успели позабыть, как в детстве ими руководило и над ними властвовало что бы то ни было иное, чем сво­бода. Уважение к человеку, этот зародыш свободы, долж­но оставаться налицо даже при самых суровых и безус­ловных проявлениях авторитета. Все моральное воспи­тание заключается в следующем: внушайте детям это уважение, и вы из них сделаете людей. По окончании начального и среднего образования дети, сообразно их способностям и склонностям, будут выбирать, по совету и разъяснению, но не по принужде­нию старших, высшее или специальное учебное заведе­ние. Одновременно каждый должен изучать теорети­чески и практически наиболее привлекательную для не­го отрасль промышленности, а деньги, заработанные им за время ученичества, он получит по достижении со­вершеннолетия . s) Юноша, достигший совершеннолетия, объявляет­ся свободным и становится безусловным хозяином сво­их поступков. В возмещение забот, проявленных по от­ношению к нему во время его детства обществом, пос­леднее потребует от него трех вещей: чтобы он остался свободным, чтобы он жил своим трудом и чтобы он ува­жал свободу других. А так как преступление и пороки, от которых страдает современное общество, являются ис­ключительно продуктом плохой социальной организа­ции, то можно быть уверенным, что при организации и воспитании, основанных на разуме, справедливости, свободе, уважении к человеку и полном равенстве, доб­ро станет правилом, в то время как зло будет представ­лять болезненное исключение, которое под всемогу­щим влиянием морализованного общественного мне­ния будет все реже и реже встречаться. t) Старики, неспособные к труду и больные, окру­женные заботами и уважением, сохраняя все полити­ческие права, будут пользоваться обильным содержани­ем и полным уходом за счет общества. 11. СВОДКА ОСНОВНЫХ ИДЕЙ ЭТОГО КАТЕХИЗИСА a) Отрицание бога. b) Почитание человечества должно заменить культ божества. Человеческий разум признается единствен­ным критерием истины, человеческая совесть — осно­вой справедливости, индивидуальная и коллективная свобода — источником и единственной основой поряд­ка в человечестве. c) Свобода индивида может быть осуществлена лишь в равенстве всех. Осуществление свободы в равенстве есть справедливость. d) Безусловное исключение принципа авторитета и государственной необходимости. Свобода должна яв­ляться единственным устрояющим началом всей социаль­ной организации, как политической, так и экономической. Общественный порядок должен быть совокупным резуль­татом развития всех местных, коллективных и индиви­дуальных свобод. Следовательно, вся политическая и эко­номическая организация в целом не должна, как в наши дни, исходить сверху вниз, от центра к периферии по прин­ципу единства, а снизу вверх, от периферии к центру, по принципу свободного объединения и федерации. e) Политическая организация. Упразднение всякой офи­циальной — охраняемой и оплачиваемой государством — церкви. Абсолютная свобода совести и культура с неог­раниченным правом для каждого строить храмы своим богам и оплачивать свое духовенство. Абсолютная сво­бода религиозных ассоциаций, которые, впрочем, не долж­ны обладать никакими гражданскими и политически­ми правами и не могут заниматься воспитанием детей. Упразднение и банкротство централизующего и опекаю­щего государства. Абсолютная свобода каждого индиви­да, признание политических прав лишь за теми, кто жи­вет собственным трудом, при условии, что они уважают свободу других. Всеобщее право голоса, безграничная сво­бода печати, пропаганды, слова и собраний (как для част­ных, так и для общественных собраний). Абсолютная сво­бода союзов, причем, однако, юридическое признание дается лишь тем из них, которые по своим целям и внут­ренней организации не стоят в противоречии с основ­ными началами общества. Абсолютная автономия общин с правом самоуправления и даже издания собственных за­конов, поскольку таковые соответствуют принципам, лежащим в основе строя провинции, раз данная община желает входить в состав федерации и пользоваться га­рантией, предоставляемой провинцией. Провинция долж­на представлять лишь федерацию общин. Автономия про­винций по отношению к нации с правом самоуправления и издания законов, поскольку таковые соответствуют основным принципам национального строя, если про­винция желает принадлежать к федерации и пользо­ваться гарантиями, предоставляемыми нацией. Нация должна представлять лишь федерацию провинций, жела­ющих добровольно к ней принадлежать; она обязана ува­жать автономию каждой провинции, но в то же время она вправе требовать, чтобы строй и сепаратное законо­дательство провинций, принадлежащих к федерации и желающих пользоваться гарантиями, предоставляемы­ми нацией, соответствовали в существенных пунктах национальному строю и законодательству, чтобы в де­лах, касающихся взаимоотношений провинций и об­щих интересов нации, каждая провинция выполняла декреты, принятые национальным парламентом и со­общенные ей национальным правительством, и чтобы каждая провинция подчинялась решениям националь­ного суда, с оговоркой ее права принести апелляцион­ную жалобу международному суду, когда таковой будет учрежден. При отказе повиноваться в одном из этих трех случаев провинцию ставят вне закона и национальной солидарности, и, в случае нападения с ее стороны на од­ну из федеративных провинций, национальная армия внушает ей должное благоразумие. Отмена так называемого исторического права, права завоевания и всякой политики, направленной на округле­ние, расширение, славу и внешнее могущество государст­ва. Благосостояние и свобода наций — солидарны, и каж­дая должна искать своей мощи в свободе. Национальная независимость есть национальное, неотчуждаемое право, как независимость отдельного лица есть таковое же его право; она должна быть священна на основании этого фак­та, а не на основании исторического права. Из того, что какая-либо страна была объединена с какой-нибудь другой страной в течение нескольких столетий, хотя бы и добровольно, не следует, что она должна и впредь терпеть это объединение, если она того не желает; ибо прошлые поколения не имеют никакого права отчуждать свободу настоящего и будущих поколений. Итак, каждая нация, провинция и община будет обладать безусловным правом располагать сама собою, вступать в союз с другими, по­рывать прежние и настоящие союзы и вступать в новые, без того чтобы какая-либо другая сторона имела право или интерес ей в этом помешать. Всякое насильствен­ное действие в этой области должно встретить дружный отпор со стороны всей национальной федерации в целом, ибо каждое посягательство на свободу отдельной страны является оскорблением, угрозой, косвенным посягатель­ством на свободу всех наций. Наконец, интернациональ­ная федерация и революционная солидарность свободных народов против реакционной коалиции еще порабощен­ных стран. f) Социальная организация. Политическое равенство немыслимо без равенства экономического. Экономи­ческое равенство и социальная справедливость немыс­лимы до тех пор, пока в обществе не установлено полного равенства исходной точки для каждого человеческого существа, вступающего в жизнь, равенства, заключаю­щего в себе равенство средств для содержания, воспита­ния и обучения, а позднее и для применения тех разно­образных способностей и сил, какие природа вложила в каждого отдельного индивида. Отмена права наследова­ния. Фонд общественного воспитания один будет иметь право наследовать, ибо на нем будет лежать обязанность содержания, надзора, воспитания и обучения детей, от их рождения до совершеннолетия. Так как только труд производит продукты, то каждый должен работать, что­бы жить, в противном случае на него будут смотреть, как на вора. Интеллигентный и свободный труд, основа человеческого достоинства и всех политических прав, и одиночная работа с каждым днем все более сливаются между собою в сотрудничестве. Поверхность и недра зем­ли, собственность всех, будут в обладании лишь тех, кто их разрабатывает. Равенство мужчины и женщины во всех политических и социальных правах. Упразднение легаль­ной семьи, основанной на гражданском праве и имущест­ве. Свободный брак. Дети не принадлежат ни родителям, ни обществу. Верховная опека над детьми, их воспитание и обучение принадлежат обществу. Школа заменит цер­ковь. Ее задача — создать свободного человека. Уничто­жение института тюрем и палача. Уважение к старикам, неспособным к труду, и больным и забота о них. Революционная политика. Наше основное убеж­дение заключается в том, что так как свобода всех наро­дов солидарна, то и отдельные революции в отдельных странах должны тоже быть солидарны; что отныне в Ев­ропе и во всем цивилизованном мире нет больше рево­люции, а существует лишь одна всеобщая революция, точ­но так же как существует лишь единая европейская и мировая реакция; что, следовательно, все особые инте­ресы, все национальные самолюбия, притязания, мел­кие зависти и вражды должны теперь слиться в одном общем, универсальном интересе революции, которая обес­печит свободу и независимость каждой нации через со­лидарность всех наций; что далее священный союз миро­вой реакции и заговор королей, духовенства, дворянства и буржуазного феодализма, опирающийся на огромные бюджеты, постоянные армии, обширную бюрократию, располагающий всеми теми ужасными средствами, ко­торые дает им современная централизация с ее привы­чкой, так сказать, рутиной ее приемов и правом кон­спирировать и основывать все свои действия на законе, что все это — чудовищный, грозный, губительный факт и что для того, чтобы бороться с ним, для того, чтобы противопоставить ему столь же мощный факт, для того, чтобы победить и уничтожить этот заговор, требуется по меньшей мере такой же революционный союз и дей­ствие всех народов цивилизованного мира. Против этой мировой реакции изолированная революция отдельного народа не может иметь успеха; она была бы безумием, а следовательно, ошибкой, для самого этого народа и изменой и преступлением по отношению ко всем остальным. Отныне восстание каждого народа должно происходить не с точки зрения его интересов, а с точки зрения интересов всего мира. Но дабы одна нация могла восстать таким образом во имя всего мира, она должна иметь и мировую программу, достаточно широкую, глубокую и истинную — словом, достаточно общечеловеческую программу, охватывающую таким образом интересы всех и возбуждающую страсти всех народных масс Европы, без различия национальности, — а такой программой может быть лишь программа демократической и социальной революции. а) Цель демократической и социальной революции мо­жет быть формулирована в двух словах: политически — это отмена исторического права, права завоевания и пра­ва дипломатического. Это — полное освобождение лиц и ассоциаций от ига божественного и человеческого ав­торитета, — полное разрушение принудительных объ­единений и сочетаний общин в провинции, провинций же и завоеванных стран в государстве. Это, наконец, — полное коренное упразднение централистического, опе­кающего, авторитарного государства со всеми его воен­ными, бюрократическими, правительственными, адми­нистративными, судебными и гражданскими установле­ниями. Одним словом, это — возвращение свободы всем — лицам, коллективам, ассоциациям, общинам, провинциям, областям, нациям и взаимная гарантия этой свободы по­средством федерации. С социальной же точки зрения это — подкрепление по­литического равенства при посредстве равенства эконо­мического. В начале жизненного поприща каждого че­ловека лежит равенство исходной точки, не природой данное, а равенство социальное для каждого, т. е. ра­венство средств содержания, воспитания и обучения для каждого ребенка того и другого пола до достижении им совершеннолетия. Программа общества международной революции ПЕРВАЯ ЧАСТЬ Теоретические основы I. Отрицание бога и принципа власти, как человечес­кой, так и божественной, а также всякого опекания од­них людей другими, даже в том случае, если бы эту опеку предполагали установить над совершеннолетними, но лишенными образования лицами или над невежествен­ными массами — во имя ли высшего разума или научной истины, представляемых группой признанных интел­лигентных и патентованных лиц, или же тем или другим классом, что повело бы в том и в другом случае к образо­ванию своего рода умственной аристократии, наиболее отвратительной из всех и наиболее вредной для свободы. Прим. 1. Позитивная и рационалистическая наука является единственным светочем, который может при­вести человека к познанию истины и которая может дать мерило для личного поведения человека и для его отно­шений к обществу. Но и наука подвержена ошибкам; но даже если бы она их и не совершала, то и в таком случае она не должна присваивать себе право управлять людьми вопреки их убеждению и их воле. Общество, действи­тельно свободное, может признать за наукой только двоя­кого рода право, осуществление которого является в то же время и ее обязанностью: это, во-первых, воспитание и образование лиц обоего пола, одинаково доступное и обязательное для всех детей и подростков до их совер­шеннолетия, когда воздействие всякой власти должно прекратиться, во-вторых, распространение и внедрение в умы своих научных выводов и положений посредст­вом совершенно свободной пропаганды. Прим. 2. Отрицая безусловно опеку над людьми (в какой бы форме она ни проявлялась), которую хотели бы установить люди науки, практики и опыта над неве­жественными массами, мы далеки от того, чтобы отри­цать естественное и благодетельное влияние знания и опы­та на эти массы, но лишь при условии, чтобы это влияние оказывалось просто путем естественного воздействия высшего интеллекта на низшие и чтобы оно не было облечено ни в какие официальные формы и не сопро­вождалось бы никакими особыми привилегиями — по­литическими или социальными, — ибо эти две вещи неизбежно вызывают, с одной стороны, порабощение народных масс, а с другой — развращение и отупение (abetissement) самих представителей ума и науки. II. Отрицание свободы воли и права общества наказы­вать вследствие того, что всякий человек без исключения является не чем иным, как неизбежным (involontaire) продуктом той естественной и социальной среды, в ко­торой он родился, вырос и живет. Существуют четыре основные причины человеческой безнравственности (immoralite): 1) отсутствие разумной гигиены и рацио­нального воспитания; 2) неравенство экономических и со­циальных условий; 3) невежество народных масс, которое является естественным результатом их экономического и социального положения, и 4) неизбежное последствие указанных явлений — рабство. Воспитание, образова­ние и организация общества согласно требованиям сво­боды и справедливости должны заменить наказание. В течение всего переходного, более или менее длитель­ного, периода, который неминуемо последует за соци­альной революцией, общество — в интересах самоза­щиты от неисправимых лиц, не преступных, но соци­ально опасных, — не будет иметь нужды применять к этим лицам какие-либо наказания, кроме как лишения их га­рантий и солидарности, т. е. устранения или исключе­ния их из данного общества. III. Отрицание свободы воли отнюдь не есть отрица­ние свободы. Свобода является, напротив, неизбежным след­ствием и результатом естественной и социальной необ­ходимости. Прим. 1. Человек не свободен по отношению к зако­нам природы, которые являются основой и необходи­мым условием его существования. Он зависит от зако­нов природы, которые властвуют над человеком точно так же, как они господствуют и над всем существую­щим. Ничто не в состоянии избавить человека от роко­вой непреложности этих законов; всякая попытка чело­века к восстанию против этих законов привела бы его лишь к самоуничтожению. Однако благодаря способ­ности, присущей человеческой природе как таковой и которая неизбежно побуждает человека бороться за свое существование, человек может и должен постепенно ос­вобождаться от тяжелой подчиненности и от естест­венной и подавляющей его враждебности внешнего мира, который его окружает, будет ли это в области чисто фи­зической или социальной — при помощи мысли, науки, по­средством применения знания к инстинкту желания, т. е. при помощи своей разумной воли. Прим. 2. Человек является последним звеном, выс­шей ступенью в непрерывном ряде существ, которые, начиная с простейших элементов и кончая самим че­ловеком, и составляют известный нам мир. Человек — животное, которое благодаря более высокому развитию своего организма, в особенности мозга, обладает спо­собностью мыслить и выражать свои мысли словами. В этом состоит все различие, отделяющее человека от всех других видов животных — его старших братьев во времени, но младших в отношении умственных способ­ностей. Различие это, однако, огромно. Это различие — единственная причина всего того, что мы называем на­шей историей, сущность и смысл которой могут быть вы­ражены кратко в следующих словах: человек исходит от животности, чтобы прийти к человечности, то есть к устройству своего общественного существования на осно­вах науки, сознания, разумного труда и свободы. Прим. 3. Человек — животное общественное, подоб­ное многим другим животным, появившимся на земле до него. Человек не создает общества путем свободного договора: он рождается в недрах общества и вне общества он не мог бы жить как человек, ни даже стать человеком, ни мыслить, ни говорить, ни хотеть, ни действовать ра­зумно. Ввиду того, что общество формирует и определя­ет его человеческую сущность, человек находится в та­кой же абсолютной зависимости от общества, как от са­мой физической природы, и нет такого великого гения, который всецело был бы свободен от влияния общества. IV. Социальная солидарность является первым челове­ческим законом, свобода составляет второй закон обще­ства. Оба эти закона взаимно дополняют друг друга и, будучи неотделимы один от другого, составляют всю сущ­ность человечности. Таким образом, свобода не есть от­рицание солидарности, наоборот, она представляет со­бою развитие и, если можно так сказать, очеловечение последней. V. Свобода не есть независимость человека по отно­шению к непреложным законам природы и общества. Свобода — это прежде всего способность человека к по­степенному освобождению от гнета внешнего физическо­го мира при помощи науки и рационального труда; свобо­да, наконец, это — право человека располагать самим со­бою и действовать сообразно своим собственным взглядам и убеждениям, — право, противополагаемое деспоти­ческим и властническим притязаниям со стороны дру­гого человека, или группы, или класса людей, или об­щества в его целом. Прим. 1. Не следует смешивать социологических за­конов, иначе называемых законами общественной фи­зиологии, которые столь же обязательны и неизбежны для всякого человека, как и законы физической природы (ибо эти законы, по существу своему, являются также физическими), — с законами политическими, уголов­ными и гражданскими, которые в большей или мень­шей степени выражают нравы, обычаи, интересы и взгля­ды, в определенную эпоху господствующие в обществе или в части этого общества, в отдельном общественном классе. Вполне естественно, что, будучи признаны боль­шинством людей или хотя бы только господствующим классом, эти законы оказывают большое влияние на каж­дого человека — благотворное или вредное — в зависи­мости от их характера. Но для самого общества нисколько не хорошо, не справедливо и не полезно, чтобы эти законы могли быть предписаны властническим или на­сильственным образом кому бы то ни было вопреки его собственному убеждению. Ибо последнее означало бы покушение на свободу, на личное достоинство, на са­мую человеческую сущность членов общества. VI. Естественное общество, в недрах которого рож­дается каждый человек и вне которого человек никогда не смог бы стать разумным и свободным существом, само оче­ловечивается лишь по мере того, как все люди, составляю­щие это общество, становятся все более и более индиви­дуально и коллективно свободными. Прим. 1. Быть индивидуально свободным значит для человека, живущего в общественной среде, — не посту­паться ни мыслью, ни волей перед какой-либо властью, кроме своего собственного разума и собственного по­нимания справедливости; одним словом, не считать за истину ничего другого, кроме того, в чем человек сам убежден, и не подчиняться никакому иному закону, кро­ме того, который приемлет его совесть. Таково condito sine qua поп (непременное условие) сохранения челове­ческого достоинства, неоспоримое право человека — при­знак его человечности. Быть коллективно свободным — значит жить среди сво­бодных людей и быть свободным их свободой. Человек, как мы уже сказали, не мог бы стать разумным сущест­вом, обладающим сознательной волей, а следовательно, не мог бы и завоевать себе индивидуальную свободу вне общества и без его содействия. Свобода каждого явля­ется результатом общей солидарности. Но если признать эту солидарность за основу и считать ее непременным условием всякой личной свободы, то будет вполне яс­но, что человек, живущий среди рабов, даже на положе­нии их господина, неизбежно будет рабом их рабства и что сделаться действительно и вполне свободным он смо­жет лишь путем их освобождения. Следовательно, сво­бода всех необходима для моей свободы; отсюда следу­ет, что неверно утверждение, что свобода всех является пределом и ограничением моей свободы, что равносиль­но полному отрицанию последней. Наоборот, общая свобода всех представляет необходимое условие для беско­нечного расширения свободы личной. VII. Личная свобода каждого человека становится дей­ствительной и возможной только благодаря коллектив­ной свободе общества, частью которого человек является в силу естественных и непреложных законов. Прим. 1. Свобода — подобно человечности, чистей­шим выражением которой она и является, — представляет собою не начало, а, наоборот, завершительный момент истории. Человеческое общество, как мы уже сказали, начинается с животности (bestialite). Первобытные лю­ди и дикари так мало сознают свои человеческие свой­ства и свое естественное право человека, что начинают с взаимного пожирания друг друга; к несчастью, и со­временные дикари не перестали это делать и до сих пор. Вторым периодом на пути исторического развития че­ловеческого общества является рабство. Третьим пери­одом, в средине которого мы живем в настоящее время, является эпоха экономической эксплуатации или поря­док наемного труда (салариат). Четвертым периодом, к которому мы стремимся и, надо надеяться, приближа­емся, будет эпоха справедливости, эпоха свободы в ра­венстве и во взаимной солидарности. VIII. Первобытный человек становится человеком свободным, очеловечивается и делается нравственным, осоз­нает все более и более свою человеческую сущность лишь по мере того, как эти человеческие права он начинает при­знавать и за другими людьми. Следовательно, в интере­сах своей собственной личности, своей собственной нрав­ственности и личной свободы каждый человек должен стремиться к свободе, к нравственности и к человечности всех людей. IX. Уважение к свободе другого человека представля­ет, следовательно, высший долг каждого человека. Любить эту свободу и служить ей — вот единственная доброде­тель. Это — основа всякой морали; другой не существует. X. Так как свобода есть результат и самое высшее вы­ражение солидарности, то есть взаимности интересов, то она может быть осуществлена полностью лишь при условии равенства. Политическое равенство может быть основано только на равенстве экономическом и соци­альном. Осуществление свободы через равенство — вот справедливость. XI. Ввиду того, что труд является единственным ис­точником всех ценностей, полезностей и социальных богатств, то человек, который является существом со­циальным по преимуществу, не может жить не трудясь. XII. Только ассоциированный (associe) труд может служить для поддержания существования большого и мало-мальски цивилизованного общества. Все, что обо­значают под именем цивилизации, не могло быть создано иначе, нежели путем такого ассоциированного труда. Весь секрет бесконечной производительности труда че­ловеческого заключается прежде всего в использовании более или менее научно развитого разума (который сам является, в свою очередь, продуктом трудовой деятель­ности предшествующих и настоящих поколений) и за­тем в разделении труда, но при непременном условии комбинирования или ассоциирования этого разделен­ного труда. XIII. Все исторические несправедливости, все вой­ны, все политические и социальные привилегии имели и имеют своей главной причиной и своей целью захват и эксплуатацию какого-либо ассоциированного труда в пользу более сильных: народов-завоевателей, классов или отдельных личностей. Такова истинная историчес­кая причина рабства, крепостничества и системы наем­ного труда, т. е., резюмируя все это кратко, — причина так называемого права частной и наследственной собст­венности. XIV. С того момента, когда право частной собствен­ности оказалось принятым и утвердившимся, общество должно было разделиться на две части: с одной стороны, собственническое и привилегированное меньшинство, эксплуатирующее принудительно ассоциированный труд народных масс, и, с другой стороны, порабощенные мил­лионы пролетариев, в виде ли рабов, или крепостных, или наемных рабочих. На долю первых благодаря досу­гу, вытекающему из-за отсутствия необходимости тру­диться для удовлетворения своих потребностей, выпали все блага цивилизации, воспитания и образования, а другие, то есть многомиллионные массы, оказались осуж­денными на постоянный принудительный труд, на пол­ное невежество и на безысходную нужду. XV. Цивилизация меньшинства человеческого рода основана, таким образом, на вынужденном варварстве огромного большинства. Привилегированные лица всех политических и социальных оттенков, все собственни­ки, в силу самого своего положения, оказываются есте­ственными врагами, эксплуататорами и угнетателями миллионов народных масс. XVI. Вследствие того, что досуг, это драгоценное преимущество господствующих классов, столь же необ­ходим для развития умственных способностей, как не­обходимы известный достаток и некоторая свобода дея­тельности для выработки характера, вполне естественно, что господствующие классы оказались с самого начала более цивилизованными, более развитыми, более оче­ловеченными и, в известной степени, даже более нрав­ственными, чем народные массы. Но ввиду того, что, с другой стороны, бездеятельность и всякого рода приви­легии ослабляют физически и морально представителей меньшинства, направляют их ум на ложный путь, за­ставляя его защищать ложь и несправедливость, выгод­ные с частными интересами меньшинства, совершенно очевидно, что рано или поздно привилегированные клас­сы должны впасть в испорченность, отупение и вырож­дение. Это мы и наблюдаем действительно в настоящее время. XVII. С другой стороны, полное отсутствие досуга и повседневный принудительный труд естественно и не­избежно обрекают народные массы на состояние вар­варства. Труд сам по себе не мог и не может способство­вать развитию их умственных сил, так как благодаря их вынужденному наследственному невежеству вся разум­ная часть работы — приложение к труду научных завое­ваний, комбинирование и управление производитель­ными силами — предоставлялась и предоставляется почти исключительно еще и теперь представителям буржуаз­ного класса; одна лишь мускульная, неразумная, механическая часть работы, ставшая с введением машин еще более отупляющей благодаря разделению труда, предо­ставлена народу, который в полном смысле слова уби­вается (assome) своим повседневным, подневольным тру­дом. Несмотря, однако, на все это, благодаря громадной морализующей силе, присущей труду как таковому, бла­годаря также тому, что, требуя справедливости, свободы и равенства для себя самого, рабочий тем самым требует их и для всех, ибо нет на свете человеческого существа, за исключением, пожалуй, женщин и детей, с которыми обращались бы еще хуже, чем с рабочим; наконец, бла­годаря тому, что современный рабочий мало пользовал­ся благами жизни и не успел еще развратиться в такой степени, как господствующие классы; и еще благодаря тому, что при отсутствии образования рабочий обладает тем огромным преимуществом, что его нетронутые ум и сердце не были развращены эгоистическими интереса­ми и корыстной ложью, что он сохранил в себе неис­пользованной всю природную энергию, между тем как все привилегированные классы вырождаются, слабеют и загнивают; — благодаря всему этому один только ра­бочий не утратил веру в жизнь, имеет настоящее пред­ставление об истине, свободе, равенстве и справедливос­ти и стремится к их осуществлению; в силу этого только рабочему принадлежит будущее. Наша социалистическая программа XVIII. Рабочий требует и должен требовать: Уравнения политического, экономического и со­циального всех классов и всех людей, живущих на земле. Уничтожения наследственной собственности. Передачи земли в пользование сельскохозяйствен­ным ассоциациям, а капитала и всех орудий производст­ва — индустриальным ассоциациям работников. Уничтожения отцовского, семейного права, то есть деспотической власти мужа и отца, основанной исклю­чительно на праве наследственной собственности, а также уравнения женщины с мужчиной в правах политичес­ких, экономических и социальных. Содержания, воспитания и образования всех де­тей обоего пола до достижения ими совершеннолетия за счет общества, причем обучение, научное и промыш­ленное, включая сюда и все отрасли высшего препода­вания, должно быть равное и обязательное для всех. Школа должна заменить собою церковь и сделать ненужным более уголовные кодексы, наказания, тюрь­мы, палачей и жандармов. Дети не являются ничьей собственностью — ни ро­дителей, ни даже общества; они принадлежат только их собственной грядущей свободе. Но в детях свобода эта еще не реализована, она у них лишь в потенции, ибо дей­ствительная свобода, т. е. полное ее сознание и осущест­вление ее во всякой личности, выражающееся главным образом в чувстве собственного достоинства и в настоя­щем уважении к чужой свободе и человеческому досто­инству, — такого рода сознание свободы может развиться в детях лишь благодаря рациональному воспитанию их ума, а также их характера и воли. Отсюда следует, что общество, вся будущность которого зависит от надлежа­щей постановки образования и воспитания детей и ко­торое поэтому не только вправе, но и обязано следить за этим, является естественным опекуном всех детей обоего пола; а так как общество, вследствие предстоящего унич­тожения личного наследственного права, будет впредь и единственным наследником, то оно, естественно, бу­дет считать одной из первейших своих обязанностей пре­доставление всех необходимых средств для содержания, воспитания и образования детей обоего пола без разли­чия, независимо от происхождения детей и от их роди­телей. Права родителей будут сводиться к тому, чтобы лю­бить своих детей и иметь над ними естественный авто­ритет, поскольку последний не будет противоречить нрав­ственности и препятствовать умственному развитию и грядущей свободе детей. Брак в смысле гражданского и политического акта, как и всякое вмешательство в дела интимные, должен будет исчезнуть. Дети будут принадлежать естественно, а не по праву, — преимуществен­но матери, при разумном контроле общества. Ввиду того, что дети, в особенности малолетние, не способны еще к вполне сознательному управлению сво­ими поступками, принцип опеки и авторитета, который надлежит устранить совершенно из общества, будет все-таки находить естественное применение в деле воспита­ния и образования детей. Однако авторитет и опека эти должны быть истинно гуманны и разумны и совершен­но свободны от всяких теологических, метафизических и юридических пережитков; они должны будут исхо­дить из того положения, что от рождения ни одно чело­веческое существо не является ни хорошим, ни испор­ченным и что добро, т. е. любовь к свободе, сознание спра­ведливости и солидарности, культ или, вернее, уважение и навык к истине, разуму и труду не могут быть развиты в человеке иначе, как только путем рационального вос­питания, основанного на уважении как в теории, так и на практике к разуму, справедливости и свободе. Таким образом, единственной целью этого авторитета долж­на быть подготовка всех детей к свободе. Этой цели ав­торитет может достичь только тем, что авторитет будет постепенно сводить самого себя «на нет», уступая место самодеятельности детей, по мере приближения их к со­вершеннолетию. Образование должно будет охватывать все отрасли науки, техники и промышленности. Оно долж­но быть одновременно и научным и профессиональным, общим — обязательным для всех детей, и специальным — применительно ко вкусам и наклонностям каждого из них так, чтобы всякий юноша и девушка, вышедшие из школы и достигшие гражданского совершеннолетия, были бы одинаково подготовлены как к умственному, так и к ручному труду. Вышедшие из-под опеки и признанные обществом свободными членами общества, молодые люди вольны будут вступать или не вступать для работы в трудовые союзы. Однако все они по необходимости пожелают всту­пить в эти объединения, так как с уничтожением права наследования и с переходом всей земли, капиталов и ору­дий производства в собственность международной, или, вернее, всемирной, федерации свободных рабочих со­юзов не будет более ни места, ни возможности для кон­куренции, т. е. существования обособленного труда. Никто больше не сможет эксплуатировать чужой труд; каждый должен будет работать для того, чтобы жить. И каждый, кто не пожелает трудиться, волен будет уме­реть с голоду, если только он не отыщет какого-либо союза или коммуны, которые согласились бы из жалос­ти содержать его. Но в этом случае, по всей вероятнос­ти, будет признано вполне справедливым не наделять этого человека какими-либо политическими правами, раз он, будучи трудоспособным, предпочитает тем не менее постыдно жить паразитом за счет чужого труда, так как не будет никакого другого основания для наде­ления человека политическими и социальными права­ми, кроме труда, выполняемого каждым отдельным чле­ном общества. Впрочем, случаи подобного рода могут быть только во время переходного периода, когда будет еще, к сожалению, немало на свете личностей, выросших при современном порядке несправедливости и привилегий и не воспитанных в сознании справедливости и истин­ного человеческого достоинства, а также в уважении и в привычке к труду. По отношению к подобным личнос­тям революционное или революционизованное обще­ство будет находиться перед тягостной дилеммой: либо принудить их так или иначе работать, что было бы дес­потизмом, либо же дать себя эксплуатировать бездель­никам, а это явилось бы новым источником развращения всего общества. В обществе, организованном на началах равенства и справедливости, которые являются основой подлинной свободы, при рациональной постановке дела воспита­ния и образования и под давлением общественного мне­ния, не могущего не презирать бездельников, раз оно зиждется на уважении к труду, — нужно надеяться, что в таком обществе праздность и тунеядство станут невоз­можны. Если же и будут, в виде исключения, редкие яв­ления тунеядства, то оно будет справедливо рассматри­ваться как особого рода болезнь, от которой будут ле­чить в больницах. Одни только дети, пока они не достигнут известного возраста, а впоследствии лишь постольку, поскольку необходимо будет дать им время для приобретения зна­ний и не перегружать их при этом чрезмерной работой, затем инвалиды, старики и больные смогут быть осво­бождаемы от труда без урона для их человеческого до­стоинства и без ущерба для их прав как свободных граж­дан. XIX. В интересах своего полного экономического осво­бождения рабочие должны будут требовать полного и окон­чательного уничтожения государства со всеми его учреж­дениями. Прим. 1. Что такое государство? Это — историчес­кая организация принципа власти и опеки, божеской и человеческой, над народными массами во имя какой-либо религии, либо исключительных привилегий одно­го или нескольких классов собственников в ущерб ты­сячам рабочих, подневольный труд которых они жесто­ко эксплуатируют. Завоевание, лежащее в основе прав собственности и личного наследования, тем самым яви­лось и фундаментом для всякого государства. Эксплуа­тация труда народных масс в пользу собственников, ос­вященная церковью во имя вымышленного божества, которое попы постоянно заставляли становиться на сто­рону более сильных или более ловких, — вот что назы­вается правом. Развитие благосостояния, комфорта, рос­коши и утонченного и развращенного ума привилеги­рованных классов, — развитие, необходимым условием которого являются нужда и невежество огромного боль­шинства народа, — вот что называется цивилизацией. Организация, гарантирующая существование всего это­го скопления исторических несправедливостей, и есть государство. Следовательно, рабочие должны желать разрушения государства. Прим. 2. Государство, неизбежно основанное на экс­плуатации и порабощении масс и, в качестве такового, угнетающее и попирающее всякую свободу народа и вся­кую справедливость, неизбежно должно быть грубым, хищническим, грабительским и стремиться к завоеваниям. Государство — всякое государство, безразлично, монархия или республика, есть отрицание человечнос­ти. Государство есть отрицание человечности потому, что, ставя своей высшей и абсолютной целью патрио­тизм своих граждан, ставя, согласно самой своей сущнос­ти, выше всего в мире интерес собственного самосохране­ния, собственной мощи внутри и распространение ее во­вне, — государство отрицает как частные интересы и человеческие права своих подданных, так и права чуже­земцев, тем самым оно нарушает всемирную солидар­ность между народами и между людьми, ставит их вне справедливости, вне человечности. Прим. 3. Государство — младший брат церкви. Госу­дарство не может привести никакого реального базиса для оправдания своего существования, кроме какой-либо теологической или метафизической идеи. Будучи по при­роде своей противно человеческой справедливости, оно должно неизбежно основываться на богословской или метафизической фикции. В античном мире не было да­же понятия нации или общества, так как общество было всецело поглощено и порабощено государством, а каж­дое государство выводило свое начало и право на суще­ствование и на господство от какого-либо бога или от целой совокупности богов, которые и считались исклю­чительными покровителями того или иного государст­ва. В древнем мире человек был неизвестен; самое по­нятие человечества не существовало. Были одни только граждане. Вот почему в той стадии цивилизации рабст­во было естественным явлением и необходимой базой свободы граждан. Когда христианство разрушило языческое многобо­жие и провозгласило единого бога, государствам при­шлось прибегнуть к святым из христианского рая: у каж­дого христианского государства оказалось по одному или по нескольку святых — его покровителей и защитников перед лицом господа бога, который, по этому случаю, вероятно, не раз должен был очутиться в весьма затруд­нительном положении. Кроме того, каждое государство находит еще и по сей день нужным заявлять, что господь бог покровительствует ему особым и исключительным образом. Метафизика и наука о праве, основанная в теории на отвлеченной общей идее, а в действительности на классовых интересах имущих, также пытались отыскать рациональную базу для оправдания существования го­сударства. Они прибегали для этого к фикции всеобщего и молчаливого соглашения, или к теории общественно­го договора, или же к фикции объективной справедли­вости и всеобщего народного блага, осуществляемого, по их словам, государством. По мнению демократов-якобинцев, государство имеет своей задачей способст­вовать торжеству всеобщих и коллективных интересов всех граждан над эгоистическими интересами отдель­ных личностей, общин и областей, государство, по их мнению, это — всеобщая справедливость и коллектив­ный разум, одерживающие победу над эгоизмом и огра­ниченностью отдельных людей. Государство, следова­тельно, фактом своего существования как бы утверждает, что отдельные люди неразумны, не могут организовать общественную жизнь, не способны возвыситься над своими частными интересами. И вот на помощь этому приходит государство, которое во имя так называемой свободы всех — свободы коллективной и всеобщей, — которое в действительности есть лишь гнетущая абстрак­ция, выведенная из отрицания или ограничения прав отдельных лиц и основанная на фактическом рабстве каж­дого. Но всякая абстракция может существовать лишь постольку, поскольку ее поддерживает положительная заинтересованность в ней реальных существ; в этом от­ношении абстракция «государство» действительно пред­ставляет весьма положительную заинтересованность пра­вящих имущих и эксплуатирующих классов, называе­мых интеллигентными, так как во имя этой абстракции мы видим систематическое принесение в жертву инте­ресов и свободы порабощенных масс ради выгоды при­вилегированного меньшинства. Прим. 4. Патриотизм — добродетель и страсть поли­тическая и государственная *. * На этом месте рукопись заканчивается. Прим. Н. Лебедева. Наука и насущное революционное дело 1869, источник: здесь . М., "Правда", 1989. В первом номере «Народного дела», единственном, в котором я участвовал и который почти исключительно принадлежит мне*, я старался определить отношение, ка­кое имеет в настоящее время наука к народу. Теперь хочу сказать несколько слов об отношении той же самой науки к настоящей, революционной молодежи. * Касательно всех следующих номеров я должен объявить, что я не принимал и не могу принимать в них участия, так как я не согласен ни с содержанием, ни с формою их. В «Народном деле» я старался и, кажется, успел дока­зать, что, как ни огромно значение науки в послереволю­ционном будущем для народа, в настоящее время, т. е. до той революции, которая должна поставить его на ноги и дать ему действительную возможность учиться, она ре­шительно для него не имеет ни малейшего смысла, про­сто для него недоступна и ему не нужна; что правитель­ство, слишком хорошо понимающее государственные ин­тересы, живой и освобождающей науки до него не допу­стит; мертвая же или подтасованная наука, имеющая единственной целью провести в народ целую систему ложных представлений и пониманий, была бы для него положительно пагубна, заразила бы его нашим официаль­но общественным ядом и, во всяком случае, отвлекла бы его хоть на малое время от единственно ныне полезного и спасительного дела — от бунта. Из всего этого я заключил, что люди, толкующие в на­стоящей среде и при настоящих условиях об образовании народном — или пустые мечтатели и фразеры, или, что еще хуже, всенародные надуватели, эксплуататоры, про­сто враги. Для всякого честного человека это должно быть ясно. И потому, оставив этот вопрос в стороне, как уже решенный, рассмотрим другой вопрос, об отношении науки к рево­люционной молодежи. Месяца два тому назад я написал «Воззвание к моло­дым братьям», в котором поздравлял молодежь с тем, что правительство гонит ее из университетов и школ в Народ. Немало досталось мне с разных сторон за такое дерзкое проявление искренней мысли. Не говорю уже о законном негодовании людей, принадлежащих к офи­циальному миру, или к так называемой порядочной, патрио­тически-литературной публике нашей. Заслуживать и вы­зывать негодование этих господ я всегда буду считать для себя величайшей честью, и мне стало бы горько и стыдно, если б я хотя раз, ненарочно, заслужил чем бы то ни бы­ло их одобрение. Но между порицателями моего воззвания нашлось до­вольно много людей, принадлежащих к разряду более мне близкому, таких людей, между теоретическими взглядами которых и моими понятиями разницы почти нет никакой, но воззрения которых на практическое дело зато совершенно противны моим воззрениям. Выскажусь яснее. Люди, мыслящие и занимающиеся ныне политически­ми и социальными вопросами в России, делятся на два разряда: одни хотят или воображают себе, что хотят, все­возможных реформ, улучшений, освобождений и всякого преуспеяния для нашего бедного, измученного народа, но стремятся ко всем этим благам путем государственным; они почти всегда порицают и часто ругают правительство, того или другого министра, пожалуй, самого государя, но вместе с тем думают, что государство есть лучшее и даже единственное средство для достижения народных целей и для осуществления высоких народных судеб; и потому ставят всегда и везде на первом плане преуспеяние и силу государства как единственно возможную основу для бла­га народного. Другие, напротив, дошли до того убежде­ния, что государство по существу и по форме вместе с церковью принадлежит к гнуснейшим и ко вредней­шим порождениям исторического невежества и рабства; что вообще всякое государство, а по преимуществу Все­российское, не только мешает, но уничтожает в корне самую возможность благосостояния и свободы народов. Основываясь на таком убеждении, они думают, что для освобождения народа нашего необходимо полнейшее разрушение Всероссийского государства. К первому разряду принадлежат реформаторы-госу­дарственники, ко второму — революционеры. Я, со своей стороны, пришел к тому убеждению, что не стоит тратить слов с государственниками, какими бы ли­беральными они ни казались. Кажись или будь они в са­мом деле от природы и мягкосерды, и человеколюбивы, и благородны, суровая логика обрекает их на подлость, на зверство, потому что никакое государство, а тем паче Все­российское, без подлости и без зверства ни существовать, ни даже год продержаться не может. Им прямая дорога если не в полнейшую отставку от всякого дела, так в Муравьевщину. Другое дело революционеры; с ними говорить можно и должно. Но и революционеры делятся, в свою очередь, на две категории: на доктринеров и на людей живого и насущ­ного дела. Революционерами доктринерными я называю тех, ко­торые дошли до революционного понимания и до созна­ния необходимости революции не из жизни, а по книж­кам. В иных, менее серьезных, но зато более драматиче­ских и самолюбивых, чтение истории прошедших рево­люций возбудило юношеское воображение; пример знаменитых революционных героев возбудил желание сделаться или, по крайней мере, казаться такими же ге­роями. Они мечтают о насильственных переворотах, в ко­торых разыгрывают, разумеется, сами не последнюю роль, о баррикадном бое, о терроре и об общеспаситель­ных, издаваемых ими, декретах, и им самим становится страшно при одной мысли о том, как они будут страшны. Эти люди тешатся невинною игрою в революцию. Всегда самолюбивые и далее тщеславные, они в начале своей ка­рьеры довольно искренни; принимая пыл юношеского во­ображения за жар сердца, громкую фразу за мысль и стремительность темперамента за доказательство энер­гии и воли, они сначала серьезно верят в себя. Потом жар остывает, но пустота мысли и привычка ходульности оста­ются, и они становятся под конец неисправимыми фигля­рами и фразерами. С этими людьми всякий разговор бесполезен. Им дела нет до дела, а только до себя. Говоря беспрестанно во имя народа, они никогда не заботились и ничего знать не хо­тят о народе. Народ для них только предлог, пешка, под­става, бессмысленная и мертвая масса, ожидающая жиз­ни, мысли, счастья, свободы от них и единственно только от них. Они чувствуют в себе диктаторское призвание и не сомневаются в том, что народ будет двигаться как глупое стадо по их мановению. Постоянное вожжание с собою доходит в них до сумасшествия. Никакой пред­мет, никакое происшествие, как бы велики они ни были, не могут заставить их забыть о себе: во всем они видят только себя. Пусть же продолжают они собой любовать­ся; мы отвернемся от них. Есть доктринеры более серьезные: люди, дошедшие до революционного сознания не путем личной, самолю­бивой фантазии, а путем глубокого объективного мышле­ния, путем серьезного изучения истории и настоящего по­ложения народа. Эти люди знают и объяснят вам как нельзя лучше, почему в настоящее время всякий порядоч­ный человек должен быть революционером. И — стран­ная вещь! — зная это так хорошо, они редко и с необык­новенным трудом становятся сами настоящими револю­ционерами. Как объяснить это явление? По-моему, оно объясняется очень хорошо. Дошли они до революционного сознания не путем жизни, а мысли, наперекор всей их жизненной обстановке. Сравнительно с невыносимою жизнью миллионов их жизнь хороша и легка. Даже сама государственная действительность, столь черствая и беспощадная для народа, касается до них гораздо учтивее и мягче. В их собственной жизни сравни­тельно редко встречаются обстоятельства, происшествия и случаи, могущие пробудить в человеке непримиримую ненависть, неутомимую страсть разрушения. Их револю­ционная страсть по преимуществу отвлеченная, головная и только редко серьезная. Разумеется, тяжело и часто становится невыносимо для умного и благородного человека жить в мире подло­сти, пошлости, зверства, быть ежедневным свидетелем са­мой гнусной и вопиющей неправды. Но к чему человек не привыкнет? Само чувство негодования притупляется, когда мерзость становится фактом беспрерывным и по­всеместным. Лишь только личная обида смертельна, к чу­жим же обидам привыкнуть можно. Наконец, когда становится невтерпеж, можно уехать на время и отдохнуть за границей, можно также уйти в святой и вечно юный мир науки, искусства, дружбы, любви; можно заняться или устройством какого-нибудь невинного кооперативного товарищества, или разумною обстановкою своей собственной жизни. Если же совесть бунтует и не соглашается на такие примирения и сделки, то ее можно угомонить следующи­ми рассуждениями: «Действительность, без сомнения, мерзка, но она сильна, и мы против нее бессильны. Сила же не заключается в произволе того или другого лица, а в совокупности всех дробных общественных сил, фак­тов, стремлений и настроений, которых она есть поро­ждение и полнейшее выражение. Она существует как не­пременный результат всего живущего и действующего в обществе; значит, никакая личная сила не в состоянии ее уничтожить, и было бы смешно со стороны одного или нескольких лиц пытаться ее уничтожить. Если дейст­вительность наша такова, что она производит из своей среды, делает возможными и даже необходимыми царей, как Александр II, министров и государственных людей, подобных нынешним, то мы должны поневоле покорить­ся неотвратимой необходимости, против которой всякая попытка бунта была ребячеством. Если б даже нам уда­лось уничтожить Александра Николаевича вместе со всем царским семейством и со всеми его чудотворцами, архангелами, и ангелами-исполнителями, то другие, та­кие лее или даже, пожалуй, их хуже, не замедлили бы стать на их место. Они не болезнь, а только проявление болезни, точно так же как вошь в голове нечистоплотно­го человека есть продукт нечистоты, или гной раны про­дукт не зависящего от него телесного повреждения. Хотите вы, чтоб вперед такие цари и министры сдела­лись невозможными, не занимайтесь ими; и, не тратя сил на бесплодные бунты, устремите их исключительно на из­менение общественной среды, которая, в виде паразитов и гноя, порождает таких уродов. Будем действовать не­усыпно и неутомимо, но действовать разумно, осторожно и хладнокровно, не ожидая плодов на будущий день и до­вольствуясь мыслею, что наши усилия подготовляют раз­умный общественный строй для будущих поколений. Что ж станем мы делать? Отказавшись от всякой политиче­ской и служебной деятельности, которая для нас в насто­ящее время ни в правительственном, ни в антиправитель­ственном смысле решительно невозможна, предадимся изучению и живой пропаганде печатью, словом и жиз­нью зрелых социальных идей; образуем кружки литера­турно-социальные, кооперативные общества науки, рабо­ты и жизни. Прежде всего нам нужен свет, как можно более света! Большинство между нами невежи, мы должны много учиться и всему научиться прежде, чем ста­нем помышлять о практических преобразованиях общест­ва. Итак, станем учиться и помогать учиться другим. На­учим невеж, поддержим бедных. Таким образом, мы образуем в непродолжительное время фалангу молодых людей, честных деятелей, знающих, чего им желать, чего им хотеть, куда им стремиться. Разумеется, главным пред­метом изучения у наших кружков будет Россия, ее исто­рия, ее настоящее положение. Мы все толкуем о ней, каждый хочет ее освобождать, и никто не знает ее, не знает, чего действительно надо народу, чего он хочет и куда неотвратимый фатум истории его ведет? Вот когда мы действительно узнаем его, узнаем его прошедшее и его настоящее, тогда нам будет легко угадать его буду­щее, а раз его угадав, мы с знанием и непотрясаемой ве­рой, осмысленной этим знанием, вступим на поприще де­ла, и тогда мы будем всемогущи, тем более, что к тому же времени, вероятно, дозреет сознание народное, зре­ющее ныне гораздо быстрее, чем прежде. Да наконец, и мы сами, занимаясь, с одной стороны, своим собствен­ным образованием, можем, с другой, более или менее способствовать его скорейшему созреванию. Несмотря на все преграды, противуполагаемые нам правительством, мы можем распространять нашу пропаганду и на народ посредством сельских учителей, посредством дельных и умных книжек, посредством кооперативных мужских и женских артелей, посредством сельских школ, наконец, даже посредством земских учреждений. Нет сомнения, что правительство будет нам мешать на каждом ша­гу— катковские, скарятинские и другие благомыслящие журналы вместе со всеми скотами и дураками в дво­рянстве—а их легион! —будут на нас клеветать, доно­сить, нас будут жестоко преследовать. Но если нас будет много, если мы своими мирными, но вместе с тем непре­клонно к одной и той же цели стремящимися фалангами покроем всю Русскую землю и пойдем дружно, опираясь друг на друга, опираясь на закон и на свое несомненное право, сильные мыслью, служащею нам звездой путевод­ной,— мы победим всех противников, все препятствия, мы будем сильнее правительства и додумаемся, наконец, до народа, до возбуждения жизни народной». Вот, кажется, во всей ее полноте программа наших умных доктринеров. Тут есть и светлая мысль, и высокий подвиг. Нет только никакой реальности, нет действительной почвы, нет настоящего дела, нет жизни. Для того чтоб разбить раз навсегда эту систему, это последнее убе­жище получестного доктринаризма — вполне честным ни­какое доктринерство быть не может, — я прослежу ее ар­гументацию шаг за шагом; а для того чтоб не удаляться от своего предмета, буду брать доказательства и примеры по преимуществу из русской государственной и обществен­ной действительности. Итак, поклонившись по русскому обычаю на все четыре стороны, вступаю в бой с этим сов­ременным чудовищем — доктринерством, поедающим столько живых сил и губящим столько молодых людей в России. Я допускаю охотно первое положение его, что дейст­вительность, т. е. политические, гражданские и общест­венные порядки, существующие в данное время во всякой стране,— есть окончательный итог или, вернее, результат борьбы, столкновения, взаимного уничтожения, переси-ления и вообще комбинации и взаимного действия всех разнородных внутренних и внешних сил, действующих в этой стране и на эту страну. Что ж из этого следует? Во-первых, то, что изменение этих порядков не иначе возможно и никогда иначе не происходит, как через из­менение самого равновесия между силами, действующи­ми в данном обществе. Для того чтобы решить важный вопрос, как измени­лись в истории и как в настоящее время могут быть изме­нены существующие равновесия или порядки в обществе, взглянем поближе на самую сущность общественных сил. Точно так же, как в органическом и неорганическом мире все, что живет или даже просто механически, физи­чески и химически существует, непременно, в какой бы то ни было мере, влияет на весь окружающий мир, точно также в обществе самое ничтожное человеческое суще­ство представляет собою частицу общественной силы. Раз­умеется, что если взять эту частицу в ее полнейшем уеди­нении, то она будет в сравнении с громадною совокупно­стью всех общественных сил ничтожна, почти равна ну­лю. Поэтому, если б я сам один и без всякой связи с кем бы то ни было намеревался переменить существующие порядки только потому, что они мне, именно мне и толь­ко мне одному не нравятся, — я был бы дураком. Если б нас собралось десять, двадцать, тридцать чело­век с одинаковою целью, то это было бы уж гораздо серь­езнее, хотя все еще далеко не достаточно для достижения самой цели, если только эта цель по самому существу сво­ему не чересчур ограниченна и ничтожна. Дружное уси­лие нескольких десятков людей гораздо серьезнее всякого одинакового усилия не потому только, что сумма не­скольких единиц всегда больше одной единицы, — в мно­гомиллионном обществе сумма нескольких десятков нич­тожных частиц в сравнении с громадною суммою всех общественных сил также почти равна нулю, — но потому, что когда десять или более людей соединяют свои усилия для достижения общей цели, между ними зарождается новая сила, далеко превосходящая простую арифметиче­скую сумму их частных усилий. В политической эконо­мии этот факт был впервые подмечен Адамом Смитом и приписан натуральному действию разделения работы. Но в рассматриваемом мною случае действует, т. е. создает новую силу, не только разделение работы, а также, и еще в гораздо большей мере, сговор — сговор и последующее за ним непременно создание плана действия, а потом и на­илучшее распределение и механическое или рассчитанное устройство немногочисленных сил сообразно с созданным планом. Дело в том, что со времени, как существует история, во всех странах, даже самых просвещенных и сознатель­ных, вся сумма общественных сил делится на два глав­ные, существенно друг от друга различные и часто, моле­но даже сказать почти всегда, друг другу противуположные разряды. На сумму сил бессознательных, инстинктив­ных, традиционных, как бы стихийных и совсем почти неорганизованных, хотя и исполненных жизни, и на не­сравненно меньшую сумму сил сознательных, сговорен­ных, соединенных намеренно и действующих по заданно­му плану и сообразно плану механически организованных. К первому разряду принадлежит вся многомиллион­ная масса народа и даже по многим отношениям значи­тельное большинство образованного и привилегирован­ных сословий и, наконец, даже вся низшая бюрократия и войско; хотя и сословия, и бюрократия, и войско по су­ществу своему, по выгодам своего положения и по целе­сообразному, более или менее механическому устройству принадлежат ко второму разряду, центр которого, раз­умеется, занимает правительство. Одним словом, обще­ство разделено на меньшинство, состоящее из эксплуата­торов, и на огромную массу, более или менее сознательно эксплуатируемую. Разумеется, что нет возможности отделить резкою чертою один мир от другого. В обществе, как в природе, самые противуположные силы в предельных пунктах сли­ваются. Но можно сказать, что у нас, например, кре­стьянский народ и мещане — чистые представители огромной массы эксплуатируемых. Над ними возвышают­ся один за другим целые общественные слои, которые, чем ближе к народу, тем более принадлежат к разряду эксплуатируемых и тем менее эксплуатируют сами, и чем от него дальше, тем в большей мере принадлежат к раз­ряду эксплуататоров и тем менее терпят от эксплуатации. Так, у нас над крестьянством и над мещанством возвы­шается в деревнях общество кулаков, в городах купече­ские гильдии, несомненно эксплуатирующие народ, но в свою очередь эксплуатируемые, так же как и сам народ, богатейшим купечеством, поповством, дворянством и па­че всего низшим и высшим правительством. То же самое молено сказать и о низшем духовенстве, заедаемом вы­сшим, и о мелкопоместном, а теперь даже и о среднем дворянстве, затираемом все более и более, с одной сторо­ны, богатыми поземельными собственниками из купече­ского сословия, а с другой — чиновного и придворного аристократиею. Сама бюрократия и войско представляют страннейшее смешение страдательности и деятельности в деле государственного эксплуатирования, причем, раз­умеется, чем ниже, тем более страдательности, чем выше, тем более сознательной деятельности. На самом верху этой лестницы стоит немногочислен­ная группа чистейших и сознательнейших эксплуатато­ров: Верховное Правительство, т. е. прежде всего Госу­дарь-Император со всем августейшим домом своим, по­том его двор, его министры, его генерал-адъютанты и флигель-адъютанты, все высшие чины в военном, в гра­жданском и в духовном ведомстве, а обок них высший финансовый, промышленный и торговый мир, заеда­ющий, с позволения правительства и под его покрови­тельством, все богатство или, вернее, всю бедность народ­ную. Вот, кажется, верное распределение русского мира. Теперь посмотрим, в каком количественном отношении эти три разряда находятся между собою? Из 70 миллио­нов жителей целой империи на долю первой, или низ­шей, категории людей, чисто эксплуатируемых, выпадает никак не меньше 67 или даже 68 миллионов. Количество чистых и вполне сознательных, значит, вполне злонаме­ренных эксплуататоров никак не превышает трех, четы­рех, ну, скажем, 10000 людей. Около двух или трех мил­лионов остаются поэтому на средний разряд, состоящий из людей в одно и то же время, хотя и не в одинаковой мере, эксплуатирующих и эксплуатируемых. Этот разряд может быть разделен на два отдела: на огромное боль­шинство, состоящее из людей гораздо более эксплуатиру­емых, чем эксплуатирующих, и на меньшинство мало эксплуатируемых и более или менее сознательных эксплуататоров; присоединим этот последний отдел к высшему разряду чистейших и высокопоставленных эксплуататоров, и мы получим на 70 миллионов жителей много, много, что 200 тысяч настоящих, злостных эксплу­ататоров, так что на каждую эксплуатирующую душу вы­падет около 350 душ эксплуатируемых. Теперь спрашивается: откуда могло взяться такое уродливое отношение? Почему в государстве 200000 че­ловек могут безнаказанно эксплуатировать 70 миллионов? Разве в этих двухсот тысячах более физической силы или более природного ума, чем в остальных семидесяти мил­лионах? Достаточно поставить этот вопрос, для того что­бы отвечать на него отрицательно. О физической силе и говорить нечего, что же касается до природного ума, то если вы возьмете из народа, без всякого выбора, первые двести тысяч человек, попавшихся вам под руку, и срав­ните их с двумястами тысяч эксплуататоров, то вы немед­ленно убедитесь, что в первых гораздо более природного ума, чем в последних. Но последние имеют перед первы­ми огромное преимущество: образование. Да, образование есть несомненная сила, и как бы пло­хо, поверхностно и уродливо ни было образование наших высших сословий, нет сомнения, что оно вместе с други­ми причинами способствует к удержанию власти и силы в руках привилегированного меньшинства. Но тут же является вопрос: почему меньшинство образованно, поче­му не образованно огромнейшее большинство? Потому ли, что меньшинство более способно к образованию, чем большинство? Опять-таки стоит только поставить этот во­прос, для того чтоб отвечать на него отрицательно. Обра­зовательной способности в народе несравненно больше, чем в меньшинстве, значит, меньшинство пользуется привилегиею образования совсем по иным причинам. Какие же это причины? Причина одна и к тому же всем известная: меньшинство находилось и продолжает находиться в таком положении, что образование для него доступно, а народные массы в таком, что образование для них не­возможно, т. е. меньшинство находится в выгодном по­ложении эксплуататоров, а народ — жертва их эксплуата­ции. Значит, отношение эксплуатирующего меньшинства к эксплуатируемому народу определялось гораздо пре­жде того момента, когда меньшинство путем исключи­тельного самообразования стало стремиться к утвержде­нию власти в своих руках. На чем же могло оно основать­ся прежде этого момента? На единственной силе сговора. Все государства, настоящие и прошедшие, имели не­пременным и главным началом сговор. Напрасно отыскива­ют главную причину образования государств в религии. Нет сомнения, что религия, т. е. народное невежество, изуверие и обусловленная ими народная глупость, много способствовала к устройству систематической эксплуата­ции народных масс, называемой государством. Но для то­го чтобы глупость была эксплуатируема, непременно нужно, чтоб нашлись эксплуататоры, которые, сговорившись между собою, и создают Государство. Возьмите сто дураков, между ними непременно най­дутся несколько людей посмышленнее, которые хотя и глупы, но менее глупы, чем все другие; поэтому самым естественным образом они сделаются вожаками и в этом звании или, скорей, положении, будут, пожалуй, сначала друг против друга бороться, пока не поймут, что они таким образом уничтожают друг друга без всякой пользы для себя и для того, что им кажется делом. Поняв это, они будут стремиться к соединению; пожалуй, соединятся не все, но разделятся на две, на три группы, на два, на три сговора. Между группами необходимо начнется борьба, причем каждая будет употреблять все возможные средства: и услуги, и подкуп, и обман, и, разумеется, религию, что­бы привлечь на свою сторону народную массу, т. е. всех остальных дураков. Вот вам и начало государственной эксплуатации. Наконец, одна партия, наиболее обширный и умный сговор, победив все другие, воцаряется и создает правильное государство. Победа, естественным образом, при­влекает на сторону победителей много людей из лагеря побежденных, и если победившая партия умна, то она охотно принимает в свою среду, оказывает всякое уваже­ние и дает всякую льготу наивлиятельнейшим и сильней­шим из партии побежденных, распределяя их по роду их специальных занятий, т. е. тех способов и тех средств, к которым они привычным или наследственным образом прибегают для эксплуатирования более или менее созна­тельно всех остальных дураков, — кого в поповство, кого в дружину или в боярщину, кого в купечество. Таким об­разом создаются государственные сословия, и государство сов­сем готово. Та или другая религия потом объясняет, т. е. обоготворяет, совершившийся факт насилия и тем самым кладет основание так называемому государственному праву. Раз утвердившись, государственные сословия продол­жают развиваться и укрепляться над народною массою пу­тем естественного нарастания и унаследования. Дети и внуки первых сословников становятся, чем далее, тем в обширнейшей мере, эксплуататорами народа еще более по своему положению, чем по сознательному и преднаме­ренно рассчитанному плану. Заговор преднамеренный со­средоточивается все выше и выше в руках верховного правительства и наиболее близко стоящего к нему мень­шинства и превращается для огромнейшего большинства привилегированных сословий в эксплуатирование все бо­лее и более привычное, традиционное, обрядное и более или менее наивное. Мало-помалу, и тем сильней, чем дольше, большин­ство эксплуататоров по рождению и по унаследованному ими положению в обществе начинают верить серьезно в свои исторические и прирожденные права. И не только они сами, массы эксплуатируемых ими, подвергаясь влиянию той же традиционной привычки и тлетворному действию злоумышленных религиозных учений, начинают также ве­рить в права своих эксплуататоров и мучителей и продол­жают верить в них до тех пор, пока мера их мук не пере­полнится и страдания всякого рода не пробудят в них другое сознание. Это новое сознание пробуждается и развивается в на­родных массах чрезвычайно медленно. Века проходят, прежде чем оно совсем не пробудится; но зато, уж когда оно пробудилось, оно ломает все, никакая сила не может ему воспротивиться. Поэтому главная задача государствен­ной мудрости состоит именно в том, чтоб помешать все­ми средствами пробуждению разумного сознания в наро­де или, по крайней мере, чтоб замедлить его донельзя. Медленность же развития разумного сознания в наро­де происходит от двух главных причин. Во-первых, народ задавлен тяжелой работой и еще более тяжкою заботой о жизни. А во-вторых, он самим политическим и экономи­ческим положением своим обречен на невежество. Нищета, голод, изнурительная работа и беспрерывное притеснение достаточны, чтобы забить самого сильного и самого умного человека. Присоедините ко всему этому невежество, и вы подивитесь, что этот бедный народ, хоть самым медленным шагом, двигается еще вперед и не становится, напротив, год от году глупее. Знание — сила, невежество — причина общественного бессилия. Еще бы ничего, если б в обществе все были бы погружены в одинаковое невежество. Тогда кто от приро­ды умнее, тот был бы и сильнее. Но ввиду вперед двига­ющегося образования государственных сословий сама на­туральная сила ума народного тратит свое значение. Что такое образование, если не умственный капитал, сумма умственных трудов всех прошедших поколений? Где ж невежественному уму, как бы он ни был силен от приро­ды, выдержать борьбу против коллективной умственной силы, выработанной веками? Вот почему мы видим не­редко, что умный человек из народа пасует перед образо­ванным дураком. Дурак поражает его не своим умом, а чужим, приобретенным. Это случается, впрочем, только тогда, когда умный мужик встречается с образованным дураком в вопросах для него неизвестных. На своей собственной почве, им досконально изведанной, мужик в состоянии забить десяток и целую сотню образованных дураков. Но в том-то и беда, что вследствие невежества область народного мышления чрезвычайно тесна. Редкий умный мужик видит далее своей деревни, в то время как самый ограниченный человек, получивший образование, приучается обнимать своим слабым умом интересы и жизнь целых стран. Невежество главным образом ме­шает народу сознать свою повсеместную солидарность, свою громадную численную силу; мешает ему сговориться и создать организацию бунта против организованного гра­бежа и утеснения — против государства. Всякое благоразумное государство употребит поэтому всевозможные средства для того, чтоб поддержать в наро­де это драгоценное невежество, на котором зиждется вся его сила и самое существование. Точно так же, как в государстве народ обречен на не­вежество, точно так же сословия государственные самим положением своим призваны двигать вперед дело госу­дарственной цивилизации. До сих пор не было другой цивилизации в истории, кроме цивилизации сословной. На­род настоящий, чернорабочий народ был для нее до сих пор только орудием и жертвою. Он черной и тяжелой ра­ботой своей создает материал для общественного просве­щения, которое, в свою очередь, увеличивая все более и более преобладание государственных сословий над ним, вознаграждает его нищетою и оковами. Если б сословное просвещение подвигалось постоянно вперед, а народное сознание было бы лишено всякого развития, то рабству народному не было бы конца, напро­тив, оно должно бы было становиться с каждым новым поколением все глубже и глубже. К счастью, ни сословия не подвигаются постоянно вперед, ни народ ни остается недвижим. В самом ядре сословного просвещения есть червь, сначала еле заметный, но разрастающийся вместе с ним и разъедающий и разрушающий его под конец со­вершенно. Червь этот не что иное, как привилегия, не­правда, эксплуатирование и притеснение народа, соста­вляющие самую суть всякого сословного существования и поэтому также и всякого сословного сознания. В первые, героические времена сословной жизни все это мало чувствуется и еще менее сознается. Эгоизм сос­ловный прикрывается в начале истории героизмом лиц, жертвующих собою отнюдь не для пользы народной, но для пользы и для славы сословия, составляющего для них весь народ и за которым они видят только врагов или ра­бов. Таковы были пресловутые греческие и римские рес­публиканцы. Но героические времена скоро проходят, на­ступают за ними времена прозаического пользования и наслаждения, когда привилегия, являясь в своем насто­ящем виде, порождает эгоизм, трусость, подлость и глу­пость. Сословная сила обращается мало-помалу в дрях­лость, в разврат и в бессилье. В этот период падения сословий выделяется из него меньшинство людей неиспорченных или менее испорчен­ных — людей живых, умных и великодушных, предпочи­тающих правду своим собственным интересам и додумав­шихся до права народного, попранного сословными при­вилегиями. Они обыкновенно начинают с того, что пыта­ются тщетно пробудить совесть в сословии, к которому принадлежат по рождению; потом, убедившись в тщетно­сти своих усилий, поворачиваются к нему спиною, отвер­гаются от него и становятся апостолами народного освобождения и народного бунта. Таковы были наши Дека­бристы. Если Декабристы не имели успеха, так это по двум главным причинам. Во-первых, они все-таки были дворя­не; и, не имея никакого общения с народом, они плохо знали, что ему нужно. Во-вторых, потому, что они, вследствие той же причины, не умели к нему подойти, не умели пробудить в нем страсть и веру, говорили ему сво­им языком свои, а не народные мысли. Настоящими предводителями народного освобождения могут быть только люди из народа. Но каким образом из самой глу­бины народного невежества могут выработаться освобо­дители народные? По мере того как ум и сила сословные падают, поды­мается народный ум, а за ним и народная сила. В народе, как бы ни развивался он медленно и хотя книжное обра­зование для него недоступно, движение вперед никогда не останавливается. У него есть две настольные книги, по которым он учится беспрестанно: первая — горький опыт, нужда, притеснения, обиды, грабеж: и мучения, претерпе­ваемые им каждодневно со стороны правительства и сос­ловий; другая книга — это живое, изустное предание, пе­реходящее от поколения к поколению и становящееся с каждым новым поколением полнее, разумнее и шире. За исключением весьма редких моментов, в которые на­род, выведенный из терпения, выходил сам, собственным движением на сцену, народ играл до сих пор во всех госу­дарствах гораздо более роль зрителя, чем актера, в исто­рической драме, а если и был отчасти актером, так вроде тех безгласных, которых выводят на сцену для представ­ления войска или народа. В борьбе сословных партий между собою народ, разумеется, был всегда призываем на помощь каждою, и каждая, пока в нем нуждалась, обеща­ла ему, разумеется, всевозможные блага; но лишь только борьба кончалась победой той или другой партии или их обоюдною сделкою, обещания естественным образом за­бывались; мало того, народ должен был вознаградить и той и другой все убытки. Примирение или победа не могла иначе совершиться, как на его исключительный счет. Впрочем, ведь иначе и быть не могло, и всегда будет так, пока не изменятся совершенно экономические и по­литические условия общественной жизни. О чем могут спорить сословные партии между собою? Только о богатстве и власти. Что ж такое богатство и власть, как не два неразлучные вида эксплуатирования народного труда и народной неорганизованной силы. Все сословные партии богаты и сильны только силою и богат­ством, уворованными ими у народа. Значит, поражение какой бы то ни было партии есть поражение известной части силы народной; убыток и разорение ее непременно есть разорение такой же части народного богатства. Тор­жество же и обогащение торжествующей партии не толь­ко ничего не приносит народу, но ухудшает его положе­ние; во-первых, потому что он всегда один платит все издержки борьбы; а во-вторых, потому что победившая сторона, не имея более соперника в деле эксплуатирова­ния народной жизни и силы, начинает его эксплуатиро­вать с гораздо большею энергиею и бессовестностью. Таков опыт, сделанный всеми народными массами от начала самой истории, и народ, этот многовековой уче­ник, доходит, наконец, до разумного сознания, до ясного понимания вещей рядом подобных опытов, из которых каждый стоил ему невесть сколько мучения, разорения и крови. В основании всех исторических вопросов, националь­ных, религиозных и политических, лежал всегда не толь­ко для чернорабочего народа, но и для всех сословий и даже для государства и церкви, самый важный, самый существенный вопрос экономический. Богатство было всегда и до сих пор остается непременным условием для осуще­ствления всего человеческого: власти, силы, ума, знания, свободы. Это до такой степени справедливо, что самая идеальная церковь в мире, христианская, проповедующая презрение к благам мира сего, едва только успела побе­дить язычество и на развалинах его поставить свое могу­щество, как уж устремила всю энергию свою на приобре­тение богатства. Политическая сила и богатство неразлуч­ны. Кто силен, тот имеет все средства для приобретения богатства и непременно должен стремиться к приобрете­нию его, потому что без богатства он долго не сохранит своей силы. Кто богат, тот может и непременно должен стать сильным, потому что если у него не будет силы, си­ла чужая отнимет у него богатство. Чернорабочий народ во все времена и во всех странах был бессилен, потому что был в нищете, и оставался он нищим потому, что у него не было организованной силы. Мудрено ли после того, что во всевозможных вопросах он видел и видит главным образом и прежде всего вопрос экономический—во­прос о хлебе. Чернорабочий народ, эта постоянная жертва цивили­зации, этот страдалец истории, далеко не понимал и не видел его всегда, как видит и понимает теперь, но зато во все времена чувствовал его одинаково сильно, и можно сказать, что посреди всех исторических вопросов, вызы­вавших его доселе на более или менее страдательное со­действие, во всех инстинктивных стремлениях и попыт­ках его на религиозном или на политическом поприще он чувствовал только его и стремился только к его разре­шению. Всякий народ, взятый в своей совокупности, и всякий чернорабочий человек из народа — социалист по своему положению. А эта манера быть социалистом не­сравненно серьезнее манеры тех социалистов, которые, по выгодной обстановке всей своей жизни принадлежа к высшим сословиям, пришли к социалистическим убе­ждениям только путем науки и мысли. Я отнюдь не пренебрегаю ни наукой, ни мыслью. Знаю, что ими, главным образом, человек отличается от всех других животных, и признаю их за единственные пу­теводные звезды всякого человеческого преуспеяния. Но знаю вместе с тем, что они холодно светят, когда не идут рука об руку с жизнью, и знаю, что самая правда их стано­вится бессильною и бесплодною, когда она не опирается на правду в жизни. Противуречие с этою последнею прав­дою обрекает нередко и науку, и мысль на ложь, на со­физм, на служение неправде — или, по крайней мере, на постыдную трусость и бездеятельность. Ведь ни наука, ни мысль не существуют особо, в абстракте, они проявляют­ся только в живом человеке, а всякий живой чело­век — существо нераздельное, которое не может в одно и то же время искать строгой правды в теории и пользо­ваться плодами неправды на практике. Во всяком, даже самом искреннем социалисте, принадлежащем не по ро­ждению — это бы еще ничего, мало ли какие перемены могут случаться с ним после рождения! — но по насто­ящей жизни своей к какому-нибудь из привилегирован­ных, т. е. народ эксплуатирующих, сословий, вы непре­менно найдете это противуречие между мыслью и жи­знью; противуречие это непременно парализирует его, де­лает его более или менее бессильным, и он не может сделаться иначе социалистом вполне искренним и могу­чим, как разорвавши решительно все связи с привилегированным или эксплуатирующим миром и отказавшись от всех выгод его. Чернорабочему человеку не от чего отказываться, не от чего отрываться — он социалист именно по своему поло­жению. Вечно нищий, обиженный и забитый, он по ин­стинкту, на факте — естественный представитель всех ни­щих, обиженных и забитых,— а что такое весь социаль­ный вопрос, если не вопрос об окончательном и всецелом освобождении всех нищих, обиженных и забитых? Су­щественная разница между образованным социалистом, принадлежащим, хоть даже по одному образованию сво­ему, к государственно-сословному миру, и бессознатель­ным социалистом из чернорабочего люда состоит именно в том, что первый, желая быть социалистом, никогда не может сделаться им вполне, в то время как последний, будучи вполне социалистом, не подозревает о том и не знает, что есть социальная наука на свете, и даже никогда не слыхал самого имени социализма. Один знает, но не есть, другой есть, но не знает. Что лучше? По-моему, быть лучше. Из отвлеченной мысли, не сопровождаемой жи­знью и не толкаемой жизненной необходимостью, пере­ход в жизнь, можно сказать, невозможен. Возможность же перехода бытия к мысли доказывается всею историею. Она доказывается именно историею чернорабочего люда. Весь социальный вопрос сводится на вопрос чрезвы­чайно простой. Толпы народные обречены были до сих пор, всегда и везде, на нищету и на рабство. Они соста­вляли везде и всегда огромное большинство в сравнении с притесняющим и эксплуатирующим их меньшинством. Значит, численная сила была всегда, как и теперь, на их стороне. Почему ж не воспользовались они ею до самой настоящей минуты для того, чтоб свергнуть с себя разори­тельное и ненавистное иго? Можно ли представить себе, чтоб было время, когда они его любили, когда оно им не было тяжко? Это было бы противно здравому смыслу, противно самой природе. Все живое стремится к благосо­стоянию и воле, и для того, чтоб ненавидеть своего при­теснителя или грабителя, не нужно даже быть человеком, достаточно быть животным. Следовательно, долготерпеливость масс объясняется другими причинами. Одна из главных причин, несомненно, заключается в народном невежестве. Вследствие этого невежества на­род не обнимает себя как солидарную и в своей солидар­ности всемогущую массу, он разъединен в своем понятии о себе, точно так же как под влиянием гнетущих его об­стоятельств разъединен в жизни. Эта двойная разъединен­ность есть главный источник его ежедневного бессилия. Вследствие этой разъединенности в народе, невежествен­ном или стоящем на низшей степени исторического об­разования или исторического коллективного опыта, каж­дое лицо, каждая община, каждая волость видит в пре­терпеваемых ими бедах и притеснениях явление личное или частное, а не общее явление, касающееся всех одина­ково и долженствующее поэтому всех связать в едином и общем предприятии, отпоре или деле. Напротив, об­ласть смотрит на область, община на общину, семья на се­мью и лицо на другое лицо как на врага, готового его притеснить и ограбить, а пока продолжается это взаим­ное отчуждение, всякой еле-еле сговорившейся и органи­зованной партии, касте или государственной власти, пред­ставляющей собою сравнительно даже самое незначитель­ное число людей, весьма легко терроризировать, надувать и притеснять миллионы чернорабочих. Вторая причина, также непосредственное последствие того же самого невежества, состоит в том, что народ не видит и не знает главных источников своих бедствий и ненавидит часто только проявления причины, а не са­мую причину, точно так же как собака нередко кусает палку, которою ее бьет человек, а не человека, бьющего ее палкою. Поэтому правительствам, кастам, партиям, основывавшим доселе все существование свое на заблу­ждении народном, было чрезвычайно легко обманывать народ, эту постоянную жертву всех государств и всякого государствования. Не зная настоящих причин своих бед, народ, разумеется, не мог знать и тех путей, и тех средств, которыми он может от них избавиться, а прибе­гал или, лучше, давал себя увлекать от одного ложного пути на другой, столько же ложный, и, ища средств для спасения там, где их не было и быть не могло, сам слу­жил средством против себя для своих эксплуататоров и притеснителей. Таким образом, народные массы, подвигаемые все тою же самою социальною потребностью улучшения своей жизни и освобождения от нестерпимого гнета, давали се­бя увлекать из одной религиозной бредни в другую, из одной политической формы, созданной для их притесне­ния, в другую, готовящую им притеснение такое же и не­редко и худшее; точно человек, мучимый болезнью, поворачивающийся с бока на бок в надежде, что на другом бо­ку ему будет легче, и чувствующий при каждом новом повороте, что ему все становится хуже и хуже. Такова была до сих пор история чернорабочего люда во всех странах, в целом мире. История безнадежная, страшная, гнусная, способная привесть в отчаяние всякого ищущего в ней человеческой справедливости. И все-таки в отчаяние приходить не следует. Как она ни гадка, нель­зя сказать, чтоб она прошла даром и не принесла никакой пользы. Что ж делать, если самой природой своей чело­век осужден путем всевозможных мерзостей и мучений доработываться из тьмы кромешной до разума, из скотст­ва до человечества! Путем исторических заблуждений и неразлучных с ними бед образовались безграмотные толпы. Они потом и кровью, нищетой, голодом, рабской работой, мучением и смертью платили за каждое новое движение, в которое их вовлекали эксплуатировавшие их меньшинства. Вместо книг, которых они читать не умели, вся история записывалась на их шкуре. Такие уроки не за­бываются. Платя так дорого за каждую новую веру, наде­жду, ошибку, народные толпы рядом исторических глу­постей доходят до разума. Они дознали горьким опытом суетность всех рели­гиозных верований, всех национальных и политических движений, вследствие чего в их понимании впервые поставился определенно и ясно социальный вопрос, вопрос, который один соответствует их первоначальному и мно­говековому инстинкту, но который в продолжение веков, от самого начала государственной истории, был заслонен от них религиозными, политическими и патриотически­ми туманами. Туманы рассеяны, и вся Европа охвачена ныне социальным вопросом. Народные массы в настоящее время везде начинают понимать настоящую причину всех своих бед, начинают понимать свою солидарность и сравнивать свое число, не­объятное, с ничтожным числом своих вековых грабите­лей... Но если они уже дошли до такого сознания, что ж мешает им освободиться теперь? Недостаток организации, трудность сговора. Мы видели, что во всяком исторически развитом об­ществе, например, хоть во всех нынешних обществах ев­ропейских, вся масса людей разделяется на три главные категории: на огромнейшее большинство массы, совсем неоргани­зованной, эксплуатируемой, но не эксплуатирующей; на довольно значительное меньшинство, обнимающее все государственные сословия; меньшинство, в разную меру эксплуатирующее и эксплуатируемое, притеснительное и притесненное вместе; и, наконец, на самое незначительное меньшинство чи­стых и совершенно сознательных и сговоренных между собою эксплуататоров и притеснителей — верховно-прави­тельственное сословие. Мы видели, что по мере своего разрастания и дальней­шего развития большинство государственных сословий само превращается в полуинстинктивную, пожалуй, госу­дарственно-организованную, но не сговоренную, не созна­тельно двигающуюся и действующую массу, так что в от­ношении к чернорабочей массе, совсем не организован­ной, оно, разумеется, продолжает играть роль эксплуата­торскую, продолжает эксплуатировать народ уже не по сословному преднамерению и не вследствие сговора, а на основании привычки, традиционного и юридического права, веря большею частью в законность и святость этого права; но в то же самое время в отношении к правитель­ственному, сознательно сговоренному меньшинству оно играет в той или другой мере страдательную роль более или менее эксплуатируемой жертвы. А так как у сослов­ного большинства, хотя и недостаточно организованного, все-таки несравненно более богатства, свободы движения и действия, образования и всех других средств, необходи­мых для заговора и для создания организации, чем у чер­норабочего люда, то и случалось нередко, что из среды сословного большинства подымались бунты и что эти бунты одерживали победу над правительством и ставили на его место другое, свое. Таковы были доселе все внут­ренние политические перевороты, о которых нам повест­вует история. Из таких переворотов и бунтов для народа собственно, разумеется, не могло произойти никакого добра. Бунты сословные делаются за обиды сословные, а не за народ­ные, имеют сословные, а не народные цели. Как бы ни спорили сословия между собою и как бы они ни восстава­ли против существующего правительства, ни одна сослов­ная революция не имела еще и не могла иметь целью низвержение тех экономических и политических основ государства, которые делают возможным эксплуатирование чернорабочих масс, т. е. самое существование сословности и сословий. Как бы революционно ни было настроение сословий, как бы они ни ненавидели той или иной государственной формы, само государство для них свято; целость, сила, все интересы его провозглашаются ими единодушно как высшие интересы. Патриотизм, т. е. жертвование собою, своим лицом и имуществом для го­сударственных целей, всегда признавался и до сих пор признается ими за высшую добродетель. Поэтому ни одна революция, как бы она насильствен­на и дерзка ни была в своих проявлениях, не смела нало­жить святотатской руки на священный ковчег государст­ва — а так как никакое государство без организации, без администрации, без войска и без довольно значительного количества людей, облеченных властью, т. е. без прави­тельства, невозможно, то за свержением одного прави­тельства всегда следовало постановление другого, более симпатичного или более полезного для восторжествовав­ших сословий. Но, как бы оно ни было для них полезно и симпатич­но, новое правительство после первого медового месяца непременно начнет навлекать на себя негодование тех же самых сословий. Такова уж природа всякой власти, что она обречена делать зло. Я не говорю уже о зле народ­ном; государство, эта крепость сословная, и правитель­ство, как блюститель государственных интересов, для народа, в какой бы форме они ни существовали,—непре­менное и безусловное зло. Нет, говорю о зле, претерпева­емом самими сословиями, для исключительного блага ко­торых существование и государства, и правительства необ­ходимо, — говорю, что, несмотря на эту необходимость, оно всегда тяжело ложится на них и, служа их государст­венным интересам, не менее того их обирает и притесня­ет, разумеется, не в такой мере, в какой оно обирает и притесняет народ. Правительство, не злоупотребляющее властью, не при­теснительное, не лицеприятное и не ворующее, действу­ющее только в смысле общесословных интересов и не за­бывающее их очень часто в заботе об исключительном удовлетворении лиц, стоящих во главе его,—такое прави­тельство — это квадратура круга, идеал недостижимый, потому что противный человеческой природе. А природа человека, всякого человека, такая, что дайте ему власть над собою, он вас притеснит непременно, поставьте его в положение исключительное, вырвите его из равенства, он сделается негодяем. Равенство и безвластие — вот единственные условия нравственности для всякого чело­века. Возьмите самого яростного революционера и поса­дите его на всероссийский престол или дайте ему власть диктаторскую, о которой так много мечтают наши зеле­ные революционеры, и он через год сделается хуже само­го Александра Николаевича. Государственные сословия давно в этом убедились и создали даже пословицу, которая гласит, что «правитель­ство есть необходимое зло», необходимое опять-таки, разуме­ется, только для них, отнюдь не для народа, для которого само государство, ради которого необходимо правитель­ство, есть зло не необходимое, а гибельное. Если б сосло­вия могли обойтись без правительства, сохраняя только одно государство, т. е. возможность й право эксплуатиро­вания народного труда, то они, разумеется, не ставили бы одного правительства вместо другого. Но исторический опыт, например, плачевный исход шляхетской польской республики, доказал им невозможность существования государства без правительства. Отсутствие правительства порождает анархию, а анархия ведет к разрушению само­го государства, т. е. к порабощению края чужим государ­ством, как это было с несчастною Польшею, или к совер­шенному освобождению чернорабочего люда и к уничто­жению сословий, как это будет, надеемся, скоро в целой Европе. Для возможного уменьшения сословного зла, твори­мого непременно всяким правительством, государствен­ные сословия придумали разные конституционные поряд­ки и формы, которые обрекли ныне существующие евро­пейские государства на беспрестанное колебание между сословной анархией и правительственным деспотизмом и которые до такой степени расшатали государственное здание, что даже мы, старики, можем надеяться быть еще свидетелями и помощниками его окончательного разру­шения. Но нет сомнения, что, когда время разгрома на­ступит, огромнейшее большинство людей, принадлежа­щих к государственным сословиям, как бы им ни были ненавистны существующие правительства, сплотятся во­круг них и будут защищать их против разъяренного чер­норабочего люда, дабы спасти государство, спасти крае­угольный камень своего сословного существования. Почему ж правительство так необходимо для сохране­ния государства? Потому, что никакое государство без по­стоянного заговора существовать не может, заговора, направ­ленного, разумеется, против народных чернорабочих масс, ради порабощения и правильного обирания кото­рых существуют решительно все государства; и в каждом государстве правительство — не что иное, как заговор по­стоянный меньшинства против обираемого и порабоща­емого им большинства. Из самого существа государства выходит ясно, что не было и не может быть такого госу­дарственного устройства, которое не было бы совершен­но противно интересам народным и к которому вследст­вие того народные массы не питали бы, сознательно или бессознательно, глубокой ненависти. При большой нераз­витости масс случается, что они не только что не восстают против самого государства, но даже относятся к нему как будто бы с уважением, с любовью, ожидая от него воз­мездия, правды, и кажутся поэтому преисполненными па­триотических чувств. Но вглядитесь хорошенько в дейст­вительные отношения любого и даже самого патриотиче­ского народа к своему государству и вы увидите, что они любят и чтят в нем только идеальное представление, от­нюдь же не его настоящие проявления. Его действитель­ность, его настоящую суть, поскольку она приходит в действительное соприкосновение с народом, народ не­навидит всегда и всегда готов разрушить ее, если только его не удерживает организованная правительственная сила. Мы видели, что чем более эксплуатирующее или сос­ловное меньшинство умножается в государстве, тем ме­нее оно становится способным к непосредственному упра­влению государственными делами. Многосторонность и разнородность интересов сословных порождают разно­гласие, а разногласие в свою очередь вызывает беспоря­док, анархию, расслабление государственного строя, необ­ходимого для удержания обираемого народа в должном повиновении. Поэтому сама выгода всех сословий без ис­ключения требует непременно, чтоб из среды их вырабо­талось еще более тесное, правительственное меньшинство, способное вследствие относительной малочисленности своей сговориться между собою, организоваться и организо­вать в пользу сословий и против народа государственные силы. Всякое правительство имеет двойную цель: одну глав­ную и громко признаваемую — сохранение и усиление го­сударства, цивилизации и порядка гражданского, т. е. си­стематического и узаконенного преобладания сословий над эксплуатируемым ими народом. Другую, в глазах са­мого правительства чуть ли не столь же важную, хотя и не так охотно признаваемую целью, — сохранение сво­их, тесно правительственных преимуществ и своего лично­го состава. Первая цель относится к благу общесословно­му, вторая же относится только до честолюбия и до ис­ключительных выгод правительственных лиц. Первою це­лью правительство ставится во враждебное отношение только к народу; второю ж и к народу, и к сословиям вместе, и даже бывают в истории моменты, когда для до­стижения ее оно как бы становится к сословиям еще вра­ждебнее, чем к самому народу. Это случается, именно ко­гда сословия, недовольные им, стараются его свергнуть или уменьшить его власть. Тогда чувство самосохранения заставляет правительство забывать иногда свою главную цель, составляющую весь смысл его существования: сохра­нение государства или сословного преобладания и блага против народного бунта. Но такие моменты долго про­должаться не могут, потому что правительству, какое бы оно ни было, так же невозможно существовать без сосло­вий, как и сословиям без правительства. За неимением другого оно создает сословие бюрократическое, подобное нашему дворянству в России. Вся правительственная задача состоит единственно в следующем: как наименьшими и наилучше организован­ными средствами и силами, взятыми у народа, держать этот народ в повиновении или гражданском порядке и в одно и то же время как, с одной стороны, предохра­нить независимость не говорю, народа, о котором здесь и речи не может быть, но своего государства против че­столюбивых замыслов соседних держав, а с другой сторо­ны, как увеличить свои владения в ущерб тем же самым державам. Одним словом, война внутри, война внаружу — вот жизнь правительства. Оно должно быть воору­жено и начеку беспрестанно против врагов внутренних и внешних. Дыша само притеснением и обманом, оно должно смотреть на всех внутри и внаруже как на врагов и должно быть против всех в заговоре. Впрочем, вражда государств и заправляющих ими пра­вительств между собою никак не может сравниться с враждою каждого из них к своему чернорабочему народу; и точно так же как два сословия, борющиеся между со­бою, готовы позабыть самую непримиримую вражду вви­ду восстания чернорабочего люда, точно так же два госу­дарства и правительства, воюющие друг против друга, го­товы будут помириться, лишь только в одном из них подымется социальная революция. Главный и самый су­щественный вопрос, равно для всех правительств, госу­дарств и сословий, в той или другой форме и под каким бы то ни было предлогом или названием — это покоре­ние и содержание в рабстве народа, потому что это во­прос жизни и смерти для всего, что называется ныне цивилизациею или гражданственностью. Для достижения таковой цели правительствам все по­зволено. Что в частной жизни называется гнусностью, подлостью, преступлением, то для правительства стано­вится доблестью, добродетелью, долгом. Макиавелли был тысячу раз прав, утверждая, что существование, преуспе­яние и сила всякого государства — монархического или рес­публиканского все равно — должно быть основано на пре­ступлении. Жизнь каждого правительства есть по необхо­димости беспрерывный ряд подлостей, гнусностей и пре­ступлений против всех чужеземных народов, а также, и главным образом, против своего собственного чернора­бочего люда, есть нескончаемый заговор против благосо­стояния народа и против свободы его. Правительственная наука выработалась и усовершен­ствовалась веками. Я не думаю, чтоб кто-нибудь мог упрекнуть меня в преувеличении, если я назову ее наукою высшего государственного мошенничества, добытого по­среди постоянной борьбы опытом всех государств, про­шедших и настоящих. Это наука о том, как грабить народ наименее для него чувствительным образом, так, чтоб не оставить у него ничего лишнего, потому что всякое лиш­нее богатство дало бы ему лишнюю силу, но вместе с тем так, чтоб и не отнять у него последнего, необходимого для его паскудной жизни и для дальнейшего производст­ва богатств*; наука о том, как брать из народной среды солдат и, организовав их посредством искусственной дис­циплины, как создавать войско, эту главную государственную, народопротивную и народоукротительную силу; как умным и целесообразным распределением нескольких де­сятков тысяч солдат по главнейшим пунктам известного края держать в страхе и повиновении миллионы людей; наука о том, как покрывать целые страны мельчайшею бюрократической сетью и как рядом бюрократических порядков, узаконений и мер опутать, разъединить и обес­силить народные массы так, чтоб они не могли ни сгово­риться, ни соединиться, ни двинуться, чтоб они всегда оставались в относительном, спасительном для правитель­ства, для государства и для сословий невежестве и чтоб к ним не могли подойти ни мысль новая, ни живой человек. Мы должны быть благодарны нашему правительству за то, что оно соблюдает так плохо это благоразумное правило. Вот единственная цель всякой правительственной ор­ганизации, правительственного постоянного заговора про­тив народа. И этот заговор, признаваемый всеми закон­ным и не дающий себе даже труда скрывать свои дейст­вия, ни даже от себя отпираться, обнимает внаружу всю дипломатию, внутри всю администрацию: военную, гра­жданскую, полицейскую, судебную, финансовую, просве­тительную и церковную. И против такой громадной организации, вооруженной решительно всеми возможными средствами, умственны­ми и материальными, законными и беззаконными, и в крайнем случае всегда могущей рассчитывать на еди­нодушное содействие всех или почти всех государствен­ных сословий, должен бороться бедный народ, правда, сравнительно бесчисленный, но безоружный, невежест­венный и лишенный всякой организации! Возможна ли победа? Возможна ли только борьба? Нет дела до того, что народ проснулся, что он сознал, наконец, свою беду и причину своей беды. Сознания ма­ло, надо силы. Правда, силы стихийной в народе доста­точно, несравненно более, чем в самом правительстве, взятом вместе со всеми сословиями; но сила стихийная, лишенная организации не есть настоящая сила. Она не в состоянии выдержать долгой борьбы против силы гораз­до слабейшей, но хорошо организованной. На этом не­оспоримом преимуществе силы организованной над сти­хийною силой народа основано все государственное могу­щество. Поэтому первое условие народной победы — это народ­ный сговор или организация народных сил. Эта организация совершается ныне в Европе посред­ством Интернациональной ассоциации рабочих. Посмотрим, каким образом она может совершиться в России? Учение революционных доктринеров и позитивистов, в ряды которых перешли ныне самые способные и уче­ные доктринеры, основывается главным образом на сле­дующих трех положениях: Всякий народ имеет то правительство, которое он по настоящей степени своего образования может иметь. Всякое правительство есть прямое выражение сум­мы или, вернее, комбинации народных потребностей. Всякое правительство есть продукт равновесия, установившегося между разнородными общественными силами. Изо всего этого доктринеры выводят, что пока в дан­ной стране не изменится: степень образования, направление народных потребностей и равновесие общественных сил, до тех пор правительство изменено быть не может. Насчет первого положения я замечу, что выражение «образование народное» полно двусмысленности. О каком образовании здесь идет речь? О книжном или об истори­чески опытном? Если только о книжном, то не следует говорить об образовании народном, должно говорить об образовании сословном. Книжное образование народных масс во всех ныне существующих государствах Европы и даже в Соединенных Штатах ничтожно. Не говоря об Италии, Испании, европейской Турции, Венгрии, Австрии, Польше и России, даже в Англии и Франции огромная часть народонаселения не умеет ни читать, ни писать. В Германии северной и южной значительная часть народонаселения пишет, читает, знает катехизис и умеет считать; в Швейцарии, а тем паче в Соединенных Штатах Америки к этому присоединяется еще легкая перечень са­мых главных исторических и географических фактов да катехизис республиканский. Теперь спрашиваю, можно ли сказать, чтоб, например, германское народонаселение в отношении к политическому развитию стояло выше французского и английского? Решительно нет. Напротив, замечено, что за исключением тех сотен тысяч немецких крестьян и работников, которые переселились в Америку и которые вследствие этой перемены почвы и среды как будто бы получили новое вдохновение и направление, германский народ при всей своей относительной грамотности имеет гораздо менее политического развития и смысла, чем безграмотные французский и великобри­танский народы. И, наконец, неужели же механическое умение читать, писать и считать вместе с знанием дурацкого и развратно­го катехизиса составляют образование действительное, та­кое, о котором стоило бы говорить? Сравните это бедное знание с той суммою знания, которое требуется ныне от всякого сколько-нибудь образованного человека в высших кругах, и вы скажете, что народное знание даже в самых передовых странах мира равно нулю. С точки зрения книжного знания, самый умный человек из народа ока­жется дураком перед первым молокососом, вышедшим из университета, перед всяким образованным дураком. Поэтому, кто ставит меркою для политической способно­сти народа степень его грамотного образования, тот не­пременно должен прийти к тому убеждению, что ни один народ в мире не в состоянии еще управляться сам собою и что он должен быть управляемым образованны­ми сословиями. А так как никакое правительство в мире и ни одно из государственных сословий не имеет ни охо­ты, ни времени заняться серьезным образованием народа; так как они имеют, напротив, много причин его не же­лать, потому что народное образование, с этой точки зре­ния, имело бы непременным результатом упразднение их власти; и наконец, так как сам народ по роду своих заня­тий и по всему настоящему положению своему решитель­но не имеет ни средств, ни времени, ни даже охоты к приобретению книжной науки, последнее заключение будет то, что народные массы никогда не освободятся из-под сословной опеки, что и следовало доказать с точки зрения книжного доктринерства. Пойдем далее; если уж делать книжное образование мерилом для способности управления, то мы дойдем до странного результата. Если взять вместе все так называ­емые образованные сословия, много ли найдется в них людей действительно образованных, т. е. думавших о том и серьезно знающих и понявших то, чему их учили? Огромное большинство состоит из болтающих попугаев, из китайских мандаринов по экзамену. Неужели ж такая наука составляет прогресс, дает ум и право на управле­ние? Останется поэтому в целой Европе много-много не­сколько сотен людей, способных заправлять целым ми­ром! Но, во-первых, сословно-образованные дураки их до того не допустят, а если б и допустили, то они сами сде­лались бы в самое скорое время такими же дураками, по­тому что всякая власть исключительная, а тем паче власть, основанная на ученом дипломе, имеет то непременное свойство, что она добрых людей делает скотами, умных — дураками. Да, если б книжное образование народа было непре­менным условием его освобождения, то все народы без исключения были бы обречены на безвыходное и нескон­чаемое рабство: они оставались бы в невежестве вследст­вие своего рабства и оставались бы в рабстве вследствие своего невежества. Но, к счастью, народы образуются и развиваются, как мы видели, не столько книжною, сколько исторически опытною наукою, многовековою жизнью и испытаниями жизни. Если принять слово «народное образование» в этом смысле, то я буду совершенно согласен с первым по­ложением господ доктринеров. Только отправляясь от это­го положения в этом смысле, вряд ли мы дойдем до тех результатов, к которым они инстинктивно стремятся, а именно к преобладанию доктрины, науки над жизнью; к пре­обладанию ученой интеллигенции над обществом. Да, в самом деле, от степени исторически опытного образования народа зависит его способность к разумному освобождению. Народ, который совсем еще не жил исто­рически, который стоит, например, на степени людоедст­ва, ничего не понял бы, если б вы стали ему говорить о солидарности всех чернорабочих тружеников на земле, о необходимости свергнуть иго собственности и капитала, о необходимости разрушения всех государств и сословно-государственной цивилизации. Разумеется, если вы ста­нете говорить теми же словами с умным, но безграмотным человеком из народа во Франции, в Англии, в Германии, он точно так же вас не поймет. Но скажите ему то же са­мое, но в менее отвлеченных выражениях, простыми сло­вами, относящимися до его ежедневной практики, и он вас поймет непременно, и пожалуй, далее поймет глубже, живее, цельнее, чем вы понимаете сами. Он вас поймет потому, что все эти кажущиеся отвлеченности прямо от­носятся к его страстям, исторически выработавшимся в нем инстинктом, находят тысячу подтверждений в его историческом и ежедневном опыте, дают ответ на самые мучительные запросы его ума и его сердца, обещают ко­нец его бедам, его обидам, его страданиям, соответствуют, наконец, образовавшимся в нем представлениям о справедливости и о настоящем порядке. Дайте себе труд поговорить с ним серьезно, помогите ему, сколько надо и не больше как надо, формулировать его же собст­венные, глубокие и насущные инстинкты, запросы и тре­бования, и вы увидите, что он серьезнее и глубже соци­алист, чем вы сами. Ежедневный опыт меня убедил, что в этом отношении народные массы, не испорченные ме­щанским образованием и не развращенные мещанскими интересами, стоят не позади, а впереди всех образован­ных сословий. Я это говорю положительно не только в отношении к работникам французским, английским, германским, но без исключения в отношении ко всему европейскому чер­норабочему люду и никак уже не исключая нашего умно­го русского мужика, этого урожденного социалиста. Что ж из этого следует? Следует только то, что первое положение наших умников-доктринеров сводится на вто­рое, а именно, что степень действительного, т. е. истори­чески опытного образования всякого народа действитель­ным образом проявляется в высказываемых им потребно­стях. Второе положение гласит, что всякое правительство есть прямое выражение суммы или комбинации народных потребно­стей. Это положение дает повод к еще большим недораз­умениям, чем первое. Что разумеют под словом: народные потребности? Сумму ли потребностей всех жителей госу­дарства без всякого различия сословий и положения? Да разве это возможно? Разве мы не видели и не знаем, что всегда и везде потребности чернорабочего люда находят­ся в прямом противуречии с потребностями государствен­ных сословий; а если посмотрим поближе, то найдем, что между потребностями и стремлениями и самих сословий существует немало противуречии. Но мы оставим второ­степенные различия в стороне и остановимся на сущест­венной и непримиримой розни, открывающей пропасть между стремлениями государственных классов и нуждою народною. Каким образом может правительство соответ­ствовать в одно и то яке время и этой нужде, и этим стре­млениям примирить непримиримое? Нужно ли доказы­вать, что интересы народа и интересы сословий неприми­римы? Стоит только взглянуть на то, что происходит ны­не в Европе, чтобы убедиться в этом. Примирите, прошу вас, интересы работников и работы с интересами собст­венников и капитала. Разве последние не основаны имен­но и совсем исключительно на возможности жить чужою работою, кабалить чужую работу, т. е. на фактическом рабстве работников? Та же самая непримиримость в России. Попробуйте примирить мужика с помещиком, с обдирающим его ку­лаком или купцом, работника с фабрикантом, раскольни­ка с попом, всех вместе с чиновником, обдирающим его ради государственного блага и ради своего собственного кармана, и с самим государством, забивающим его в грязь и заедающим его до конца. Да что ж такое, наконец, вся внутренняя русская история, как не бунт нескончаемый чернорабочего люда против государства и всех сословий? Как же говорить об однородных потребностях? Говорите, пожалуй, о потребностях сословных, для удовлетворения которых государство искони жертвовало и жертвует до сих пор жизнею, правом и первыми нуждами народа, и заключите вместе с здравою логикою и историею, что все государства и все правительства без исключения, а по преимуществу наше Всероссийское государство, наше оте­ческое правительство — вернейшее выражение сословных потребностей в ущерб и наперекор всем народным стре­млениям, нуждам и потребностям. Но этим самым второе положение доктринеров сво­дится на их третье и последнее положение, которое гла­сит: что «всякое правительство есть продукт равновесия, устано­вившегося между разнородными общественными силами». Да, с этим положением я совершенно согласен и на основании его зову на борьбу и надеюсь побить всех до-ктринерствующих революционеров. Для лучшего опреде­ления поля битвы ограничусь по возможности примера­ми и доказательствами из русской истории и из русской действительности. Приступая к оценке разнородных общественных сил, на которых зиждется могущество нашего правительства, мы должны прежде всего рассмотреть и решить весьма важный вопрос: Кто прав? Те ли, которые утверждают, что между народом и правительством нашим нет ничего общего и что их вза­имные отношения ограничиваются непримиримою ненавистью, с одной стороны, неумолимым притеснением, с другой? Или те, которые утверждают, напротив, что в нашем народе всегда существовали и хранятся еще слепая вера в правительство и чуть ли не боготворящая любовь к ца­рю и к царскому дому; ненависть же его обращена исклю­чительно против дворянства, помещиков и против непо­средственных исполнителей правительственных распоря­жений и царской воли? Или, наконец, те, которые, придерживаясь среднего мнения, хотя и не верят в чрезмерную привязанность на­рода к царю и еще менее к правительству и признают в некоторой степени, что народ относится скорей недо­верчиво ко всему, что делает и предпринимает последнее, думают, однако, что он, вследствие ли исторической при­вычки, или вследствие того, что народ в своей беде не ви­дит для себя никакого другого исхода, все-таки ждет для себя помощи и спасения только от правительства, только от самодержавной воли царя? Если первые правы, то бунт всенародный рано или поздно необходим. Если правы вторые, он решительно невозможен. Если, наконец, справедливо третье мнение, он, пожалуй, и не невозможен, но весьма сомнителен. Оставив пока вопрос об отношении народа к царю в стороне, мне кажется, что нет ни малейшей возможно­сти сомневаться в глубокой и непримиримой ненависти народа к правительству, ко всему официальному миру и ко всему вообще, что выражает и представляет у нас го­сударство, значит, к самому государству. Да ведь и не может быть иначе. Кто ж знающий сколько-нибудь русскую историю и русскую действитель­ность не видит, что от самого основания Московского го­сударства по самое нынешнее время народ, народное пра­во, народная воля и благосостояние, да самая жизнь наро­да были постоянною жертвою государства? Кто отдал на­родную землю дворянам? — Государство. Кто отдал самих крестьян в рабство тем же самым дворянам? — Государ­ство. Кто карал жесточайшими казнями долготерпеливых и многотерпеливых крестьян, когда, выведенные, нако­нец, из всякой возможности терпения блудным и свире­пым неистовством своих бар, они против них восстава­ли? — Опять-таки государство. Кто разоряет народ рекрут­чиной, податными сборами и воровским управлением? Кто опутал и парализирует малейшие движения его посредством самой нахальной, безжалостной и притесни­тельной бюрократии в мире? Кто бесцеремонно жертво­вал и продолжает жертвовать десятками и сотнями тысяч людей для достижения так называемых государственных целей? — Все то же государство. Кто попрал обычаи и свободную веру народа, кто оскорбляет его во всем его существе? — Государство. Для кого всякое право народа равно нулю, а жизнь его не стоит копейки? — Для госу­дарства. Возможно ли после этого, чтоб народ не ненавидел государства, не ненавидел правительства? Нет, невоз­можно. Но, скажут, наш народ похож именно на ту собаку, которая кусает палку, а не человека, бьющего ее палкою; он, пожалуй, ненавидит всех мелких и средних чиновни­ков, непосредственных исполнителей мер правитель­ственных, но вместе с тем питает если не любовь, то суе­верное почтение, смешанное с страхом, ко всем высшим духовным, гражданским и военным сановникам, пред­ставляющим в его глазах самого государя, и вообще ко всему высшему правительству. Такое рассуждение нелепо, противно всем фактам. Правда, что когда вышел указ о мнимом освобождении крестьян и когда он был прочитан народу на площадях и в церквах, во всех городах и селах империи, когда на: род так долго, так жадно ждавший свободы, увидел об­ман и сначала подумал, что это не может быть настоящий царский указ с золотою строкою и под золотою печатью, а должен быть указ, сочиненный и подмененный дворян­ством и преданным ему чиновничеством; правда, что то­гда в многих местах мужики ждали, что вот приедет к ним генерал или другой сановник прямо от государя с настоящим царским указом и объявит им от имени госу­даря настоящую волю. Но что ж из этого следует? Это не значит отнюдь, что мужики верили в сановников и гене­ралов; они глядели на них только как на царских курь­еров, везущих указ, и несдобровалось бы этим сановни­кам и генералам, если б в момент разочарования народно­го они не нашли бы охраны против народного негодова­ния в солдатских штыках и пулях. Русский народ имеет вообще о высшем правительстве какое-то смутное и совсем невыгодное для него представ­ление. Он видит в нем собрание знатных и вороватых дворян, опутавших волю царскую и направляющих ее против него в свою пользу. Со времени основания Московского государства народ ненавидит дворянское управ­ление: «А против бояр,—писали друг к другу волости и области в смутные времена Лжедимитриев,— мы будем стоять вместе». С тех пор отношение народа к боярам и к высшему правительству отнюдь не переменилось. На­род не уважает правительство, но, разумеется, боится его: да и нельзя ему его не бояться. Ведь до сих пор вся сила, рукоятка кнута в руках правительства, как же ему не бо­яться кнута! Но дайте только народу веру в его собствен­ную силу, покажите ему только возможность вырвать кнут, вырвать силу из рук правительства, и вы увидите, как мало он уважает правительство. Но, скажут, русский народ чрезвычайно религиозен, а церковь и духовенство, к которым он традиционно при­вязан, стоят, несомненно, на стороне правительства и свя­зывают с ним народ. Тут что ни положение, то ложь. Во-первых, далеко не доказано, чтоб все духовенство бы­ло на стороне правительства. Но мы об этом поговорим ниже, когда станем перебирать все сословия. Во-вторых, решительно несправедливо, чтоб народ питал какую бы то ни было привязанность к государственной церкви и хоть малейшее уважение к православному духовенству. Все это опровергается и чрезвычайным развитием раскола в России, и несомненным презрением народа к попам; и, наконец, — несправедливо, чтоб наш народ был -религиоз­ный народ. Напротив, кто сколько-нибудь знает Россию, должен был убедиться, что изо всех европейских народов наименее религиозен именно наш великорусский народ. Несомненно, что если духовенство будет говорить ве­щи для народа приятные, народ будет охотно слушать его, но также несомненно и то, что когда духовенство го­ворит в духе правительственном, чиновничьем и дворян­ском, в духе противународном, народ его ненавидит и, когда чувствует себя в силе, так же готов его истреблять, как истребляли его Степан Тимофеевич Разин и Емельян Пугачев. Наконец, пожалуй, скажут еще: народ, правда, ненави­дел правительство до восшествия на престол Александра Николаевича, но эта ненависть превратилась в любовь с тех пор, «когда по воле царя-освободителя зажглась за­ря свободы для миллионов безответных тружеников и новая пугачевщина сделалась невозможною»*. * Смотри статью «Граф Панин» в майской книжке Русского Вест­ника. Такие отвратительные фразы можно только писать в русских официальных или подкупленных журналах. Нужно иметь медный лоб, чтоб повторять их в то самое время, когда положение народа в России, именно вследствие лживого освобождения, стало невыносимым, когда разоренный дотла, принужденный платить вдвое или даже втрое дорого за землю, которую ему навязали и к которой его приковали, задавленный вдвое против прежнего податями государственными и земскими, ограб­ленный и соседом-помещиком, и кулаком, и купцом, и мировым посредником, и полициею, продающею все его имущество до последней коровы и до последней подушки для покрытия его недоимок, когда подвержен­ный, наконец, к военным экзекуциям и розгам за то толь­ко, что он смеет отказываться от земли, которую ему так милостиво, втрое дорого, подарили, когда он, говорю я, на всем пространстве России умирает с голоду и бежит в леса! Ныне, более чем когда-нибудь, народ ненавидит пра­вительство. Скажу более, эта ненависть начинает прости­раться и на самого царя. Да, долго возился этот несчастный русский народ с идеею царя, и дорого, мучением многовековым попла­тился он за свою веру в нее. Вот что я писал об этом предмете в 1862 году, прежде польского восстания и не­медленно после первых пожаров, когда политика Алек­сандра II еще не успела обрисоваться вполне*. Смотри брошюру мою: Народное дело — Романов, Пугачев или Пе­стель? Теперь я не написал бы ее. Многое с тех пор объяснилось, и мно­гому я успел с тех пор научиться. «Русский народ, по преимуществу, реальный народ. Ему и утешение-то надо земное; земной бог-царь, лицо, впрочем, довольно идеальное, хотя и облеченное в плоть и в человеческий образ и заключающее в себе самую злую иронию против царя действительного. Царь, идеал русского народа,— это род земного Христа, отец и кормилец народа, весь проникнутый мыслью о его благе и любовью к нему. Он бы давно дал народу все, что нужно ему: и волю и землю. Да он сам, бедный, в неволе: лиходеи-бояре да злое чиновничество вяжут его. Но вот наступит время, когда он воспрянет и, позвав народ свой на помощь, истребит и дворян, и попов, и всякое другое начальство, и тогда наступит в России пора золотой воли. Вот чего народ ждет от царя... Ведь он более двухсот лет, проведенных в неизъяснимых муках, ждет от царского слова спасения; и теперь, когда все надежды, все ожидания его оживились предварительным обещанием царя, согласится ли он ждать еще долее? — Не думаю». С тех пор прошло семь лет. И, надо отдать справедли­вость Александру Николаевичу, он много, много поста­рался и поработал для того, чтоб разоблачить и предста­вить во всей ее отвратительной наготе самую идею госу­дарства и по преимуществу Всероссийского государства, а главное для того, чтоб убить в самом народе эту несчаст­ную веру в царя. Да, было время, когда слово царя могло быть всесиль­но в народе. В продолжение целых четырех лет, от смер­ти Николая до обнародования шулерского манифеста об освобождении, Александр II был идолом, да, действи­тельно, можно сказать, Христом народным. В нем собрал и сосредоточил народ всю историческую фантазию свою о царе-избавителе. Положение великолепное, в истории почти беспримерное, но вместе с тем и в высшей степени опасное. Императору Александру надо было сделать мно­го, очень много для народа, для того, чтоб не упасть са­мым позорным образом с высоты, на которую поставили его народная вера и народное упование... Ну, и он бухнул­ся, сказать нечего, бухнулся так, что и сам более под­няться не может, да и самую идею царя разбил, будем надеяться, навсегда, в сердце народном. Если б я писал для иностранцев, я рассказал бы им, как рядом точно как будто нарочно придуманных, народоненавистных и народопагубных мер, предписаний и действий император Александр II, точно как бы подви­гаемый тайным революционным замыслом и желанием вырвать с корнем из народного сердца веру в царя, как он добился-таки, наконец, того, что народ, который даже и после указа 19-го февраля оставался еще долго в сомне­нии, приписывая все царские злодейства исполнителям царским, стал, наконец, понимать, что главная причина всех его бедствий сам царь, да, наконец, начинает ненави­деть его. Для соотечественников моих, живущих в Рос­сии, такой рассказ не нужен. Они были и остаются свиде­телями царских злодейств и разочарования народного. Лицо императора Александра II для нас теперь свя­щенно и дорого, и мы вместе с православною церковью готовы петь ему многолетие. Как прежде сосредоточивалась на нем вся любовь и вся вера народная, так точно со­бирается ныне против него вся ненависть того же самого, глубоко разочарованного и им же самим до отчаяния до­веденного народа... Пусть лее хранит его Всевышний до времени, и пусть же продолжает он так же ревностно, как и прежде, служить революционному делу по-своему. Но, скажут: что если царь вдруг изменит систему прав­ления и, начав царствовать в духе народном, рядом мер и указов даст полное удовлетворение всем главным по­требностям и нуждам народа, разве народ будет тогда его ненавидеть? Нет, не будет: можно даже сказать наверное, что народ простил бы ему все прошедшее и, приписав ему по-прежнему все совершенные им злодеяния измен­никам, продавшимся дворянству, стал бы любить царя пу­ще прежнего. В народе нашем, к несчастью, еще немного политического смысла и нет еще ясного понятия о поли­тической свободе. Он требует теперь только широкой и полной свободы в жизни; а что ему до того, будет ли эта свободная жизнь с императором или без императора! В таком случае, ответят мне, что ж мешает Алек­сандру Николаевичу переменить систему управления и можете ли вы быть уверены, что он не переменит ее? А если не переменит он, то переменит наследник. В том-то и дело, что ни наследник, ни он тут ничего переменить не могут. Они не могут отступить от сущест­вующей системы ни на один шаг, не разрушив самого го­сударства. Они могут, правда, наобещать и в известной мере даже осуществить еще много реформ, могут в край­нем случае даже дать дворяно-купеческую конституцию, парламент на наполеоновский или даже на бисмарковский манер... Но они ничего не могут сделать для народа. Что нужно народу? На это Колокол в 1862 году отвечал, и отвечал превосходно; «Народу нужна земля и воля!». Больше ничего. Но посмотрим, что заключается в этих словах. Народу нужна земля, вся земля, значит, надо разо­рить, ограбить и уничтожить дворянство, и теперь уже не только одно дворянство, но и ту довольно значительную часть купечества и кулаков из народа, которые, пользуясь новыми льготами, в свою очередь, стали помещиками, столь же ненавистными и чуть ли еще не более притесни­тельными для народа, чем помещики стародавние. Народу нужна воля, настоящая, полная воля, значит, надо уничтожить чиновничество и все войско. Значит, надо уничтожить государство, а без государства и государь невозможен; из чего заключить должно, что для того, чтобы сделать что-нибудь серьезное и удовлетворитель­ное для народа, император и вся династия его должны бы были, вместе со всем государством, отправиться к черту. Ну, к такому подвигу они неспособны, и потому чем долее они царствовать будут, тем сильнее и глубже будет против них накопляться народная ненависть, и будет она до тех пор накопляться, пока не произведет всенародного и всеразрушительного взрыва. Но способен ли русский народ к революции? Кажется, в этом сомневаться нельзя. Со времени Лжедимитрия по настоящее время ведь у нас был только один неизменный бунтовщик против государства — это крестьянский народ и городские мещане. Декабрьский бунт составляет лишь одно исключение, в высшей степени доблестное, но вме­сте с тем, с точки зрения народной, и бесплодное, так как он был гораздо более продуктом иностранных влияний, чем жизни народной. После него не было и не будет дво­рянских движений. Народ же никогда не переставал бун­товать. Бунтовал он победоносными массами два раза: один раз под Стенькою, другой раз под Пугачевым. Сна­чала бил войска государские, потом был разбиваем ими, потому что не было в нем никакой организации. Разби­тый в последний раз в царствование Екатерины П-ой, он не переставал заявлять свой протест против государствен­но-сословного гнета, против всех представителей госу­дарства, значит, против самого государства рядом ежегод­ных частных бунтов, всегда укрощаемых и возобновля­ющихся то в той, то в другой форме беспрестанно. Сле­довательно, вопрос не в способности его бунтовать, а в способности создать организацию, которая могла бы доставить его бунту победу, и не случайную только, а про­должительную и окончательную. В этом именно и, мож­но сказать, исключительно сосредоточивается весь наш на­сущный вопрос. Я, разумеется, к нему возвращусь. Но прежде рассмо­трим те силы, с которыми придется бороться народному бунту. Между сословиями, эксплуатирующими русский на­род, на первом плане стоит, разумеется, дворянство. Сосло­вие историческое, почтенное. О добродетели его надо справиться у люда мужицкого; о честности, независимо­сти характера и благородстве чувств — у правительства, о гражданской доблести его говорит вся история. Был у меня один знакомый приказчик, человек дельный и умный, сам из крепостного сословия, который, будучи еще крепостным, заправлял всем имением барина и са­мим барином. Он говаривал: «Как посмотрю я на всех дворян, какое это блудное сословие!» Да, именно блудное! Трудно найти другое, которое бы в такой же степени со­единяло в себе спесь с унижением, бестолковость с умни­чаньем, ветреность с сухим эгоизмом, хвастовство с трусо­стью, татарское зверство с либеральничанием европей­ским, которое было бы, одним словом, так ничтожно пе­ред всякою властью и в то же время так высокомерно жестоко в отношении к народу, до тех пор, разумеется, пока народ, выведенный из терпения, сам не выкажет своей силы. Кольб считает в России около 880000 дворян обоих полов, наследственных и личных. Значительная часть между ними принадлежит собственно к бюрократическо­му и к офицерскому миру. Помещиков же считается не более 120 000 человек мужского пола. Из них, по старому распределению, никак уж не более 4000 людей, имевших от 500 до 1000 и более крепостных душ, не более 1000 людей богатых или весьма достаточных. Дворянство сред­нее, жившее до указа об освобождении в довольстве бла­годаря крепостному труду, ныне разорено, на две трети оно не заключает в себе даже 20000 человек. Остальные 96000 были бедны всегда и теперь живут в нищете. Об­разование их совсем ничтожно, протекции нет никакой, в службу доступа нет, так что нередко случается, что быв­шие господа продают себя ныне крестьянам для заступле­ния места детей их в рекрутской повинности — отдают се­бя сами за деньги в солдаты. Из 440 000 дворян наследственных и личных мужского пола большая половина (около 250000 душ) находится ныне в самом отчаянном и безвыходном положении. Со времени упразднения крепостного права между ними и государством не осталось ни одного общего интереса, так что сила вещей с каждым годом тянет их все более и более в наш лагерь. Появись новый Стенька Разин, оди­нокий или коллективный, немногие между ними пойдут против него, зато множество пристанет к нему. Около 120000 принадлежат к мелкой бюрократии и к мелкому офицерству, живут службою: воен­ные — одним паскудным жалованьем; гражданские — жа­лованьем с значительною примесью казнокрадства и народообкрадывания. Я возвращусь к ним, когда буду говорить о бюрократии и о войске. Около 50000 или 60000 принадлежат, собственно, к тому, что в настоящее время можно назвать средним дворянством. Это сословие людей полуразоренных, но еще не вполне разоренных и ведущих борьбу отчаянную против невозможности помещичьего хозяйства при на­стоящих условиях. Половина из них живет в имениях и хозяйничает с грехом пополам. Другая и несомненно большая половина служит казне или по частным делам; иные занимаются науками и литературою. Получив уни­верситетское или военное образование, они придержива­ются более или менее доктринерского либерализма или книжного социализма, и только весьма немногие между ними способны отдаться искренно и всецело революцион­ному делу. Довольно значительное меньшинство образо­ванных дворян принадлежит зато к партии плантаторов. Над ними возвышаются еще от пяти до семи, много до десяти тысяч самых богатых и самых изящных дворян, совсем не разорившихся или разорившихся мало. Они со­хранили, впрочем, свое состояние отнюдь не благодаря хозяйственному уму и деятельности, а совсем по другим причинам. Во-первых, потому, что значительность их со­стояния и ширина их владений позволили им выдержать лучше других кризис, воспоследовавший для всех поме­щиков после указа 19-го февраля; а во-вторых, и главным образом потому, что занимая первые и самые выгодные места в государственной службе и при дворе, воруя не де­сятками, не сотнями и не тысячами, а десятками и сотня­ми тысяч, иногда даже миллионами, они естественным образом могли себя удержать на прежней экономической высоте и даже над ней возвыситься, несмотря на всю бес­толковую расточительность, свойственную им как рус­ским дворянам. Эта незначительная кучка людей составляет нашу ари­стократию, нашу высшую государственную и придворную сволочь. В ней скот погоняет скота, и встреча с сколь­ко-нибудь порядочным человеком в этом мире — явление самое исключительное. В нем сосредоточилась и разви­лась до самых уродливых размеров вся наследственная пу­стота, свирепость и подлость храброго российского дво­рянства. Образование этих аристократов-лакеев ничтожно, го­раздо ниже образования среднего дворянского класса. Им некогда читать и учиться. Все время их проходит в при­служивании и в грязных интригах. Разумеется, что они принадлежат почти все к категории самых ярых и свире­пых государственников-реакционеров. Все они Муравье­вы, Мезенцовы, Шуваловы, Потаповы, Тимашевы, Треповы... если еще не в действительности, то в желании и в готовности, и, несмотря на их несомненное зверство, несмотря на всю их готовность проглотить всякого и по­губить целый народ в угоду государю, а главное, в угоду своим собственным интересам, все-таки в них нет ника­кой собственной силы, нет именно силы сословной. Они хамы, а хамство никогда и нигде еще не умело сплотить­ся. Они подлые трусы, живущие только силою и карма­ном своего царственного барина, и достаточно будет это­му барину претерпеть первое поражение, для того чтоб они попрятались все по углам. Гораздо серьезнее среднее дворянство, и если б в русском дворянстве была хоть какая-нибудь сила, ее бы следовало искать в нем. Но напрасно будем искать, ее нет. Либерализм дворянский бессилен, у него решительно лет никакой точки опоры в России. В героическом перио­де своего развития, во времена Декабристов, он создал, правда, целую кучку людей высокодоблестных, само­отверженных и энергических, людей, которые, не удовле­творяясь мечтою, страстно верили в дело, умели решить­ся на самоотверженное, высокое дело, которые сделали решительно все, что в их положении было возможно сде­лать, и которые все-таки не могли создать силы. Неорга­низованная, но громадная сила была в народе. Вся органи­зованная сила со стороны правительства. Декабристы сто­яли между правительством и народом, пошли против первого, не соединившись с другим и не имея сами ника­кой другой силы, кроме силы своих убеждений. Они по­гибли. Декабристы с самого начала и до самого трагического исхода своего доблестного предприятия были обречен­ные жертвы. Дело их, как всякое честное дело, порожда­емое святою любовью к человечеству и свободе, их дело принесло плод несомненный, бросив в будущие поколе­ния семена освобождения. Но сами они должны были по­гибнуть. После Декабристов героический либерализм образо­ванных дворян переродился в либерализм книжный, в доктринаризм более или менее ученый, вследствие чего он стал, разумеется, еще бессильнее: слово стало подви­гом, резонерство — умом, пустословие — красноречием, многочитание — делом. О настоящем деле забыли, мало того, стали его презирать и с высоты метафизического са­моудовлетворения стали смотреть на все революционные помышления, на все попытки смелого публичного проте­ста как на проявления ребяческого фанфаронства. Я гово­рю об этом знаемо, потому что в тридцатых годах, увле­ченный гегельянизмом, сам участвовал в этом грехе. В тридцатых годах под гнетом николаевского управле­ния впервые появилось в России учение объективистов, объясняющее все исторические факты логическою необ­ходимостью, исключающею из истории участие личного подвига и признающее в ней только одну действитель­ную, неотвратимую и всемогущую силу — самопроявление объективного разума; учение весьма удобное для тех, кото­рые, боясь делать, должны извинить перед всеми и перед собою свое постыдное бездействие. Объективное учение продолжает и ныне развращать большую часть нашего образованного молодого дворянст­ва. Сущность его осталась та же; изменилась только на­учная обстановка и терминология. В мое время все объяс­нялось, по Гегелю, самопроявлением или самоосуще­ствлением объективного разума; ныне, по Конту, неотвра­тимым сцеплением или следованием естественных и со­циологических фактов. Как в той, так и в другой системе, по-видимому, нет места для личного дела*. И та и другая служит превосходным предлогом для людей, боящихся дела. К такому заключению несомненно приводит метафизическая си­стема Гегеля. Там действует Абсолют, а где этот господин распоряжает­ся, там, разумеется, не может быть ни возможности, ни места для лич­ного дела. К тому же результату часто и весьма охотно, но совершенно несправедливо и отнюдь не логично приходят многие приверженцы контовского наукословия, именно те, которых в статье «Наука и народ» в 1-м № Народного дела я назвал попами науки. Не будем дивиться поэтому, что большинство нашей привилегированной молодежи, что наше образованное дворянство вообще, за весьма редкими исключениями, приняло так охотно учение объективистов. Поме­щик-собственник, человек при месте или надеющийся по­лучить место, не имеют ни малейшей нужды в револю­ции. Напротив, они должны быть врагами ее, потому что революционный вопрос ныне повсюду, а в России более чем где-нибудь, принял характер по преимуществу эконо­мический и социальный, т. е. разрушительный для всех выгодных положений и мест, и надо, чтоб справедливая мысль стала в них страстью и чтобы наперекор всем выго­дам положения в сердцах этих господ загорелась беспо­щадная страсть разрушения, для того чтоб они могли же­лать революции. Такие явления не невозможны, но редки. Блестящий сонм Декабристов принадлежал без сомнения к разряду людей, жертвовавших всем для торжества мысли. Но не позабудем, что мысль Декабристов носила по преиму­ществу и почти исключительно характер политический и героический и что со времени основания первых госу­дарств в истории политические страсти имели всегда дар возбуждать именно в среде привилегированных или вы­сших сословий подвиги доблестного самоотвержения. Не позабудем также, что Декабристы жили и действовали в такую эпоху, когда в образованном сословии целой Ев­ропы преобладал дух героического либерализма, во вре­мена Тугендбунда и карбонаризма, когда имена Занда, Морелли и Пепе, графов Бальба и Сантероза, Риего и Мана, Боливари, Лафаета и Боцариса произносились с полу­мистическим восторгом целой Европой. Философские рассуждения о божественном призраке, о действительном мире и о человеке 1. СИСТЕМА МИРА Здесь не место заниматься философскими спекуляциями о природе сущего. Но так как, однако, я вынужден часто упо­треблять слово Природа, я полагаю необходимым объяснить здесь, что я понимаю под этим словом. Я мог бы сказать, что Природа – это сумма всех действительно существующих вещей. Но это дало бы мне совершенно мертвое понятие об этой Природе, которая, напротив, представляется вся движением и вся в жизни. Впрочем, неясно, что такое сумма вещей. Вещи, ныне существующие, завтра существовать не будут, но завтра они не будут существовать не потому, что исчезнут, но потому, что ока­жутся полностью превращенными. Стало быть, я намного при­близился бы к истине, говоря, что природа – это сумма действительных превращений, которые беспрерывно происходят и бу­дут происходить в ее лоне; и для того, чтобы составить себе несколько более определенное представление о том, чем может быть эта сумма или эта тотальность, которую я называю при­родой, я сформулирую следующую теорему, которую, как мне кажется, можно принять за аксиому: «Все, что есть, – существа, составляющие бесконечное целое мироздания, все вещи, существующие в мире, независимо от то­го, какова, впрочем, их общая природа как в отношении коли­чества, так и в отношении качества, вещи, самые различные и самые сходные, большие и малые, близкие или очень отдален­ные, – необходимо и бессознательно оказывает друг на друга непосредственно и прямо либо путем косвенных передач непре­рывное действие и испытывает непрерывное противодействие; все это бесконечное количество особых действий и противодей­ствий, совокупляясь в общее и единое движение, порождает и составляет то, что мы называем жизнью, мировой взаимо­связью и причинностью, природою. Для меня неважно, назо­вете вы это Богом, Абсолютом, если это вам нравится, лишь бы вы не придавали этому слову Бог иного смысла, нежели тот, который я только что уточнил: речь идет о мировой, естест­венной, необходимой и действительной, но ни в коем случае не о предопределенной, заранее обдуманной, предусмотренной комбинации, о бесконечности особых действий и противодействий, которые непрерывно оказывают друг на друга все действитель­но существующие вещи. Таким образом определенная мировая взаимосвязь, Природа, рассматриваемая в смысле безграничного Мироздания, навязывается нашему уму как рациональная необходимость; но мы никогда не сможем охватить ее действительным образом, даже в своем воображении, и в еще меньшей степени можем ее распознать, ибо мы можем распознать только бесконечно малую часть Мироздания, которая проявляется при посредстве наших чувств. Что же касается всего остального, то мы его предполагаем, не имея даже возможности констатировать его действительное существование». Разумеется, объясненная таким образом мировая взаимо­связь не может иметь характера абсолютной и первой причины; напротив, она – лишь равнодействующая*, постоянно порож­даемая и заново воспроизводимая одновременным действием бесконечного числа частных причин, совокупность которых как раз составляет мировую причинность, сложное единство, посто­янно воспроизводимое неопределенной совокупностью бесконеч­ных превращений всех существующих вещей и в одно и то же время порождающее все эти вещи; при этом каждая точка воздействует на целое (в этом состоит производный характер мироздания) и целое воздействует на каждую точку (в этом мироздание проявляет себя как производитель и творец). * Так же как всякий человеческий индивид в любой данный момент своей жизни есть лишь равнодействующая всех причин, оказавших действие на его рождение и даже прежде его рождения, равнодействующая, которая совокупляется со всеми условиями его последующего развития, а также со всеми обстоятельствами, которые воздействуют на него в данный момент. Дав такие объяснения, я могу теперь, не боясь никаких не­доразумений, сказать, что Мировая причинность, Природа, тво­рит отдельные миры. Именно она предопределила механиче­скую, физическую, химическую, геологическую и географиче­скую конфигурацию нашей Земли, и именно она, покрывши по­верхность Земли всем великолепием растительной и животной жизни, продолжает творить и далее, теперь уже в человеческом мире, общество со всеми его прошлыми, настоящими и будущи­ми проявлениями. Когда человек начинает с настойчивым вниманием наблю­дать и следить за той частью природы, которая его окружает и которую он обнаруживает в самом себе, он замечает, что все вещи подчинены законам, которые им присущи и которые в сущности и составляют их особую природу. Он замечает, что у каждой вещи есть определенный способ превращения и особого действия и что в этом превращении и в этом действии есть по­следовательность явлений и фактов, которые постоянно повто­ряются в одних и тех же данных обстоятельствах и которые под влиянием определенных новых обстоятельств изменяются также упорядоченным и определенным образом. Это постоянное воспроизведение тех же самых фактов теми же самыми способами и составляет в сущности законодательство природы: поря­док в бесконечном многоразличии явлений и фактов. Сумма всех известных и неизвестных законов, которые дей­ствуют в мироздании, составляет ее единый и высший закон. Эти законы разделяются и подразделяются на законы общие и на законы особые и специальные. Законы математические, ме­ханические, физические и химические, например, составляют общие законы, которые проявляются во всем, что есть во всех вещах, имеющих действительное существование; это законы, которые, говоря одним словом, присущи материи, то есть дей­ствительно и единственно мировому Сущему, истинному субст­рату всех существующих вещей. Я спешу добавить, что материя никогда и нигде не существует как субстрат, что никто не мог ее воспринимать в этой единой и отвлеченной форме, что она существует и может всегда и везде существовать только во много более конкретной форме, как материя более или менее разнообразная и определенная. Законы равновесия, сочетания и взаимного действия сил или механического движения, законы тяготения, теплоты, электриче­ства, вибрации тел, света, электричества, а также законы химического синтеза и анализа непременно присущи всем существующим вещам, не исключая ни в коем случае различных проявлений чувства воли и ума. Эти три вещи, которые составляют в сущности идеальный мир человека, суть лишь абсолютно материальное действие организованной и живой материи в теле животного вообще и в теле человеческого животного в частности*. Следовательно, все эти законы суть общие законы, кото­рым подчинены все известные и неизвестные порядки действительного существования в мире. * Я, естественно, говорю об уме, о воле и о чувствах, которые мы по­знаем, о тех только, которые мы можем познать: об уме, воле и чувствах животного и человека, который – из всех животных на земле – является – с общей точки зрения, а не под углом зрения каждой отдельной способ­ности – несомненно наиболее совершенным. Что касается сверхчеловеческого и сверхмирового ума, сверхчеловеческой и сверхмировой воли, сверхчелове­ческих и сверхмировых чувств Верховного Существа, о которых нам говорят теологи и метафизики, то я должен здесь признаться в своем неведении, так как я их никогда не встречал, и никто, насколько я знаю, не вступал с ни­ми в прямые отношения. Но если мы будем судить о них по тому, что о них рассказывают эти господа, этот ум настолько бессвязен и туп, а эта воля и эти чувства настолько извращены, что о них стоит беспокоиться лишь для того, чтобы установить все зло, которое они, как предполагается, совершили на земле. Для того чтобы доказать непременное и прямое действие меха­нических, физических и химических законов на идеальные способности чело­века, я ограничусь тем, что задам следующий вопрос: что станет с наиболее возвышенными комбинациями разума, если в момент, когда человек пости­гает их, разложится один лишь воздух, которым он дышит, или остановится движение Земли или если человек неожиданно окажется при температуре шестьдесят градусов выше или ниже нуля? Но есть особые законы, которые свойственны только некото­рым особым порядкам явлений, фактов и вещей и которые об­разуют между собой отдельные системы или группы: таковы, например, система геологических законов, система законов рас­тительного мира, система законов животного мира, наконец, законы, которые направляют идейное и социальное развитие самого совершенного животного на земле – человека. Нельзя сказать, что законы, относящиеся к одной из этих систем, не­пременно чужды законам, которые образуют другие системы. В природе все связано гораздо более тесно, чем об этом думают вообще и чем это хотели бы, может быть, видеть педанты науки в интересах большей точности в их классификационной работе. Но можно, однако, сказать, что какая-то система законов го­раздо больше относится к такому-то порядку вещей и фактов, нежели к другому, и что, если (при соблюдении последователь­ности, в которой я представил законы) законы, которые доми­нируют в предыдущей системе, продолжают проявлять свое действие в явлениях и вещах, относящихся ко всем последую­щим системам, не существует обратного действия законов по­следующих систем на вещи и факты систем предшествующих. Следовательно, закон прогресса, который составляет существен­ную черту социального развития человеческого вида, совсем не проявляется в исключительно животной жизни и еще менее – в жизни исключительно растительной, тогда как все законы растительного мира и животного мира встречаются несомненно в измененном новыми обстоятельствами виде в человеческом мире. Наконец, следует сказать, что в пределах этих больших ка­тегорий вещей, явлений и фактов, а также в пределах законов, которые им, в частности, присущи, есть классы и подклассы, демонстрирующие нам те же самые законы, которые все более партикуляризуются и специализируются, сопровождая, если можно так сказать, все более и более определенную специали­зацию, которая становится все более и более узкой, по мере того как она все более определяется самими существами. Для того чтобы установить все эти общие, особенные и спе­циальные законы, у человека нет другого средства, кроме вни­мательного и точного наблюдения явлений и фактов, которые происходят как вне его, так и в нем самом. Он отличает здесь то, что является случайным и изменяющимся, от того, что всег­да и везде воспроизводится неизменно. Неизменный способ, по­средством которого постоянно воспроизводится будь то внешнее или внутреннее естественное явление, неизменная последова­тельность фактов, которая его образует, составляют как раз то, что мы называем законом данного явления. Это постоянство и эта повторяемость не являются, однако, безусловными. Они всегда образуют широкое поле для того, что мы неправильно называем аномалиями и исключениями. Этот способ выражения весьма неточен, так как факты, к которым такой способ выра­жения относится, доказывают лишь то, что признаваемые нами в качестве естественных законов общие правила, будучи всего лишь отвлечениями нашего ума от действительного развития ве­щей, не в состоянии охватить, исчерпать, объяснить все беско­нечное богатство этого развития. Образует ли это множество столь различных законов, кото­рые наша наука подразделяет на разные категории, одну орга­ническую и мировую систему – систему, в которой эти законы связаны друг с другом так же хорошо, как и существа, превра­щения и развитие которых они обнаруживают? Очень вероятно. Но то, что более чем вероятно, что является достоверным, так это факт, что мы никогда не сможем подойти не только к тому, чтобы понять, но даже только схватить эту уникальную и дейст­вительную систему природы, систему бесконечно обширную, с одной стороны, бесконечно специализированную – с другой. Изучая таким образом эту систему, мы остановимся на двух бесконечностях: на бесконечно большом и на бесконечно малом. Их частности неисчерпаемы. Человеку всегда будет дано познать об этом лишь бесконечно малую часть. Наше звездное небо, со множеством солнц, представляет собой только неуло­вимую точку в безмерном пространстве, и, хотя мы охватываем его взглядом, мы не знаем о нем почти ничего. Следовательно, мы вынуждены удовлетвориться тем, что познаем лишь немного нашу солнечную систему, относительно которой мы должны по­лагать, что она находится в полной гармонии со всем остальным Мирозданием, так как, если бы такой гармонии не существова­ло, то она должна была бы установиться, или наша солнечная система должна была бы погибнуть. Мы уже познаем достаточ­но хорошо эту солнечную систему в механическом отношении, мы начинаем уже ее немного познавать в отношении физиче­ском, химическом и даже геологическом. Нашему знанию дале­ко за эти пределы пойти трудно. Если мы хотим более конкрет­ного знания, мы должны остановиться на нашем земном шаре. Мы знаем, что он родился во времени, и мы полагаем, что он – неизвестно через какое бесконечное число веков или миллионов веков – будет обречен на гибель, как рождается, или погибает, или же превращается все, что есть. Как наш земной шар, представляя собой первоначально пы­лающую и газообразную материю, уплотнился и охладел; через какое огромное множество геологических эволюции он должен был пройти, прежде чем появилась возможность возникновения на его поверхности всего бесконечного богатства органической, растительной и животной жизни, начиная с простой клетки и кончая человеком; как земной шар проявился и продолжает проявляться в нашем историческом и социальном мире; какова цель, к которой мы идем, побуждаемые тем" высшим и фаталь­ным законом бесконечного превращения, который в человеческом обществе называется прогрессом, – вот единственные во­просы, которые нам доступны, вопросы, которые могут и долж­ны быть действительно охвачены, изучены и решены человеком. Будучи лишь неуловимым моментом в безграничном и неопре­деленном вопросе о Мироздании, эти человеческие и земные вопросы открывают тем не менее нашему уму действительно-бесконечный мир, не в божественном, то есть отвлеченном, смысле этого слова, не как Верховное Существо, созданное ре­лигиозным отвлечением, напротив, мир бесконечный в богатстве своих частностей, никакое наблюдение которых, никакое знание которых никогда не смогут исчерпать. Для того чтобы познать этот мир, наш бесконечный мир, одного отвлечения недостаточно. Полагающееся на само себя, такое отвлечение приведет нас неминуемо к Верховному Суще­ству, к Богу, к Ничто, как оно уже это совершило в истории и что я вскоре объясню. Продолжая применять способность отвле­чения, без которой мы не смогли бы никогда ни подняться от низшего порядка вещей к высшему порядку вещей, ни, следо­вательно, понять естественную иерархию существ, нужно, чтобы: наш ум в одно и то же время погрузился с уважением и лю­бовью в тщательное изучение частностей и бесконечно малого, без чего мы никогда не сможем постичь живую действитель­ность существ. Следовательно, только соединяя эти две спо­собности, эти два столь различных по видимости действия ума: отвлечение и скрупулезный, внимательный и терпеливый анализ: частностей, мы сможем возвыситься до действительной кон­цепции нашего мира. Очевидно, что если наше чувство и наше воображение могут дать нам лишь образ, более или менее лож­ное представление о мире, только знание сможет дать нам о нем представление ясное и точное. Что же представляет собой настоятельная любознатель­ность, которая побуждает человека распознавать окружающий его мир, домогаться с неукротимой страстью тайн этой приро­ды, одной из которых является сам человек – последнее и наиболее совершенное творение на этой земле? Является ли эта любознательность простой роскошью, приятным времяпрепро­вождением, или это одна из основных потребностей, присущих его бытию? Без колебания скажу, что из всех потребностей, которые составляют природу человека, это – самая человеческая потребность, что человек различается действительно от жи­вотных всех других видов лишь неутомимой жаждой знания, что он становится действительно и полностью человеком только посредством пробуждения и поступательного удовлетворения-этой огромной жажды знания. Для того чтобы осуществить себя в полноте своего бытия, человек должен познать самого себя, но он познает себя полностью и действительно лишь постольку, поскольку он познает окружающую его природу, продуктом ко­торой он является. Следовательно, если человек не хочет отказаться от своей человечности, он должен знать, он должен про­низать своей мыслью весь действительный мир, и, не надеясь ког­да-либо постичь сущность, он должен все более и более глубоко постигать координацию в этом действительном мире и его за­коны, так как такова цена его человечности. Ему необходимо распознать все сферы, стоящие ниже его, предшествующие ему и сопутствующие ему, всю механическую, физическую, геологи­ческую, растительную и животную эволюцию, то есть все при­чины и все условия его собственного рождения, его существова­ния и развития; это необходимо для того, чтобы он смог понять свою собственную природу и свое назначение на земле, свою родину и свое единственное место деятельности; для того, что­бы в этом мире слепой фатальности он смог открыть свой че­ловеческий мир, мир свободы. Такова задача человека: она неисчерпаема, она бесконечна, и вполне достаточна для того, чтобы удовлетворить чаяния са­мых горячих и самых честолюбивых умов и сердец. Будучи су­ществом эфемерным и незаметным, затерявшимся в безбрежном океане мировых превращений, перед неведомой вечностью за собой и безграничной вечностью перед собой, человек мысля­щий, человек активный, человек, сознающий свое человеческое предназначение, остается спокойным и гордым в ощущении своей свободы, которую он завоевывает, освобождая самого се­бя посредством труда, посредством знания и освобождая (бунтуя в случае надобности) всех окружающих людей, себе подобных, своих братьев. Если после всего этого вы спросите человека, какова его самая сокровенная мысль, каково его по­следнее слово о действительном единстве Мироздания, он ска­жет вам, что это – вечное превращение, бесконечное в частно­стях и многоразличное движение и по этой даже причине самоупорядоченное, но не имеющее тем не менее ни начала, ни границ, ни конца. Следовательно, это – абсолютная противопо­ложность Провидения: отрицание Бога. Ясно, что в так понимаемом Мироздании не может быть ре­чи ни о предшествующих ему идеях, ни о предвзятых и преду­становленных законах. Идеи, включая идею Бога, существуют на земле лишь постольку, поскольку они порождены мозгом. Отсюда видно, что идеи возникают намного позже, нежели есте­ственные факты, намного позже, нежели законы, которые управляют этими фактами. Они верны, когда соответствуют этим законам, они ложны, когда они им противны. Что касается законов природы, то они проявляются в идеальной или отвле­ченной форме закона лишь для человеческого разума, когда, воспроизведенные нашим мозгом на основе более или менее точных наблюдений за вещами, явлениями и последовательно­стью фактов, они принимают форму квазиспонтанных челове­ческих идей. До рождения человеческого мышления никто не познавал законы как законы, и они существовали лишь в со­стоянии действительных способов природы, способов, которые, как я только что сказал выше, всегда детерминированы неопределенным стечением регулярно повторяющихся особых условий, влияний и причин. Следовательно, слово природа исключает всякую мистическую или метафизическую идею субстанции, конечной причины или провиденционально согласованного и на­правленного творения. Но могут сказать, что, раз в природе существует порядок, там непременно должен быть распорядитель. Отнюдь нет. Рас­порядитель, будь им Бог, мог бы своим личным произволом лишь только задержать, стеснить естественный распорядок и логическое развитие вещей; и мы хорошо знаем, что основное свойство богов всех религий – это быть именно верховными су­ществами, то есть противными любой естественной логике и признавать только одну логику: логику абсурда и беззакония. Ведь что такое логика, как не естественное развитие вещей, или естественный способ, посредством которого множество детерми­нирующих причин, присущих этим вещам, порождают новые факты?* Следовательно, я позволю себе сформулировать очень простую и в то же время решающую аксиому: Сказать, что Бог не противен логике, – значит утверждать, что во» всем объеме его существования он – полностью логичен; что в нем нет ничего, что было бы выше или, что одно и то же вне логики; что сам он, сле­довательно, есть не что иное, как логика, не что иное, как поток и естествен­ное развитие действительных вещей; это значит сказать, что Бог не сущест­вует. Следовательно, существование Бога не может иметь иного значения, нежели значение отрицания естественных законов; отсюда следует неизбеж­ная дилемма: Бог есть, следовательно, нет естественных законов, в природе нет порядка, мир представляет хаос; или же: мир упорядочен сам по себе, следовательно. Бог не существует. Все, что естественно, – логично, а все, что логично, оказыва­ется уже или осуществленным, или должно быть осуществлено в естественном мире, включая мир социальный*. Но если за коны мира естественного и мира социального** никем не созданы и никем не упорядочены, то почему и как они существуют? Что придает им неизменный характер? Вот вопрос, который я не в силах решить и на который, насколько я знаю, никто не нашел и, несомненно, никогда не найдет ответа. Я ошибаюсь: теологи и метафизики пытались ответить на него, выдвинув гипотезу верховной первопричины, Божества, творящего миры, или по крайней мере, как говорят метафизики-пантеисты, гипотезу о божественной душе или о безусловной мысли, воплощенной в мироздании и проявляющейся посредством движения и жизни всех существ, которые рождаются и умирают в ее лоне. Ни одна из этих гипотез не выдерживает ни малейшей критики. Мне бы­ло легко доказать, что гипотеза Бога, творца естественных и общественных законов, содержит в самой себе полное отрица­ние этих законов и делает самое их существование, то есть их осуществление и их действенность, невозможным; что Бог, как распорядитель в мире, должен был непременно вызвать анар­хию, хаос; что, следовательно, одно из двух: или Бог, или зако­ны природы – не существуют; но так как мы несомненно знаем из каждодневного опыта и из науки, которая есть не что иное, как систематизированный опыт веков, что эти законы существу­ют, мы должны отсюда сделать вывод, что Бог не существует. Отсюда отнюдь не следует, что все, что логично или естественно, является, с человеческой точки зрения, непременно полезным, хорошим или справедливым. Великие естественные катастрофы: землетрясения, извержения вулканов, наводнения, бури, заразные болезни, которые опустошают и раз­рушают целые города и села, представляют собой несомненно естественные факты, логически порожденные стечением естественных причин; но никто не скажет, что они благотворны для человечества. Так же обстоит дело с фак­тами, совершающимися в истории: самые отвратительные так называемые божественные и человеческие институты; все прошлые и настоящие преступ­ления вождей, этих так называемых благодетелей и опекунов нашего бед­ного человеческого рода, безнадежная тупость народов, подчиняющихся их игу; нынешние подвиги Наполеонов III, Бисмарков, Александров III и мно­гих других суверенов или политических и военных деятелей Европы; неверо­ятная подлость буржуазии всех стран, которая их одобряет и поддерживает, ненавидя их до глубины души; все это представляет ряд естественных фак­тов, порожденных естественными причинами, и, следовательно, фактов очень логичных, что не мешает им быть исключительно пагубными для челове­чества. ** Я следую принятому употреблению, отделяя некоторым образом мир социальный от мира естественного. Но очевидно, что человеческое общество, рассматриваемое во всем объеме и во всей длительности его историче­ского развития, также является естественным и также полностью подчинен­ным всем законам природы, законам животного и растительного мира, на­пример, последним и высшим выражением которого на земле оно является. Углубляя смысл слов естественные законы, мы найдем, сле­довательно, что они безусловно исключают идею и даже воз­можность творца, распорядителя и законодателя, так как идея законодателя в свою очередь так же безусловно исключает идею присущности законов вещам; раз закон не присущ вещам, которыми он управляет, он непременно есть по отношению к этим вещам законом произвольным, то есть основывающимся не на собственной природе, но на мышлении или воле законода­теля. Следовательно, все законы, которые проистекают от законо­дателя, будь то человеческого, божественного, индивидуального или коллективного, даже если он избран всеобщим голосовани­ем, суть законы деспотические, непременно чуждые и враждеб­ные людям и вещам, которыми они должны управлять: это – не законы, а декреты, которым повинуются не по внутренней по­требности и естественному стремлению, но потому, что принуж­дены к тому внешней силой – либо божественной, либо челове­ческой; это – произвольные решения, которым социальное, ско­рее бессознательное, нежели сознательное, лицемерие произ­вольно присваивает имя закона. Закон является действительно естественным законом лишь тогда, когда он безусловно присущ вещам, которые проявляют его нашему уму; лишь тогда, когда он составляет их свойство, их более или менее определенную собственную природу, а не мировую и отвлеченную природу некой божественной субстан­ции или абсолютного мышления, причем субстанция и мышле­ние являются непременно надмировыми и сверхъестественными и иллогичными, так как, если бы они не были таковыми, они самоуничтожились бы в действительности и в естественной ло­гике вещей. Естественные законы – это более или менее осо­бые естественные и действительные способы, посредством кото­рых существуют все вещи, а с теоретической точки зрения они суть единственно возможное объяснение вещей. Значит, тот, кто хочет их понять, должен отказаться раз и навсегда и от личного Бога теологов, и от безличного Божества метафизиков. Но из того, что мы можем с полной уверенностью отрицать существование божественного законодателя, отнюдь не следу­ет, что мы можем отдать себе отчет в том, каким образом в мире установились естественные и общественные законы. Они существуют, они неотделимы от действительного мира, от сово­купности вещей и фактов, порождениями и следствиями кото­рых являемся мы сами, с тем чтобы также стать в свою оче­редь причинами – но относительными – новых существ, новых вещей и новых фактов. Вот все, что мы знаем, и, я думаю, все, что мы можем знать. Впрочем, как же мы могли бы найти первопричину, когда она не существует? То, что мы назвали мировой Причинностью, сама есть Равнодействующая всех ча­стных причин, действующих в Мироздании. Спрашивать, почему существуют естественные законы, не означало ли бы это то же самое, что спрашивать, почему существует это Мироздание, вне которого ничего нет, или спрашивать, почему есть Бог? Это абсурд. 2. ЧЕЛОВЕК. РАЗУМ. ВОЛЯ Как я уже сказал, подчиняясь законам природы, человек ни в коей мере не раб, так как он подчиняется только тем зако­нам, которые присущи его собственной природе, тем же усло­виям, посредством которых он существует и которые составля­ют все его существо: подчиняясь им, он подчиняется самому себе. Однако в лоне самой этой природы существует рабство, от которого человек обязан освободиться, если не хочет отказаться от своей человечности, – это рабство естественного мира, кото­рый его окружает и который обычно называют внешней при­родой. Это совокупность вещей, явлений и живых существ, не­отступно преследующих и постоянно окружающих его со всех сторон, без которых и вне которых он, правда, не мог бы про жить ни минуты, но которые тем не менее, как кажется, плетут против него заговор, так что в любой момент своей жизни он вынужден защищать от них свое существование. Человек не может обойтись без этого внешнего мира, так как он может жить только в нем и может питаться только за его счет; и в то же самое время он должен его остерегаться, так как этот мир, как кажется, всегда стремится в свою очередь пожрать его. Рассматриваемый с такой точки зрения естественный мир представляет нам губительную и кровавую картину ожесточен­ной и непрерывной борьбы, борьбы за жизнь. Не только человек вынужден бороться: все животные, все живые существа, да что там говорить, – все существующие вещи, несущие в себе, как и человек, хотя и более или менее видимым образом, зародыш своего собственного разрушения, или, если можно так сказать, своего собственного врага – ту самую естественную фаталь­ность, которая их порождает и вместе с тем сохраняет и разру­шает, – все они борются против него, причем каждая категория вещей, каждая растительная и животная разновидность живет только тем, что уничтожает все остальные; одно пожирает дру­гое таким образом, что, как я уже сказал в другом месте', «естественный мир может рассматриваться как кровавая бойня, как мрачная трагедия, порождаемая голодом. Он представляет собой постоянное поле беспощадной и непрестанной борьбы. Мы не должны задаваться вопросом, почему так происходит, и мы ни в коей мере не несем за это ответственности. Мы находим этот установленный порядок вещей, когда рождаемся на свет. Это наш естественный отправной пункт, и мы не должны делать ничего иного, кроме как устанавливать этот факт и убеждаться в том, что с тех пор, как мир существует, всегда было так и что, по всей вероятности, в животном мире по-иному не будет. Гар­мония устанавливается здесь борьбой: триумфом одних, пора­жением и смертью других, страданием всех... Мы не говорим вместе с христианами, что земля – это долина скорби; есть так­же и удовольствия, иначе живые существа не держались бы так за жизнь. Но мы должны согласиться с тем, что Природа со­всем не такая нежная мать, как говорят, и что для того, чтобы жить, чтобы сохранять себя в ее лоне, эти существа нуждаются в особой энергии. Ибо в естественном мире живут сильные, а слабые погибают, и первые живут только потому, что погиба­ют другие*. Таков верховный закон животного мира. Возможно ли, чтобы этот фатальный закон был также законом человече­ского и социального мира?» * [Те, кто признает существование Бога-творца, не подозревают, какой сомнительный комплимент они делают ему, представляя его как творца этого мира. Как! Всемогущий, всемудрый, всеблагой бог не смог бы сотво­рить ничего другого, как подобный мир, это страшилище? Правда, у теологов есть превосходный аргумент для того, чтобы объ­яснить это возмутительное противоречие. Мир был создан совершенным, го­ворят они; сначала в нем царила абсолютная' гармония, пока человек не согрешил, и разгневанный на него Бог проклял человека и мир. Это объяснение тем более поучительно, что оно полно нелепостей, а, как известно, в абсурде и состоит вся сила теологов. Всякая религия есть не что иное, как обожествление абсурда. Итак, совершенный Бог сотворил совершенный мир, но вот это со­вершенство резко снижается и может навлечь на себя проклятие своего творца; будучи сначала абсолютным совершенством, мир становится абсо­лютным несовершенством. Как совершенство могло стать несовершенством? На это ответят, что так случилось потому, что мир, хотя и совершенный в момент творения, не был тем не менее абсолютным совершенством, ибо толь­ко Бог был абсолютным, совершенным в высшей степени. А мир был совер­шенен лишь относительно и в сравнении с тем, каков он теперь. Но зачем тогда употреблять слово «совершенство», которое совсем не подходит к относительному? Разве совершенство не является непременно абсолютным? Скажите же тогда, что Бог сотворил мир несовершенным, но лучшим, чем мир, который мы видим теперь. Но если он был только лучше нынешнего мира, если он был уже несовершенным в момент творения, он не представ­лял той гармонии и того абсолютного мира, рассказами о которых господа теологи прожужжали нам уши. И в таком случае мы их спросим: если вы говорите, что »бог создал все, разве не следует судить о нем по его творе­нию, как рабочего по его работе? Творец несовершенной вещи непременно несовершенный творец; если мир был создан несовершенным, то Бог, его творец, непременно несовершенен. Ибо тот факт, что он создал несовершен­ный мир, не может быть объяснен только его неразумностью, или его немо­щью, или его злобой. Но, скажут, мир был совершенным, но только он был менее совершен­ным, чем Бог. На это я отвечу, что когда речь идет о совершенстве, то нельзя говорить о большем или меньшем совершенстве; совершенство – полно, всецело, абсолютно, или же оно не существует. Следовательно, если мир был менее совершенен, чем Бог, мир был несовершенным; отсюда сле­дует, что Бог, творец несовершенного мира, сам был несовершенным, что он остается несовершенным, что он никогда не был Богом, что Бог не су­ществует. Для того чтобы спасти существование Бога, господа теологи будут, следовательно, вынуждены согласиться со мной, что созданный им мир был совершенным при творении. Но тогда я задам им два маленьких вопроса. Если, во-первых, мир был совершенным, то как два совершенства могли существовать вне друг друга? Совершенство может быть лишь единственным в своем роде; оно не терпит дуализма, так как в дуализме одно ограничивает другое и делает его непременно несовершенным. Следовательно, если мир был совершенным, то не было Бога ни над миром, ни также вне его – сам мир был Богом. Второй вопрос. Если мир был совершенным, то каким об­разом он мог прийти в упадок? Хорошенькое совершенство, если оно может исказиться и исчезнуть! И если признать, что совершенство может прийти в упадок, значит. Бог также может прийти в упадок! Это значит, что Бог существовал, конечно, в воображении верующих людей, но человеческий ра­зум, все более и более торжествующий в истории, его ниспровергает. Наконец, какой он странный, этот Бог христиан! Он сотворил человека таким образом, чтобы он мог, чтобы он должен был согрешить и пасть. Об­ладая в числе своих бесчисленных атрибутов всезнанием. Бог не мог не знать, что творит человека, который падет; и раз Бог это знал, человек дол­жен был пасть; в противном случае он дерзко уличил бы во лжи божественное всезнание. Тогда зачем говорят о человеческой свободе? Здесь была фаталь­ность! Повинуясь этому фатальному влечению, – впрочем, самый простодуш­ный отец семейства должен был бы на месте господа Бога это предвидеть – человек падает – и вот божественное совершенство впадает в ужасный гнев, в гнев столь же смешной, сколь отвратительный; Бог проклинает не только тех, кто преступил его закон, но и все человеческое потомство в то время, когда оно еще и не существовало и, следовательно, было абсолютно невинно в грехе на­ших прародителей; и, не удовлетворившись этой возмутительной несправед­ливостью, он еще проклинает тот ни в чем не повинный гармоничный мир, который был здесь ни при чем, и превращает его во вместилище преступле­ний и ужасов, в постоянную бойню. Затем, оставаясь рабом своего собст­венного гнева и проклятия, изреченного им против людей о мире, против своего собственного творения, что делает он, вспомнив чуть позднее, что он был Богом любви? Ему недостаточно, что он своим гневом наполнил кровью мир; этот кровавый Бог проливает еще кровь своего единственного Сына; он жертвует им под предлогом примирения мира со своим божественным Величеством! И если бы еще это удалось! Но нет, естественный и человече­ский мир остается так же раздираемым и окровавленным, как и до этого чудовищного искупления. Отсюда явно следует, что Бог христиан, как и все предшествующие ему боги, есть Бог столь же бессильный, сколь и жесто­кий, столь же нелеп, сколь и зол. И подобные нелепости хотят навязать нашей свободе, нашему разуму! И посредством подобных чудовищных вещей стремятся нравственно, мо­рально воспитать, гуманизировать людей! Пусть господа теологи наберутся смелости открыто отказаться от человечности, как и от разума. Недостаточно сказать вместе с Тертуллианом: «Credo quia absurdum – верю во все, что абсурд»; пусть они еще постараются навязать, если могут, нам свое христи­анство кнутом, как всероссийский царь, кострами, как Кальвин, Святой Инквизицией, как добропорядочные католики, насилиями, пытками и смер­тью, как это хотели бы также сделать священники всевозможных религий. Пусть они испытают все эти прекрасные средства, но пусть не надеются, что восторжествуют когда-нибудь другим способом. Что касается нас, то оставим раз и навсегда эти божественные нелепости и ужасы тем, кто безумно верит в возможность еще долго эксплуатировать во имя их народ, трудящиеся массы.] Увы! Как индивидуальная, так и социальная жизнь челове­ка первоначально представляет собой лишь самое непосредст­венное продолжение животной жизни. Она есть не что иное, как та же самая животная жизнь, только осложненная новым элементом: способностью мыслить и говорить. Человек – не единственное умное животное на земле. Более того, сравнительная психология доказывает, что не существует животного, которое бы было совершенно лишено разума, и что, чем более вид по своей организации и особенно по развитию мозга приближается к человеку, тем больше развивается и воз­вышается его разум. Но только в человеке он достигает того, что называют, собственно говоря, способностью мыслить, то есть сравнивать, разделять и сочетать между собой представления как о внешних, так и о внутренних предметах, которые даны нам на­шими чувствами, сочетать их в группы; затем сравнивать и со­четать между собой эти группы, которые уже не являются бо­лее ни действительными существами, ни представлениями о предметах, постигаемых нашими чувствами, но отвлеченными понятиями, которые образованы и классифицированы работой нашего разума и которые, будучи удержанными нашей памятью, другой способностью мозга, становятся отправным пунктом или основанием тех выводов, которые мы называем идеи*. Все эти действия нашего мозга были бы невозможны, если бы человек не обладал другой дополнительной и неотделимой от способно­сти мыслить способностью – способностью соединять и фикси­ровать вплоть до самых тонких и самых сложных вариаций и модификаций, если можно так выразиться, все эти операции ума, все эти материальные действия мозга внешними знаками; если бы, говоря одним словом, человек не обладал способностью говорить. У всех других животных также есть язык, – кто в этом сомневается? – но так же как их разум никогда не под­нимается выше материальных представлений или, самое боль­шее, выше самого элементарного сравнения или сочетания друг с другом этих представлений, так же их язык, лишенный орга­низации и не способный проявляться, выражает только ощуще­ния или материальные понятия, но никогда не выражает идеи. Следовательно, я могу сказать, не боясь оказаться опровергну­тым, что из всех животных на земле только человек мыслит и говорит. * Надо было обладать большой дозой теологической и метафизической экстравагантности, чтобы представить себе живую нематериальную душу, заключенную в совершенно материальное тело, тогда как совершенно ясно, что только то, что материально, может заключаться, ограничиваться, содер­жаться в материальной тюрьме. Надо было обладать твердой верой Тертуллиана, проявившейся в столь знаменитом лозунге: Верю во все, что абсурд­но!, чтобы допустить две столь несовместимые вещи – мнимую нематериаль­ность души и ее непосредственную зависимость от материальных изменений, патологических явлений, происходящих в теле человека. Для нас, кто не может верить в абсурд и кто совершенно не предрасположен к обожанию абсурда, человеческая душа – вся эта совокупность аффективных, интеллек­туальных и волевых способностей, которые образуют идеальный или духов­ный мир человека, – есть не что иное, как лишь последнее и самое высшее выражение его животной жизни, совершенно материальных функций совер­шенно материального органа – мозга. Способность мыслить как формальная потенция, ее степень и ее особая, если можно так сказать, индивидуальная в каждом человеке природа – все это зависит прежде всего от более или менее удачного строения его мозга. Но в дальнейшем эта способность упро­чивается здоровьем тела прежде всего, правильной гигиеной и хорошим питанием; затем она развивается и крепнет посредством рациональных упраж­нений, воспитания, образования, применения правильных научных методов, так же как сила и мускульная сноровка человека развиваются гимнастикой. Природа, поддерживаемая главным образом порочной организацией об­щества, порождает иногда, к несчастью, идиотов, очень тупых человеческих индивидов. Иногда она порождает также гениальных людей. Но как те, так и другие суть всего лишь исключения. Огромное большинство человеческих индивидов рождаются равными или примерно равными: несомненно, не оди­наковыми, но равноценными в том смысле, что в каждом из них недостатки и достоинства приблизительно компенсируют друг друга так, что если рас­сматривать их в совокупности, то один человек оказывается равноценным другому. Только воспитание порождает огромные различия, которые нас ны­не приводят в отчаяние. Отсюда я заключаю, что для того, чтобы устано­вить равенство людей, необходимо непременно установить его в воспитании детей. [До сих пор я говорил только о формальной способности постигать мыс­ли. Что касается самих мыслей, которые составляют суть нашего умственного мира и которые метафизики рассматривают как спонтанные и чистые творе­ния нашего ума, то следует сказать, что по своему происхождению они суть не что иное, как простые, сначала, естественно, очень несовершенные, уста­новления естественных и социальных фактов, а также еще менее разумные выводы из этих фактов. Таким было начало всех человеческих представлений, воображений, галлюцинаций и идей, откуда видно, что содержание нашего мышления, будучи далеким от того, чтобы выступать, как сотворенное, со­вершенно спонтанным действием врожденного ума или врожденного суще­го, как это утверждают еще сегодня метафизики, дано нам было с самого начала миром действительных как внешних, так и внутренних вещей и фак­тов. Ум человека, то есть работа, или действительная деятельность его моз­га, вызванная ощущениями, которые передают ему нервы, привносит сюда только совершенно формальное действие, состоящее в том, чтобы сравнивать и сочетать эти вещи и факты в верные или ложные системы: верные, если они соответствуют действительному порядку, присущему вещам и фактам; ложные, если они ему противны. Выработанные таким образом идеи уточ­няются и фиксируются посредством слова в уме человека и передаются от одного человека к другому так, что индивидуальные понятия о вещах, индивидуальные идеи каждого, встречаясь друг с другом, контролируя друг друга и взаимно изменяясь, а затем смешиваясь, соединяясь друг с другом в одной системе, приходят к формированию общего самосознания, или более или менее распространенного коллективного мышления общества людей – мышления, которое постоянно изменяется и продвигается вперед новыми трудами каждого индивида; эта совокупность представлений и мыслей, пе­редаваемая традицией от одного поколения к другому, еще больше обога­щаемая и распространяемая коллективной работой веков, образует в каж­дую историческую эпоху в более или менее пространной социальной среде коллективное достояние всех индивидов, составляющих эту среду. Каждое новое поколение находит в своей колыбели мир идей, представ­лений и чувств, которые переданы ему в форме общего наследия умственной и нравственной работой всех прошлых поколений. Сначала этот мир не пред­ставляется новорожденному в его идеальной форме как система представле­ний и идей, как религия, как доктрина; ребенок был бы неспособен воспри­нять его в такой форме; этот мир навязывается новорожденному как мир фактов, воплощенный и осуществленный в окружающих его лицах и вещах и воздействующий на его чувства посредством того, что он понимает, и того, что он видит с первых дней после своего рождения, ибо человеческие идеи и представления, которые первоначально суть лишь произведения естествен­ных и социальных фактов – в том смысле, что сначала они были лишь от­звуком или рефлексией в мозгу человека и, если можно так выразиться, идеальным и более или менее разумным воспроизведением этим совершенно материальным органом человеческой мысли, – приобретают позднее, после того как они вполне оформились в коллективном самосознании какого-либо общества, причем способом, который я только что объяснил, способность в свою очередь становиться производительными причинами новых, не естествен­ных, собственно, но социальных фактов. Они изменяют человеческое сущест­вование, человеческие привычки и учреждения – одним словом, все отноше­ния, которые существуют между людьми в обществе, и, воплотившись в самые обычные факты и вещи жизни каждого, они становятся ощутимыми и очевидными для всех, даже для детей. Таким образом, каждое новое по­коление проникается ими с самого раннего своего детства; а с достижением зрелого возраста, когда начинается настоящая работа его собственной мыс­ли, мысли закаленной, натренированной и непременно сопровождаемой новой критикой, это поколение находит как в самом себе, так и в окружающем его обществе целый мир установившихся мыслей и представлений, которые служат ему отправным пунктом и дают ему своего рода ткань или первич­ный материал для его собственной нравственной и умственной работы. В их числе есть традиционные и общие представления, которые метафизики лож­но называют врожденными идеями, будучи введенными в заблуждение тем совершенно неощутимым и невоспринимаемым способом, которым они, придя извне, проникают в мозг детей и запечатлеваются в нем еще до того, как дети доходят до самосознания. Но наряду с этими общими идеями, такими, как идея Бога или души, идеями абсурдными, но вместе с тем санкционированными всеобщим неве­жеством и тупостью веков, против которых даже сегодня еще нельзя было бы высказаться открыто и на популярном языке, не рискуя попасть под преследование буржуазного лицемерия, наряду с этими совершенно отвлечен­ными идеями юноша встречает в обществе, в котором он развивается, и вследствие влияния, оказываемого этим обществом на его детство, он находит в самом себе множество других идей, которые намного больше направлены на природу и на общество, – идей, которые ближе затрагивают действительную жизнь человека, его повседневное существование. Таковы мысли о справедливости, об обязанностях, об общественных обычаях, о пра­вах каждого, о семье, о собственности, о Государстве и еще множество Дру­гих, более частных идей, которые регулируют отношения людей между со­бой. Все эти идеи, которые человек находит воплощенными в своем собст­венном уме посредством воспитания, которому он подвергся в детстве, не­зависимо от всякого спонтанного действия этого разума, идеи, которые в момент, когда человек доходит до самосознания, представляются ему как идеи общепринятые и освященные коллективным сознанием общества, в ко­тором он живет, – все эти идеи были произведениями, как я сказал, коллек­тивной умственной и нравственной работы поколений. Каким образом они были произведены? Посредством установления и своеобразного признания совершившихся фактов, ибо в практических проявлениях человечества, а так­же в науке в собственном смысле слова совершившиеся факты всегда пред­шествуют идеям, что еще раз доказывает, что самое содержание человече­ского мышления, действительная его суть отнюдь не есть спонтанное творе­ние ума, но всегда дано осмысленным испытанием действительных вещей.] Только человек одарен способностью отвлечения, которая, несомненно упрочившись и развившись в человеческом роде ра­ботой веков, последовательно возвысив его в самом себе, то есть в его мышлении, причем только посредством абстрагирую­щего действия его мышления над всеми объектами, которые его окружают, и даже над самим собой в качестве индивида и вида, позволяет ему постигать или творить идею Тотальности существ, Мироздания и абсолютной Бесконечности, – идею со­вершенно отвлеченную, лишенную всякого содержания и, как таковую, несомненно тождественную идее Ничто, но которая тем не менее продемонстрировала всемогущество в историче­ском развитии человека, так как, будучи одной из основных причин его завоеваний и в то же время всех его последующих бредней, его несчастий и его преступлений, она вырвала его из мнимого блаженства животного рая, с тем чтобы бросить его в бесконечные победы и муки безграничного развития. Благодаря этой способности отвлечения человек, возвышаясь над непосредственным давлением, которое оказывают на инди­вида внешние объекты, может сравнивать их друг с другом и наблюдать их взаимоотношения: вот начало анализа и экспериментальной науки. Благодаря той же самой способности чело­век, если можно так выразиться, раздваивается, и, отделившись от себя в себе самом, он в некотором роде возвышается над своими собственными внутренними движениями, над ощущения­ми, которые он испытывает, поднимающимися в нем инстинкта­ми, позывами, желаниями, а также над аффективными стремле­ниями, которые он испытывает; это дает ему возможность срав­нивать их друг с другом, так же как он сравнивает внешние объекты и внешние движения, и вступаться за одних против других в соответствии с идеалом справедливости и блага или в соответствии с доминирующим чувством, которое развили и упрочили в нем влияние общества и особые обстоятельства. Эта способность вступаться в пользу одной или нескольких движу­щих сил, которые действуют в нем в определенном направлении против других также внутренних и определенных движущих сил, называется волей. Таким образом объясненные и понятые ум человека и его воля не представляются более как способности совершенно ав­тономные, независимые от материального мира и способные, творя – один из мышления, другая – из спонтанных актов, ра­зорвать фатальное сцепление действий и причин, составляющих универсальную мировую взаимосвязь миров. Напротив, и то и другое представляются как силы, независимость которых исклю­чительно относительна, потому что точно так же, как мускуль­ная сила человека, эти силы или способности нервов образуют­ся в каждом индивиде стечением внешних, материальных и со­циальных, обстоятельств, влияний и действий, совершенно не­зависимых и от его мышления, и от его воли. И точно так же, как мы должны отбросить возможность того, что метафизики называют спонтанными идеями, мы должны отбросить спонтан­ные акты воли, свободную волю и нравственную ответственность человека в теологическом, метафизическом и юридическом смысле этого слова. Если при своем рождении и на протяжении всего своего развития, своей жизни каждый человек представляет собой лишь равнодействующую бесчисленного множества действий, обстоятельств и бесчисленных материальных и социальных усло­вий, которые продолжают творить его, пока он жив, то откуда у него, представляющего мимолетное и едва заметное звено в мировом сцеплении всех прошлых существ, могла бы появиться способность разорвать произвольным актом эту вечную и всемо­гущую взаимосвязь, единственное мировое и абсолютное сущее, которое действительно существует, но которое никакое челове­ческое воображение не могло бы охватить? Признаем же раз и навсегда, что перед лицом этой универсальной природы, нашей матери, которая нас создает, нас растит, нас кормит, нас окру­жает, пронизывает нас до мозга костей и до самых интимных глубин нашего умственного и нравственного существа и которая всегда в конце концов душит нас в своем материнском объ­ятии, нет для нас ни независимости, ни возможности бунта. Правда, посредством познания и сознательного применения законов природы человек постепенно освобождается, но не от этого мирового гнета, который вместе с ним испытывают все жи­вые существа и все вещи, которые существуют, возникают и ис­чезают в мире; он освобождается только от грубого давления, которое оказывает на него его внешний, материальный и соци­альный мир, включая все окружающие его вещи и людей. Он господствует над вещами посредством науки и труда; что каса­ется беззаконного гнета людей, то он опрокидывает его по­средством революций. Таков, следовательно, единственный ра­циональный смысл слова свобода: это господство над внешними вещами, основанное на почтительном наблюдении законов при­роды; это независимость перед лицом деспотических претензий и деяний людей; это наука, труд, политический бунт; это, нако­нец, одновременно сознательная и свободная организация со­циальной среды в соответствии с естественными законами, при­сущими всякому человеческому обществу. Первым и последним условием этой свободы всегда остаются, следовательно, самое полное подчинение всемогуществу природы, нашей матери, а также наблюдение и самое строгое применение ее законов. Никто не говорит о свободной воле животных. Все согласны в том, что в любой момент своей жизни и в каждом из их дей­ствий животные детерминированы причинами, независимыми от их мышления и их воли; что они фатально следуют импульсам, которые получают как от внешнего мира, так и от своей собст­венной внутренней природы; что, одним словом, у них нет ни­какой возможности прервать своими идеями и спонтанными дей­ствиями своей воли мировое течение жизни и, следовательно, для них не существует никакой, ни юридической, ни нравствен­ной, ответственности*. Однако все животные одарены и разумом и волей. Между этими способностями животных и соответству­ющими способностями человека есть лишь количественное различие, различие в степени. Почему же мы объявляем человека безусловно ответственным, а животное безусловно безответст­венным? * Эта идея нравственной безответственности животных принимается все­ми. Но она не соответствует во всех пунктах истине. Мы можем в этом убедиться на каждодневном опыте в наших отношениях с прирученными и дрессированными животными. Мы их выращиваем, не имея в виду их соб­ственную полезность и их собственные нравственные качества, но исходя из наших интересов и наших целей; мы их приучаем сдерживать свои инстинк­ты, свои желания, владеть ими, то есть мы развиваем в них внутреннюю силу, которая есть не что иное, как воля. И когда они действуют вопреки навыкам, которые мы хотели им придать, мы их наказываем; следовательно, мы их рассматриваем, мы их трактуем как существа ответственные, способ­ные понять, что они нарушили закон, который мы им навязали, и мы под­водим их под своего рода домашнюю юрисдикцию. Одним словом, мы обра­щаемся с ними, как христианский Господь Бог обращается с людьми – с той только разницей, что мы это делаем для нашей пользы, а он – для своей славы; мы – для того, чтобы удовлетворить свой эгоизм, он – для того, чтобы удовлетворить и накормить свое безграничное тщеславие. Я думаю, что ошибка состоит не в этой идее ответственно­сти, которая действительно существует не только для человека, но также для всех животных без какого-либо исключения, хотя и при различной степени для каждого; она состоит в безуслов­ном смысле, который придает человеческой ответственности на­ше человеческое тщеславие, поддерживаемое теологической или метафизической аберрацией. Вся ошибка – в слове безусловный. Человек не является безусловно ответственным, а животное – безусловно безответственным. Ответственность как одного, так и другого относительна степени рефлексии, на которую они спо­собны. Мы можем принять в качестве общей аксиомы, что то, что не существует в животном мире, хотя бы в зародышевом со­стоянии, не существует и никогда не возникнет в человеческом мире, ибо человечество есть не что иное, как высшая степень развития животного состояния на земле. Следовательно, если бы не было ответственности животного, не было бы никакой че­ловеческой ответственности, так как человек подчинен безуслов­ному всемогуществу природы, точно так же как самое несовер­шенное животное на земле; таким образом, с безусловной точки зрения и животные и человек равно являются безответствен­ными. Но относительная ответственность несомненно существует во всех степенях животной жизни; незаметная у низших видов, она становится уже очень резко выраженной у животных, одарен­ных высшей организацией. Животные растят своих детей, они развивают в них на свой манер разум, то есть понимание или знание вещей и волю, то есть ту способность, ту внутреннюю си­лу, которая позволяет нам сдерживать наши инстинктивные движения; они даже наказывают с отеческой нежностью непо­виновение своих детенышей. Следовательно, даже у животных есть начало нравственной ответственности. Следовательно, так же как разум, воля не есть мистическая, бессмертная и божественная искра, чудесным образом упавшая с неба на землю для того, чтобы оживить части тела, трупы. Это – продукт организованного и живого тела, продукт живот­ного организма. Самый совершенный организм – это организм человека, и, следовательно, именно в человеке находятся отно­сительно наиболее совершенные разум и воля, особенно способ­ные к совершенствованию, к прогрессу. Воля, так же как разум, – это нервная способность живот­ного организма, а особым органом ее выступает главным обра­зом мозг, так же как физическая или собственно животная си­ла есть мускульная способность того же организма, и, хотя она распространена по всему телу, ее активными органами выступают главным образом ноги и руки. Нервная деятельность, ко­торая составляет в сущности разум и волю и которая матери­ально отличается как по своей особой организации, так и по своему объекту от мускульной деятельности животного орга­низма, так же, однако, материальна, как и последняя. Мускуль­ная, или физическая, сила и нервная сила, или сила разума и сила воли, имеют то общее, что, во-первых, каждая из них за­висит прежде всего от организации животного, организации, которую оно приносит с собой при рождении и которая есть, таким образом, продукт множества обстоятельств и причин, которые по отношению к животному суть не только даже внеш­ние, но и предшествующие, и что, во-вторых, все они способны развиваться гимнастикой или воспитанием, а это нам их еще раз представляет как продукты, внешних влияний и действий. Ясно, что, будучи как по своей сущности, так и по своей ин­тенсивности не чем иным, как продуктами совершенно независи­мых от них причин, все эти силы обладают лишь совершенно от­носительной независимостью в лоне той мировой причинности, которая составляет и охватывает миры. Что такое мускульная сила? Это материальная способность какой-нибудь интенсивно­сти, которая образуется в животном стечением предшествующих влияний или причин и которая позволяет ему в данный момент противопоставить давлению внешних сил какое-нибудь не без­условное, а относительное сопротивление. Безусловно так же обстоит дело с нравственной силой, кото­рую мы называем силой воли. Все виды животных одарены ею в различной степени, причем это различие определяется в пер­вую очередь особенной природой их организма. Среди всех жи­вотных на земле человеческий вид одарен ею в высшей степени. Но в самом этом виде все индивиды не обладают при рождении равной волевой способностью, так как более или менее развитая способность желать предопределена в каждом индивиде здо­ровьем и нормальным развитием его тела, и особенно более или менее удачным строением его мозга. Следовательно, здесь с са­мого начала есть различие, за которое человек ни в коей мере не является ответственным. Виновен ли я, если природа одари­ла меня внутренней способностью желать? Самые ярые теологи и метафизики не смеют сказать, что то, что они называют ду­шами, то есть совокупностью аффективных, умственных и воле­вых способностей, которые каждый индивид приносит с собой при рождении, равно. Правда, способность желать, равно как и все другие спо­собности человека, может быть развита воспитанием и подходя­щей для него гимнастикой. Эта гимнастика понемногу приучает детей сначала не проявлять немедленно наималейшие из своих впечатлений или более или менее сдерживать реактивные дви­жения своих мускулов, когда они возбуждены как внешними, так и внутренними ощущениями, которые передаются им нервами; позднее, когда в ребенке образуется определенная сте­пень рефлексии, развитая также подходящим для него воспи­танием, та же гимнастика, приобретя в свою очередь более или менее обдуманный характер, призвав на помощь рождающийся разум ребенка и основываясь на определенной степени развив­шейся в нем силы воли, приучает его подавлять непосредствен­ное проявление своих чувств и желаний и, наконец, подчинять все произвольные движения своего тела, а также то, что назы­вают его душой, самое его мышление, его слова и его действия преобладающей благой или дурной цели. Развитая таким образом и натренированная воля человека есть, очевидно, снова не что иное, как продукт внешних по от­ношению к ней и воздействующих на нее влияний, которые оп­ределяют и формируют ее независимо от ее собственных реше­ний. Можно ли человека представить ответственным за хорошее или плохое, достаточное или недостаточное воспитание, которое ему дали? Правда, когда в юноше или молодом человеке выработается привычка думать или желать, выработается благодаря воспита­нию, которое он получил извне, благодаря определенной степе­ни развития, благодаря тому, что до некоторой степени оформи­лась внутренняя сила, тождественная отныне его существу, он может сам продолжить свое образование и даже нравственное воспитание посредством, если можно так выразиться, спонтан­ной гимнастики своего мышления и даже своей воли, равно как и своей мускульной силы – спонтанной в том смысле, что она уже больше не направляется и не определяется только внешни­ми желаниями и действиями, но направляется и определяется также внутренней силой мысли и воли, которая, сформировав­шись и упрочившись в нем посредством прошлого действия этих внешних причин, в свою очередь становится более или менее активной и мощной движущей силой, в некоторой степени твор­цом, независимым от вещей, идей, желаний и действий, кото­рые непосредственно его окружают. Человек может таким образом стать до определенной степе­ни своим собственным воспитателем, своим собственным инст­руктором и как бы творцом самого себя. Но очевидно, что тем самым он завоевывает лишь совершенно относительную незави­симость, которая ни в коей мере не избавляет его от фатальной зависимости, или, если хотите, безусловной мировой взаимосвя­зи, посредством которой он, как существующее и живое суще­ство, бесповоротно включен в цепь естественного и социального мира, продуктом которого он есть и в котором он, как и все, что существует, раз став следствием и всегда им оставаясь, в свою очередь становится относительной причиной относитель­но новых продуктов. Позднее у меня будет случай доказать, что самый развитый в отношении разума и воли человек оказывается по отношению ко всем своим чувствам, своим идеям и своим желаниям в квазибезусловной зависимости от естественного и социального ми­ра, который его окружает и который в любой момент его су­ществования определяет условия его жизни. Но даже сейчас, в момент, в котором мы оказались, ясно, что нет места для че­ловеческой ответственности в том виде, как ее понимают теоло­ги, метафизики и юристы. Мы видели, что человек ни в коей мере не ответствен ни за степень умственных способностей, которые он приносит с собой при рождении, ни за уровень хорошего или плохого воспитания, который эти способности приобрели до возраста возмужания или по крайней мере до брачного возраста. Но вот теперь мы оказались в момент, когда человек, сознающий самого себя и оснащенный благодаря воспитанию, полученному им совне, уже обстрелянными умственными и нравственными способностями, становится некоторым образом дворцом самого себя, могущим, очевидно, развивать, распространять и упрочивать свой разум и свою волю. Виноват ли тот, кто, находя эту возможность в са­мом себе, не воспользовался ею? И как он мог бы сделать это? Очевидно, что в момент, ког­да он должен и может принять решение работать над собой, он не начал еще эту спонтанную внутреннюю работу, которая сде­лает из него в некоторой степени творца самого себя и продукт своего собственного воздействия на себя, в этот момент он есть еще не что иное, как лишь продукт действий другого или внеш­них влияний, которые подвели его к этому моменту; следова­тельно, решение, которое он примет, будет зависеть не от силы мысли и воли, которая придается ему самому, так как его соб­ственная работа еще не началась, но от силы мысли и воли, которая ему будет придана как посредством его природы, так и посредством воспитания, независимо от его собственных ре­шений; и какое бы решение он ни принял, хорошее или плохое, оно будет еще лишь следствием или непосредственным продук­том этого воспитания и этой природы, за которые он ни в коей мере не несет ответственности; отсюда следует, что это решение совершенно не может подразумевать ответственности индивида, который его принимает*. Представим себе двух молодых людей, обладающих разными натура­ми, получивших разное воспитание, или только две разные натуры, получив­шие одинаковое воспитание. Один принимает мужественное решение, если воспользоваться любимым выражением г. Гамбетты; другой не принимает никакого решения или принимает плохое решение. Есть ли в этом, в юри­дическом смысле этих слов, заслуга со стороны первого и ошибка со стороны второго? Да, если вы согласитесь со мной, что эта заслуга и эта ошибка в равной степени непроизвольны, в равной степени суть продукты комбиниро­ванного и фатального действия природы и воспитания и что они, следова­тельно, составляют: одно – не заслугу в собственном смысле слова, а дру­гое – не ошибку в том же смысле, но два факта, два различных результата, один из которых соответствует тому, что в данный момент истории мы назы­ваем истинным, справедливым и добрым, а другой соответствует тому, что в данный исторический момент считается ложью, несправедливостью и злом. Продолжим этот анализ дальше. Возьмем двух молодых людей, одаренных примерно равными природами и получивших одно и то же воспитание. Пред­положим, что, находясь также в примерно равном общественном положе­нии, они оба приняли хорошее решение. Один удерживается и развивается все более и более в направлении, которое он сам себе наметил. Другой отво­рачивается от него и терпит неудачу. Почему? Каков смысл этого различия в исходе дела? Его нужно искать либо в различии их природы и их темпе­раментов, каким бы неуловимым это различие ни могло сначала показаться; либо в неравенстве, которое уже существовало между степенью умственной и нравственной силы, приобретенной каждым из них в момент, когда оба они начали свое свободное существование; либо, наконец, в различии их социальных условий и обстоятельств, которые повлияли позднее на суще­ствование и на развитие каждого из них; так как у всякого следствия есть причина, отсюда ясно следует, что в любой момент своей жизни, что в каж­дой из своих мыслей, в каждом из своих поступков человек со своим созна­нием, своим разумом и своей волей всегда определен множеством как внешних, так и внутренних, но в равной мере независимых от него действий и причин, которые приобретают над ним фатальное, неумолимое господство. Где же тогда его ответственность? У человека нет воли; от этого ему становится стыдно и ему говорят, что он должен иметь ее, что он должен дать себе волю. Но как он даст ее? Актом своей воли? Это значит, что у него должна быть воля иметь волю; это образует несомненно порочный круг, абсурд. Но, скажут, отрицая принцип ответственности человека или же устанав­ливая факт человеческой безответственности, не разрушаете ли вы основы всякой нравственности? Это опасение и этот упрек совершенно справедливы, если речь идет о теологической и метафизической нравственности, о той бо­жественной нравственности, которая служит если не основой, то по крайней мере освящением и объяснением юридического права. (Позднее мы увидим, что экономические факты составляют единственные действительные основы этого права.) Эти опасения и упреки несправедливы, если речь идет о чисто человеческой и общественной нравственности. Эти две нравственности, как мы увидим позднее, исключают друг друга; первая в идеале есть не что иное, как фикция, а в действительности – отрицание второй, а последняя может восторжествовать лишь посредством радикального разрушения пер­вой. Следовательно, будучи далеким от страха разрушить теологическую и метафизическую нравственность, которую я рассматриваю как исторически естественную, а равно и фатальную ложь, я, напротив, призываю к этому разрушению всеми своими желаниями, и у меня есть глубокое убеждение в необходимости всячески содействовать этому по мере своих сил. Скажут еще, что, нападая на принцип человеческой ответственности, я подрываю первооснову человеческого достоинства. Это было бы совершен­но справедливо, если бы это достоинство состояло в исполнении невозмож­ных, сверхчеловеческих ловких штучек, а не в полном теоретическом и прак­тическом развитии всех наших способностей, а также в полном и возможном осуществлении назначения, которое нам намечено и, если можно так выра­зиться, нам навязано нашей природой. Человеческое достоинство и личная свобода, как их понимают теологи, метафизики и юристы, достоинство и сво­бода, основанные на внешне столь надменном отрицании природы и всякой естественной зависимости, приводят нас логически и прямо к установлению божественного деспотизма, отца всех человеческих деспотизмов; теологиче­ская, метафизическая и юридическая фикция человеческого достоинства и че­ловеческой свободы имеет своим фатальным следствием действительное раб­ство и действительное падение людей на земле. Наоборот, материалисты, принимая за отправной пункт фатальную зависимость людей от природы и ее законов и, следовательно, естественную безответственность, непременно приходят к ниспровержению всякого божественного авторитета, всякой чело­веческой опеки и, следовательно, к установлению действительной и полной свободы для каждого и для всех. В этом состоит причина, почему все реак­ционеры, начиная с самых деспотических суверенов и кончая по видимости самыми революционными буржуазными республиканцами, оказываются ныне столь горячими сторонниками теологического, метафизического и юридиче­ского идеализма и почему сознательные и искренние социалисты-революцио­неры подняли знамя материализма. Но ваша теория, скажут нам, объясняет, оправдывает, узаконивает и поощряет все пороки, все преступления. Да, она их объясняет; она их узако­нивает в том смысле, что она показывает, как преступления и пороки вы­ступают естественными следствиями естественных причин. Но она их совер­шенно не поощряет; напротив, только самым широким приложением этой теории к организации человеческого общества можно будет их побороть и искоренить, нападая не столько на затронутых ими индивидов, сколько на естественные причины, естественными и фатальными продуктами которых яв­ляются эти пороки и преступления. А вот, скажут, два человека: у одного полно достоинств, у другого пол­но недостатков; первый – честный, умный, справедливый, очень вниматель­ный наблюдатель всех человеческих дел, уважающий все права; второй – вор, бандит, наглый лжец, циничный нарушитель всего, что свято для лю­дей; и в политической жизни один – республиканец, а другой – Наполеон III, Муравьев или Бисмарк. Можете ли высказать, что между ними нет никакой разницы? Нет, я этого не скажу. Но эту разницу я вижу уже в своих обыденных отношениях с животным миром. Есть животные исключительно отвратитель­ные, вредные, другие – очень полезные и очень благородные. У меня анти­патия и явное отвращение к одним и большая симпатия к другим. И одна­ко, я хорошо знаю, что не вина жабы, если она – жаба; не вина ядовитой змеи, что она – ядовитая змея; не вина свиньи, если она находит огромное удовольствие в том, чтобы валяться в грязи; но также не собственная за­слуга лошади в произвольном значении этого слова, если это – хорошая лошадь; не заслуга собаки, если это умное и преданное животное; но это совершенно не мешает мне раздавить пресмыкающегося и загонять свинью в грязь, ни любить, ни очень ценить лошадь и собаку. Скажут, что я не прав? Отнюдь нет. Я признаю, что одни, если их рас­сматривать с точки зрения природы или мировой причинности также невиновны в том, что я называю их недостатками, равно как другие неот­ветственны за их достоинства. В естественном мире нет ни достоинств, ни недостатков в нравственном смысле этого слова, но есть лишь более или менее хорошо или плохо развитые естественные свойства у различных жи­вотных видов и разновидностей, а также у каждого индивида в отдельно­сти. Заслуга животного индивида состоит единственно в том, что он – вполне удачный экземпляр, полностью развитый в своем виде и в своей разно­видности; и единственная заслуга двух последних состоит в принадлежности к относительно высокому порядку организации. У животного индивида не­достаток тогда, когда оно есть малоудачный, не полностью развитый экземп­ляр; а для разновидности и вида это значит принадлежать к низшему по­рядку. Если змея, относящаяся к исключительно ядовитому классу, была бы малоядовитой – это был бы, следовательно, недостаток; если бы она была более ядовитой – это было бы достоинство. Устанавливая между животными различных видов своего рода юриди­ческое различие, объявляя одних отвратительными, антипатичными и злыми, а других – хорошими, симпатичными и полезными, а я не сужу о них, сле­довательно, с безусловной естественной точки зрения, с точки зрения отно­сительной, сугубо человеческой, с точки зрения их отношений со мной. Я при­знаю, что одни мне неприятны, вредны и что, напротив, другие мне приятны, полезны. Но не делают ли все в действительности то же самое в суждениях, которые каждый высказывает о людях? Человек, относящийся к социальной разновидности, которую называют бандитами, ворами, провозгласит себя Мандарином и Троппманнсом как первым человеком мира; дипломаты и за­щитники палаша вне себя от радости, говоря о Наполеоне III или о Бис­марке; священники обожают Лайолу; идеалом буржуа выступает либо Ротшильд, либо Тьер. Потом есть еще смешанные разновидности, которые своих героев ищут в людях сомнительных с менее резко очерченным харак­тером: Оливье, Жюль Фавр. Одним словом, каждая социальная разновид­ность обладает нравственной меркой, которая ей присуща и которую она прилагает ко всем людям, когда судит о них. Что касается мировой челове­ческой мерки, то она пока существует для всех лишь как банальная фраза, и притом никто не думает ее применять действительным и серьезным образом. Но существует ли в действительности этот общий закон человеческой нравственности? Да, он несомненно существует. Он основывается на самой природе человека, но не как исключительно индивидуального существа, а как существа общественного; он составляет в сущности природу и, следователь­но, также истинную цель всего развития человеческого общества, и он суще­ственно отличается от теологической, метафизической и юридической нрав­ственности тем, что он ни в коей мере не есть мораль личная, но мораль общественная. Я вернусь еще к этому, когда буду говорить об обществе. Очевидно, что идея человеческой ответственности, идея со­вершенно относительная, неприложима к человеку, взятому от­дельно и рассматриваемому в качестве естественного индивида вне коллективного развития общества. Рассматриваемый как таковой перед лицом мировой причинности, в лоне которой все, что существует, есть одновременно следствие и причина, творец и продукт, каждый человек в любой момент своей жизни представляется нам как существо безусловно определенное, неспо­собное разорвать или только прервать мировое течение жизни, и, следовательно, как существо, стоящее вне всякой юридиче­ской ответственности. Человек со всем этим самосознанием, ко­торое порождает в нем мираж мнимой спонтанности, несмотря на разум и волю, которые суть необходимые условия его свобо­ды по отношению к внешнему миру, включая окружающих его людей, этот человек, как и все животные на земле, остается тем не менее безусловно подчиненным мировой фатальности, царя­щей в природе. Как я уже сказал, способность мыслить и способность же­лать суть совершенно формальные способности, которые не подразумевают непременно и всегда одна – истину, а другая – благо. История дает нам пример многих очень сильных мы­слителей, которые говорили вздор. В их число и сегодня еще входят все теологи, метафизики, юристы, экономисты, спири­туалисты и идеалисты всех мастей прошлого и настоящего. Всякий раз, когда какой-нибудь мыслитель, каким бы сильным он ни был, будет рассуждать, опираясь на ложные основания, он обязательно придет к ложным выводам, и эти выводы станут тем более чудовищными, чем больше у него будет силы для того, чтобы развивать их. Что такое истина? Это правильное определение вещей и фактов, их развития или их естественной логики, которая проявляется в них. Это по возможности более строгое соответ­ствие движения мысли движению действительного мира, который есть единственный предмет мысли. Следовательно, всякий раз, когда человек будет рассуждать о вещах и фактах, не ин­тересуясь их действительными отношениями или действитель­ными условиями их развития и их существования, или когда он будет строить свои теоретические спекуляции относительно вещей, которые никогда не существовали, о фактах, которые никогда не могли случиться и которые имеют совершенно вы­мышленное, совершенно фиктивное существование в невежест­ве и в исторической тупости прошлых поколений, он непремен­но будет молоть вздор, каким бы сильным мыслителем он ни был. Так же обстоит дело с волей. Опыт доказывает нам, что сила воли далеко не всегда бывает силой блага: самые пре­ступные, в высшей степени зловредные люди иногда бывают одарены наивысшей силой воли; но, с другой стороны, мы, увы, достаточно часто видим людей превосходных, хороших, спра­ведливых, полных доброжелательных чувств, но лишенных этой способности. А это доказывает, что способность желать есть совершенно формальная способность, которая сама по себе не подразумевает ни блага, ни зла. – Что такое Добро? и что такое Зло? В момент, в котором мы оказались, продолжая рассматри­вать человека вне общества, как животное, целиком естест­венное, но более совершенно организованное, чем животные других разновидностей, и способное господствовать над ними благодаря неоспоримому превосходству своего разума и своей воли, наиболее общим и в то же время наиболее распростра­ненным определением Добра и Зла мне представляется сле­дующее: Для человека, но только для человека, а не для пожираемого им животного, все, что соответствует потребностям чело­века, а также условиям его развития и его полного существования, – это Добро. Все, что ему противно, – это Зло*. Позднее мы увидим, но уже и сейчас мы знаем, что это определение добра и зла еще и ныне рассматривается всеми привилегированными клас­сами перед лицом эксплуатируемого ими пролетариата как единственно дей­ствительное, как единственно серьезное и приемлемое определение. Если считать доказанным, что воля животного, включая во­лю человека, – это целиком формальная способность, которая, как мы увидим позже, может посредством знания, приобретае­мого человеком из законов природы и только строго подчиня­ясь им в своих действиях, изменять до известной степени как отношения человека с окружающими его вещами, так и отно­шения этих вещей между собой, но не порождать их и не тво­рить самую суть животной жизни; если считать доказанным, что как только совершенно относительная сила воли окажется перед лицом единственно существующей безусловной силы, силы мировой причинности, она тотчас представится как безусловное бессилие или как относительная причина относитель­но новых определенных и порожденных той же самой причин­ностью относительных действий, то, очевидно, не в этой силе и не в воле животного, но в мировой и фатальной взаимосвя­зи вещей и существ мы должны искать мощную движущую силу, которая творит животный и человеческий мир. Эту движущую силу мы не называем ни разумом, ни во­лей, так как в действительности у нее не было и не могло быть никакого самосознания, никакой детерминации, ни собст­венного решения и сама она не есть даже единственное в сво­ем роде, невидимое, субстанциональное сущее, как его пред­ставляют себе метафизики, но сам продукт и, как я уже гово­рил, вечно воспроизводимая Равнодействующая всех превра­щений существ и вещей в Мироздании. Одним словом, это – не идея, но мировой факт, по ту сторону которого мы ничего не можем постичь; этот факт ни в коем случае не есть неиз­менное Сущее, но, напротив, это вечное движение, проявляюще­еся, формирующееся бесконечностью относительных действий и противодействий: механических, физических, химических, геологических, растительных, животных и человеческих, соци­альных. В качестве постоянной равнодействующей этого соче­тания бесчисленных относительных движений эта мировая дви­жущая сила столь же всемогуща, сколь и бессознательна, фа­тальна и слепа. Она творит миры и в то же самое время всегда она – их продукт. В каждом царстве нашей земной природы она прояв­ляется посредством особых законов или особых способов раз­вития. Так, в неорганическом мире, в геологической формации земного шара она представляется как действие и непрерывное противодействие механических, физических и химических зако­нов, которые, по-видимому, сводятся к одному основному зако­ну: закону тяготения, или движения, или материального тяго­тения, по отношению к которому все остальные законы представляются лишь как различные проявления или различ­ные превращения. Как я уже заметил выше, эти законы суть общие законы в том смысле, что они охватывают все происхо­дящие на земле явления и направляют как отношения и раз­витие органической, растительной, животной и социальной жизни, так и отношения неорганической совокупности вещей. В органическом мире та же самая мировая движущая сила проявляется посредством нового закона, который основывается на совокупности этих общих законов и который, несомненно, есть не что иное, как новое превращение, тайна которого до сих пор от нас ускользает, но который есть особый закон в том смысле, что он проявляется только в живых существах: растениях и животных, включая человека. Это закон питания, который состоит, если воспользоваться собственными выраже­ниями Огюста Конта: «I) во внутреннем поглощении питательных материалов, почерпнутых из окружающей системы, и их постепенной ассимиляции; 2) в выделении вовне молекул, как только они станут инородными, которые непременно дезассимилируются по мере того, как происходит это питание»*. Comte Auguste. Cours de philosophic positive, t. Ill, p. 464. Этот закон – особый закон в том смысле, как я уже сказал, что он неприменим к вещам неорганического мира, но он есть общий и основной закон для всех живых существ. Именно вопрос о питании, великий вопрос общественной экономии, со­ставляет действительную основу всего последующего развития человечества**. ** «Бесспорно, что у громадного большинства существ, живущих живот­ной жизнью, эта жизнь состоит лишь в простом дополнительном совершен­ствовании, в надстройке, если можно так выразиться, органической (расти­тельной) или основной жизни; она пригодна лишь для того, чтобы либо до­бывать на жизнь посредством неосознанной, реакции, на внешний мир, либо для того даже, чтобы подготавливать или облегчать свои действия (пищева­рение, поиск и выбор пищи) посредством ощущений, различных передвиже­нии и иннервации, либо, наконец, для того, чтобы наилучшим образом пред­отвращать неблагоприятные влияния. Самые развитые животные, и особенно человек, суть единственные в своем роде, у кого эта общая реакция может до некоторой степени казаться испытывающей полную инверсию и у кого растительная жизнь должна казаться, напротив, предназначенной по сущест­ву для поддержания животной жизни, ставшей по видимости главной целью и преимущественной чертой органического существования. Но в самом чело­веке эта странная инверсия общего порядка живого мира начинает становить­ся понятной лишь с помощью очень заметного развития разума и общитель­ности, которая имеет тенденцию все более и более искусственно превращать (в теории Огюста Конта – очень аристократично в том смысле, что неболь­шое число привилегированных интеллектов, которых, естественно, поддержи­вает и кормит мускульный труд масс, должно управлять, по его мнению, остальной частью человечества) вид в один огромный и вечный индивид, одаренный способностью к постоянно прогрессивному воздействию на внеш­нюю природу. Только с этой точки зрения можно правомерно рассматривать это свободное и систематическое подчинение растительной жизни жизни жи­вотной как идеальный тип, к которому непрерывно стремится цивилизованное человечество, хотя он никогда не должен быть полностью осуществлен... Основы и начало существенных свойств человечества должны, бесспорно, быть заимствованы социальной наукой из биологической науки...» «Даже по отношению к человеку биология, ограниченная исключительным изучением индивида, должна строго придерживаться первоначального понятия животной жизни, подчиненной жизни растительной, как общего закона органического царства, единственное видимое исключение из которого составляет специаль­ный предмет совершенно другой основной науки (социологии). В этой связи нужно, наконец, добавить, что а высших организмах только органическая жизнь, кроме того, что она составляет одновременно их основу и цель, остается еще целиком общей всем различным, клеткам, из которых эти организмы состоят, и в то же самое время только она осуществляется непременно непрерывным образом, тогда как животная жизнь, напротив, является по существу прерывистой» {Auguste Comte. Cours de philosophic positive, t. Ill, pp. 207-209). В собственно животном мире та же самая мировая движу­щая сила воспроизводит этот родовой закон питания, прису­щий всему организованному на земле, в особой и новой фор­ме, сочетая его с двумя свойствами, которые отличают всех животных от всех растений: свойствами чувствительности и раздражимости, являющимися с очевидностью материальны­ми способностями, по отношению « которым так называемые идеальные способности – способность чувства, называемая нравственностью, а также способность разума и воли, – оче­видно, суть не что иное, как наивысшее их выражение или их последнее превращение. Эти два свойства, чувствительность и раздражимость, встречаются только у животных; у растений они не встречаются: в сочетании с общим для тех и других основным законом всякого живого организма, законом пита­ния, они образуют посредством этого сочетания особый родо­вой закон всего животного мира. Для пояснения этого сюжета я процитирую еще несколько высказываний Огюста Конта: «Никогда не следует терять из виду двойной глубокой связи животной жизни с жизнью органической (растительной), кото­рая постоянно составляет для нее предварительную необходимую основу и в то же время ее общую, не менее необходимую цель. Ныне нет нужды на­стаивать на первом пункте, который вполне выявлен здравым физиологическим анализом; сейчас признано, что для того, чтобы питаться и чувствовать, животное должно сначала жить в самом простом значении этого слова, то есть произрастать, и что всякое полное прекращение этой растительной жизни с необходимостью имеет своим следствием одновременное пре­кращение жизни животной. Что касается второго аспекта, кото­рый до сих пор гораздо менее выяснен, то каждый может легко признать – либо применительно к явлениям раздражимости, либо применительно к явлениям чувствительности, – что они по сути дела на любом уровне животной шкалы на­правляются общими потребностями органической жизни, ос­новной образ действия которой они совершенствуют, либо тем, что обеспечивают для нее лучшие материалы, либо тем, что предвидят или устраняют неблагоприятные влияния: сами ум­ственные и нравственные функции не имеют обычно никакого другого первоначального назначения. Если бы раздражимость не имела такого общего предназначения, она непременно выродилась бы в беспорядочное возбуждение, а чувствительность – в смутное созерцание: и тогда либо од­но, либо другое разрушило бы вскоре организм посредством чрезмерного его упражнения или же они спонтанно атрофиро­вались бы из-за отсутствия надлежащей стимуляции. Только в человеческом роде, причем достигшем высокой степени цивилизации, возможно постигнуть своеобразную инверсию этого основного порядка, если представить себе вегетативную жизнь как по сути дела подчиненную животной жизни, которая един­ственно и предназначена для того, чтобы вызывать развитие, что, как мне кажется, составляет самое благородное понятие, которое могло бы образоваться о человечности в собственном смысле слова, отличном от животного состояния: такое пре­вращение становится возможным, если мы не хотим впасть в очень опасный, мистицизм, лишь постольку, поскольку по­средством успешного отвлечения на род в целом или по край­ней мере на общество переносят первоначальную цель (цель питания и самосохранения), которая применительно к живот­ным ограничивается индивидом или распространяется по край­ней мере в настоящее время на род»*. * Auguste Comte. Cours de philosophic positive, t. Ill, pp. 493-494. В заметке, которая следует сразу же за этим пассажем, Огюст Конт добавляет: «В наше время философ метафизическо-теологической шко­лы претендовал на характеристику человека посредством та­кой звонкой формулы: Разум, пользующийся органами... Об­ратное определение было бы, очевидно, намного истиннее, особенно применительно к первобытному человеку, не усовер­шенствованному очень развитым общественным состоянием... Какой бы стадии ни достигла цивилизация, всегда только у небольшого числа избранных людей разум сможет добиться, в целом организме, достаточно явного преобладания, с тем чтобы действительно стать существенной целью всякого чело­веческого существования, вместо того чтобы служить простым инструментом, основным средством для наилучшего удовлетво­рения главных органических потребностей; а это, если от­влечься от всяких пустых декламации, как раз то, что несом­ненно характеризует самый ординарный случай»*. * Очевидно, что этими словами Огюст Конт подготавливает основы для своей социологической и политической системы, которая, как известно, увенчивается идеей управления массами – фатально приговоренными, по его мнению, к тому, чтобы никогда не выйти из ненадежного состояния про­летариата, – посредством своего рода теократии, состоящей из жрецов, – не религии, но науки, или посредством того небольшого числа избранных людей, столь удачно организованных, что полное подчинение материальных интересов жизни идеальным или трансцендентным занятиям ума, выступаю­щего pium desiderium осуществления невозможного для массы людей, ста­новится у них действительностью. Этот практический вывод Огюста Конта покоится на очень ложном наблюдении. Совершенно неправильно утверждать, что в любую историческую эпоху массы заняты исключительно своими мате­риальными интересами. Их можно было бы, напротив, упрекнуть в том, что они до сих пор ими слишком пренебрегали, слишком легко посвящали себя платонически идеальным тенденциям, отвлеченным и фиктивным интересам, которые всегда рекомендовались их вере теми избранными людьми, которым Огюст Конт столь великодушно дарует исключительное управление челове­чеством. Такими были тенденции и интересы религиозные, патриотические, национальные и политические, включая интересы исключительно политической свободы – очень реальные для привилегированных классов и всегда полные иллюзий и разочарований для масс. Несомненно огорчительно, что массы всегда тупо доверялись всем официальным и официозным шарлатанам, ко­торые с очень корыстной в большинстве случаев целью убеждали их пожерт­вовать их материальными интересами. Но эта тупость объясняется их неве­жеством, и кто сомневается в том, что массы еще и сегодня исключительно невежественны? Но что неверно утверждать, так это то, что массы менее способны стать выше своих материальных забот, чем другие классы общест­ва, чем ученые, например. Разве то, что мы видим ныне во Франции, не дает нам доказательство противного? Где вы найдете в этот час истинный патриотизм, способный на любую жертву? Конечно, его не будет в буржуаз­ной ученой среде, он есть только в пролетариате городов; но, однако, роди­на – добрая мать только для буржуазии, а для рабочего она всегда была мачехой. Без всякого преувеличения я могу сказать, что гораздо больше дейст­вительного идеализма, в смысле бескорыстия и самопожертвования, имеется в народных массах, чем в каком-либо другом классе общества. То, что этот идеализм чаще всего принимает странные формы, что он сопровождается большой слепотой и прискорбной тупостью, этому не стоит удивляться. Бла­годаря правлению избранных народ повсюду погружен в крайнее невежество. Буржуа очень презирают народ за его религиозные верования; они должны были бы презирать его также за его политические верования, ибо глупость в одном отношении стоит глупости в другом отношении, а буржуа использу­ют и то и другое. Но вот что буржуа не понимают: то, что народ, который из-за отсутствия науки и сносного существования продолжает верить в дог­мы теологии и упиваться религиозными иллюзиями, проявляет себя тем са­мым более идеалистическим и если не более умным, то более разумным, чем буржуа, которые, ни во что не веря, ни на что не надеясь, довольствуются своим обыденным, исключительно жалким и ограниченным существованием. Религия, как и теология, есть несомненно большая глупость, но как чувство и как стремление она есть дополнение и своего рода компенсация – несом­ненно очень иллюзорная – убожества угнетенного существования, а также очень действительный протест против этого повседневного угнетения. Следо­вательно, она есть доказательство естественного, умственного и нравственно­го богатства человека и необъятности его инстинктивных желаний. Прудон был прав, когда говорил, что социализм не ставит другой задачи, кроме как рационально и действительно реализовать на земле иллюзорные и мисти­ческие обещания, осуществление которых отослано религией на небо. Эти обещания сводятся к следующему: благосостояние, полное развитие всех человеческих способностей, свобода в равенстве и в мировом братстве. Бур­жуа же, который, утратив религиозную веру, не становится социалистом (а за немногими исключениями, это относится ко всем буржуа), тем самым приговаривает себя на жалкую умственную и нравственную посредствен­ность; и во имя этой посредственности буржуазия требует управления мас­сами, которые, несмотря на свое прискорбное невежество, так бесспорно пре­восходят ее инстинктивным благородством ума и сердца! Что касается ученых, этих привилегированных блаженных Огюста Конта, то я должен сказать, что нельзя было бы вообразить себе ничего более прискорбного, нежели судьба общества, управление которым было бы пере­дано в их руки; это объясняется многими причинами, о которых у меня будет повод сказать ниже и которые я здесь только перечислю: 1) доста­точно обеспечить ученому, одаренному наибольшим талантом, привилегиро­ванную позицию, чтобы парализовать или по крайней мере понизить и извра­тить его ум, сделав его практически со-заинтересованным в поддержании как политической, так и социальной лжи. Достаточно принять во внимание поисти­не жалкую роль, которую играет в настоящее время огромное большинство ученых в Европе во всех политических и социальных вопросах, которые вол­нуют общественное мнение, чтобы убедиться: привилегированная и патенто­ванная наука превращается почти всегда в патентованные глупости и низо­сти, и это происходит потому, что ученые совершенно неотделимы от своих материальных интересов и жалких забот о своем личном тщеславии. Видя то, что происходит ежедневно в мире ученых, можно даже утверждать, что из всех человеческих занятий наука обладает особой привилегией развивать в людях самый утонченный эгоизм и наиболее свирепое тщеславие; 2) из очень небольшого числа ученых, которые действительно отделены от всех преходящих забот и всякого преходящего тщеславия, немногие, очень не­многие не запятнаны большим пороком, который может уравновесить все другие достоинства; этот порок – надменность разума и глубокое, скрытое или открытое, презрение ко всему тому, что не столь же учено, как они. Общество, которое управлялось бы учеными, было бы поэтому правлением презрения, то есть наиболее подавляющим деспотизмом и наиболее унизи­тельным рабством, которое человеческое общество могло бы выдержать. Это было бы также непременно правлением глупости, так как нет ничего более тупого, чем гордящийся самим собой ум. Одним словом, это было бы вторым изданием правления жрецов. И кроме того, как практически установить правление ученых? Кто их будет назначать? Это будет народ? Но он – невежествен, а невежество не может стать судьей науки ученых. Значит, это будут академии? Тогда можно быть уверенным, что будет правление ученой посредственности, ибо не было еще ни одного примера, чтобы академия су­мела оценить гениального человека и отдала ему справедливость при его жизни. Академии ученых, как церковные соборы и конклавы, канонизируют своих святых лишь после их смерти; и когда они делают исключение для живого, будьте уверены, что этот живой – великий грешник, то есть дерзкий интриган или глупец. Будем же любить науку, уважать искренних и серьезных ученых, вы­слушивать с большой признательностью наставления и советы, которые они •с высоты своего трансцендентного знания желают нам дать; будем, однако, принимать их только при условии, что они вновь и вновь будут пропускаться через нашу собственную критику. Но во имя спасения общества, во имя на­шего достоинства и нашей свободы, а также ради спасения их собственного ума никогда не предоставим им среди нас ни привилегированного положения, ни привилегированных прав. Для того чтобы их влияние на нас было по­лезным и истинно благотворным, нужно, чтобы это влияние не имело иного оружия, кроме равным образом свободной для всех пропаганды, а также нравственного убеждения, основанного на научной аргументации. К этому размышлению добавляется другое очень важное размышление. Различные функции, которые мы называем спо­собностями животных, ни в коей мере не таковы по природе, чтобы для животного было необязательно упражнять их или совсем не упражнять; все эти способности суть существенные свойства, необходимости, присущие организации животного. Различные виды, роды и классы животных отличаются друг от друга либо полным отсутствием какой-либо способности, либо преобладающим развитием одной или нескольких способнос­тей в ущерб всем остальным. Даже внутри каждого вида, ро­да и класса животных все индивиды не в равной степени удачны. Совершенный экземпляр – это экземпляр, в котором все отличительные органы разряда, к которому индивид отно­сится, оказываются гармонически развитыми. Отсутствие или слабость одного из этих органов составляют недостаток, и, ког­да это – существенный орган, индивид является уродом. Уродство или совершенство, достоинства или недостатки – все это дано индивиду природой, он получает все это при рожде­нии. Но с момента, когда эта способность существует, она должна упражняться, и, пока животное не достигло возраста своего естественного нисхождения, она непременно стремится развиваться и упрочиваться посредством того повторяемого упражнения, которое составляет привычку, основу всякого животного развития; и чем больше она развивается и упражня­ется, тем больше она становится в животном непреодолимой силой, которой оно должно повиноваться. Иногда случается, что болезнь или внешние обстоятельства, более сильные, чем это фатальное стремление индивида, ме­шают упражнению и развитию одной или нескольких из его способностей. Тогда соответствующие органы атрофируются, и весь организм оказывается пораженным большим или меньшим страданием в зависимости от значения этих способностей и их соответствующих органов. Индивид может от этого уме­реть, но, пока он живет, пока у него еще остаются способнос­ти, он должен их упражнять под угрозой смерти. Следователь­но, он ни в коей степени не хозяин всего, он, напротив, его не­вольный агент, раб. Именно универсальная движущая сила, или комбинация причин, которые определяют и производят индивида, включая его способности, действует в нем и посред­ством него. Именно самая эта мировая бессознательная, фа­тальная и слепая Причинность, эта совокупность механических, физических, химических, органических, животных и социаль­ных законов, побуждает всех животных, включая человека, к действию и является истинным, единственным творцом жи­вотного и человеческого мира. Являясь во всех органических и живых существах как совокупность способностей или свойств, из которых одни присущи всем, а другие – только отдельным видам, родам или классам, она составляет в действительности основной закон жизни, и навязывает каждому животному, включая человека, фатальную тенденцию к осуществлению ради самого себя всех жизненных условий своего собственного вида, т. е. тенденцию к удовлетворению всех своих потреб­ностей. Как живой организм, одаренный двойным свойством – чувствительности и раздражимости – и как таковой испытываю­щий то страдание, то удовольствие, всякое животное, включая че­ловека, вынуждено своей собственной природой прежде всего есть и, пить, а также приводить себя в движение как ради по­иска для себя пищи, так и для того, чтобы повиноваться высшей потребности своих мускулов; оно вынуждено беречь свое здоровье, укрываться, защищаться от всего, что ему уг­рожает в его питании, в его здоровье, во всех условиях его жизни; оно вынуждено любить, совокупляться и размножаться; оно вынуждено размышлять в меру своих умственных способ­ностей при условиях своего сохранения и своего существования; оно вынуждено желать для самого себя все эти условия; на­правляемое своеобразным предвидением, основанным на опы­те, предвидением, которого не лишено совершенно ни одно животное, оно вынуждено работать в меру своего разума и своей мускульной силы, с тем чтобы застраховать себя на более или менее отдаленное будущее. Фатальная и непреодолимая во всех животных, не исключая самого цивилизованного человека, эта настоятельная и основ­ная тенденция жизни составляет основу даже всех животных и человеческих страстей: инстинктивная, можно сказать почти что механическая в самых низших организмах, более осмыс­ленная в высших видах, она достигает полного само­сознания только в человеке, так как только человек, одарен­ный в высшей степени столь драгоценной способностью соче­тать, группировать и полностью выражать свои мысли, только человек, способный ж отвлечению в своем мышлении от внеш­него мира и даже от своего собственного внутреннего мира, способен возвыситься до всеобщности вещей и существ и с вы­соты этого отвлечения, рассматривая самого себя как объект своего собственного мышления, он может сравнивать, критико­вать, упорядочивать и подчинять свои собственные потребнос­ти, никогда не имея, естественно, возможности выйти за пре­делы жизненных условий своего собственного существования; это позволяет ему, несомненно в очень ограниченных пределах и не имея возможности ничего изменить в мировом и фаталь­ном течении действий и причин, определять отвлеченно-рассу­дочным образом свои собственные деяния и дает ему по отно­шению к природе ложную видимость совершенной спонтаннос­ти и совершенной независимости. Освещенный наукой и на­правляемый отвлеченно-рассудочной волей человека, животный труд, или же активность, фатально навязанная всем живым существам как основное условие их жизни, – активность, кото­рая направлена на изменение внешнего мира в соответствии с потребностями каждого и которая проявляется в человеке с той же фатальностью, что и в последнем животном на зем­ле, – превращается тем не менее для сознания человека в искусный и свободный труд. 3. ЖИВОТНОЕ СОСТОЯНИЕ. ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ Каковы потребности человека и каковы условия его суще­ствования? Изучая самым ближайшим образом этот вопрос, мы най­дем, что, несмотря на бесконечную дистанцию, которая, как нам кажется, отделяет человеческий мир от животного мира, в сущности главные пункты самого утонченного человеческого существования и наименее развитого животного существования тождественны: родиться, развиться и вырасти, работать, чтобы есть, чтобы укрываться и защищаться, поддерживать свое индивидуальное существование в социальной среде вида, лю­бить, воспроизводиться и затем умереть. К этим пунктам до­бавляется для человека только один новый: думать и позна­вать – способность и потребность, которые несомненно встре­чаются в низшей, хотя и достаточно заметной, степени у жи­вотных, наиболее приближающихся по своей организации к человеку, но которые только в человеке достигают столь повели­тельной и постоянно господствующей силы, что они преобразу­ют всю его жизнь. Как очень хорошо заметил один из наибо­лее отважных мыслителей наших дней, Людвиг Фейербах, человек делает все то, что делают животные, но только он призван это делать – и благодаря столь обширной способности мыслить, благодаря силе отвлечения, которая отличает его от животных и от всех других существ, он вынужден это делать – все более и более человечно. В этом все различие, но оно огромно. Оно содержит в зародыше всю нашу цивилизацию со всеми чудесами индустрии, науки и искусств, со всеми ре­лигиозными, философскими, эстетическими, политическими, эко­номическими и социальными проявлениями – одним словом, весь мир истории. Все, что живет, сказал я, побуждаемое фатальностью, кото­рая ему присуща и которая проявляется в каждом существе как совокупность способностей или свойств, стремится осуще­ствиться в полноте своего бытия. Человек, существо одновре­менно мыслящее и живое, должен, для того чтобы осуществить­ся в этой полноте, познать самого себя. Вот причина огромного отставания, которое мы находим в его развитии и которое при­водит к тому, что для того, чтобы прийти к нынешнему со­стоянию цивилизации в самых передовых странах, к состоянию, еще столь мало соответствующему идеалу, к которому мы ны­не стремимся, человеку понадобилось я не знаю сколько десятков или сотен веков. Можно было бы сказать, что в своем поиске самого себя, через все свои исторические странствия и преобразования, он должен был сначала исчерпать все воз­можные зверства, беззакония и несчастия для того, чтобы только осуществить так мало разума и справедливости, кото­рые ныне царят в мире. Человек, постоянно побуждаемый той же фатальностью, ко­торая составляет основной закон жизни, создает свой челове­ческий мир, свой исторический мир, отвоевывая шаг за шагом у внешнего мира и у своей собственной животности свою сво­боду и свое человеческое достоинство. Он отвоевывает их по­средством науки и труда. Все животные вынуждены работать, чтобы жить; все они, не опасаясь этого и не осознавая это ни в малейшей степени, участвуют в меру своих потребностей, своего разума и своей силы в столь неторопливом деле, как превращение поверхности нашего земного шара в место, благоприятное для животной жизни. Но этот труд становится трудом собственно челове­ческим лишь тогда, когда он начинает служить удовлетворе­нию не только постоянных и фатально предписанных потреб­ностей животной жизни, но еще и потребностей социального, мыслящего и говорящего существа, которое стремится завое­вать и полностью осуществить свою свободу. Выполнение этой огромной задачи, которую особая природа человека навязывает ему как необходимость, присущую его существованию (человек вынужден завоевывать свою свобо­ду), не является только умственным и нравственным делом; во временном порядке, а также под углом зрения нашего раз­умного развития это прежде всего материальное освобождение. Человек становится действительно человеком, завоевывает воз­можность своего внутреннего освобождения лишь в той мере, в какой он добивается разрыва цепей рабства, которыми внеш­няя природа отягощает все живые существа. Эти цепи, начиная с наиболее грубых и наиболее очевидных, суть: лишения вся­кого рода, непрерывное воздействие времен года и климата, голод, холод, жара, влажность, засуха и многие другие мате­риальные влияния, которые прямо воздействуют на животную жизнь и поддерживают живое существо в квазибезусловной зависимости от внешнего мира; это постоянные опасности, ко­торые угрожают живому существу, угнетают его со всех сторон в форме всякого рода естественных явлений, тем более что сам он, будучи естественным существом и лишь продуктом той самой природы, которая давит на него, окружает и прони­зывает его, он несет в себе, если можно так выразиться, врага в самом себе, и у него нет никакого средства от него избавиться. Из этого рождается тот постоянный страх, который его охва­тывает и который составляет основу всякого животного суще­ствования, страх, который, как я докажу позднее, составляет первооснову всякой религии. Отсюда для животного вытекает также необходимость бороться на протяжении всей своей жиз­ни против опасностей, которые угрожают ему совне, необходи­мость поддерживать свое собственное существование как ин­дивида и свое общественное существование как вида за счет всего того, что его окружает: вещей, живых и органических существ. Отсюда для животных всех видов вытекает необхо­димость труда. Всякое животное работает и живет, лишь работая. И чело­век как живое существо не освобожден от этой необходимости, которая есть верховный закон жизни. Чтобы поддерживать свое существование, чтобы развиваться во всей полноте своего существа, он должен работать. Однако между трудом человека и трудом животных всех видов имеется огромное различие: труд животных – застойный труд, так как их разум застоен; напротив, труд человека существенно прогрессивен, так как его разум прогрессивен в более высокой степени. Ничто не доказывает лучше очень низкий уровень всех других видов животных по сравнению с человеком, как тот не­сомненный и безусловный факт, что методы, а также произве­дения как коллективного, так и индивидуального труда всех других животных, которые зачастую настолько искусны, что можно подумать, что они направляются и изготавливаются научно развитым разумом, почти не изменяются и не совер­шенствуются. Муравьи, пчелы, бобры, другие животные, кото­рые живут в сообществах, нынче делают точно то же, что они делали три тысячи лет тому назад, а это доказывает, что в их разуме нет прогресса. Они столь же умны и столь же глупы сейчас, как и тридцать и сорок столетий назад. В животном мире происходит, правда, прогрессивное движение. Но медлен­но превращаются только сами виды, семейства и классы, кото­рых побуждает борьба за жизнь, тот верховный закон живот­ного мира, вследствие которого наиболее разумные и наиболее энергичные организации постепенно замещают более низкие организации, неспособные постоянно поддерживать борьбу про­тив них. В этом отношении, но только в этом отношении, в животном мире, бесспорно, есть движение и прогресс. Но вну­три самих видов, семейств и классов животных их нет или почти нет. Труд человека, рассматриваемый как с точки зрения методов, так и с точки зрения продуктов труда, так же спосо­бен к совершенствованию и развитию, как и его ум. Сочетая деятельность своего мозга и своей нервной системы со своей мускульной деятельностью, свой развитый наукой разум со своей физической силой, применяя свое развивающееся мышле­ние к своему труду, который, бывши сначала исключительно жи­вотным, инстинктивным и почти машинальным и слепым, ста­новится затем все более и более осмысленным, человек творит свой человеческий мир. Для того чтобы представить себе огромный путь, пройденный человеком, и огромный прогресс его индустрии, пусть сравнят только хижины дикарей с рос­кошными дворцами Парижа, которые, как мнят прусские дика­ри, провиденциально предназначены для уничтожения; и пусть сравнят жалкое оружие первобытных народов с теми страш­ными орудиями разрушения, которые, кажется, стали послед­ним словом германской цивилизации. Только человек делает то, что не могут делать все другие виды животных, вместе взятые. Он действительно преобразо­вал большую часть поверхности земного шара; он превратил ее в место, благоприятное для существования, для челове­ческой цивилизации. Он победил и подчинил себе природу. Он превратил этого врага, этого первоначально страшного дес­пота в полезного слугу или по крайней мере в союзника, столь же мощного, как и преданного. Однако следует отдавать себе полный отчет в подлинном смысле выражений: победить природу, подчинить природу. Есть риск впасть в очень досадное недоразумение, тем более легкое, что всякого рода теологи, метафизики и идеалисты никогда не пропускали случая, чтобы воспользоваться им для доказательства превосходства человека-ума над природой-ма­терией. Они утверждают, что вне материи существует некий ум, и они, естественно, подчиняют материю уму. Не довольствуясь этим подчинением, они выводят материю из ума, пред­ставляя последний как творца первой. Мы не оставили камня на камне от этой бессмыслицы, и теперь мы не будем больше ею заниматься. Мы не знаем и не признаем никакого другого ума, кроме ума животного, рассматриваемого в его наивысшем выражении, как человеческий ум. И мы знаем, что этот ум ни в коей мере не есть отдельное сущее вне материального ми­ра, но что он есть именно функционирование этой организо­ванной и живой материи, материи оживотворенной, и специ­ально мозга. Для того чтобы подчинить природу в смысле метафизиков, ум должен был бы на самом деле существовать совершенно вне материи. Но никакой идеалист еще не смог ответить на такой вопрос: если материя не имеет предела ни в длину, ни в ши­рину, ни в глубину и если предположить, что ум находится вне материи, которая занимает всю бесконечность пространства во всех возможных направлениях, то каким же тогда может быть место ума? Или он должен занимать то же место, что и мате­рия, строго распространяться повсюду, как материя, вместе с ней быть неотделимым от материи, или же он не может существовать. Но если чистый ум неотделим от материи, тогда он исчезает в материи, и он существует только как материя; а это значило бы еще раз сказать, что только материя су­ществует. Или же было бы нужно предположить, что, будучи неотде­лимым от материи, ум остается вне ее. Но тогда где, если материя занимает все пространство? Если ум находится вне материи, он должен быть ею ограничен. Но как нематериаль­ное, бесконечное могло бы либо ограничиваться материаль­ным, либо быть содержимым материального, конечного? Если ум совершенно чужд материи и независим от нее, то не очевидно ли, что он не должен и не может оказывать на нее ни малейшего воздействия, не может подчинять ее? Ведь толь­ко то, что материально, может воздействовать на материаль­ные вещи. Отсюда видно, что, как бы ни был поставлен этот вопрос, непременно приходишь к чудовищной нелепости. Если упорно настаивать на том, что вместе живут столь несовместимые ве­щи, как чистый ум и материя, то приходишь к отрицанию того и другого, к ничто. Для того чтобы существование материи было возможно, нужно, чтобы она была, – будучи Сущим по преимуществу, единственным в своем роде Сущим, одним сло­вом, всем, что есть, – была единственной основой любой существующей вещи, основанием ума. А для того, чтобы ум был действительно прочным, нужно, чтобы он вел начало от материи, чтобы он выступал как ее проявление, ее функцио­нирование, продукт. Чистый ум, как я докажу позднее, есть лишь безусловное отвлечение. Ничто. Но раз уж ум является продуктом материи, то каким обра­зом он может изменять материю? Так как человеческий ум есть не что иное, как функционирование человеческого организ­ма, а этот организм есть совершенно материальный продукт той бесконечной совокупности действий и причин, той мировой причинности, которую мы называем природой, то где он берет силу, необходимую для преобразования природы? Условимся: человек не может ни остановить, ни изменить этот мировой ход действий и причин; он не способен изменить никакой закон природы, так как он сам существует и действует, сознательно или бессознательно, в силу этих законов. Возьмем, например, бушующий и уничтожающий все на своем пути ураган, кото­рый подгоняется силой, которая, как нам кажется, ему прису­ща. Если бы он мог иметь самосознание, он мог бы сказать: «Это я своим действием и своей спонтанной волей уничтожаю то, что создала природа». И он бы впал в ошибку. Он, не­сомненно, причина разрушения, но причина относительная, следствие множества других причин; он есть не что иное, как лишь феномен, фатально определенный мировой причинностью, той совокупностью непрерывных действий и противодействий, которая составляет природу. Так же обстоит дело со всеми действиями, которые могут совершаться всеми организованны­ми, одушевленными и разумными существами. В момент, когда они рождаются, они первоначально суть лишь продукты; но как только они родились, и оставаясь вплоть до своей смер­ти производимыми и воспроизводимыми той самой природой, которая их сотворила, они в свою очередь становятся относи­тельно деятельными причинами – одни с сознанием и ощуще­нием того, что они делают, как все животные, включая челове­ка, другие без сознания, как все растения. Но что бы они ни делали, и те и другие суть не что иное, как лишь относи­тельные причины, действующие в лоне природы в соответствии с законами природы, но никогда против нее. Каждый действу­ет в соответствии со способностями, или свойствами, или зако­нами, которые в данный момент ему присущи, которые состав­ляют все его существо, но которые не связаны бесповоротно с его существованием; в доказательство: когда он умирает, эти способности, эти свойства, эти законы не умирают; они, соеди­няясь с новыми существами и не имея никакого существования вне этой современности и этой последовательности действи­тельных существ, переживают его таким образом, что сами они не составляют какого-либо нематериального или отдельного существа, оставаясь вечно соединенными с преобразованиями неорганической, органической и животной материи или, скорее, представляя собой лишь эти упорядоченные преобразования единственно сущего, материи, каждое существо которого, даже самое разумное и по видимости самое своевольное, самое сво­бодное в любой момент своей жизни, что бы оно ни думало, что бы ни предпринимало, что бы ни делало, есть лишь пред­ставитель, функционер, орган, невольно и фатально определен­ный мировым ходом действий и причин. Воздействие человека на природу, так же фатально опреде­ленное законами природы, как и всякое другое действие в ми­ре, есть продолжение, несомненно очень непрямое, механического, физического и химического действия всех сложных и простых неорганических сущих; это – более прямое продол­жение воздействия растений на свою естественную среду и ближайшее продолжение все более и более развитого и самосознающего действия всех видов животных. Оно в самом деле есть не что иное, как животное действие, но направлен­ное развивающимся разумом, наукой; впрочем, развивающийся интеллект и эта наука сами представляют собой лишь новое превращение материи в человеке. Отсюда следует, что когда человек действует на природу – это еще природа, которая воз­действует на самое себя. Как видно, никакой бунт человека против природы невозможен. Значит, человек никогда не может бороться против приро­ды; следовательно, он не может ее ни победить, ни подчинить; даже тогда, как я сказал, когда он предпринимает и соверша­ет действия, которые по видимости в наибольшей степени про­тивны природе, он подчиняется законам природы. Ничто не мо­жет освободить его от нее, он – ее совершенный раб. Но это рабство не единственное, так как всякое рабство предполагает два существа, существующие одно вне другого, причем одно подчинено другому. Человек не находится вне природы, ибо сам есть не что иное, как природа; значит, он не может быть ее рабом. Каково же тогда значение слов: бороться с природой, под­чинить природу? Здесь есть вечное недоразумение, которое объясняется двойным смыслом, обычно придаваемым слову природа. В одном случае ее рассматривают как всеобщую ми­ровую совокупность вещей и существ, а также естественных законов; против так понимаемой природы, как я сказал, ни­какая борьба невозможна; так как природа охватывает и со­держит все, она является абсолютным всемогуществом, един­ственным сущим. В другом случае под словом природа понима­ют более или менее ограниченную совокупность явлений, ве­щей и существ, которые окружают человека, – одним словом, его внешний мир. Против этой внешней природы борьба не только возможна – она фатально необходима, фатально навязана мировой природой всему, что живет, всему, что су­ществует; ибо всякое существующее и живое существо, как я уже заметил, несет в себе следующий двойной естественный закон: 1) оно не имеет возможности жить вне своей естествен­ной среды или своего внешнего мира; 2) оно может поддержи­вать себя, лишь существуя, лишь живя в ущерб этой среде, этому миру, постоянно борясь против этой среды, этого мира. Значит, этот мир или эту внешнюю природу человек, оснащен­ный способностями и свойствами, которыми его одарила всеоб­щая природа, может и должен победить, может и должен по­бороть; рожденный в первоначальной квазисовершенной зави­симости от внешней природы, он должен в свою очередь поко­рить ее и отвоевать у нее свою собственную свободу и свою человечность. До всякой цивилизации и до всякой истории, в исключи­тельно отдаленную эпоху и в течение периода времени, который мог длиться неизвестное число тысяч лет, человек сначала был лишь диким животным среди многих других диких жи­вотных – может быть, как горилла или очень близкий к го­рилле сородич. Он, как плотоядное или скорее всеядное жи­вотное, был несомненно более прожорлив, более свиреп, более жесток, чем его родня из других видов. Он вел, как и они, разрушительную войну, и, как они, он работал. Таким было девственное состояние, как его превозносят всевозможные ре­лигии, идеальное состояние, столь расхваленное Жаном Жа­ком Руссо. Кто вырвал человека из этого животного рая? Его развивающийся интеллект, естественно, непременно и последо­вательно прилагающийся к его животному труду. Но в чем со­стоит прогресс человеческого разума? С формальной точки зрения он особенно состоит в наибольшей привычке мыслить, которая приобретается упражнением мышления, а также во все более точном и чистом сознании своей собственной деятель­ности. Но все, что формально, становится какой-либо действи­тельностью, лишь соотносясь со своим объектом: но каков объект той формальной деятельности, которую мы называем мышление? Это действительный мир. Человеческий разум раз­вивается, прогрессирует лишь посредством познания действи­тельных вещей и фактов, посредством сознательного наблюде­ния и посредством все более и более точного и подробного установления существующих между ними отношений и упоря­доченной последовательности естественных явлений, различ­ных порядков их развития, или, одним словом, всех присущих им законов. В момент, когда человек приобрел знание законов, которым подчинены все действительные существования, вклю­чая его собственное, он научается сначала предвидеть некото­рые явления, что позволяет ему их предупредить или гаранти­ровать себя от тех из их последствий, которые могли бы стать для него пагубными и вредными. Кроме того, это знание зако­нов, направляющих развитие естественных явлений, применен­ное к его мускульному, первоначально чисто инстинктивному или животному труду, позволяет ему постоянно извлекать пользу из этих же самых естественных явлений и всех вещей, совокупность которых составляет внешний мир, который перво­начально был столь враждебен ему, но который затем благодаря этой научной краже в конечном счете мощно способству­ет осуществлению его цели. Если привести очень простой пример, то так происходит с ветром, который сначала давил человека деревьями, вырван­ными с корнем его силой, или опрокидывал его дикую хижину, а позднее вынужден был молоть его хлеб. Так происходит с од­ним из наиболее разрушительных элементов – огнем, который, когда его должным образом приспособили, дал человеку бла­годатное тепло и менее дикую, более человеческую пищу. За­метим, что наиболее разумные обезьяны знали, что можно прийти погреться, как только разжигали огонь, но ни одна из них не могла сама разжечь его, ни даже поддерживать его, подбрасывая в него новый хворост. Несомненно также, что прошло много веков, прежде чем человек, дикий и столь же мало разумный, как обезьяны, научился этому ныне столь ру­диментарному, столь тривиальному и в то же время столь цен­ному искусству разжигать огонь в печи и умело пользоваться огнем для своего собственного употребления. Вот почему древ­ние мифологи не преминули обожествить человека или, скорее, людей, которые сумели первыми извлечь из этого пользу. И вообще мы должны предположить, что самые простые ис­кусства, которые в это время составляли основы домашнего хозяйства наименее цивилизованных народов, стоили первым человеческим поколениям огромных изобретательных усилий. Это объясняет приводящую в отчаяние медлительность челове­ческого развития на протяжении первых веков истории по срав­нению с быстрым развитием наших дней. Таков, значит, способ, которым человек преобразовал и про­должает преобразовывать, побеждать и подчинять свою среду, внешнюю природу. Разве он это делает посредством бунта против законов той мировой природы, которая, охватывая все, что есть, составляет также его собственную природу? Напротив, именно посредством познания, самого почтительного и самого скрупулезного наблюдения этих законов ему не только удает­ся постепенно освободиться от ига внешней природы, но в свою очередь еще и покорить ее, по крайней мере частично. Но человек не довольствуется этим воздействием на собст­венно внешнюю природу. Поскольку есть разум, способный от­влечься от своего собственного тела и своей собственной лич­ности и рассматривать ее как внешний объект, человек, посто­янно побуждаемый присущей его существу потребностью, при­меняет тот же способ, тот же метод для изменения, для исправ­ления, для совершенствования своей собственной природы. Он представляет собой естественное внутреннее иго, которое человек также должен сбросить. Это иго представляется ему сначала в форме его несовершенств и слабостей или даже его индивидуальных как телесных, так и умственных и нравствен­ных болезней; затем в более общей форме своей дикости или своей животности перед лицом своей человечности, поскольку последнее осуществляется в нем поступательно посредством коллективного развития его социальной среды. Чтобы победить это внутреннее рабство, у человека нет так­же никакого иного средства, кроме науки о естественных за­конах, которая направляет его индивидуальное и его коллек­тивное развитие, а также приложение этой науки как к его ин­дивидуальному воспитанию (гигиеной, гимнастикой своего те­ла, своих чувств, своего ума и своей воли и посредством разум­ного образования), так и к постепенному преобразованию со­циального порядка. Ибо не только он сам, рассматриваемый как индивид, но и его социальная среда, то человеческое об­щество, ближайшим продуктом которого он есть, в свою оче­редь есть продукт мировой и всемогущей природы в том же качестве и таким же образом, каким им выступают муравей­ники, ульи, общности бобров и всех других видов животных ассоциаций; и так же, как эти ассоциации, бесспорно, образо­ваны и живут доныне в соответствии с естественными свойст­венными им законами, человеческое общество во всех фазах своего исторического развития подчиняется, хотя само оно в этом сомневается большую часть времени, законам, которые естественны, как и законы, которые управляют животными ас­социациями, но по крайней мере часть которых ему исключи­тельно присуща. По своей как внешней, так и внутренней при­роде человек есть не что иное, как животное, которое благода­ря сравнительно более совершенной организации своего мозга одарено только большей дозой разума и аффективных сил, не­жели животные других видов. Поскольку, следовательно, ба­зис человека, рассматриваемого как индивид, представляется, таким образом, полностью животным, базис человеческого об­щества также не мог бы быть иным, как животным. Но так как разум человека-индивида – это прогрессирующий разум, орга­низация этого общества также должна быть прогрессивной. Прогресс есть, строго говоря, естественный основной и прису­щий исключительно человеческому обществу закон. Воздействуя на самого себя и на социальную среду, бли­жайшим продуктом которой, как я только что сказал, он есть, человек – и не будем забывать об этом никогда – не делает ничего другого, кроме как подчиняется естественным, ему свой­ственным законам, которые действуют в нем с неумолимой и непреодолимой фатальностью. Будучи последним продуктом природы на земле, человек продолжает, если можно так ска­зать, посредством своего индивидуального и социального раз­вития ее дело, творение, движение и жизнь. Самые разумные, самые отвлеченные и как таковые самые удаленные от того, что называют обычно природой, его мысли и его действия суть не что иное, как ее новые творения или проявления. Значит, с этой мировой природой у человека не может быть никакого внешнего отношения, ни рабства, ни борьбы, так как он носит эту природу в самом себе и ничего собой не представляет вне ее. Но, изучая эти законы, отожествляя себя некоторым обра­зом с ними, преобразуя их психологическим способом, свойст­венным его мозгу, в человеческие идеи и человеческие убеж­дения, он освобождается от тройного ига, которое ему навя­зывают сначала внешняя природа, затем его собственная при­рода и, наконец, общество, продуктом которого он является. После всего того, что я только что сказал, мне кажется оче­видным, что никакой бунт против того, что я называю причин­ностью или мировой природой, невозможен для человека: она его окружает, она его пронизывает, она и вне его, и в нем са­мом, она составляет все его бытие. Бунтуя против нее, он бун­товал бы против самого себя. Очевидно, что для человека не­возможно признать только слабость попытки и нужды в подоб­ном бунте, так как, не существуя вне мировой природы и нося ее в самом себе, находясь в любой момент своей жизни в полном тожестве с ней, он не может ни рассматривать себя, ни чувствовать себя перед ней в качестве раба. Напротив, только изучая и присваивая себе, если можно так выразиться, посредством мысли вечные законы этой природы, – законы, которые проявляются равным образом и во всем том, что со­ставляет его внешний мир, и в его собственном индивидуаль­ном развитии: телесном, умственном и нравственном, – он до­бивается постепенно сбрасывания ига внешней природы, ига своих собственных естественных несовершенств и, как мы уви­дим позднее, ига авторитарно установленной социальной ор­ганизации. Но как тогда могла возникнуть в уме человека эта истори­ческая мысль о разделении ума и материи? Как можно было понять беспомощную, смешную, но также историческую попыт­ку бунта против природы? Эта мысль и эта попытка современ­ны историческому творению идеи бога; они были ее необходи­мым следствием. Сначала под словом «природа» человек под­разумевал только то, что мы называем внешней природой, включая его собственное тело; а то, что мы называем миро­вой природой, он назвал Богом; с тех пор законы природы ста­ли не законами, присущими природе, но проявлениями божест­венной воли, заповедями Бога, навязанными свыше как приро­де, так и человеку. После этого человек, вступившись за этого созданного им самим Бога против природы и против самого се­бя, взбунтовался против нее и создал свое собственное поли­тическое и социальное рабство. Таким стало историческое дело всех религиозных догм и культов. 4. РЕЛИГИЯ Ни одно большое политическое и социальное преобразова­ние не совершилось в мире без сопровождения часто предшест­вующего аналогичного движения в религиозных и философских идеях, направляющих сознание как индивидов, так и обще­ства. Разве, впрочем, не доказывает нам история, что священни­ки всех религий, за исключением преследуемых культов, всег­да были союзниками тирании? И разве даже эти последние, борясь с противными им властями и проклиная их, не дисци­плинировали своих собственных верующих во имя новой тира­нии? У умственного рабства, каким бы оно ни было по приро­де, всегда неизбежным следствием будет политическое и соци­альное рабство. В настоящее время христианство во всех его различных формах, а вместе с ним и та доктринерская деисти­ческая и пантеистическая метафизика, которая есть не что иное, как плохо загримированная теология, образуют огромное препятствие на пути освобождения общества. И это доказыва­ется тем фактом, что все правительства, все государственные люди, все, кто считает себя официально или официозно пасты­рями народа и огромное большинство которых в настоящее вре­мя не являются несомненно ни христианами, ни даже деистами, но вольнодумцами, такими, как г. Бисмарк, покойный граф Кавур, покойный Муравьев-вешатель и павший император На­полеон III, не верящими ни в Бога, ни в Дьявола, с явным ин­тересом оказывают тем не менее покровительство всем рели­гиям, лишь бы эти религии учили, как, впрочем, они все это делают, смирению, терпению и подчинению. Этот единодушный интерес правителей всех стран к под­держанию религиозного культа доказывает, насколько необхо­димо в интересах народа, чтобы он был опровергнут и опро­кинут. Наряду с одновременно негативным и позитивным вопросом об освобождении и организации труда на основах экономи­ческого равенства, наряду с исключительно негативным вопро­сом об уничтожении политической власти и ликвидации Госу­дарства вопрос об уничтожении религиозных идей и религиоз­ных культов есть один из наиболее неотложных, ибо, пока ре­лигиозные идеи не будут радикально искоренены из представ­лений народов, полная эмансипация народа останется невозмож­ной. Для человека, разум которого вознесся на современную вы­соту науки, единство Вселенной или действительного Сущего есть отныне усвоенный факт. Но невозможно отрицать тот факт, который для нас представляется настолько очевидным, что мы не можем даже понять, что его можно не знать, нахо­дится в явном противоречии со всемирным сознанием человечества, которое, если отвлечься от различий форм, в которых оно проявлялось в истории, всегда единогласно высказывалось за существование двух различных миров: мира духовного и мира материального, мира божественного и мира действитель­ного. Начиная с грубых фетишистов, которые обожают в окру­жающей их среде действие сверхъестественной силы, вопло­щенной в каком-нибудь материальном предмете, и кончая самыми утонченными и наиболее трансцендентальными метафизиками, огромное большинство людей, все народы верили и верят еще и ныне в существование какого-нибудь надмирового божества. Мне кажется поэтому срочным полное решение следующего вопроса: Если человек, образует вместе с мировой природой одно це­лое и если он есть лишь материальный продукт стечения бес­конечных материальных причин, то как могла возникнуть, установиться и так глубоко укорениться в человеческом созна­нии идея этого дуализма, предположение о существовании двух противостоящих миров, из которых один – духовный, а дру­гой – материальный, один – божественный, а другой – естест­венный? Действие и беспрестанное противодействие Целого на каж­дую точку и каждой точки на Целое составляют, как я уже сказал, общий, верховный закон и даже действительность это­го единственного в своем роде Сущего, которое мы называем Мирозданием и которое всегда есть производитель и продукт. Вечно активная, всемогущая, источник и вечная равнодейст­вующая всего, что есть, что рождается, действует и противо­действует, а затем умирает в ее недрах, эта всемирная взаимо­связь, эта взаимная причинность, этот вечный процесс действи­тельных, как всеобщих, так и бесконечно дробных превраще­ний, совершающихся в бесконечном пространстве, природа создала среди бесконечного числа других миров нашу землю со всей лествицей ее существ, начиная с простейших хими­ческих элементов, с первичных образований материи со всеми ее механическими и химическими свойствами и кончая чело­веком. Она их постоянно воспроизводит, развивает, питает, со­храняет, а затем, когда приходит их срок, а часто даже до то­го, как он пришел, она их разрушает или, скорее, превращает в новые существа. Она, следовательно, есть Всемогущество, от которого нет ни независимости, ни возможной автономии, она – верховное сущее, которое заключает в себе и пронизы­вает своим непреодолимым действием все существование существ; и среди живых существ нет ни одного, которое не несло бы в себе несомненно более или менее развитого чувства или ощущения этого верховного влияния и этой безусловной зависимости. И это ощущение и это чувство составляют самое основу всякой религии. Как видно, религия, как и все остальное у человека, имеет свой первоисточник в животной жизни. Нельзя сказать, что у какого-либо животного, исключая человека, есть определен­ная религия, так как самая грубая религия предполагает уже определенную степень рефлексии, до которой ни одно животное, кроме человека, не поднялось. Но нельзя также отрицать, что в существовании всех животных без всякого исключения име­ются все, если можно так выразиться, материальные или ин­стинктивные элементы, составные части религии, за исключе­нием ее собственно идеальной стороны, той даже стороны, которая должна ее рано или поздно разрушить, – мышления. В самом деле, каково действительное существо всякой рели­гии? Это как раз чувство безусловной зависимости обычного индивида перед лицом вечной и всемогущей природы. Нам трудно наблюдать это чувство и анализировать все его проявления у животных низших видов; однако мы можем сказать, что инстинкт сохранения, который обнаруживается да­же в самых бедных организациях, несомненно в меньшей сте­пени, чем в высших, представляет собой лишь обычное послу­шание, образующееся в каждом животном под влиянием этого чувства, которое есть не что иное, как первое основание рели­гиозного чувства. У животных, одаренных более полной орга­низацией и которые ближе к человеку, оно проявляется гораз­до более ощутимым для нас образом, например в инстинктив­ном и паническом страхе, который охватывает их при прибли­жении какой-нибудь большой естественной катастрофы, такой, как землетрясение, лесной пожар или сильная буря, или же при приближении какого-нибудь свирепого хищного животного, какого-нибудь лесного прусака". И вообще можно сказать, что страх – это одно из господствующих чувств в животной жизни. Все животные, живущие на свободе, – пугливы, что доказыва­ет, что они живут в непрерывном инстинктивном страхе, что у них всегда есть чувство опасности, то есть чувство всемогу­щего влияния, которое их всегда и везде преследует, пронизы­вает, окружает. Эта боязнь, боязнь Бога, сказали бы теологи, есть начало послушания, то есть религии. Но у животных она не становится религией, так как им не хватает той силы реф­лексии, которая фиксирует чувство и определяет его объект и которая превращает это чувство в отвлеченное понятие, 'ко­торое можно выразить словами. Значит, было основание ут­верждать, что человек религиозен по природе, он им является, как и все другие животные; но только у него на земле есть сознание своей религии. Говорят, что религия – это первое пробуждение разума. Да, но в форме неразумия. Религия, как я только что сказал, на­чинается со страха. И в самом деле, пробуждаясь при первых лучах того внутреннего солнца, которое называется самосозна­нием, медленно, шаг за шагом выходя из гипнотического полусна, из того совершенно инстинктивного существования, кото­рое он вел, когда находился еще в состоянии чистой девствен­ности, то есть в животном состоянии; родившись, между про­чим, как всякое животное, в страхе перед тем внешним миром, который его породил и который его уничтожает, – у человека первым объектом его рождающейся рефлексии неизбежно должен был быть сам этот страх. Можно даже допустить, что у первобытного человека при пробуждении его интеллекта этот инстинктивный ужас должен был быть более сильным, чем у других животных, прежде всего потому, что он рождается гораздо менее вооруженным, чем другие, и его детство длится дольше; затем потому, что, едва зародившись и еще не до­стигнув достаточной степени зрелости и силы для того, чтобы познавать и использовать внешние предметы, эта самая реф­лексия сразу же должна была вырвать человека из союза, из инстинктивной гармонии, в которой он, как сородич гориллы, и до того, как его мысль пробудилась, должен был находиться вместе с остальной частью природы. Первая рефлексия изоли­ровала его некоторым образом в том внешнем мире, который, став ему чуждым, должен был ему представляться сквозь призму его детского, возбужденного и усиленного самим дейст­вием этой начинающейся рефлексии, воображения как мрачная и таинственная сила, бесконечно более враждебная и более угрожающая, чем она была в действительности. Нам исключительно трудно, если не сказать невозможно, отдать себе точный отчет в первых религиозных ощущениях и представлениях дикого человека. В своих подробностях они должны были быть так же раз­нообразны, как разнообразна была собственная природа пер­вобытных народов, которые их испытывали и постигали, как разнообразны были климат, природа местностей и другие оп­ределяющие обстоятельства, в которых они развивались. Но так как это были прежде всего человеческие ощущения и представления, они должны были, несмотря на это большое разнообразие в подробностях, сводиться в несколько простых тожественных моментов общего характера, которые не слиш­ком сложно зафиксировать. Каким бы ни было происхождение различных человеческих групп; какой бы ни была причина ана­томических различий, существующих между человеческими расами; пусть у людей в качестве предка будут единственный Адам-горилла, или сородич гориллы, или, что более возможно, они произошли от нескольких предков, которых природа созда­ла независимо друг от друга в различных точках земного шара и в различные эпохи, способность, которая составляет и созда­ет собственно человеческое в человеке, – рефлексия, сила от­влечения, разум, то есть способность сочетать идеи, – всегда и везде остается одной и той же, так же как законы, которые определяют ее различные проявления таким образом что ни какое человеческое развитие не могло бы совершиться вопреки этим законам. Это дает нам право думать, что главные стадии, наблюдавшиеся на первом этапе религиозного развития одного народа, должны были воспроизводиться на первом этапе раз­вития всех других первобытных народов на земле. Если судить по единодушным сообщениям путешественни­ков, которые начиная с прошлого столетия посещали острова Океании, а также тех, кто в наши дни проник в глубь Африки, фетишизм должен быть первой религией, религией всех диких народов, наименее удаленных от природного состояния. Но фе­тишизм есть не что иное, как религия страха. Он есть первое человеческое выражение того ощущения безусловной зависи­мости, смешанное с инстинктивным ужасом, которое мы нахо­дим в основе всякой животной жизни и которое, как я уже заметил, составляет религиозное отношение со всемогуществом природы индивидов, относящихся даже к самым низкоразвитым видам. Кто не знает о влиянии, которое оказывают, и впечатле­нии, которое производят на все живые существа такие великие явления природы, как восход и заход солнца, полнолуние, сме­на времен года, чередование холода и жары или же естествен­ные катастрофы, а также столь разнообразные и взаимно разрушительные отношения животных видов между собой и с различными растительными видами? Для каждого живот­ного все это составляет совокупность условий существования, характер, природу, и у меня было уже почти искушение ска­зать – особый культ; ибо у животных, всех живых существ вы обнаружите своего рода обожание природы, смешанное со страхом и радостью, надеждой и беспокойством – радостью жить и боязнью перестать жить, и оно как чувство очень похо­же на человеческую религию. Не преминут наличествовать здесь также мольба и даже молитва. Понаблюдайте за приру­ченной собакой, вымаливающей ласку, взгляд своего хозяина: разве это не образ человека, преклоненного перед своим Бо­гом? Разве собака посредством своего воображения и посред­ством начальной рефлексии, развитой в ней опытом, не пере­носит естественное всемогущество, во власти которого она на­ходится, на своего хозяина, так же как верующий человек переносит его на своего Бога? В чем тогда различие между религиозным чувством собаки и религиозным чувством челове­ка? Это даже не рефлексия, это степень рефлексии или даже скорее это способность ее фиксировать и постигать ее как от­влеченную мысль, ее обобщать, называя ее; человеческая речь имеет ту особенность, что, будучи неспособной называть дейст­вительные вещи, вещи, которые непосредственно воздействуют на наши чувства, она выражает лишь понятие о них или их отвлеченную общность; и так как речь и мышление – это две различные, но неразделимые формы одного и того же акта че­ловеческой рефлексии, эта последняя, фиксируя объект животного ужаса и обожания или первого культа человека, обобща­ет его, превращает его, если можно так выразиться, в абст­рактное сущее, стремясь назвать его по имени. Предмет, дей­ствительно обожаемый тем или тем индивидом, всегда остается этим: этот камень, этот кусок дерева, этот лоскут, а не другой; но как только он обозначен словом, он становится отвлеченной общей вещью: камень, кусок дерева, лоскут. Именно так вмес­те с первым пробуждением проявляющейся посредством речи мысли начинается исключительно человеческий мир, мир абст­ракций. Эта способность отвлечения, источник всех наших знаний и всех наших идей, есть несомненно единственное основание всех человеческих освободительных дел. Но первое пробужде­ние в человеке этой способности не порождает непосредственно свободы. Когда она начинает формироваться, медленно высвобождаясь из пеленок животной инстинктивности, она проявляется снача­ла не в форме осмысленной рефлексии, имеющей сознание и знание о своей собственной деятельности, но в форме вообра­жающей рефлексии, не сознающей того, что она делает, и по этой причине всегда принимающей даже свои собственные продукты за действительные сущие, которым она наивно приписывает независимое существование, предшествующее вся­кому человеческому знанию, а себе приписывает только ту за­слугу, что открыла эти продукты вне самой себя. Этим спосо­бом воображающая рефлексия человека заселяет свой внешний мир фантомами, которые ему кажутся более опасными, более сильными, более ужасными, чем действительные окружающие его существа; она освобождает человека от естественного раб­ства, во власти которого он находится, лишь для того, чтобы тотчас снова бросить его под иго в тысячу раз более тяжелого и еще более ужасного рабства – под иго религии. Именно воображающая рефлексия человека превращает естественный культ, элементы и следы которого мы обнаружи­ли у всех животных, в человеческий культ в элементарной форме фетишизма. Мы видели животных, инстинктивно обо­жающих великие явления природы, которые действительно ока­зывают на их существование прямое и сильное действие; но мы никогда не слышали о животных, которые обожают безвред­ный кусок дерева, тряпку, кость или камень, тогда как мы об­наруживаем этот культ в первобытных религиях дикарей и да­же в католицизме. Как объяснить эту аномалию, по крайней мере по видимости столь странную, что с точки зрения здраво­го смысла и чувства реальности вещей демонстрирует нам че­ловека как более низкое по сравнению с самыми скромными животными? Эта нелепость есть продукт воображающей рефлексии дико­го человека. Он не только чувствует, как другие животные, всемогущество природы, он делает из него объект своей по­стоянной рефлексии, он его фиксирует, он пытается его локали­зовать и в то же время он обобщает его, давая ему какое-ни­будь имя; он превращает его в центр, вокруг которого группи­руются все его детские представления. Еще неспособный охва­тить своей мыслью мироздание, даже земной шар, даже столь ограниченную среду, в которой он родился и живет, он ищет повсюду, где же находится та всемогущая сила, чувство кото­рой, отныне продуманное и закрепленное, неотступно следует за ним? И игрой, искажением своей невежественной фантазии, которую ныне нам было бы трудно объяснить, он приписывает это всемогущество куску дерева, тряпке, камню. Это – чистый, самый религиозный фетишизм, то есть самый нелепый из ре­лигий. За фетишизмом, а часто рядом с ним идет культ колдунов. Это культ если не гораздо более рациональный, то по крайней мере более естественный, который нас меньше удивит, чем фе­тишизм. Мы к нему более привыкли, так как еще и ныне, даже в лоне той цивилизации, которой мы так гордимся, нас окру­жают колдуны: разве спириты, медиумы, ясновидцы со своим гипнотизмом, священники католической, греческой и римской Церкви, которые претендуют на то, что с помощью нескольких таинственных формул могут заставить господа Бога нисходить на воду и могут увидеть даже, как он превращается в хлеб и вино, все эти насильники над подчиненным их волшебству Божеством не такие же колдуны? Правда, божество, обожае­мое и вызываемое нашими современными колдунами, обога­щенное несколькими тысячами лет человеческой экстравагант­ности, намного сложнее, чем Бог первобытного колдовства, так как у последнего в качестве объекта сначала было только, не­сомненно уже закрепленное, но еще малоопределенное, пред­ставление о материальном Всемогуществе, у которого не было никакого другого атрибута, будь то умственного или нравствен­ного. Различие добра и зла, справедливости и несправедливос­ти тут еще неизвестно. Не знали о том, что Всемогущество лю­бит, что оно ненавидит, что оно желает, чего оно не желает: оно – не доброе и не злое, оно – лишь Всемогущество. Однако божественный характер начинает уже вырисовываться: оно – эгоистично, тщеславно, оно любит похвалу, коленопреклонение, смирение и жертвоприношения людей, их обожание и их жерт­вы, и оно преследует и жестоко наказывает тех, «то не хочет подчиняться: бунтовщиков, гордецов, безбожников. Это, как известно, – главное основание божественной природы у всех древних и современных богов, созданных человеческим не­разумием. Разве было когда-либо в мире существо более чудовищно завистливое, тщеславное, эгоистическое, мсти­тельное, чем Иегова евреев, ставший позднее Богом-отцом христиан? В культе первобытного колдовства Бог, или неопределенное в умственном и нравственном отношении Всемогущество, появ­ляется сначала неотделимым от личности колдуна: он сам есть Бог, как фетиш. Но со временем для действительного челове­ка, особенно для дикаря, который, не имея никакого средства для того, чтобы укрыться от нескромного любопытства своих верующих, остается с утра до вечера открытым для их наблю­дения, роль сверхъестественного человека, человека-Бога, ста­новится невозможной. Здравый смысл, практический ум дикого племени, который развивается, правда, медленно, но постоян­но опытом жизни, несмотря на все религиозные отклонения, приводит к тому, что доказывает ему практическую невозмож­ность положения, при котором подверженный всем человече­ским слабостям и недугам человек был бы Богом. И тогда колдун остается для диких верующих существом сверхъестест­венным, но только на время, пока он управляем*. Но кем управляем? Всемогуществом, Богом. Значит, обычно Божество находится вне колдуна. Где его искать? Фетиш, Бог-вещь – преодолен; колдун, человек-Бог – тоже. В первобытные време­на все эти превращения совершались несомненно веками. Ди­кий, но уже продвинувшийся вперед, немного развитый и обо­гащенный традицией нескольких веков человек ищет теперь Бо­жество довольно далеко от себя, но все еще среди действитель­но существующих существ: в лесу, на горе, в реке, а позднее на солнце, на луне, на небе. Религиозная мысль начинает уже охватывать Мироздание. Так же как католический священник, который выступает действительно святым лишь тогда, когда он выполняет свои кабалистические таинства; так же как папа, который непогрешим, пока он, вдохновленный Святым Духом, определяет догматы веры. Я уже сказал, что этого момента человек мог достичь лишь по истечении многих веков. Его способности отвлечения, его разум уже упрочились и развились практическим знанием ве­щей и наблюдением за их отношениями или их взаимной при­чинностью, а правильное чередование одних и тех же явлений дало ему первое понятие о некоторых естественных законах. Он начинает интересоваться совокупностью фактов и их при­чин. В то же время он начинает познавать самого себя и бла­годаря этому – ту силу отвлечения, которая позволяет ему рассматривать себя как объект; он отделяет свое внешнее и живое сущее от своего думающего сущего, свое внешнее от своего внутреннего, свое тело от своей души; и так как у него нет ни малейшего представления о естественных законах и так как он не ведает даже по названию эти науки, к тому же со­вершенно современные, называющиеся психологией и антропо­логией, он совершенно ослепляется этим открытием в самом себе своего собственного ума и, естественно, по необходимости воображает себе, что его душа, этот продукт его тела, напротив, есть его начало и причина. Но как только он различил в самом себе Внутреннее и Внешнее, духовное и материальное, он так же по необходимости переносит это различие на своего Бога: он начинает искать невидимую душу в видимой Вселенной. Та­ким образом должен был родиться религиозный пантеизм индийцев. На этом пункте мы должны остановиться, так как именно здесь начинается собственно религия в полном значении этого слова, а вместе с нею также теология и метафизика. До этого момента религиозное воображение человека, находящегося во власти закрепленного представления о неопределенном и не­уловимом Всемогуществе, естественно, протекало при его поис­ке путем экспериментального наблюдения, сначала в наиболее близких объектах, в фетишах, затем в колдунах, а еще позд­нее – в великих явлениях природы и, наконец, в звездах, но при этом оно всегда связывалось с каким-либо действи­тельным и видимым объектом, каким бы удаленным он ни был. Теперь человек поднимается до идеи Бога-Вселенной, до абст­ракции. До сих пор все его Боги были отдельными и ограни­ченными Существами, находящимися среди многих других не божественных, не всемогущих, но тем не менее действительно существующих существ. Теперь он впервые ставит вопрос о всемирном Божестве: о Существе существ, субстанции, тво­рящей все ограниченные и отдельные существа, о мировой душе, о Великом Целом. Вот здесь и начинается настоящий Бог, а вместе с ним и настоящая Религия. 5. ФИЛОСОФИЯ. НАУКА Теперь мы должны изучить способ, посредством которого человек пришел к этому результату, с тем чтобы распознать по его историческому происхождению истинную природу Бо­жества. И сначала первый вопрос, который представляется следующим образом: не является ли Великое Целое пантеисти­ческой религии абсолютно тем же, что и единое Сущее, которое мы назвали Мировой Природой? И да и нет. Да, ибо две системы – система пантеистической религии и научная, позитивистская система – охватывают ту же самую Вселенную. Нет, ибо они охватывают ее совершенно различным образом. Что такое научный метод? Это реалистический метод по преимуществу. Он идет от подробностей к совокупности, от установления, изучения фактов к их сравнению, к идеям; при этом идеи суть лишь точное изложение отношений координа­ции, последовательности и действия или взаимной причиннос­ти, которые действительно существуют между действительными вещами и действительными явлениями; их логика есть не что иное, как логика вещей. Так как в историческом развитии че­ловеческого ума положительная наука появляется после тео­логии и после метафизики, человек приходит к науке уже подготовленным и значительно испорченным своего рода от­влеченным воспитанием. Значит, он привносит много от­влеченных идей, выработанных как теологией, так и метафизи­кой, – идей, которые для первой были предметами слепой ве­ры, для второй – предметами трансцендентных спекуляций и игры более или менее искусных слов, объяснений и доказа­тельств, которые, безусловно, ничего не объясняют и не дока­зывают, потому что они образовались вне какого-либо действи­тельного экспериментирования и потому что у метафизики нет никакой другой гарантии для самого существования объектов, над которыми она размышляет, кроме заверений или импера­тивного мандата теологии. Человек, который прежде был теологом и метафизиком, но устал и от теологии и от метафизики по причине бесплод­ности их результатов в теории, а также по причине их столь пагубных последствий на практике, естественно, привносит эти идеи в науку; но он привносит их не как определенные прин­ципы, которые как таковые должны служить ему отправным пунктом; он привносит их как вопросы, которые наука должна решить. Он приходит к науке только потому, что сам он начал их как раз ставить под сомнение. И он сомневается в них, так как длительный опыт теологии и метафизики, которые создали эти идеи, доказал ему, что ни та ни другая не дают никакой серьезной гарантии действительности их творений. То, в чем он сомневается и что он в первую очередь отбрасывает, – это не столько эти творения, эти идеи, сколько методы, пути и средства, которыми теология и метафизика их создала. Он отбрасывает систему откровения и верование теологов в аб­сурд, потому что это абсурд* и он не хочет больше поддаваться деспотизму священников и кострам Инквизиции. Он отбрасы­вает метафизику главным образом потому, что она, приняв без какой-либо критики или с иллюзорной, слишком снисходи­тельной, легкой критикой идеи творения, основные идеи теоло­гии: идеи Мироздания, Бога, души или ума, отделенного от ма­терии, – построила на этих данных свои системы, и, приняв не­лепость за отправную точку, она по необходимости и всегда приходила к нелепости. Значит, то, что человек ищет прежде всего, выйдя из теологии и метафизики, это – истинно науч­ный метод, метод, который дает ему полную уверенность в дей­ствительности вещей, над которыми он размышляет. *Credo quia absurdum (Тертуллиан). Но для человека нет никакого другого средства, чтобы убе­диться в несомненной действительности вещи, явления или факта, кроме как действительная встреча с ними, их установление, познание в их собственной целостности, без какой-либо приме­си фантазий, предположений и прибавлений человеческого ра­зума. Значит, опыт становится основой науки. В данном случае речь идет не только об опыте одного человека. Никакой чело­век, сколь бы умным, сколь бы любознательным, сколь бы счастливо одаренным он ни был во всех отношениях, не может все видеть, все встретить, все лично испытать. Если бы знание каждого ограничивалось бы своим собственным личным опы­том, было бы столько наук, сколько есть людей, и каждая наука умирала бы вместе с каждым человеком. И не было бы науки. Значит, основой для науки является коллективный опыт не только всех современных людей, но также и всех прошлых по­колений. Но наука не принимает никакого свидетельства без критики. Прежде чем принять свидетельство современника или того, кто им уже не является, я должен, если только я не хочу ошибиться, сначала осведомиться о характере и природе, а также о состоянии разума этого человека, о его методе. Я должен прежде всего удостовериться, что этот человек был честным человеком, отвергающим ложь, с добрыми намере­ниями и со рвением ищущим истину; что он не был ни фанта­зером, ни поэтом, ни метафизиком, ни юристом, ни тем, кого называют человеком политическим, заинтересованным в поли­тической лжи, и что таковым его считало громадное большин­ство его современников. Есть люди, например, которые очень умны, очень просвещенны, свободны от всяких предрассудков и всяких фантастических предубеждений, у которых, одним словом, реалистический ум, но которые, будучи слишком лени­выми для того, чтобы потрудиться над установлением сущест­вования и действительной природы вещей, предполагают их, изобретают их. Так делают статистики в России. Естественно, что свидетельство этих людей ничего не стоит. Иначе обстоит дело с людьми также очень умными и слишком честными для того, чтобы лгать и уверять о вещах, в которых они не уве­рены, но ум которых находится под игом либо метафизики, ли­бо религии, либо какого-нибудь идеалистического предубежде­ния. Свидетельство этих людей, по крайней мере относящееся к предметам, которые близко касаются их навязчивой идеи, также должно быть отброшено, так как они имеют несчастье всегда попадать пальцем в небо. Но если человек соединит с большим реалистическим разумом, развитым и настоящим образом подготовленным наукой, преимущество в одно и то же время скрупулезного и усердного исследователя действи­тельности вещей, его свидетельство становится ценным. И еще: не должен ли я всегда принимать его свидетельство критично? И в чем состоит эта критика? В сравнении вещей, которые он мне обрисовывает, с результатами моего собственного личного опыта. Если его свидетельство гармонирует с ним, у меня нет никаких оснований отбрасывать это свидетельство, и я принимаю его как новое подтверждение того, что я признал сам; но если это свидетельство противно моему опыту, то дол­жен ли я отбросить его, не осведомляясь о том, кто из нас дво­их прав, он или я? Отнюдь нет. Я знаю по опыту, что мой экс­перимент с вещами может быть ошибочным. Значит, я должен сравнить его результаты с моими и подвергнуть их новым на­блюдениям и экспериментам. При необходимости я прибегаю к посредничеству и экспериментам третьего и многих других наблюдателей, серьезный научный характер которых внушает мне доверие, и я прихожу посредством модификаций либо мо­их, либо его результатов, иногда не без большого труда, к об­щему убеждению. Но в чем состоит опыт каждого? В свиде­тельстве его чувств, направляемых его разумом. Самостоятель­но я не принимаю ничего, чего бы я материально не встретил, не увидел, не услышал и при необходимости не потрогал паль­цами. Для меня лично это – единственное средство удостове­риться в действительности вещи. И я верю только в свидетель­ства тех, кто действует непременно таким же образом. Из этого следует, что наука основана прежде всего на ко­ординации массы современных и прошлых личных опытов, по­стоянно подвергаемых строгой взаимной критике. Нельзя пред­ставить себе более демократической основы, чем эта. Это опре­деляющая и первая основа, и всякое человеческое познание, которое в конечном счете на ней не покоится, должно быть исключено, как лишенное всякой достоверности и всякой науч­ной ценности. Однако наука не может остановиться на этой основе, которая дает ей сначала лишь бесчисленное множество фактов самой различной природы, должным образом установ­ленных бесчисленным количеством личных наблюдений и экс­периментов. Наука в собственном смысле начинается лишь с понимания вещей, явлений и фактов. Понять вещь, действи­тельность которой сначала была должным образом установлена (что всегда забывали делать теологи и метафизики), – значит открыть, распознать и установить этим эмпирическим способом, которым пользовались для того, чтобы удостовериться сначала в ее действительном существовании, все ее свойства, то есть все ее как прямые, так и косвенные отношения со всеми дру­гими существующими вещами, что значит определить различ­ные способы ее действительного воздействия на все то, что остается вне ее. Понять явление или факт – значит открыть и установить последовательные фазы его действительного раз­вития, то есть распознать его естественный закон. Эти установления свойств и эти открытия естественных за­конов также имеют сначала своим единственным источником наблюдения и эксперименты, действительно проведенные тем или другим лицом или даже многими лицами одновременно. Но сколь бы значительным ни было их число, пусть все они бу­дут знаменитыми учеными, наука принимает их свидетельство лишь при том главном условии, что в то же самое время, ког­да они объявляют результаты своих исследований, они должны также представить исключительно подробный и точный отчет о методе, которым они пользовались, а также о наблюдениях и экспериментах, которые они провели, чтобы прийти к ним; все это необходимо сделать так, чтобы все люди, которые ин­тересуются наукой, могли бы самостоятельно повторить, сле­дуя тому же методу, эти же наблюдения и эти же эксперимен­ты; лишь тогда, когда новые результаты будут таким образом проверены и получены многими новыми наблюдателями и экс­периментаторами, они обычно рассматриваются как оконча­тельные завоевания науки. При этом часто случается, что но­вые наблюдения и эксперименты, проведенные другим методом и под иным углом зрения, ниспровергают или существенно из­меняют эти первые результаты. Нет ничего так же антипатич­ного для науки, как вера, и только критика всегда имеет в ней последнее слово. Только она, представительница велико­го принципа бунта в науке, есть строгая и неподкупная храни­тельница истины. Так последовательно, трудом столетий, понемногу уста­навливается в науке система истин, или всеобщепризнанных естественных законов. Раз установленная и постоянно сопро­вождаемая самым подробным изложением методов, наблюде­ний и экспериментов, а также историей исследований и прояв­лений, с помощью которых она была установлена, так чтобы всегда имелась возможность подвергнуть новому контролю и новой критике, эта система становится отныне вторым осно­ванием науки. Она служит отправным пунктом для новых исследований, которые по необходимости развивают ее и обогащают новыми методами. Мир, несмотря на бесконечное разнообразие входящих в него сущих, – един. Человеческий ум, принимающий его за объект и стремящийся распознать и понять его, также един или тожественен, несмотря на бесчисленное множество различных, настоящих и бывших человеческих существ, которыми он пред­ставлен. Это тожество доказывается тем бесспорным фактом, что если только человек думает, то, какой бы ни была его среда, его природа, его раса, его социальное положение и сте­пень его умственного и нравственного развития, даже тогда, когда он несет бред и вздор, его мысль всегда развивается по одним и тем же законам; и именно в этом, несмотря на ог­ромное разнообразие возрастов, климатов, рас, наций, социаль­ных положений и индивидуальных особенностей природы, со­стоит великое единство человеческого рода. Следовательно, наука, которая есть не что иное, как познание и понимание мира человеческим умом, также должна быть единой. Она, бесспорно, едина. Но, огромная, как мир, она превы­шает умственные способности одного человека, будь он самым умным из всех. Никто не способен охватить ее одновременно в ее всеобщности, а также в ее бесконечных, хотя и по-разно­му, частностях. Тот, кто хотел бы остановиться только на общ­ности, игнорируя частности, впал бы тем самым в метафизику и в теологию, ибо научная общность отличается как раз от ме­тафизических и теологических общностей тем, что она устанав­ливается не отвлечением от всех частностей, как делают две последние, но, напротив, только путем координации частностей. Это великое научное Единство конкретно: это единство в бес­конечном разнообразии; теологическое и метафизическое Един­ство – отвлеченно: это единство в пустоте. Чтобы охватить научное Единство во всей его бесконечной действительности, нужно было бы иметь возможность познать в частностях все сущие, прямые и косвенные естественные отношения которых образуют Мироздание, что, очевидно, превосходит способности человека, поколения, человечества в целом. Желая охватить всеобщность науки, человек останавлива­ется, раздавленный бесконечно великим. Но, отказываясь от частностей в науке, он встречается с другим пределом, а имен­но с бесконечно малым. Впрочем, действительно он может рас­познать только то, действительное существование которого за­свидетельствовано ему его чувствами, а его чувства могут по­стигнуть лишь бесконечно малую часть бесконечного Мирозда­ния: земной шар, солнечную систему, самое большее ту часть небесного свода, которая видна с земли. Все это составляет в бесконечном пространстве лишь незаметную точку. Теологи и метафизики тотчас предусмотрели бы из этого вынужденного и по необходимости вечного незнания рекомен­дации для своих бредней или снов. Но наука гнушается этого тривиального утешения, она ненавидит эти иллюзии, сколь смешные, столь и опасные. Когда она вынуждена остановить свои исследования за отсутствием средств для их продолже­ния, она предпочитает сказать: «Я не знаю», нежели представ­лять как истины гипотезы, поверка которых невозможна. Нау­ка сделала даже больше: она с безукоризненной уверенностью поднялась до доказательства нелепости и ничтожества всех теологических и метафизических концепций; но она их разру­шила не для того, чтобы заменить их новыми нелепостями. Дойдя до своего предела, она честно скажет: «Я не знаю», но никогда не будет делать никакого вывода из того, чего не бу­дет знать. Мировая наука есть, следовательно, идеал, который человек никогда не сможет осуществить. Человек всегда будет вынуж­ден довольствоваться наукой о его мире, распространяя по­следнюю самое большее на звезды, которые он может видеть, и всегда он будет знать из этого довольно мало. Действительная наука охватывает лишь солнечную систему, особенно наш земной шар и все то, что рождается и происходит на нем. Но даже в этих границах наука слишком огромна, чтобы ее могли охватить один человек или даже одно поколение, тем более что, как я уже заметил, частности этого мира теряются в бесконечно малом, а его разнообразие не имеет точно опре­делимых границ. Эта невозможность охватить одним взглядом огромную со­вокупность и бесконечные частности видимого мира дала ос­нование для деления единой и неделимой, или общей, науки на множество частных наук; это деление тем более естествен­ное и необходимое, что оно соответствует различным порядкам, которые действительно существуют в мире, а также различным точкам зрения, под которыми человеческий ум вынужден, если так можно выразиться, рассматривать их: Математика, Меха­ника, Астрономия, Физика, Химия, Геология, Биология и Со­циология, включая историю развития человеческого вида, – таковы главные деления, которые установились в науке, если можно так выразиться, сами по себе. Каждая из этих частных наук в своем историческом развитии создала и принесла с со­бой метод исследования и установления вещей и фактов, метод дедукций и заключений, которые ей присущи если не всегда исключительно, то по крайней мере в частности. Но все эти различные методы имеют одно, и даже первое, основание, сво­дящееся в конечном счете к личному и действительному уста­новлению чувствами вещей и фактов, и все они, в пределах че­ловеческих способностей, имеют целью построение мировой науки, понимание единства, действительной всеобщности миров, научное воссоздание великого Целого, Мироздания. Но не находится ли эта цель, которую я только что назвал, в вопиющем противоречии с очевидной невозможностью для человека смочь когда-либо осуществить ее? Да, несомненно, но, однако, человек не может от нее отказаться и никогда от нее не откажется. Огюст Конт и его ученики напрасно про­поведовали нам кротость и покорность. Человек никогда не станет кротким и не покорится. Это противоречие находится в природе человека, и особенно в природе нашего ума: воору­женный огромной силой отвлечения, он не признаёт и никогда не признает никаких пределов для своей властной, страстной любознательности, алчущей все узнать и все охватить. Ему достаточно сказать: «Ты не пойдешь по ту сторону», чтобы он со всей силой этой любознательности, раздраженной препятст­вием, устремился по ту сторону. В этом отношении господь Бог Библии оказался намного предусмотрительнее, чем г. Огюст Конт и его ученики-позитивисты; высказав несомнен­ное пожелание, чтобы человек съел запретный плод, он запретил ему его есть. Эта неумеренность, это неповиновение, этот бунт человеческого ума против всякого навязанного предела либо во имя господа Бога, либо во имя науки составляют его честь, тайну его силы и его свободы. Именно домогаясь невоз­можного, человек всегда осуществлял и распознавал возмож­ное, а те, которые благоразумно ограничились тем, что каза­лось им возможным, никогда не продвинулись вперед ни на один шаг. Впрочем, перед лицом огромной карьеры, проделан­ной человеческим умом в течение примерно трех тысяч лет, известных истории, кто осмелился сказать, что через три, пять, десять тысяч последующих лет станет возможным и невозмож­ным. Эта тенденция к вечно неизвестному столь в человеке непреодолима, она столь глубоко присуща нашему уму, что, если вы закроете ему научный путь, он, чтобы удовлетворить его, откроет себе новый путь, путь мистический. И надо ли приводить другие примеры, чем пример знаменитого основате­ля позитивной философии, самого Огюста Конта, который закончил, как известно, свою великую философскую карьеру тем, что выработал систему очень мистической «позитивной» политики. Я очень хорошо знаю, что некоторые из его учени­ков приписывают это последнее творение выдающегося ума, который можно рассматривать, после Гегеля или скорее рядом с ним, как самого крупного философа нашего столетия, досад­ной аберрацией, обусловленной большими несчастиями, и осо­бенно скрытым и беспощадным преследованием патентованных ученых и академиков, естественных врагов всякой новой ини­циативы и всякого великого научного открытия*. * Можно было бы сказать, что ученые хотели ему доказать a posteriori, как мало способны представители науки управлять миром и что только наука, а не ученые, ее жрецы, призваны управлять им. Но, оставляя в стороне эти случайные причины, от кото­рых – увы! – не избавлены самые великие гении, можно до­казать, что система позитивной философии Огюста Конта открывает дверь мистицизму. Позитивная философия никогда еще не утверждала себя открыто как атеистическая. Я очень хорошо знаю, что атеизм – во всей ее системе; что эта система, система действительной науки, покоясь по сути дела на имманентности естественных законов, исключает возможность существования Бога, как су­ществование Бога исключало бы возможность этой науки. Но никто из признанных представителей позитивной филосо­фии, начиная с ее основателя Огюста Конта, никогда не по­желал сказать это открыто. Знают ли они это сами, или же они еще не были уверены в этом пункте? Мне кажется, очень трудно допустить их незнание в пункте столь решающего зна­чения для всей позиции науки в мире, тем более что в каждой строчке, которую они писали, чувствуется, как проявляется от­рицание Бога, атеизм. Я думаю, что было бы, следовательно, более справедливым обвинять их добрую волю или, если гово­рить более вежливо, объяснять их молчание их политическим, одновременно консервативным инстинктом. С одной стороны, они не хотят ссориться ни с правительствами, ни с лицемер­ным идеализмом правящих классов, которые с большим осно­ванием рассматривают атеизм и материализм как мощные орудия революционного разрушения, очень опасные для совре­менного порядка вещей. Может быть, именно благодаря этому осторожному молчанию и этой двусмысленной позиции, заня­той позитивной философией, она смогла внедриться в Англию – страну, где религиозное лицемерие продолжает еще оставаться социальной силой и где атеизм еще ныне рассматривается как общественное преступление*. Известно, что в этой стране по­литической свободы социальный деспотизм огромен. Разве в первой половине этого века великий поэт Шелли, друг Байрона, не вынужден был эмигрировать и не был лишен своего ребенка только из-за этого атеистического преступления! Нужно ли после этого удивляться, что такие выдающиеся лю­ди, как Бокль, г-н Стюарт Милль, г-н Герберт Спенсер, с ра­достью воспользовались возможностью, предоставленной им позитивной философией, для того, чтобы примирить свои на­учные исследования с религиозным ханжеством, деспотически навязываемым английским общественным мнением всякому, кто составляет часть этого общества! Джентльменом там выступают только при условии посещения церкви. Воскресенье в Англии – это истинный день публичного лицемерия. Будучи в Лондоне, я испытал истинное отвращение, видя, как много людей, ни в коей мере не беспокоясь о Господе Боге, важно шествуют в церковь со своими prayer-books в руках, силясь спрятать глубокую скуку под видом смирения и раскаяния. В их оправдание нужно сказать, что, если бы они не ходили в церковь и посмели бы признать свое безразличие к религии, они были бы не только очень плохо приняты в аристократическом и буржуазном обществе, но и еще рисковали бы быть покинутыми их слугами. Одна горничная взяла расчет у одной моей знакомой русской семьи в Лондоне по такому двойно­му основанию: «Потому что мсье и мадам никогда не ходили в церковь и потому что кухарка не носила кринолина». Только рабочие в Англии, к ве­ликому отчаянию правящих классов и их проповедников, осмеливаются от­крыто, публично отбрасывать божественный культ. Они рассматривают этот культ как аристократический и буржуазный институт, противный делу осво­бождения пролетариата. Я не сомневаюсь, что в основе исключительного рвения, которое ныне начинают проявлять правящие классы к делу народного образования, лежит тайная надежда протащить контрабандой в массу про­летариата некоторые из этих лживых религиозных измышлений, усыпляющих народы и обеспечивающих их спокойную эксплуатацию. Напрасные расчеты! Народ приобретет образование, но он оставит религию тем, кто будет в ней нуждаться для того, чтобы утешать себя перед лицом своего неминуемого поражения. У народа есть своя религия—это религия будущего триумфа всеобщей справедливости, всеобщей свободы, всеобщего равенства, всеобщей солидарности на земле посредством всеобщей и социальной революции. Правда, французские позитивисты с гораздо меньшей по­корностью и меньшим терпением переносят это навязанное им иго, и они совсем не обольщаются, когда видят, что их так компрометируют их собратья английские позитивисты. Поэтому они не упускают возможности время от времени протестовать, причем достаточно энергично, против союза, который англий­ские позитивисты предлагают заключить во имя положитель­ной науки с безобидными, недогматическими, но неопределен­ными и очень смутными религиозными стремлениями, каковы ныне обычно суть всякие теоретические стремления привилеги­рованных классов, утомленных и изнуренных слишком долгим наслаждением своими привилегиями. Французские позитивис­ты энергично протестуют против любого взаимодействия с тео­логическим умом, – взаимодействия, которое они отвергают как бесчестие. Но если они рассматривают как оскорбление подозрение в том, что они могли бы заключить с теологи­ческим умом полюбовное соглашение, то почему они продолжа­ют провоцировать это подозрение своими недомолвками? Им было бы очень легко покончить со всеми этими двусмысленнос­тями, открыто провозгласив себя тем, кем они являются в дей­ствительности, то есть материалистами и атеистами. До сих пор они не соизволили сделать это, и, так как они боялись обрисовать свою настоящую позицию точнейшим и яснейшим образом, они по-прежнему предпочитали объяснять свое мыш­ление, быть может, гораздо более научными, но гораздо менее ясными, чем эти простые слова, разглагольствованиями. Но именно этой пугающей их ясности они не хотят любой це­ной. И объясняется это двойной причиной. Конечно, никто не будет ставить под сомнение ни нравст­венное мужество, ни личную добросовестность выдающихся умов, представляющих ныне во Франции позитивизм. Но пози­тивизм – это не только свободно исповедуемая теория; в то же время это – политическая и вместе с тем священническая сек­та. Стоит только внимательно прочитать «Курс положитель­ной философии» Огюста Конта, и особенно конец третьего то­ма, а также три последних тома, чтение которых г-н Литтре в своем предисловии особенно рекомендует рабочим*, как мож­но обнаружить, что главная политическая забота знаменитого основателя позитивизма состояла в создании нового, на этот раз не религиозного, но научного духовенства, призванного от­ныне, по его мнению, управлять миром. Огромное большинство людей, считает Огюст Конт, не способно к самоуправлению. Почти все, говорит он, непригодны для умственного труда, не потому, что они невежественны и что их повседневные заботы помешали им приобрести навык к мышлению, но потому, что так их создала природа: у большинства индивидов задняя часть мозга, соответствующая, согласно системе Галла, наи­более общим, но вместе с тем наиболее грубым инстинктам животной жизни, гораздо более развита, чем передняя часть, в которой находятся собственно умственные органы. Отсюда следует, во-первых, что презренное большинство совершенно не призвано пользоваться свободой, так как эта свобода должна по необходимости всегда приводить к достойной сожаления духовной анархии, и, во-вторых, это большинство всегда ис­пытывает, к большому счастью для общества, инстинктивную потребность к подчинению. К большому также счастью, всегда находятся несколько человек, которые получили от природы задание командовать этой массой и подчинять ее спаситель­ной как духовной, так и мирской дисциплине. Некогда, до не­обходимой, но достойной сожаления революции, которая вот уже три столетия изводит человеческое общество, этот долг верховного командования лежал на клерикальном духовенст­ве, к которому Огюст Конт испытывает почтение, искренность которого представляется мне достойной исключительного ува­жения. На другой день после той самой революции этот долг будет возложен на научное духовенство, на академии ученых, которые установят для наивысшего блага человечества новую дисциплину и очень крепкую власть. * «Предисловие ученика». «Курс положительной философии Огюста Кон­та», изд. 2-е, с. XLIX14. Таково политическое и социальное кредо, которое Огюст Конт завещал своим ученикам. Из него для них следует необ­ходимость подготовиться для достойного выполнения столь вы­сокой миссии. Как у людей, знающих о том, что рано или позд­но они будут призваны управлять, у них есть инстинкт сохра­нения и почтения ко всем существующим правлениям; для них это тем более легко делать, что, будучи по-своему фаталиста­ми, они рассматривают все, даже самые негодные, правления в качестве не только необходимых, но еще и спасительных пе­реходных стадий в историческом развитии человечества*. Как видно, позитивисты – это люди комильфо, а не скандалисты. Они ненавидят революции и революционеров. Они не хотят ничего разрушать, и, будучи уверены, что их час придет, они спокойно ждут, что противные им вещи и люди разрушатся сами собой. В ожидании они mezza voce ведут настойчивую пропаганду, притягивая к ней более или менее доктринерские и антиреволюционные натуры, которые они находят среди уча­щейся молодежи Политехнической школы и Медицинской шко­лы, не гнушаясь иногда снизойти также до «промышленных мастерских», с тем чтобы посеять там ненависть к «смутным, метафизическим и революционным взглядам» и, естественно, бо­лее или менее слепую веру в политическую и социальную сис­тему, выдвигаемую положительной философией. Но они очень остерегаются того, чтобы возбудить против них консервативные инстинкты правящих классов и в то же время пробудить слиш­ком откровенной пропагандой своего атеизма и материализма разрушительные страсти масс. Они говорят об этом во всех своих сочинениях, но так, чтобы их могли услышать только немногие из их избранников. * Я также рассматриваю все, что произошло, и все, что происходит в действительности как в естественном, так и в социальном мире, как необхо­димое следствие естественных причин. Но я далек от мысли о том, что все, что необходимо или фатально, есть добро. Порыв ветра только что вырвал с корнем дерево. Это – необходимо, но совершенно не есть добро. Политика Бисмарка по видимости восторжествовала на протяжении некоторого времени в Германии и в Европе. Этот триумф – необходим, так как он есть фаталь­ное следствие многих действительных причин, но он ни в коей мере не спа­сителен ни для Европы, ни для Германии. Я же, не будучи ни позитивистом, ни кандидатом в какое-либо правительство, но являясь франк-революционером-социа­листом, не нуждаюсь в том, чтобы останавливаться перед та­кими соображениями. Значит, я буду бить стекла и постара­юсь поставить все точки над «i». Позитивисты никогда прямо не отрицали возможность су­ществования Бога; они никогда не говорили вместе с материа­листами, опасную и революционную солидарность с которыми они отвергают: Бога нет, и его существование совершенно не­возможно, так как оно несовместимо с нравственной точки зре­ния с имманентностью, или, говоря еще более ясно, с самим даже существованием справедливости, а с материальной точки зрения – с имманентностью, или существованием естест­венных законов или каким-либо порядком в мире; оно несо­вместимо даже с самим существованием мира. Эта столь очевидная, столь простая истина, которую, как я полагаю, достаточно развернул в данном сочинении, состав­ляет отправной пункт научного материализма. Сначала это только негативная истина. Она еще ничего не утверждает, она представляет собой лишь необходимое, окончательное и мощ­ное отрицание того пагубного исторического призрака, который создало воображение первобытных людей и который уже че­тыре или пять тысяч лет давит на науку, на свободу, на чело­вечность, на жизнь. Вооруженные этим непреодолимым и неоп­ровержимым отрицанием, материалисты застрахованы от возврата всех, старых и новых, божественных призраков, и ни­какой английский философ не придет к ним с предложением о союзе с каким-либо религиозным непознаваемым*. А фран­цузские позитивисты убеждены в этой негативной истине, да или нет? Несомненно, они убеждены, и так же энергично, как и сами материалисты. Если бы это было не так, они должны были бы отказаться от самой возможности науки, так как они лучше, чем кто-либо, знают, что согласование между естест­венным и сверхъестественным совершенно невозможно и что та имманентность сил и законов, на которой они основывают всю свою систему, в самой себе прямо содержит отрицание Бога. Почему же ни в одном из их сочинений не находят открытого и простого выражения этой истины, такого выражения, чтобы каждый мог знать, на чем с ними остановиться? А! Это потому, что они – политические и осторожные консерваторы, философы, готовящиеся взять в свои руки власть над презрен­ным и невежественным большинством. И вот как они выража­ют ту же самую истину: * Выражение г-на Герберта Спенсера. Бог не встречается в сфере науки; поскольку Бог, согласно определению теологов и метафизиков, есть абсолют, а наука имеет своим предметом то, что относительно, ей нечего делать с Богом, который для нее может быть лишь не поддающейся поверке гипотезой. Лаплас говорил то же самое в более откровенных выраже­ниях: «Для построения моей системы миров я не нуждался в этой гипотезе». Позитивисты не добавляют, что допущение этой гипотезы привело бы по необходимости к отрицанию, ликвидации науки и мира. Нет, они не довольствуются утверж­дением о том, что наука бессильна осуществить поверку этой гипотезы и что, следовательно, они не могут принять ее как научную истину. Заметьте, что теологи – не метафизики, а истинные теоло­ги – говорят совершенно то же самое: «Так как Бог есть су­щество бесконечное, всемогущее, безусловное, вечное, челове­ческий ум, наука человека не способны возвыситься до него». Отсюда вытекает необходимость особого откровения, предопре­деленного божественной благодатью; и эта откровенная исти­на, которая как таковая непостижима для анализа мирского ума, становится основанием теологической науки. Гипотеза есть, строго говоря, гипотеза не только потому, что она еще не была поверена. Наука различает два вида гипотез: гипотеза, поверка которой кажется возможной, веро­ятной, и гипотеза, поверка которой совершенно невозможна никогда. Божественная гипотеза со всеми ее различными мо­дификациями: Бог-творец, Бог – душа мира, или то, что назы­вают божественной имманентностью, первопричиной и конеч­ными причинами, внутренней сущностью вещей, бессмертной душой, спонтанной волей и т. д. и т. д., – все это по необхо­димости попадает в эту последнюю категорию. Все это, по­скольку оно носит безусловный характер, совершенно не под­дается поверке с точки зрения науки, которая может распо­знать только действительность вещей, существование которых обнаруживается нашими чувствами, следовательно, определен­ных и конечных вещей, которыми наука, не претендуя на углубление во внутреннюю их сущность, должна ограничиться, изучая их внешние отношения и законы. Но является ли тем самым все, что не поддается поверке с научной точки зрения, по необходимости ничтожным под углом зрения действитель­ности? Совсем нет, и вот доказательство: Вселенная не ограни­чивается нашей солнечной системой, которая есть лишь неза­метная точка в бесконечном пространстве, и, как мы знаем, как видим, точка, окруженная миллионами других солнечных систем. Но сам наш небесный свод, со всеми его миллионами систем, в свою очередь есть не что иное, как незаметная точка в бесконечности пространства, и очень возможно, что она ок­ружена миллиардами и миллиардами миллиардов других сол­нечных систем. Одним словом, природа нашего ума вынуждает нас вообразить пространство бесконечным и заполненным бесконечностью неведомых миров. Вот гипотеза, которая на­стоятельно представляется человеческому уму сегодня и кото­рая, однако, останется для нас вечно не поддающейся поверке. Теперь вообразим себе – это мы также вынуждены думать, – что любое это бесконечное множество вечно неведомых миров подчинено тем же естественным законам, что у них дважды два так же четыре, как и у нас, когда в это не вмешивается теология. Вот еще одна гипотеза, которую наука никогда не сможет подвергнуть поверке. Наконец, самый простой закон аналогии обязывает, если можно так выразиться, думать, что многие из этих миров, если не все, заселены организованными и разумными существами, живущими и думающими в соот­ветствии с той же действительной логикой, которая проявляет­ся в нашей жизни и в нашем мышлении. Вот третья гипотеза, несомненно менее настоятельная, чем две первые, но которая, исключая то, что теология заполнила земным эгоизмом и тще­славием, представляется по необходимости уму каждого. Она так же не поддается поверке, как и две другие. Но скажут ли позитивисты, что все эти гипотезы ничтожны и что их предме­ты лишены всякой действительности? На это выдающийся современный и повсеместно признан­ный глава позитивизма во Франции г-н Литтре отвечает столь красноречивыми и прекрасными словами, что я не могу отка­зать себе в удовольствии процитировать их: «Я также пытался наметить под названием безмерность фи­лософский характер того, что г-н Спенсер называет непозна­ваемое; то, что находится по ту сторону положительного зна­ния, будь то материально – сущность бескрайнего пространст­ва, будь то умственно – ряд бесконечных причин, – недоступ­но человеческому уму. Но сказать «недоступное» – не значит сказать «ничтожное» или «несуществующее». Как материаль­ная, так и умственная безмерность тесными узами связана с нашими знаниями и посредством этого союза становится иде­ей положительной и идеей одного и того же порядка; я хочу сказать, что, затрагивая эти знания и вступая с ними в кон­такт, эта безмерность проявляет свой двойной характер – дей­ствительности и недоступности. Это океан, который бьется о наш берег и для которого у нас ни лодки, ни паруса, но ясное ви­дение которого так же спасительно, как потрясающе»*. * Cours de Philosophic positive d'Auguste Comte, tome I: Preface d'un disciple, pages XLIV-XLV. Мы должны быть несомненно довольны этим прекрасным объяснением, так как мы его подразумеваем в нашем смысле, который несомненно будет и смыслом знаменитого главы пози­тивизма. Но к несчастию, теологи им также будут восхищены до такой степени, что для того, чтобы доказать свою призна­тельность знаменитому академику за это прекрасное заявление в пользу их собственного принципа, они окажутся способными предложить ему даром тот парус и ту лодку, которых ему не хватает, по его собственному признанию, и которые, в чем они уверены, они имеют в своем исключительном владении, чтобы совершить действительную экспедицию, исследовательскую поездку в этот неведомый океан, предупреждая, однако, его, что, как только он покинет границы видимого мира, он должен будет сменить метод, научный метод, который, как он, впрочем, сам хорошо знает, неприложим к вещам вечным и божест­венным. И в самом деле, как теологи могли бы быть недовольны за­явлением г-на Литтре? Он заявляет, что безмерность недоступ­на человеческому уму; они никогда другого не говорили. Затем он добавляет, что ее недоступность ни в коей мере не исклю­чает ее действительности. И это все, чего они требуют. Безмер­ность, Бог, есть действительное Сущее, и оно недоступно для науки; но это совсем не значит, что оно недоступно для веры. Раз уж оно есть одновременно безмерность и действительное Сущее, то есть Всемогущество, оно, если пожелает, может най­ти средство дать о себе знать человеку помимо и под носом науки; и это средство известно; в истории оно всегда называ­лось непосредственным откровением. Вы скажете, что это – малонаучное средство. Несомненно, и именно поэтому это – хорошее средство. Вы скажете, что это – нелепость; нет ничего лучше, это как раз для того, что божественно: Credo quia absurdum. Вы, скажет теолог, меня совершенно успокоили, утверждая меня под углом зрения вашей научной точки зрения в том, что моя вера побуждала меня всегда смутно предполагать и пред­чувствовать: действительное существование Бога. Как только я убедился в этом факте, я больше не нуждаюсь в вашей на­уке. Действительный бог сводит ее к ничто. Она имела смысл существования, пока она его не знала, пока она его отрицала. Как только она признала его существование, она должна раболепствовать вместе с нами и самоуничтожиться перед ним. В заявлении г-на Литтре есть, однако, несколько слов, ко­торые, если их понять надлежащим образом, могли бы заму­тить головы теологов и метафизиков. «Как материальная, так и умственная безмерность, – говорит он, – тесными узами связана с нашими знаниями, и посредством этого союза она становится идеей положительной и идеей одного и того же по­рядка». Последние слова или не значат ничего, или значат вот что: Безмерный, бесконечный регион, начинающийся по ту сто­рону нашего видимого мира, недоступен для нас не потому, что он имеет другую природу и подчиняется законам, против­ным законам, которые управляют нашим естественным и соци­альным миром*, но исключительно потому, что явления и ве­щи, заполняющие эти неведомые миры и составляющие их дей­ствительность, находятся вне сферы действия наших чувств. Мы не можем понять вещи, действительное существование ко­торых мы не можем даже определить, установить. Только та­ков характер этой недоступности. Но, не имея возможности образовать малейшее представление о формах и условиях су­ществования вещей и существ, заполняющих эти миры, мы прекрасно знаем, что там нет места для животного, которое называется Абсолют; уже на том простом основании, что, буду­чи исключенным из видимого мира, сколь бы незаметную точку ни представлял последний в безмерности пространства, он был бы абсолютом ограниченным, то есть не-абсолютом, если бы только он существовал там таким же образом, как у нас: если бы только он был, так же как у нас, Сущим, совершенно не­видимым и неощущаемым. Но в таком случае перед нами снова появляется по крайней мере кусочек, а по этому кусочку мы можем судить об остальном. После того как мы исследовали, внимательно рассмотрели и изучили Абсолют в его исто­рическом происхождении, мы пришли к убеждению, что Абсо­лют есть существо совершенно ничтожное, чистый призрак, созданный детским воображением первобытных людей и рас­крашенный теологами и метафизиками; он есть не что иное, как мираж человеческого ума, который искал самого себя на протяжении своего исторического развития. Ничтожен Абсо­лют на земле, ничтожным он должен быть также в безмерности пространств. Одним словом, Абсолют, Бог, не существует и не может существовать. * Признаться, я всегда испытываю отвращение, употребляя слова: «Есте­ственные законы, которые управляют миром». Естественная наука позаимст­вовала слово закон у юридической науки и юридической практики, которые, естественно, предшествовали ей в истории человеческого общества. Известно, что все первобытные законодательства носили сначала религиозный и боже­ственный характер; юриспруденция есть так же дочь теологии, как и поли­тика. Следовательно, законы представляли собой не что иное, как божест­венные распоряжения, навязанные человеческому обществу, и они имели своей задачей управлять. Перенесенное позднее в естественные науки слово законы, надолго сохранило здесь свой первобытный смысл, причем на боль­шом основании, так как на протяжении длительного периода своего детства и своей юности естественные науки, еще подчиненные внушениям теологии, сами рассматривали природу как подчиненную божественному законодатель­ству и божественному правлению. Но как только мы пришли к отрицанию существования божественного законодателя, мы не можем больше го­ворить ни об управляемой природе, ни о законах, которые ею управляют. В природе нет никакого правления, и то, что мы называем естественными за­конами, есть не что иное, как различные упорядоченные способы развития яв­лении и вещей, которые протекают неведомым нам образом в недрах миро­вой причинности. Но как только божественный призрак исчезает и с момента, как он не может больше выступать посредником между нами и неведомыми регионами безмерности, совершенно неведомыми, как они для нас суть, как они останутся перед нами навсегда, эти регионы не представляют для нас ничего чуждого; ибо, не зная форму вещей, существ и явлений, рождающихся в без­мерности, мы знаем, что они не могут быть ничем иным, как материальными продуктами материальных причин, и что, если там есть разум, этот разум, как и у нас, всегда и повсюду бу­дет следствием, но никогда первопричиной. По-моему, только такой смысл можно придать утверждению г-на Литтре о том, что безмерность посредством союза с нашим известным миром становится идеей положительной и идеей одного и того же порядка. Тем не менее в том же самом заявлении имеется выраже­ние, которое представляется мне неудачным и которое могло бы принести радость теологам и метафизикам. «То, что нахо­дится за пределами знания, – говорит он, – будь то матери­ально, сущность безграничного пространства, будь то умствен­но, цепь бесконечных причин, – недоступно». Почему эта цепь бесконечных причин кажется г-ну Литтре более умственной, чем сущность бесконечного пространства? Поскольку все при­чины, действующие в известных и неизвестных мирах, как в бесконечных регионах пространства, так и на нашем земном шаре, материальны*, то г-н Литтре, как кажется, говорит и думает, что цепь этих причин не такова. И если поставить вопрос наоборот, то почему идея сущности безграничного пространства не есть также умственная идея, как и идея цепи бесконечных причин, коль скоро умственное есть для нас не что иное, как идеальное воспроизведение нашим мозгом объективного и дей­ствительного порядка, или же материальной последовательнос­ти материальных явлений? Животный разум, проявляясь в своем наивысшем выражении как че­ловеческий ум, как ум есть единственное умственное сущее, существование которого было действительно установлено, единственный разум, который мы знаем; он существует только на земле. Мы должны, несомненно, рассматри­вать его как одну из прямо действующих в нашем собственном мире при­чин; но как я уже доказал, его действие не есть совершенно спонтанное действие; не будучи причиной безусловной, он, напротив, есть по сути при­чина относительная в том смысле, что прежде, чем в свою очередь стать причиной относительных следствий, он сам был следствием материальных причин, которые породили человеческий организм, одной из функций которого он есть; в таком случае и несмотря на то, что он действует как причина новых следствий во внешнем мире, он продолжает еще оставаться сущим, производным от материального действия материального органа – мозга. Зна­чит, он, так же как органическая жизнь растения, – жизнь, которая, будучи производной от материальных причин, оказывает естественное и необходимое действие на свою среду, – есть причина совершенно материальная. Мы назы­ваем ее умственной только для того, чтобы различить ее особое действие, состоящее в выработке тех отвлечении, которые мы называем мыслями, и в. сознательном определении воли – особого действия животной жизни, состоя­щего в явлениях чувствительности, раздражимости и произвольного движе­ния, а также особого действия растительной жизни, состоящего в явлениях питания. Но все эти три действия, равно как механическое, физическое и хи­мическое действия неорганических тел, также суть материальные действия; каждое из них есть в одно и то же время материальное следствие и мате­риальная причина. Ни в нашем собственном мире, ни в безмерности нет дру­гих следствий и других причин. Существует только материальное, а духовное есть его продукт. К несчастью, слова материя, материальное сформировались в эпоху, когда спиритуализм доминировал не только в теологии и в метафи­зике, но и в самой науке, что привело к тому, что под названием материи сформировалась отвлеченная и совершенно ложная идея чего-то, что было не только чуждо, но и совершенно противоположно уму; и именно такой не­лепый способ понимать материю еще сегодня превалирует не только у спи­ритуалистов, но даже у многих материалистов. Вот почему многие совре­менные умы с отвращением отбрасывают ту бесспорную, однако, истину, что ум есть не что иное, как один из продуктов, одно из проявлений того, что мы называем материей. И в самом деле, материя, взятая в таком отвлече­нии, как мертвое и пассивное сущее, не могла бы произвести ничего, даже растительного мира, не говоря о мире животном и умственном. Для нас же материя – совсем не такой инертный substratum, произведенный человеческой отвлеченностью. Это действительная совокупность всего, что есть, всех дей­ствительно существующих вещей, в том числе ощущений, ума и воли живот­ных и людей. Родовым именем таким образом понимаемой материи было бы Бытие, действительное Бытие, которое в то же самое время есть становле­ние: то есть движение, всегда и вечно проистекающее из бесконечной суммы всех отдельных движений вплоть до бесконечно малых, тотальная совокуп­ность действий и взаимодействий и непрерывных преобразований, которые возникают и которые поочередно исчезают, вечное произведение и воспроиз­ведение Целого каждой точкой и каждой точки Целым, взаимная и мировая причинность. Вне пределов этой идеи, которая есть одновременно и положительная и отвлеченная, мы ничего не можем понять, потому что вне ее не остается ничего для понимания. Так как она охватывает все, в ней нет внешнего, в ней есть лишь безмерно, бесконечно внутреннее, что мы должны по мере своих сил попытаться понять. И с самого начала действительной науки мы находим драгоценную истину, открытую мировым опытом и установленную рефлексией, то есть посредством генерализации этого опыта; эта истина со­стоит в том, что все действительно существующие вещи и существа, какие бы ни были их взаимные отличия, имеют общие свойства, свойства матема­тические, механические, физические и химические, которые составляют, соб­ственно, всю их сущность. Все вещи, все тела занимают прежде всего прост­ранство; у всех у них есть свойства тяжести, теплоты, света, электричества, и все они испытывают химические превращения. Ни одно из действительных сущих не существует вне этих условий, ни одно не может существовать без существенных свойств, которые составляют его движение, его действие, его бесконечные преобразования. Но, скажут, ведь умственные вещи, религиозные, политические и социальные институты, идеи, наконец, существуют вне этих условии. Отнюдь нет. У всего этого есть действительность только во внешнем мире, только в отношениях людей между собой, и все это существу­ет только при явно материальных географических, климатологических, этно­графических и экономических условиях. Все это – комбинированный продукт материальных обстоятельств и проявления чувств, человеческих потребностей, человеческих стремлений и человеческого мышления. Но любое из этих про­явлений, как я уже многократно повторял и доказывал, – это продукт на­шего мозга, являющегося совершенно материальным органом человеческого тела. Самые отвлеченные идеи имеют действительное существование только для людей, в людях и посредством людей. Записанные или напечатанные в книге, они суть лишь материальные знаки, набор материальных и видимых букв, начертанных или напечатанных на каких-то листках бумаги. Они становятся идеями лишь тогда, когда какой-нибудь человек, лишь бы он был телесным существом, их читает, понимает и воспроизводит в своем собст­венном уме; следовательно, исключительно умственный характер идей – это большая иллюзия; идеи материальны по-другому, но они так же материаль­ны, как все самые грубые материальные существа. Одним словом, все, что называют духовным, божественным и человеческим миром, сводится к ком­бинированному действию внешнего мира и человеческого тела, которое пред­ставляет собой самую сложную и самую полную организацию из всех суще­ствующих на земле вещей. Но человеческое тело представляет собой те же математические, механические и физические свойства и так же подлежит химическому действию, как и все другие существующие тела. Более того, каждое сложное тело: животное, растение или неорганическое тело – может быть разложено путем химического анализа на определенное число элемен­тарных или простых тел, которые принимаются за таковые, так как еще не пришли к разложению на еще более простые тела. Вот каковы истинные со­ставные элементы действительного мира, в том числе мира человеческого, ин­дивидуального и общественного, умственного и божественного. Это не та однообразная, бесформенная и отвлеченная материя, о которой говорят нам положительная философия и метафизические материалисты; это – бесконеч­ный набор элементов или простых тел, каждый из которых обладает всеми математическими, механическими и физическими свойствами и каждый из которых отличается особыми для него химическими действиями. Распознать все действительные элементы или простые тела, различные комбинации ко­торых составляют все сложные органические и неорганические тела, заполня­ющие мироздание; воспроизвести мыслью и в мысли, с помощью всех свойств или действий, присущих каждому телу, и никогда не принимая никакой тео­рии, которая не подлежала бы строгой поверке и не была бы подтверждена самым строгим наблюдением и самым строгим экспериментированием, воспро­извести, как я сказал, или мысленно реконструировать все мироздание с бес­конечным разнообразием его астрономических, геологических, биологических и социальных проявлений – такова идеальная и высшая цель науки, цель, которую, несомненно, никакой человек, никакое поколение никогда не осуще­ствят, но которая, оставаясь тем не менее предметом непреодолимого стрем­ления человеческого ума, придает науке, рассматриваемой в ее наивысшем выражении, своего рода религиозный, но ни в коей мере не мистический и не сверхъестественный характер – характер совершенно реалистический и ра­циональный, но в то же время действующий на тех, кто способен ощутить все возбуждающее действие бесконечных стремлений. Это приводит нас к другому неприемлемому заключению, которое позитивисты обычно противопоставляют слишком не­терпеливой жажде знаний как метафизиков, так и материалис­тов. Я хочу поговорить о проблемах первопричины и конечных причинах, а также о глубинной сущности вещей, постановка которых так отличается от постановки того же вопроса о су­ществовании или несуществовании Бога. Как известно, метафизики – всегда в поиске Первопричи­ны, то есть Бога – творца мира. Материалисты говорят, что эта причина никогда не существовала. Всегда преданные своей системе двусмысленных недомолвок и сомнительных утвержде­ний, позитивисты довольствуются утверждением, что Первопри­чина не может быть предметом науки, что это – гипотеза, ко­торую наука не может подвергнуть поверке. Кто прав, матери­алисты или позитивисты? Несомненно, первые. Что делает положительная философия, отказываясь выска­заться по вопросу о Первопричине? Отрицает ли она ее суще­ствование? Ни в коей мере. Она ее только исключает из науч­ной сферы, объявляя ее не подлежащей научной поверке; на простом человеческом языке это означает, что эта Первопри­чина, может быть, существует, но человеческий ум не способен ее постичь. Метафизики будут недовольны таким заявлением, потому что в отличие от теологов они воображают, что познали ее с помощью трансцендентных спекуляций чистого мышления. Но теологи будут этим очень довольны, так как они всегда провозглашали, что чистое мышление ничего не может сделать без помощи Бога и что для того, чтобы постичь Первопричину, акт божественного творения, нужно получить божественную благодать. Таким образом позитивисты открывают дверь теологам и могут оставаться их друзьями в общественной жизни, про­должая развивать научный атеизм в своих книгах. Они дейст­вуют как осторожные политические консерваторы. Материалисты – революционеры. Они отрицают Бога, они отрицают Первопричину. Они не довольствуются ее отрицани­ем, они доказывают ее нелепость и невозможность. Что такое Первопричина? Это причина природы, совершен­но отличной от природы бесчисленного множества действитель­ных, относительных, материальных причин, взаимодействие ко­торых составляет самое действительность Мироздания. Она разрывает, по крайней мере в прошлом, ту вечную цепь при­чин, не имеющих ни начала ни конца, о которых сам г-н Литтре говорит как о достоверном, что должно было бы заставить его, как мне кажется, также сказать, что Первопричина, кото­рая по необходимости была бы отрицанием, есть нелепость. Но он этого не говорит. Он говорит много прекрасных вещей, но не хочет сказать те простые слова, которые сделали бы от­ныне всякое недоразумение невозможным: Первопричина ни­когда не существовала, никогда не могла существовать. Перво­причина – это причина, которая сама не имеет причины или которая есть причина самой себя. Это Абсолют, творящий Ми­роздание, чистый ум, творящий материю, это – бессмыслица. Я не буду повторять аргументы, которыми, я думаю, доста­точно доказал, что предположение о Боге-творце подразумева­ет отрицание распорядка и даже существования Мироздания. Но для того чтобы доказать, что я не оклеветал позитивистов, я процитирую собственные слова г-на Литтре. Вот что он го­ворит в своем «Предисловии ученика» (Курс положительной философии Огюста Конта, издание 2-е, том 1-й): «Мир образован материей и силами материи: материи, про­исхождение и сущность которой для нас недоступны; силами, которые имманентны материи. Вне этих двух терминов, мате­рии и силы, положительная наука не знает ничего» (стр. IX). Вот заявление весьма откровенно материалистическое, не правда ли? И все-таки в нем имеется несколько слов, которые, кажется, вновь открывают дверь самому необузданному, не­научному, но религиозному спиритуализму. Что значат такие, например, слова: «Происхождение и сущ­ность материи для нас недоступны»? Вы, следовательно, до­пускаете возможность того, что то, что вы называете материей, могло иметь происхождение, то есть начало во времени или по крайней мере в идее, как об этом мистически говорят пантеис­ты; возможность того, что она могла быть произведена чем-то или кем-то, кто не был материей? Вы допускаете возможность Бога? Для материалистов материя, или, лучше оказать, мировая совокупность прошлых, настоящих и будущих вещей*, не имеет происхождения ни во времени, ни в пантеистической идее, ни в каком-либо другом роде абсолюта. * Позитивисты сильно и с большим основанием выступают против мета­физических абстракции или против сущностей, которые представляют лишь имена, а не вещи. И, однако, они сами пользуются некоторыми метафизиче­скими сущностями к большому вреду для позитивности своей науки. Что значит, например, слово материя, представляющая собой нечто безусловное, однообразное и единое, разновидность мирового substratum всех определен­ных, относительных и действительно существующих вещей? Но кто когда-либо видел эту безусловную, однообразную и единую материю? Насколько я знаю, никто. То, что все видели и видят в любой момент жизни, – это множество материальных, сложных или простых, различно определенных тел. Что пони­мать под словами материальные тела? Тела, действительно существующие в пространстве, которые, несмотря на все свое разнообразие, обладают в целом всеми физическими свойствами. Эти общие свойства составляют их общую материальную природу, и именно этой общей природе путем отвлечения от всех вещей, в которых эта природа проявляется, дают безусловное, или ме­тафизическое, имя материи. Но общая природа, общий характер не сущест­вует в себе, через себя вне различных и действительных вещей и тел, с ко­торыми он оказывается связанным. Следовательно, безусловная, однообраз­ная и единая материя, о которой говорит г-н Литтре, есть не что иное, как абстракция, метафизическая сущность, которая существует только в нашем уме. То, что действительно существует, что будет существовать, – это раз­личные, сложные или простые, тела; если предположить все существующие органические и неорганические, разложимые на их простые элементы тела, тогда это будут простые тела, которые все также имеют все физические свой­ства различных степеней, а также химически дифференцированные свойства в том смысле, что по свойственному им закону сродства каждое из них, соче­таясь в определенной пропорции с некоторыми другими телами, может составить вместе с ними новые, более сложные тела, давая повод для различ­ных явлений, присущих каждой особой комбинации. Следовательно, если бы мы могли познать все химические элементы или простые тела и все способы их взаимных комбинаций, мы могли бы сказать, что мы знаем субстанцию материи, или – скорее – все материальные вещи, образующие Вселенную. Вселенная, то есть совокупность всех этих вещей со всеми их свойствами, которые, будучи присущи им и составляя, соб­ственно, их сущность, определяют законы их движения и раз­вития и выступают поочередно следствиями и причинами этого бесконечного множества отдельных действий и противодейст­вий, тотальность которых составляет мировое действие, миро­вую связь и мировую причинность; эта вселенная, это вечное и всеобщее превращение, постоянно воспроизводимое бесконеч­ностью отдельных превращений, происходящих в ее недрах, это безусловное и единое сущее, не может иметь ни начала, ни конца. Все актуально существующие вещи, включая известные и неизвестные миры со всем тем, что может проявиться в их недрах, суть продукты взаимного и взаимосвязанного действия бесконечного множества других вещей, часть которых, несом­ненно бесконечно большая, не существует больше в их перво­начальных формах, поскольку их элементы соединились в но­вые вещи: в течение всего времени их существования послед­ние производились и сохранялись таким же образом, как се­годня производятся и сохраняются нынешние вещи и как завтра будут производиться и сохраняться будущие вещи. Чтобы не впадать снова в метафизическую абстракцию, нужно отдавать себе полный отчет в том, что понимают под словами «деятельные и производящие причины» или «деятель­ные и производящие силы». Нужно хорошо понимать, что при­чины не имеют отдельного, идеального существования, что они отнюдь не находятся вне действительных вещей, что они суть не что иное, как эти вещи. Вещи отнюдь не подчиняются об­щим законам, как нравится говорить позитивистам, чье доктри­нерское преклонение перед системами правления находит, естественно, поддержку в этом ложном выражении. Вещи, рассматриваемые в своей совокупности, не подчиняются этим законам, так как вне вещей нет никого и ничего, кто мог бы им их диктовать и навязывать. Вне вещей эти законы не су­ществуют даже как абстракция, как идея, и поскольку все идеи есть не что иное, как установление и объяснение существую­щего факта, для того чтобы появилась идея какого-нибудь за­кона, нужно, чтобы сначала существовал факт. К тому же мы знаем, что все идеи, в том числе идеи естественных законов, возникают и существуют на земле как идеи лишь в человече­ском мозгу. Если, следовательно, законы как причины, как естествен­ные силы не имеют никакого существования вне вещей, они должны, если только они существуют – а мы по опыту знаем, что они существуют, – они должны, говорю я, существовать в совокупности вещей, образуя их собственную природу; не в каждой отдельно взятой вещи, но в мировой совокупности, охватывающей все прошлые, настоящие и будущие вещи. Но мы видели, что эта совокупность, которую мы называем Все­ленной или Мировой Причинностью, есть не что иное, как Равно­действующая, вечно воспроизводимая бесконечностью действий и противодействий, естественно осуществляемых бесконечным множеством вещей, которые рождаются, существуют, а затем исчезают в ее лоне. Поскольку вселенная сама есть лишь бес­конечно вновь воспроизводимая Равнодействующая, она не мо­жет рассматриваться ни как диктатор, ни как законодатель. Она сама есть ничто вне вещей, которые живут и которые умирают в ее лоне, она есть только посредством них, благода­ря им. Она не может навязывать им законы. Отсюда следует, что каждая вещь несет в самой себе свой закон, то есть способ своего проявления, своего существования и своего отдельного действия. Закон, отдельное действие, та деятельная сила вещи, которая превращает ее в причину новой вещи, – три различ­ных понятия для выражения одной и той же идеи – все это определено тем, что мы называем свойствами или подлинной сущностью этой вещи, из всего этого образуется собственно природа. Нет ничего более иррационального, более антипозитивист­ского, более метафизического и, я бы сказал, более мистическо­го, более теологического, чем высказывать фразы, подобные следующим: «Происхождение и сущность материи нам не­доступны» (стр. IX) – или же: «Физик, отныне мудро убеж­денный в том, что глубинные связи вещей для него закрыты» (стр. XXV). Это можно было сказать, вернее, простительно было ска­зать специалистам-физикам, которые для того, чтобы изба­виться от всех своих врагов, способных обвинить их в навяз­чивых идеях метафизиков и теологов, отвечали им таким неприятием жалобы и имели некоторое право сделать это, по­тому что все вопросы высокой философии их интересовали в действительности очень мало и только мешали им выпол­нять их столь полезную миссию, которая состояла в изучении только действительных явлений и фактов. Но со стороны фи­лософа-позитивиста, который отдается задаче построить всю систему человеческого знания на непоколебимых основаниях и определить раз навсегда ее непреодолимые границы, со сто­роны столь явного врага всех метафизических теорий подоб­ный ответ, заявление, в высшей степени позаимствованное из метафизического ума, – непростительны. Я не хочу говорить о недоступной субстанции материи, так как сама материя, взятая в такой отвлеченной общности, есть призрак, созданный человеческим умом, как и многие другие призраки, например призрак мирового ума, который не более и не менее действителен, не более и не менее рационален, чем мировая материя. Если под материей вообще г-н Литтре пони­мает тотальность существующих вещей, тогда я ему скажу, что субстанция этой материи состоит как раз из всех этих вещей, или, если он хочет их разложить на тела простые, известные и неизвестные, я скажу ему, что субстанция материи состоит из тотальной совокупности этих первоначальных химических элементов и всех их возможных сочетаний. Но мы, возможно, знаем лишь малейшую часть простых тел, составляющих ма­терию, или материальную совокупность нашей планеты; воз­можно также, что многие элементы, которые мы рассматрива­ем как простые тела, делятся на новые, нам еще не известные элементы. Наконец, мы всегда не будем знать бесконечность других простых элементов, которые, возможно, образуют ма­териальную совокупность той бесконечности миров, которые навечно нам неведомы и которые заполняют безграничность пространства. Вот естественная граница, перед которой оста­навливаются исследования человеческой науки. Это – не мета­физическая, не теологическая, но действительная граница и, как я сказал, совершенно естественная граница, которая не представляет для нашего ума ничего оскорбительного, ничего нелепого. Мы можем знать только то, что подпадает по край­ней мере под одно из наших чувств, только то, действительное существование которого мы можем установить и материально испытать. Дайте нам лишь наималейшую вещь, происходящую из этих невидимых миров, и мы посредством терпения и науки реконструируем эти миры, по крайней мере частично, как Кювье с помощью нескольких найденных в земле разрознен­ных костей допотопных животных реконструировал весь их организм, как с помощью иероглифов, найденных на египетских и ассирийских памятниках, реконструировали языки, которые, как казалось, были утрачены навсегда; я видел в Бостоне и в Стокгольме двух индивидов, рожденных слепыми, глухими и немыми, которые, не обладая другими чувствами, кроме ося­зания, запаха и вкуса, чудом упорного терпения и с помощью лишь первого из этих чувств могли понимать то, что им гово­рили знаками, проводимыми на их ладони, а также выражать свои мысли о множестве вещей, которых нельзя было бы по­нять, не обладая уже достаточно развитым разумом. Но понять то, чего ни одно из наших чувств не может хотя бы слегка кос­нуться, и то, что на самом деле не существует для нас как действительное сущее, – вот что действительно невозможно и против чего было бы смешно и бесполезно бунтовать. Но может быть, категорически скажут, что для нас эти миры не существуют никоим образом? Если не говорить о посто­янной навязчивой идее, что эта безмерность неизвестных миров воздействует на наш ум, то есть о признанном и столь красно­речиво выраженном самим г-ном Литтре действии, которое, не­сомненно, составляет действительное отношение, поскольку ум человека, как продукт, проявление или функция человеческого тела, сам является реальным сущим, то можем ли мы допус­тить, что наше видимое мироздание, эти миллионы звезд, бли­стающих на нашем небесном своде, остается вне всякой взаи­мосвязи и всякого взаимодействия с безмерной и для нас не­видимой вселенной? В этом случае мы должны были бы рас­сматривать наше мироздание как ограниченное и носящее в самом себе свою причину, как абсолют; но абсолютное и ог­раниченное одновременно – это противоречие, слишком оче­видный нонсенс для того, чтобы мы могли хоть на мгновение остановиться на нем. Очевидно, что наше видимое мироздание, каким бы огромным оно нам ни казалось, есть не что иное, как материальная совокупность тел, очень ограниченных срав­нительно с бесконечным количеством других подобных ми­розданий; оно есть, следовательно, сущее определенное, конеч­ное, относительное и, как таковое, сущее, находящееся в необ­ходимом отношении действия и противодействия со всеми этими невидимыми мирозданиями; будучи продуктом этой взаимосвязи, или этой бесконечной мировой причинности, оно содержит в себе в форме своих собственных естественных за­конов и, в частности, присущих ему свойств все свое влияние, характер, природу, всю свою сущность. Таким образом, рас­познавая природу нашего видимого мироздания, мы имплицит­но, косвенно изучаем природу бесконечного Мироздания, и мы знаем, что в этой невидимой безмерности несомненно имеется бесконечное множество миров и вещей, которые мы никогда не познаем, но мы знаем также, что никакой из этих миров, никакая из этих вещей не может представлять ничего, что бы­ло бы противно тому, что мы называем законами нашего Миро­здания. В этом отношении во всей безмерности должно суще­ствовать сходство и даже абсолютное тожество природы, ибо в противном случае наш собственный мир не мог бы сущест­вовать. Он может существовать лишь в непрерывном соответ­ствии с безмерностью, включающей в себя все неведомые Мироздания. Но, скажут нам, мы не знаем также и никогда не сможем познать наше видимое мироздание. В самом деле, очень мало вероятно, что человеческая наука придет когда-либо к сколько-нибудь удовлетворительному знанию явлений, происходящих на одной из тех бесчисленных звезд, самая близкая из которых почти в двести семьдесят пять тысяч раз дальше от Земли, чем наше Солнце. Все, что до сих пор смогло установить на­учное наблюдение, – это то, что все эти звезды суть солнца различных планетных систем и что эти солнца, включая наше» находятся во взаимодействии друг с другом, более или менее точное определение которого останется, возможно, еще долгое время, если не всегда, за пределами научной мощи человека, Вот что говорит Огюст Конт по этому поводу: «Философские умы, которым чуждо углубленное изучение астрономии, и даже сами астрономы до сих пор не различали достаточным образом в совокупности наших исследований о не­бе точку зрения, которую я называю солярной, и точку зре­ния, которая действительно заслуживает названия мировой. Это различие мне кажется тем не менее необходимым для то­го, чтобы строго отделить часть науки, которая находится в полной завершенности, от той части, которая по своей при­роде, не будучи несомненно чисто гадательной, представляется тем не менее все еще остающейся почти в детстве, по крайней мере по сравнению с первой. Рассмотрение солярной системы, часть которой мы составляем, дает нам, очевидно, очень огра­ниченный предмет, который поддается полному изучению и дол­жен привести нас к самым удовлетворительным познаниям. Напротив, мысль о том, что мы называем мирозданием, по не­обходимости представляется в самой себе неопределенной, так что, сколь бы обширными ни предположить применительно к будущему наши действительные знания в этом роде, мы ни­когда не сможем подняться до истинной концепции совокуп­ности небесных светил*. В настоящее время разница – исклю­чительно разительная, так как рядом с высоким совершенством, достигнутым солярной астрономией за два последних века, в звездной астрономии мы не имеем даже еще первого и про­стейшего элемента всякого положительного исследования – определения звездных интервалов. Несомненно, мы имеем все основания предполагать, что эти расстояния вскоре могут быть исчислены по крайней мере в определенных границах по отно­шению к многим звездам, что, следовательно, мы узнаем при­менительно к тем же самым небесным светилам, другие различ­ные и важные элементы и что теория уже совершенно готова для того, чтобы вывести из этих первых основных данных та­кие данные, как их масса и т. д. Но выше установленное важ­ное различение отнюдь не будет тем самым затронуто. Даже если однажды нам удастся полностью изучить относительные движения некоторых сложных звезд, это познание, которое бы­ло бы, впрочем, очень ценным, особенно если оно могло относиться к группе, часть которой, возможно, составляет наше Солнце, мы, очевидно, остались бы очень далеки от настояще­го знания о мироздании, которое неизбежно должно всегда от нас ускользать. * Вот ограничение, против которого невозможно протестовать, так как оно ни в коей мере не произвольно, не абсолютно и не навязывает уму за­прет проникать в безмерные и неведомые регионы. Оно вытекает из ограничен­ной природы самого предмета и содержит то простое предостережение, что, сколь бы далеко ни смог проникнуть ум, он никогда не сможет ни исчер­пать этот предмет, ни достигнуть границы или конца безмерности на том простом основании, что эта граница и этот конец не существуют. «Во всех разделах наших исследований и во всех значи­тельных отношениях существует постоянная и необходимая гармония между объемом наших умственных потребностей и действительным, настоящим и будущим, пределом наших дей­ствительных знаний» . Эта гармония, что я должен отметить применительно ко всем явлениям, отнюдь не представляется, как пытались это утверждать вульгарные философы, резуль­татом и признаком конечной причины**. Она вытекает просто из очевидной необходимости: мы жаждем знать только то, что может действовать на нас более или менее прямо **; а с дру­гой стороны уже потому, что такое влияние существует, оно рано или поздно становится для нас достоверным средством познания****. В настоящем случае это отношение проверяется замечательным образом. Самое совершенное, насколько это возможно, изучение солнечной системы, часть которой мы со­ставляем, представляет для нас капитальный интерес, и поэто­му мы стремились придать ему замечательную точность. Если, напротив, точное познание мироздания представляется для нас по необходимости запретным, то очевидно, что оно не дает нам ничего, кроме того, что оно дает нашей неутолимой любозна­тельности в полном смысле этого слова*****. Повседневное применение астрономии доказывает, что внутренние явления каж­дой солнечной системы, которые только и могут затрагивать ее обитателей, по сути дела независимы от более общих явлений, относящихся ко взаимодействию солнц, подобно тому как наши метеорологические явления соотносятся с планетарными явле­ниями******. Наши таблицы небесных событий, составленные на­много вперед, не принимающие во внимание во вселенной ни­какого другого мира, кроме нашего, до сих пор строго согла­суются с прямыми наблюдениями при некоторых небольших уточнениях, которые мы вносим в них сегодня. Эта столь явная независимость оказывается, впрочем, вполне объяснимой без­мерной диспропорцией, которая, как мы знаем, несомненно су­ществует между расстояниями от солнц до солнц и небольши­ми расстояниями между нашими планетами*******. Если планеты, лишенные атмосферы, такие, как Меркурий, Венера, Юпитер и т. д., на самом деле обитаемы, что весьма правдоподобно, мы можем рассматривать их обитателей как своего рода наших сограждан, так как из такого рода общей родины по необхо­димости должна вытекать некоторая общность мыслей и даже интересов********, тогда как обитатели других солнечных систем должны нам представляться совершенно чуждыми*********. * Но так как объем умственных потребностей человека, рассматривае­мого не в качестве отдельного индивида, ни даже в качестве нынешнего поколения, но в качестве прошлого, настоящего и будущего человечества, безграничен, действительный предел человеческих знаний в бесконечном бу­дущем также безграничен. ** Вот одна из тех оплеух господу Богу, которыми полна книга Огюста Конта. *** Это значит, что мы жаждем знать всё. Число вещей, действующих прямо на «я», всегда очень мало. Но те вещи, которые представляются по отношению ко мне действующими прямо, существуют и, следовательно, так­же действуют на «я» лишь потому, что они сами подчинены прямому дейст­вию других вещей, которые действуют прямо на них и через них косвенно на «я». Я жажду познать вещи, оказывающие на «я» прямое действие; но для того, чтобы познать их, у меня должно появиться желание познать ве­щи, действующие на них, и так далее до бесконечности. Отсюда следует, что я должен знать всё. **** Отсюда я делаю логический вывод о том, что никакой мир, каким бы удаленным и невидимым он ни был, не закрыт совершенно для знаний человека. ***** Возможно, Огюст Конт хочет тем самым сказать, что это знание не имеет для нас прямого практического значения и что оно может оказывать влияние лишь очень косвенно и очень слабо на устройство нашего материаль­ного существования на земле; ибо эта неутолимая любознательность челове­ческого разума есть нравственная сила, которой человек отличается от осталь­ного животного мира, может быть, больше, чем-либо другим, и, следователь­но, ее удовлетворение представляется очень важным для триумфа человеч­ности. ****** Но эта независимость далека от того, чтобы быть безусловной; ибо достаточно того, чтобы наша планета немного изменила свое положение по отношению к нашему Солнцу, чтобы все метеорологические явления на Земле значительно изменились; это произошло бы несомненно так и с нашей плане­тарной системой, если бы наше Солнце заняло новое положение по отноше­нию к другим солнцам. ******* Но поскольку эта диспропорция не абсолютна, а лишь относительна, из этого следует, что независимость нашей солнечной системы по отношению к другим солнцам также лишь относительна. Это значит, что, если мы возь­мем для измерения времени жизнь одного поколения или даже несколько веков, ощутимый эффект определенной зависимости, в которой наша солнеч­ная система находится по отношению ко вселенной, окажется абсолютно нич­тожным. ******** Общность мыслей всегда подразумевает общность интересов. ********* Опять в относительном смысле слова: более чуждыми, но не совер­шенно чуждыми. Признаем, что как одни, так и другие, если они только су­ществуют, примерно одинаково чужды нам, так как мы не знаем, а возмож­но, никогда не сможем вполне удостовериться в том, существуют ли они. Нужно, следовательно, более глубоко, чем это обычно при­выкли делать, отделять солярную точку зрения и общемировую точку зрения, идею мира (включающую исключительно первую точку зрения) и идею вселенной; первая точка зрения – это самая высокая точка, которой мы могли бы достичь, и поэтому она – единственная, которая по-настоящему нас интересует. Вот почему, не отказываясь полностью от надежды получить некоторые звездные познания, следует считать, что положи­тельная астрономия заключается по существу в геометрическом и механическом знании о небольшом числе небесных тел, составляющих мир, часть которого мы составляем»*. * Auguste Comte. Cours de philosophic positive, 2-е ed., t. II, pp. 10-12. Но если положительная наука, то есть серьезная наука, единственно достойная такого названия и основанная на на­блюдении действительных фактов, а не на воображении об ил­люзорных фактах, должна отказаться от действительного или более или менее удовлетворительного знания о вселенной с астрономической точки зрения, то на гораздо большем осно­вании она должна от этого отказаться под углом зрения физи­ческих, химических и органических отношений. «Наше искусст­во наблюдения, – говорит далее Огюст Конт, – включает в общем три различных способа: 1) наблюдение в собственном смысле слова, то есть прямое изучение явления таким, как оно естественно представляется; 2) эксперимент, то есть созерцание явления, более или менее измененного искусственными обстоя­тельствами, которые мы создаем только с целью более совер­шенного исследования; 3) сравнение, то есть постепенное рас­смотрение ряда аналогичных случаев, в которых явления все более и более упрощаются. Наука об организованных телах, изучающая явления на более трудной доступности, есть един­ственная наука, которая позволяет по-настоящему объединить эти три средства. Астрономия, напротив, по необходимости ограничена первым средством. Эксперимент здесь, очевидно, невозможен; а что касается сравнения, то оно могло бы существовать лишь в случае, если бы мы могли прямо наблюдать несколько сол­нечных систем, что невозможно. Остается, значит, простое на­блюдение малейшего возможного объема, так как оно может относиться лишь к одному из наших чувств (к зрению). Из­мерение углов и подсчет истекшего времени – таковы единст­венные средства, с которыми наш разум может приступить к открытию законов, которые управляют небесными явлениями» (том II, стр. 13-14). Очевидно, что для нас будет всегда невозможно не только проводить эксперименты на физических, химических, геологи­ческих и органических явлениях, происходящих на различных планетах нашей солнечной системы, не говоря уже о других системах, и проводить сравнения их соответствующих проявле­ний, но также наблюдать их и устанавливать их действитель­ное существование, что означает, что мы должны отказаться от того, чтобы получить о них знание, которое лишь несколько приближается к знанию, « которому мы можем и должны прийти применительно к явлениям нашего земного шара. Не­доступность вселенной для нас – не абсолютна; но ее доступ­ность по сравнению с доступностью нашей солнечной системы и еще более по сравнению с доступностью нашего земного ша­ра – столь мала, что она почти походит на абсолютную не­доступность. С практической точки зрения нам кажется, что мы выигры­ваем очень мало от того, что вселенная не представляется абсолютно недоступной. Но с точки зрения теории выигрыш огромен. А если он безмерен для теории, то, как следствие, он становится безмерным также для социальной практики чело­вечества, так как всякая теория рано или поздно претворяется в человеческие учреждения и человеческие факты. В чем же в таком случае заключается интерес и теоретическая выгода от идеи не-недоступности Вселенной? В том, что господь Бог, Абсолют так же изгнан из Вселен­ной, как он изгнан с нашего земного шара. Раз Вселенная для нас немного доступна, хотя бы даже в бесконечно малой мере, она должна иметь природу, подоб­ную природе нашего известного мира. Ее недоступность отнюдь не обусловлена различием в природе, но исключительной ма­териальной удаленностью этих миров, что делает невозможным наблюдение за их явлениями. Материально удаленные от на­шего земного шара, эти миры так же представляются исклю­чительно материальными, как и земной шар. Материальные и материально ограниченные нашей солнечной системой, эти бесконечные неизвестные миры по необходимости находятся в непрерывных отношениях действия и взаимного противодей­ствия между собой и с солнечной системой. Они рождаются, они существуют, они погибают и поочередно преобразуются в лоне бесконечной мировой Причинности так же, как родится, существует и рано или поздно несомненно погибнет наш соляр­ный мир, и основные законы этого происхождения или этого материального превращения должны быть одинаковыми, но не­сомненно измененными в соответствии с бесконечными обстоя­тельствами, которые, возможно, дифференцируют развитие каждого отдельно взятого мира. Но природа этих законов и их проявления должна быть одинаковой по причине того действия и постоянного противодействия, которое вечно происходит меж­ду ними. Таким образом, не имея нужды в пересечении непере­секаемых пространств, мы можем изучать всеобщие законы миров в нашей солнечной системе, которая, будучи продуктом, должна содержать их все в самой себе и – еще ближе – на нашей собственной планете, на земном шаре, который есть ближайший продукт нашей солнечной системы. Значит, изучая и распознавая законы Земли, мы можем быть уверены в том, что одновременно изучаем и распознаем законы вселенной. Теперь мы можем перейти прямо к частностям: наблюдать их, экспериментировать с ними и сравнивать их. Сколь бы ог­раниченным по сравнению со Вселенной ни был наш земной шар, он также представляется бесконечным миром. В этом от­ношении можно сказать, что наш мир в самом узком смысле этого слова, наша Земля, так же недоступна, то есть неисчер­паема. Никогда наука не дойдет до последней границы и не скажет своего последнего слова. Должно ли это нас приводить в отчаяние? Напротив, если бы задача была ограниченной, она скоро расхолодила бы ум человека, который, что бы мы ни говорили и что бы ни делали, всегда чувствует себя счастли­вым лишь тогда, когда он может нарушить и пересечь грани­цу. И к большому счастью для него, наука о природе такова, что чем более ум пересекает в ней границы, тем более он при­ближается к новым границам, которые провоцируют его не­утолимую любознательность. Есть одна граница, которую научный ум никогда не сможет пересечь полностью, – это как раз то, что г-н Литтре называет сокровенной природой или сокровенной сущностью вещей и что метафизики школы Канта называют вещь сама по себе (das Ding an sich). Я уже сказал, что это выражение столь же лож­но, как и опасно, так как, исключая по видимости из сферы науки абсолют, оно восстанавливает его, подтверждает его как действительное сущее. Когда я говорю, что во всех существую­щих, самых обыкновенных, самых известных, включая самого себя, вещах есть внутренняя, недоступная, вечно неизвестная сущность, которая как таковая остается по необходимости вне и абсолютно независимой от их феноменального существования и от многочисленных связей относительных причин и относительных следствий, которые определяют и координируют все существующие вещи, устанавливая между ними своего рода постоянно воспроизводимое единство, я тем самым утверждаю, что весь этот феноменальный мир, мир видимый, чувственный, известный, – это своего рода внешняя оболочка, скорлупа, внутри которой скрывается, как ядро, безотносительная, не­детерминированная сущность, Абсолют. Как видно, г-н Литтре, вероятно даже по причине своего глубокого презрения к мета­физике, сам остается в сфере метафизики, подобной метафизи­ке Канта, которая, как известно, теряется в тех антиномиях, или противоречиях, которые она полагает непримиримыми и неразрешимыми: противоречиями конечного и бесконечного, внешнего и внутреннего, относительного и абсолютного и т. д. Ясно, что, изучая мир, опираясь на идефикс о неразрешимости этих категорий, которые кажутся, с одной стороны, абсолютно противоположными, а с другой – столь тесно, столь абсолютно связанными, что нельзя думать об одной, не думая в то же время о другой, – ясно, как я сказал, что, подходя к сущест­вующему миру с таким метафизическим предрассудком в голо­ве, мы всегда окажемся неспособными понять что-либо в при­роде вещей. Если бы французские позитивисты захотели позна­комиться с драгоценной критикой, которой Гегель в его Логике, представляющей несомненно одну из самых глубоких книг, на­писанных в нашем столетии, подверг все эти кантовские ан­тиномии, они разуверились бы в этой мнимой невозможности познать внутреннюю природу вещей. Они поняли бы, что во внутреннем любой вещи действительно не может быть приро­ды, которая не проявлялась бы в ее внешнем, или, как сказал Гёте, отвечая какому-то немецкому поэту, утверждавшему, что «никакой сотворенный ум не мог проникнуть во внутреннее Природы» (In's Innere der Natur dringt kein erschaffner Geist): Вот уже двадцать лет я слышу, как это повторяют, И как я на это ругаюсь, но тайно. Природа не имеет ни ядра, ни скорлупы; Она есть все это одновременно. Schon zwanzig Jahre hör' ich's wiederholen, Und fluche drauf, aber verstohlen. Natur hat weder Kern noch Schale; Alles 1st sie auf einem Male. Я прошу читателя извинить меня за эту длинную диссерта­цию о природе вещей. Но речь идет об интересе высшего поряд­ка, о заинтересованности в действительном и полном исключе­нии, конечном уничтожении абсолюта, который уже не доволь­ствуется только тем, что прогуливается, как жалкий призрак, по краю нашего видимого мира, в бесконечной безмерности пространства, но который, одобряемый совершенно кантианской метафизикой позитивистов, стремится исподтишка внедриться в сущность всех известных вещей, в нас самих и водрузить свое знамя даже в лоне нашего земного мира. Сокровенное внутреннее вещей, говорят позитивисты, нам недоступно. Что они понимают под словами сокровенное внут­реннее вещей? Чтобы для нас была ясность в этом пункте, про­цитирую фразу г-на Литтре полностью: «Физик, мудро убежденный отныне в том, что сокровенное внутреннее вещей для него закрыто, не отвлекает свое внимание на того, кто спрашивает, почему тела теплые или тяжелые; он понапрасну этого не искал и не будет его больше искать. Таким же образом в сфере биологии нет места для вопроса, почему живая субстанция образуется в формах, при которых система ее органов с большей или меньшей точностью приведена в со­ответствие с целью, с функцией. Такая юстировка – одно из им­манентных свойств этой субстанции, как питание, сокращение, ощущение, мышление. Этот взгляд, распространенный на все пертурбации, без труда все их обнимает; и ум, который перестал стремиться к невозможному примирению фатализма с финализмом, не находит более ничего, что было бы неинтеллигибельного, то есть противоречивого, в том, что для него отдельно от мира (стр. XXV-XXVI). Перед нами несомненно этот очень удобный способ философ­ствования и верное средство избежать всех возможных противо­речий. Вас спрашивают о явлении: почему это так? И вы отве­чаете: потому что это так. После этого не остается ничего, кроме только одного: установить действительность явления и его по­рядок сосуществования или последовательности относительно других более или менее связанных с ним явлений; удостоверить­ся путем наблюдения и эксперимента, что это сосуществование и эта последовательность воспроизводятся в одинаковых обстоя­тельствах всегда и везде и, убедившись в этом, обратить их в общий закон. Я полагаю, что ученые-специалисты должны посту­пать таким образом; если они поступают по-другому, если они включают свои собственные идеи в порядок фактов, положи­тельная философия очень рисковала бы иметь в качестве осно­вы для суждений лишь более или менее искусные фантазии, но не факты. Но я не думаю, что философ, желающий понять по­рядок фактов, мог бы удовлетвориться столь малым. Я знаю, что понять – очень трудно, но это необходимо, если мы хотим развивать серьезную философию. Человеку, который спросил бы меня: каковы происхождение и субстанция материи вообще, или, лучше сказать, совокупно­сти материальных вещей, Вселенной, я не мог бы ответить доктринерски и таким двусмысленным образом, что он мог бы за­подозрить меня в теологизме: происхождение и сущность мате­рии для нас недоступны. Я его сначала спросил бы, о какой материи он хочет говорить. Только о совокупности сложных или простых материальных вещей, составляющих наш земной шар и нашу солнечную систему в ее наибольшем объеме, или же о всех известных и неизвестных телах, бесконечная и неопреде­ленная совокупность которых образует Вселенную? Если речь идет о первом, то я сказал бы ему, что материя нашего земного шара несомненно имеет происхождение, так как была столь отдаленная эпоха, что ни он, ни я не можем выска­зать о ней какую-либо мысль, но была определенная эпоха, когда наша планета не существовала. Я сказал бы ему, что она родилась во времени и что нужно искать происхождение нашей планетной материи в материи нашей солнечной системы. Но я сказал бы, что сама наша солнечная система, не будучи ни аб­солютным, ни бесконечным, но очень ограниченным, описанным миром, который, следовательно, существует лишь посредством своих бесконечных и действительных отношений действия и взаимного противодействия с бесконечностью подобных миров, не может быть вечным миром. Несомненно, что, разделяя судьбу всего того, что обладает определенным и действительным суще­ствованием, эта система должна будет однажды, может быть через несколько миллионов миллионов веков, исчезнуть и что, как и наша планета, но несомненно до нее, она должна была иметь начало во времени; отсюда следует, что происхождение солнечной материи нужно искать в мировой материи. А если теперь меня спросят, каково происхождение мировой материи, материи той бесконечной совокупности миров, кото­рую мы называем бесконечной вселенной, я ответил бы, что в этом вопросе содержится бессмыслица, что этот вопрос по­буждает меня дать, если так можно выразиться, нелепый ответ, который хотели бы услышать от меня. Этот вопрос сводится к следующему: было ли время, когда мировая материя, бесконечная вселенная, абсолютное и единое Сущее не были? Когда была лишь идея, по необходимости божественная идея, Бог, ко­торый, будучи на протяжении бесконечной в прошлом вечности Богом праздным, или Богом бессильным, Богом незаконченным, по странному капризу подумал вдруг и почувствовал в какой-то данный момент, в определенную во времени эпоху, силу и волю создать Вселенную? Когда существовал Бог, который, будучи на протяжении вечности Богом не-творцом, стал неизвестно по какому чуду внутреннего развития Богом-творцом? Все это по необходимости содержится в вопросе о происхож­дении мировой материи. Даже допуская на мгновение нелепость Бога-творца, мы поневоле придем к признанию вечности Все­ленной. Бог – есть Бог только потому, что он предполагает быть абсолютно совершенным; но абсолютное совершенство исклю­чает всякую идею, всякую возможность развития. Бог есть Бог только потому, что его природа неизменна. То, что он есть се­годня, тем он был вчера и тем будет завтра. Он – бог-творец и всемогущий бог сегодня, значит, он таким был испокон веков; значит, не в определенную эпоху, а испокон веков он сотворил миры, Вселенную. Значит, Вселенная – вечна. Но, будучи веч­ной, она не была сотворена, и, значит, не было никогда Бога-творца. В идее Бога-творца противоречие состоит в том, что всякое творение, всякая заимствованная из человеческого опыта идея и факт предполагают эпоху, определенную во времени, тогда как идея Бога подразумевает вечность; отсюда вытекает оче­видная нелепость. Такое же рассуждение приложимо также к нелепости Бога—распорядителя и законодателя миров. Одним словом, идея Бога не выдерживает ни малейшей критики. Но если Бог падает, что остается? Вечность бесконечной вселенной. Вот истина, относящаяся к абсолюту и носящая тем не менее характер абсолютной достоверности: Вселенная – вечна и ни­когда не была никем сотворена. Эта истина очень важна для нас, так как она раз и навсегда сводит к ничто вопрос о проис­хождении мировой материи, который г-н Литтре находит столь трудным для решения, и в тоже время в корне уничтожает идею абсолютного духовного, пред существующего или сосуществую­щего, бытия, идею Бога. В познании абсолюта мы можем сделать шаг вперед, впол­не сохраняя гарантию абсолютной достоверности. Напомним, что есть истинная вечность, вечность существова­ния мира. Нам очень трудно это вообразить, настолько самая отвлеченная идея вечности с трудом укладывается в наших бед­ных, увы, столь кратковременно существующих головах. Тем не менее несомненно, что это – неопровержимая истина, которая навязывается с абсолютной необходимостью нашему уму. Ни­что не позволяет нам не принять ее. Но если господь Бог от­кладывается про запас, перед нами возникает второй вопрос: существовала ли в предшествующей настоящему моменту зияющей и бесконечной вечности определенная во времени эпоха, когда впервые началась организация мировой материи, или Сущего, в отдельные и организованные миры? Было ли время, когда вся мировая материя могла остаться в состоянии мате­рии, способной к организации, но еще не организованной? Предположим, что прежде, чем мировая материя смогла спонтанно организоваться в отдельные миры, она должна была пройти огромное, неизвестное множество предварительных пре­вращений, о чем мы никогда не смогли бы составить какую-ли­бо даже самую смутную идею. Эти превращения могли занять время, которое своей относительной безмерностью превышает все, что мы можем вообразить. Но так как в данном случае речь идет о материальных проявлениях, а не о проявлениях неизменного абсолюта, это время, каким бы необъятным оно ни было, по необходимости было определенным временем и как таковое бесконечно меньшим, чем вечность. Назовем x время, которое истекло с предполагаемого первого формирования во вселенной миров и до настоящего времени; назовем у все время, в течение которого длились предварительные проявления мировой материи, прежде чем она смогла сорганизоваться в отдельные миры; x+y представляют период времени, которое, каким бы относительно безмерным оно ни было, есть тем не ме­нее определенная величина и, следовательно, бесконечно мень­шая вечности. Назовем z их сумму (x+y=z); значит, позади z остается еще вечность. Расширьте x и y, насколько вам захо­чется, умножьте и то и другое на самые большие цифры, кото­рые вы могли бы представить или написать своим самым убо­ристым почерком на такой длинной линии, как расстояние от Земли до самой удаленной видимой звезды; вы увеличите z в той же пропорции, но чтобы вы ни делали, для того чтобы увеличить z, каким бы безмерным ни становилось это значение, оно всегда будет меньше, чем вечность, оно всегда будет иметь позади себя вечность. К какому выводу это вас подтолкнет? К выводу о том, что на протяжении вечности мировая материя – та материя, лишь спонтанное действие которой могло сотворить, организовать ми­ры, поскольку, как мы видели, исчез божественный призрак, творец и распорядитель, – оставалась инертной, без движения, без предварительного проявления, без действия и что затем, в какой-то данный и определенный момент, она, оставаясь в веч­ности, вдруг, без всякого основания, не побуждаемая никем извне ее, ни самой собой, начала приходить в движение, про­являться, действовать без какой-либо будь то внешней или внут­ренней причины. Это была бы столь же очевидная бессмысли­ца, как и бессмыслица Бога-творца. Но вы вынуждены принять эту бессмыслицу, если предположите, что организация миров во Вселенной имела какое-либо определенное начало, каким бы безмерно отдаленным ни представлялось вами в данный момент это начало. Отсюда с безусловной очевидностью следует, что организация Вселенной, или мировой материи, в отдельные ми­ры так же вечна, как ее бытие. А вот и вторая абсолютная истина, представляющая полные гарантии совершенной достоверности. Вселенная – вечна, и ее организация – также вечна. И в этой бесконечной вселенной нет ни малейшего места для господа Бога! Это уже много, не правда ли? Но посмотрим, не сможем ли мы сделать вперед еще и третий шаг. Вселенная вечно организована в бесконечность отдельных миров, остающихся вне друг друга, но вместе с тем сохраняю­щих необходимые и постоянные отношения друг с другом. Это то, что Огюст Конт называет взаимодействием солнц, взаимо­действием, которое никто не сможет подвергнуть опыту и кото­рое можно только наблюдать; но сам знаменитый основатель положительной философии, столь строгий по отношению ко всему, что носит характер неповеряемой гипотезы, говорит об этом тем не менее как о положительном факте, который не мо­жет быть предметом какого-либо сомнения. И он говорит так об этом потому, что этот факт настоятельно, сам и с абсолют­ной необходимостью навязывается человеческому уму, как толь­ко этот ум освободился от отупляющего ига божественного призрака. Взаимодействие солнц по необходимости вытекает из их от­дельного существования. Сколь бы безмерными они ни могли быть, даже если предположить, что действительная безмерность самых больших из них превышает все, что мы можем предста­вить в качестве протяженности и величины, все они представ­ляются не менее определенными, относительными, конечными сущими, и как таковые все они не могут нести исключительно в самих себе причину и основу их собственного существования, каждая из них существует и может существовать лишь посред­ством их постоянных связей или их прямых или косвенных взаимных действий или противодействий со всеми остальными солнцами. Это бесконечное сцепление постоянных действий и противодействий составляет действительное единство бесконеч­ной Вселенной. Но это мировое единство не существует в своей бесконеч­ной полноте как конкретное и действительное единство, кото­рое на самом деле содержит все безграничное количество ми­ров с неисчерпаемым богатством их проявлений; оно не суще­ствует, говорю я, и не проявляется как таковое ни для кого. Оно не может существовать для Вселенной, которая, будучи сама лишь собирательным единством, вечно слагающимся из взаимо­действия отдельных миров в безграничной безмерности прост­ранства, не имеет никакого органа для его понимания; и оно не может существовать ни для кого вне Вселенной, так как вне Вселенной нет ничего. Как одновременно необходимая и отвле­ченная идея оно существует лишь в сознании человека. Эта идея – последняя степень положительного знания, мо­мент, в котором сходятся положительность и абсолютная от­влеченность. Еще один шаг в этом направлении, и вы впадете в метафизическую и религиозную фантасмагорию. Следователь­но, под страхом бессмыслицы запрещается основывать что-либо на этой идее. Как конечная граница человеческого знания, она не может служить ему основанием. Важное и последнее определение, вытекающее не из этой идеи, но из факта существования бесконечного множества от­дельных миров, постоянно оказывающих друг на друга взаим­ное действие, которое, собственно, и образует существование каждого из них, состоит в том, что ни один из этих миров не вечен, что все они имели начало и у всех у них будет конец, сколь бы отдаленным ни было одно и сколь бы отдаленным ни должно быть другое. В лоне этой мировой причинности, которая составляет вечное и единое сущее, вселенную, миры рождаются, формируются, существуют, оказывают действие, соответствую­щее своему бытию, затем дезорганизуются, умирают или пре­вращаются, как это происходит с самыми малыми из вещей на Земле. Значит, повсюду – один и тот же закон, один и тот же порядок, одна и та же природа. Мы никогда не сможем ничего узнать за этими пределами. Несметное число превращений, кото­рые совершались в вечном прошлом, несметное число других превращений, которые совершаются даже в данный момент в безмерности пространства, вечно останутся для нас неизвест­ными. Но мы знаем, что повсюду – одна и та же природа, одно и то же сущее. Пусть этого будет для нас достаточно! Значит, мы не будем больше задаваться вопросом, каково происхождение мировой материи, или, лучше сказать, Вселен­ной, рассматриваемой как тотальность бесконечного числа от­дельных более или менее организованных миров, так как этот вопрос предполагает нонсенс, творение и так как мы знаем, что Вселенная вечна. Но мы могли бы спросить, каково происхож­дение нашего солярного мира, так как мы с уверенностью знаем, что он рожден, что он сформировался в определенную эпоху, во времени. Но как только мы поставим этот вопрос, мы тотчас должны будем признать, что у него нет для нас возможного ре­шения. Распознать происхождение вещи – значит распознать все причины или же все вещи, одновременное и последователь­ное, прямое и косвенное действие которых породило ее. Очевид­но, что для того, чтобы определить происхождение нашей сол­нечной системы, мы должны были бы знать до конца не только все бесконечное число миров, которые существовали в эпоху ее рождения и собирательное, прямое или косвенное, дей­ствие которых породило ее, но также все прошлые миры и все мировые действия, которыми были порождены сами эти миры. Достаточно сказать, что происхождение нашей солнечной систе­мы теряется в бесконечном пространстве, вечной в прошлом це­пи причин и действий, и что, следовательно, каким бы действи­тельным или материальным ни было это происхождение, мы никогда не сможем его определить. Но если для нас невозможно распознать совершившееся в вечном прошлом и в безграничной безмерности пространства происхождение нашей солнечной системы или же неопределен­ную сумму причин, комбинированное действие которых породи­ло ее и будет продолжать ее всегда воспроизводить до тех пор, пока она в свою очередь не исчезнет, мы можем исследовать это происхождение или эти причины в их действии, то есть в. наличной действительности нашей солнечной систе­мы, которая занимает в бесконечном пространстве ограниченный и, следовательно, определимый, если еще не определенный, объем. Ибо заметьте, что причина есть причина, лишь пока она осуществляется в своем действии. Причина, которая не могла бы претвориться в действительный продукт, была бы причиной воображаемой, не-сущей; отсюда следует, что всякая вещь, по­скольку она по необходимости порождена неопределенной сум­мой причин, содержит в самой себе действительное сочетание' всех этих причин и в действительности есть не что иное, как действительное сочетание всех породивших ее причин. Это соче­тание – это все ее действительное бытие, ее сокровенная сущ­ность, ее субстанция. Вопрос относительно субстанции мировой материи, или Все­ленной, заключает в себе, следовательно, нелепое предположе­ние: предположение о происхождении, о первопричине миров, или о Творении. Так как всякая субстанция есть не что иное, как эффективное осуществление неопределенного числа причин, сочетающихся в одном общем действии, то для того, чтобы объяснить субстанцию Вселенной, нужно было бы искать ее происхождение или ее причины, а Вселенная их не имеет, пото­му что она вечна. Всеобщий мир есть – абсолютное, единое и верховное Сущее, вне которого ничто не могло бы су­ществовать; но как в таком случае дедуцировать это Сущее из чего-то? Мысль о том, чтобы подняться над единым Сущим или стать вне его, подразумевает Ничто, и нужно было бы иметь возмож­ность сделать это для того, чтобы вывести начальную субстан­цию, которая не была бы в нем, которая не была бы им самим. Все, что мы можем сделать, – это установить сначала это единое и верховное Сущее, которое навязывается нам с аб­солютной необходимостью, затем изучить его действия в мире, который нам действительно доступен; сначала в нашей солнечной системе, но затем и особенно на нашем земном шаре. Раз субстанция вещи есть не что иное, как действительное сочетание или осуществление всех причин, которые ее породи­ли, то очевидно, что, если бы мы могли распознать субстанцию нашего солярного мира, мы распознали бы сразу все его причи­ны, то есть всю бесчисленность миров, комбинированное, прямое или косвенное действие которых осуществилось в ее творении, – мы познали бы Вселенную. Но тут мы вступаем в порочный круг: для того, чтобы рас­познать всеобщие причины солярного мира, мы должны рас­познать их субстанцию, а для того, чтобы распознать послед­нюю, мы должны были бы распознать все эти причины. Из этой трудности, которая на первый взгляд кажется неразрешимой, есть, однако, выход, и вот какой: сокровенная природа, или субстанция, вещи не распознается только по сумме или сочета­нию всех породивших ее причин, она распознается равным об­разом по сумме ее различных проявлений или всех действий, которые она оказывает вовне. Любая вещь существует лишь тогда, когда она делает: ее де­ло, ее внешнее проявление, ее постоянное и многократное дей­ствие на все вещи, которые находятся вне ее, – это полная экспозиция ее природы, ее субстанции, или того, что метафизи­ки и г-н Литтре вместе с ними называют ее сокровенным сущим. Она не может иметь ничего в том, что называют внутренним, что не проявилось бы в ее внешнем, одним словом, ее действие и ее бытие суть одно. Можно было бы удивляться тому, что я говорю о действии всех вещей, даже самых инертных по видимости, если привык­нуть связывать смысл этого слова только с актами, которые сопровождаются видимым, несомненным волнением, внешними движениями и особенно движениями животного или человеческого сознания того, кто действует. Но собственно говоря, в при­роде нет ни одной точки, которая была бы когда-либо в покое, так как каждая из них в каждый момент находится в бесконеч­но малом соучастии со всякой другой точкой и возбуждается постоянными действиями и противодействиями. То, что мы на­зываем неподвижностью, покоем, есть лишь грубая видимость, совершенно относительные понятия. В природе все есть движе­ние и действие: быть не означает ничего иного, как делать. Все, что мы называем свойствами вещей, свойствами механическими, физическими, химическими, органическими, животными, челове­ческими – суть не что иное, как различные способы действия. Любая вещь есть определенная и действительная вещь лишь при посредстве свойств, которыми она обладает; а она обладает ими лишь постольку, поскольку она их проявляет, так как эти свой­ства определяют ее отношения с внешним миром, то есть ее различные способы действия на внешний мир; отсюда следует, что каждая вещь действительна лишь постольку, поскольку она проявляется, действует. Сумма ее различных действий – в этом все ее бытие*. Это – всеобщая истина, которая не допускает никаких исключений и которая прилагается также к неорганическим, по видимости самым инертным вещам, к самым простым телам, а также к самым сложным организациям: к камню, к простому химическому телу, а также к гениальному человеку и всем умственным и общественным вещам. У человека в его внутреннем мире действительно есть лишь то, что каким-то образом проявляется в его внеш­нем. Эти так называемые непризнанные гении, эти надменные и самовлюблен­ные умы, которые вечно жалуются на то, что им никогда не удается проде­монстрировать сокровища, которые, как им кажется, они несут в себе, на самом деле всегда суть самые жалкие по отношению к своему сокровенному бытию индивиды: ничего подобного в самих себе они не несут. Возьмем, к примеру, гениального человека, который умрет в момент вступления в возраст полной возмужалости и который унесет в могилу, как обычно гово­рят, самые возвышенные, навсегда потерянные для человечества концепции. Это пример, который, как кажется, доказывает всю противоположность этой истины; это – очень реальное, очень серьезное сокровенное бытие, которое совсем не могло бы проявиться. Но присмотримся поближе к этому приме­ру, и мы увидим, что в нем содержатся лишь преувеличения или совершенно ложные суждения. Во-первых, что такое гениальный человек? Это индивидуальная природа, которая в одном или нескольких отношениях, с человеческой, умственной и нравственной точек зрения, гораздо лучше организована, чем у заурядных людей; это высшая организация, сравнительно намного более совершенный инструмент. Мы не оставили камня на камне от врожденных идей. Никто из людей при рождении не приносит с собой никакой идеи. Все, что человек прино­сит, – это более или менее значительная естественная и формальная способ­ность постигать идеи, которые он находит готовыми либо в собственной со­циальной среде, либо в чуждой среде, которая, однако, тем или другим об­разом вступает с нею в связь; сначала – постигать, затем – воспроизводить их посредством совершенно формальной работы его собственного мозга и иногда придавать им посредством этой внутренней работы новое развитие, новую форму и новый объем. Только в этом заключается творчество самых великих гениев. Следовательно, никто не приносит с собой сокровенного клада. Ум и сердце самых великих гениальных людей рождаются ничтож­ными, как их тела нагими. То, что рождается с ними, – это прекрасный ин­струмент, несвоевременная потеря которого есть несомненно большое не­счастье; ведь очень хорошие инструменты особенно в современной социальной организации, в организации с современной гигиеной, – очень редки. Но то, что человечество теряет вместе с ними, – это не какое-либо действительное содержание, это их возможность сотворить нечто. Для того чтобы судить о том, чем могут быть эти мнимые врожденные сокровища и сокровенное бытие природы гения, представьте, что эту приро­ду с самого раннего детства поместили на необитаемый остров. Если предпо­ложить, что она не погибнет, то чем он станет? Диким животным, которое ходит поочередно то на своих нижних конечностях, то на четырех лапах, как обезьяны, которое живет жизнью и мыслью обезьян, которое, как и они, вы­ражается не словами, а звуками, которое, следовательно, оказывается неспособным мыслить и даже глупее последней из обезьян: ведь эти послед­ние, живя в обществе, до некоторой степени развиваются, тогда как наша гениальная натура, поскольку она не поддерживает никаких отношений с себе подобными существами, по необходимости осталась бы идиотской. Возьмите ту же самую гениальную натуру в двадцатилетнем возрасте, когда она уже значительно развилась благодаря социальным сокровищам, которые она заимствовала из своей среды и которые она выработала и воспроизвела в самой себе вместе с той способностью или той совершенно формальной силой, которой одарила ее природа. Перенесите ее в пустыню и заставьте ее жить там в течение двадцати или тридцати лет вне всяких че­ловеческих отношений. Чем станет она? Безумцем, мистическим дикарем, воз­можно, основателем какой-нибудь новой религии; но не одной из тех великих религий, которые в прошлом обладали мощью глубоко волновать народы и двигать их вперед в соответствии с методом, присущим религиозному духу. Нет, он изобретет какую-то уединенную, мономанную и в то же время бес­сильную и смешную религию. Что это значит? Это значит, ни у кого из людей, даже у самого могуче­го гения, нет в сущности никаких собственных сокровищ; но что все то, что он распространяет с широкой щедростью, было им заимствовано у того са­мого общества, которому он их по видимости позднее отдает. Можно даже сказать, что в этом отношении гениальные люди – это как раз те люди, ко­торые больше берут от общества и которые, следовательно, должны ему больше. Самый счастливо одаренный природой ребенок довольно долго остается, не оформив в себе видимость того, что можно было бы назвать его сокро­венным бытием. Известно, что всякое умственное бытие детей сначала на­правлено исключительно вовне; сначала они – целиком во впечатлении и на­блюдении; лишь только тогда, когда в них рождается начало рефлексии и самообладания, то есть воли, они начинают овладевать внутренним миром, сокровенным бытием. Для большинства людей этой эпохой датируется вос­поминание о самих себе. Но со своего рождения это сокровенное бытие ни­когда не остается исключительно внутренним; по мере того как оно разви­вается, оно полностью проявляется вовне и выражается поступательными изменениями всех отношений ребенка с окружающими его людьми и вещами. Эти многочисленные, часто неуловимые отношения, которые по большей час­ти проходят незамеченными, суть действия, которыми рождающаяся и воз­растающая относительная автономия ребенка воздействует на внешний мир; это – хотя и незамедленные, но очень реальные действия, тотальность кото­рых выражает в любой момент жизни ребенка все его сокровенное бытие; они теряются в массе человеческих отношений, которые все вместе состав­ляют действительность социальной жизни, оставляя на этих отношениях свои хотя бы слабые следы или свое влияние. То, что я сказал о ребенке, верно также в отношении юноши. Его отно­шения умножаются по мере того, как развивается его сокровенное бытие, то есть инстинкты и движения животной жизни, а также его человеческие мысли и чувства, и всегда все его сокровенное бытие проявляется в тоталь­ности его отношений с внешним миром либо в положительной форме, на­пример в форме притяжения и сотрудничества, либо отрицательно, в виде бунта и отталкивания. Ничто из действительно существующего не может остаться, если оно не проявилось полностью из себя вовне, как у людей, так и в самых инертных и наименее демонстративных вещах. Примером мо­жет служить история цирюльника царя Мидаса: не смея сообщить никому свой страшный секрет, он доверил его земле, а земля его разгласила, и, как только это произошло, стало известно, что у царя Мидаса ослиные уши. Для людей, как и для всего того, что существует, действительно существовать – значит только проявляться. А теперь доведем до конца дело с предложенным примером: молодой ге­ниальный человек умирает в двадцатилетнем возрасте, в момент, когда он совершал какое-то великое деяние или возвещал миру какую-то возвышенную концепцию. Взял ли он что-то с собой в могилу? Да, большую возможность, но не действительность. Поскольку эта возможность осуществилась в нем самом при становлении его сокровенного бытия, то будьте уверены, что тем или другим способом эта возможность уже проявилась в ее отношениях с внеш­ним миром. Гениальные концепции, а также великие героические деяния, которые открывают новое направление для жизни народов, отнюдь не рождаются спонтанно ни в гениальном человеке, ни даже в социальной среде, которая его окружает, кормит, вдохновляет, будь то положительно или даже отрицательно. То, что гениальный человек изобретает или делает, уже с давних пор находится в состоянии элементов, которые развиваются и все более стремятся сконцентрироваться и оформиться в том самом обществе, которому он несет либо свое изобретение, либо свое деяние. И в самом гениальном человеке изобретение, возвышенная концепция или героическое деяние не рождаются непосредственно; они всегда – продукт длительной внутренней подготовки, которая по мере своего развития никогда не преминет проявиться тем или иным образом. Предположим же, что гениальный человек умирает в тот момент, когда он собирался завершить эту долгую внутреннюю работу и возвестить о ней удивленный мир. Поскольку эта работа не завершена, она не действительна. Но как подготовка она, напротив, очень действительна, и как таковая, будьте уверены, она полностью проявилась либо в деяниях, либо в трудах, либо в разговорах этого человека. Ведь если человек совершенно ничего не делает и вместе с тем ничего не пишет и ничего не говорит, то, будьте уверены, он также ничего не изобретет, и в нем не совершается ни­какая внутренняя подготовка; значит, он может спокойно умереть, не оста­вив после себя сожаления о какой-либо крупной утраченной концепции. В молодости у меня был очень дорогой друг – Николай Станкевич (1813—1840). Это была истинно гениальная натура: великий разум сочетался у него с великим сердцем. И однако, этот человек ничего не сделал, ничего не написал, что могло бы сохранить его имя в истории. Значит, в таком слу­чае сокровенное бытие должно было бы утратиться без проявления и без следа? Отнюдь нет. Несмотря на то – или, быть может, именно потому, – что Станкевич был существом наименее претенциозным и наименее амбициоз­ным из всех, он стал в Москве живым центром группы молодых людей, которые в течение нескольких лет прожили, если можно так выразиться, свой разум, свои мысли, свою душу. Я был в их числе, и я рассматриваю его в некотором роде как своего творца. Он сотворил таким же образом дру­гого человека, имя которого останется немеркнущим в литературе и в исто­рии умственного и нравственного развития России: мой покойный друг Виссарион Белинский (февраль 1810) – самый энергичный борец за дело освобождения народа при императоре Николае. Он умер в страданиях в 1848 г. (26 мая старого стиля), в самый момент, когда тайная полиция вы­дала ордер на арест; он умер, благословляя республику, которая была толь­ко что провозглашена во Франции. Возвращаюсь к Станкевичу. Его сокровенное бытие полностью прояви­лось прежде всего в отношениях с друзьями, а затем со всеми теми, кто имел счастье сблизиться с ним – истинное счастье, ибо было невозможно жить рядом с ним, не чувствуя себя в некотором роде улучшенным и облаго­роженным. В его присутствии казались невозможными никакая подлая или тривиальная мысль, никакой дурной инстинкт; самые ординарные люди пе­реставали ими быть под его влиянием. Станкевич принадлежал к той кате­гории одновременно богатых и изысканных натур, которых г-н Давид Штраус столь удачно охарактеризовал более тридцати лет назад в брошюре, озаглав­ленной, кажется, «Религиозный гений» (Ueber das religiose Genie). Есть люди, одаренные великим гением, говорит он, которые не проявляют его никаким великим историческим деянием, никаким будь то научным, артистическим, промышленным творением; они никогда ничего не предприняли, ничего не сделали, ничего не написали, и все их действие сосредоточилось в их личной жизни и сводилось к ней, но которые тем не менее оставили после себя сво­им действием глубокий, правда исключительно личный, но тем очень мощ­ный отпечаток на своем ближайшем окружении, на своих учениках. Сначала это действие распространяется и упрочивается посредством устной традиции, а позднее либо посредством писаных трудов, либо посредством исторических деяний их учеников или учеников их учеников. Как мне кажется, д-р Штраус с большим основанием утверждает, что Иисус как исторический и действительный персонаж был одним из наиболее великих представителей, одним из великолепных образцов этой совершенно особенной категории сокровенных гениев. Станкевич также был им, хотя не­сомненно в гораздо меньшей мере, чем Иисус. Мне думается, что я сказал, достаточно для того, чтобы доказать, что нет сокровенного бытия, которое не проявилось бы полностью в полной сум­ме всех его внешних отношений или его воздействий на внешний мир. Но раз уже это очевидно по отношению к человеку, одаренному величайшим ге­нием, это тем более так в отношении всех остальных действительных сущих: животных, растении, неорганических вещей и простых тел. Все животные-функции, гармоническое сочетание которых образует животное единство, жизнь, душу, животное я, суть не что иное, как непрерывное отношение дей­ствия и противодействия с внешним миром, следовательно, постоянное про­явление, независимо от которого никакое сокровенное животное бытие не могло бы существовать, так как животное живет, пока функционирует его организм. Так же происходит с растениями. Попробуйте исследовать, анато­мировать животное. Вы найдете различные системы органов: нервы, мускулы, кости, затем различные материальные, видимые и поддающиеся химическому разложению соединения. Это же вы увидите в растениях, в органических клетках, а если продолжить анализ – в простых химических телах. Вот в чем состоит их сокровенное бытие: оно полностью внешнее и вне его нет ничего, И все эти материальные части, – а их совокупность, упорядоченная опреде­ленным, свойственным им образом, образует животное, и каждая из этих частей полностью проявляется посредством своего собственного механиче­ского, физического, химического и органического действия в течение жизни животного и посредством лишь механического, физического и химического действия после его смерти, – все они находятся в непрерывном движении беспрестанных действий и противодействий, и это движение составляет все их бытие. Так же обстоит дело со всеми органическими телами, включая простые тела. Возьмите металл или камень: есть ли что-либо по видимости более инертное и менее экспансивное? И тем не менее все это приходит в движение, действует, изливается, бесконечно проявляется, и все это существует, лишь пока совершая это. Камень и металл обладают всеми физическими свойства­ми, и как простые или сложные химические тела они включены в процесс, иногда очень медленный, но непрерывный процесс молекулярного соединения и разложения. Я уже сказал, что эти свойства суть также способы действия и проявления вовне. Но отнимите у камня все его свойства, что от него останется? Абстракция вещи, ничего. Из всего этого с неопровержимой очевидностью следует, что сокровенное Бытие вещей, вымышленное метафизиками к большому удовлетворению тео­логов и объявленное действительным самой позитивной философией, есть Не-Бытие, равно как сокровенное Бытие Вселенной, Бог, есть также Не-Бытие; все, что имеет действительное существование, проявляется целостно и всегда в его свойствах, его отношениях или его деяниях. Что же значат слова: «Физик, отныне мудро убежденный в. том, что сокровенная сущность вещей закрыта для него» и т.д.? Вещи только что и делают, как проявляют себя наивно, полно, во всей целостности своего бытия, к которому нужно только присматриваться просто, без предрассудков и без мета­физических и теологических идефикс; а физик позитивистской школы, который ищет, как говорят, вчерашний день и не пони­мает ничего в этой наивной простоте действительных вещей, естественных вещей, будет важно заявлять, что в их лоне есть сокровенное бытие, которое они тайно хранят для самих себя, а метафизики и теологи, очарованные этим открытием, которое они ему, впрочем, подсказали, ухватятся за эту сокровенность, за эту вещь б себе для того, чтобы поместить туда своего гос­пода Бога. Любая вещь, любое сущее, существующее в мире, какова бы ни была его) природа, имеет такой общий характер: быть ближайшим результатом комбинации всех причин, которые способство­вали либо прямо, либо косвенно его рождению; а это предпола­гает – на шути постепенных переходов – действие всех прошлых и настоящих причин в бесконечной Вселенной, каким бы отдаленным или отсроченным оно ни было; и так как все причины или действия, рождающиеся в мире, суть проявления действительно существующих вещей; и так как всякая вещь действительно существует лишь в проявлении своего сущего, каждая из них передает, если так можно выразиться, свое собственное бытие •вещи, особое действие которой способствует рождению, – отсюда следует, что каждая вещь, рассматриваемая как определен­ное бытие, рожденное в пространстве и во времени, или как продукт, в (самой себе несет оттиск, отпечаток, природу всех ве­щей, которые существовали и которые в настоящее время су­ществуют во Вселенной, что по необходимости подразумевает тожество материи и мирового Сущего. Так как каждая вещь во всей целостности своего бытия есть не что иное, как продукт, ее свойства и ее различные способы действия на внешний мир, составляющий, как мы это видели, все ее сущее, также по необходимости суть продукты. Как тако­вые они отнюдь не представляются автономными свойствами, происходящими лишь из собственной природы вещи независимо от всякой внешней причинности. В природе или в действитель­ном мире нет ни независимого сущего, ни независимого свойства. Напротив, все взаимозависимо. Следовательно, происходя от этой внешней причинности, свойства вещи навязываются ей; они, рассматриваемые все вместе, составляют ее вынужденный об­раз действия, ее закон. С другой стороны, нельзя в сущности сказать, что этот закон навязан вещи, так как это выражение предполагало бы существование вещи, предшествующей закону или отдельной от нее, тогда как закон, действие, свойство сос­тавляют самое сущее вещи. Отсюда следует, что все действи­тельные вещи в своем развитии и во всех своих проявлениях фатально управляются их законами, но что эти законы им навя­заны в очень малой степени, но, напротив, составляют все их сущее*. * Во всех вещах действительно существует сторона или, если хотите, своего рода сокровенное бытие, которое отнюдь не-недоступно, но которое неуловимо для науки. Это отнюдь не сокровенное бытие, о котором говорит г-н Литтре саз всеми метафизиками и которое должно было бы составлять, согласно их точке зрения, в себе вещей и причину явлений; напротив, эта сторона – наименее существенное, менее всего внутреннее, наиболее внешнее и вместе с тем наиболее действительное и наиболее мимолетное, наиболее образное у вещей и существ: это их непосредственная материальность, их дей­ствительная индивидуальность, как она представляется только нашим чувст­вам и которую не могла бы удержать никакая рефлексия ума и не могло бы выразить никакое слово. Повторяя очень любопытное наблюдение, которое впервые сделал, как я думаю, Гегель, я уже говорил об особенности человеческого слова, которое может выражать лишь общие определения, но не непосредственное существование вещей в той реалистической грубости, непосредственное впечатление о которой дается нам нашими чувствами. Все, что вы сможете сказать о вещи для того, чтобы определить ее, все свойства, которые вы ей придадите или найдете в ней, будут общими определениями, приложимыми в различной степени и в бесчисленном числе различных ком­бинаций ко многим другим вещам. Самые подробные, самые сокровенные, самые материальные определения или описания, которые вы сможете им дать, суть еще только общие, но ни в коей степени не индивидуальные оп­ределения. Индивидуальность вещи не выражается. Для того чтобы указать ее, вы должны или же привести своего собеседника в контакт с ней, дать ему возможность ее увидеть, услышать или ощупать; или же вы должны определить ее место и ее время, а также ее отношения с другими уже определенными и известными вещами. Она убегает, ускользает от всех дру­гих определений. Но она убегает, она ускользает также от самой себя, так как она сама есть не что иное, как непрерывное превращение: она есть, она была, ее больше нет, или же есть другая вещь. Ее неизменная действитель­ность – исчезать или превращаться. Но эта неизменная действительность – это ее общая сторона, ее закон, предмет науки. Этот закон, взятый и рас­сматриваемый отдельно, есть лишь абстракция, лишенная всякого действи­тельного свойства, всякого действительного существования. Он действительно не существует, он является фактическим законом лишь в действительном и живом процессе непосредственных, образных, неуловимых и невыразимых превращений. Такова двойная природа, противоречивая природа вещей: дей­ствительно существовать в том, что постоянно перестает быть, и не сущест­вовать действительно в тон, что остается общим и неизменным между их непрерывными превращениями. Законы остаются, но вещи гибнут, что означает, что они перестают быть этими вещами и становятся новыми вещами. И тем не менее это вещи су­ществующие и действительные, тогда как их законы имеют фактическое существование лишь постольку, поскольку они теряются в вещах, будучи на самом деле не чем иным, как действительным способом действительного су­ществования вещей, так что, рассматриваемые отдельно, вне этого су­ществования, законы становятся неподвижными и инертными абстракциями, не-сущими. Наука, которая имеет дело лишь с тем, что выразимо и неизменно, то есть с более или менее развитыми и определенными общими положениями, становится в тупик и спускает флаг перед жизнью, которая только и нахо­дится в связи с живой и чувственной, но неуловимой и невыразимой стороной вещей. Такова действительная и, можно сказать, единственная граница науки, граница истинно непреодолимая. Возьмем, к примеру, натуралиста, который анатомирует кролика и сам есть действительное и живое существо; этот кро­лик есть также реальное существо, и он был, по крайней мере несколькими часами раньше, живой индивидуальностью. После анатомирования натуралист описывает его, и кролик, который выходит из его описания, – это кролик вообще, похожий на всех кроликов, лишенный всякой индивидуальности, у которой, следовательно, никогда не будет силы существовать, который вечно останется инертным и неживым существом, даже существом нетелесным, но абстракцией, фиксированной тенью живого существа. Наука имеет дело лишь с подобными тенями. Живая действительность от нее ускольза­ет, она дается только жизни, которая, сама будучи образной и скоротечной, может схватить и на самом деле схватывает все, что живет, то есть все то, что проходит, или то, что бежит. Пример с кроликом, пожертвованным для науки, нас мало касается, по­тому что обычно мы очень мало интересуемся индивидуальной жизнью кро­ликов. Не так обстоит дело с индивидуальной жизнью людей, которую наука и люди науки, привыкшие жить среди абстракций, то есть всегда жертвовать образными и живыми реальностями ради их неизменных теней, были бы так же способны, если бы только им дали это сделать, принести их в жертву или по меньшей мере подчинить их пользе своих отвлеченных общих положений. Человеческая индивидуальность, так же как индивидуальность самых инертных вещей, тоже неуловима, и, если можно так выразиться, она не существует для науки. Вот почему живые индивиды должны предохранять себя от науки и остерегаться ее, чтобы она не принесла их в жертву, как кроликов, в пользу какой-нибудь абстракции, подобно тому как они долж­ны одновременно предохранять себя от теологии, от политики и от юрис­пруденции, которые все вместе, также имея отношение к отвлеченному характеру науки, имеют фатальную тенденцию жертвовать индивидами в пользу той же абстракции, каждая из которых только называется разными именами: первая – истиной божественной, вторая – общественной, третья – справедливой. Я очень далек от того, чтобы сравнивать благотворные абстракции науки с вредными абстракциями теологии, политики и юриспруденции. Последние должны перестать править, должны быть радикально искоренены из челове­ческого общества – такова цена его спасения, его освобождения, его окон­чательной гуманизации, – тогда как научные абстракции, напротив, должны занять свое место не для того, чтобы править, в соответствии с губительной для свободы мечтой философов-позитивистов, но для того, чтобы освещать его спонтанное и живое развитие. Наука может хорошо прилагаться к жиз­ни, но никогда не может воплощаться в жизнь, так как жизнь—это прямое и живое действие, одновременно спонтанное и фатальное движение живых индивидуальностей. Наука – это лишь всегда неполная и несовершенная абстракция этого движения. Если бы она стремилась навязать себя ему как отвлеченная доктрина, как правительственная власть, она бы его обеднила, извратила и парализовала. Наука не может выйти из абстракций, это – ее царство. Но абстракции и их прямые представители, какого бы рода они ни были: священники, политики, юристы, экономисты и ученые, должны пере­стать управлять народными массами. Весь прогресс будущего – здесь. Это жизнь и движение жизни, индивидуальное и социальное действие людей, которым дана полная свобода. Это абсолютное затухание самого принципа власти. А каким образом? Посредством самой широкой пропаганды в народе свободной науки. Таким образом у социальной массы не будет больше вне ее так называемой абсолютной истины, которая ее направляет и ею правит, будучи представленной индивидами, очень заинтересованными в том, чтобы сохранить науку исключительно в своих руках, потому что она дает им могущество, а с могуществом – богатство, возможность жить трудом народ­ной массы. Но у этой массы в самой себе будет истина, истина всегда отно­сительная, но действительная, внутренний светоч, который осветит ее непо­средственное движение и сделает бесполезными всякую власть и всякое внеш­нее управление. Возьмите любую общественную науку, какую хотите: историю, например, которая, если ее рассматривать в ее наиболее широком объеме, включает в себя все остальные. Правда, можно сказать, что до сих пор история как наука еще не существует. Самые выдающиеся историки, пытавшиеся очертить общую картину исторической эволюции человеческого общества, всегда вдохновлялись до сих пор исключительно идеальной точкой зрения, рассмат­ривая историю либо под углом зрения религиозных, эстетических или фило­софских проявлений, либо под углом зрения политики, или рождения и упад­ка Государств, либо, наконец, под юридическим углом зрения, который, впрочем, неотделим от последнего и составляет внутреннюю политику госу­дарств в собственном смысле слова. Все они почти равным образом не принимали в расчет или даже игнорировали антропологическую точку зрения и экономическую точку зрения, которые, однако, составляют действительный ба­зис всякого человеческого развития. В своем прекрасном «Введении» к «Исто­рии цивилизации в Англии», несущем на себе печать настоящего гения, Бокль изложил истинные принципы исторической науки; к сожалению, он не смог закончить это «Введение», и его преждевременная смерть помешала ему написать объявленный труд. С другой стороны, задолго до Бокля г-н Карл Маркс высказал великую, справедливую и плодотворную идею: что все умственные и политические проявления общества суть не что иное, как идеальное выражение его материальных или экономических проявлений. Но насколько я знаю, он еще не написал исторический труд, в котором эта прекрасная идея получила хотя бы начало какого-либо осуществления. Од­ним словом, история как наука еще не существует. Она займет в жизни место, которое контрапункт должен занимать, со­гласно Бетховену, в музыкальных сочинениях. Кому-то, кто спросил его, нуж­но ли знать контрапункт для того, чтобы сочинять хорошую музыку, он от­ветил: «Несомненно, совершенно необходимо знать контрапункт, но так же необходимо забыть его, после того как вы его выучили, если вы хотите со­чинить что-нибудь хорошее». Контрапункт образует до некоторой степени; правильный, но совершенно неуклюжий и безжизненный каркас музыкаль­ного произведения, и как таковой он должен совершенно исчезнуть по спон­танной и живой благодати художественного творения. Так же как контра­пункт, наука не есть цель, она лишь одно из самых нужных и самых пре­красных средств другого, в тысячу раз более возвышенного, чем все художе­ственные сочинения, творения – жизни, непосредственных и спонтанных дей­ствий человеческих индивидов в обществе. Такова природа того сокровенного бытия, которое действительно всегда остается закрытым от науки. Это непосредственное и действительное бытие как индивидов, так и вещей: это проходящее постоянство, это образные дей­ствительности вечного и всеобщего превращения, действительности, которые существуют, поскольку они перестают быть, и которые не могут перестать быть, потому что они суть; это, наконец, осязаемые, но невыразимые индиви­дуальности вещей. Чтобы иметь возможность их определить, нужно было бы знать все причины, следствиями которых они суть, и все следствия, причина­ми которых они суть, уловить все их отношения естественного действия и естественного противодействия со всеми вещами, которые существуют и су­ществовали в мире. Как живые существа мы в любой момент, чаще всего безотчетно, улавливаем, чувствуем эту действительность, она нас охватывает, мы ее терпим и сами на нее воздействуем. Как существа думающие мы по­неволе ее абстрагируем, так как самое наше мышление начинается лишь с абстракции и посредством абстракции. Это основное противоречие между нашим действительным существом и нашим думающим существом есть источник всех наших исторических проявлений, начиная с нашего предка го­риллы до нашего современника Бисмарка; это – причина всех трагедий, которые окровавили человеческую историю, но также и всех комедий, ко­торые ее веселили; оно сотворило религию, искусство, индустрию. Государст­ва, которые заполнили мир страшными противоречиями, осудившими людей на ужасные страдания, – страдания, которые смогут закончиться лишь по­средством возвращения в жизнь всех абстракций, созданных ими в своем историческом развитии и ныне окончательно резюмировавшихся в науке, а также посредством возвращения этой науки в жизнь. Открыть, скоординировать и понять свойства или способы действия или законы всех существующих в действительном ми­ре вещей и – такова, следовательно, истинная и единственная цель науки. До какой степени осуществима для человека эта программа? Вселенная для нас на самом деле недоступна. Но мы увере­ны теперь в том, что нашли ее повсеместно тожественную при­роду и ее основные законы в нашей солнечной системе, которая есть их продукт. Мы не можем также докопаться до происхож­дения, то есть до производительных причин нашей солнечной системы, так как эти причины теряются в бесконечности прост­ранства и вечного прошлого. Но мы можем изучать природу этой системы в ее собственных проявлениях. И еще встречаем мы здесь границу, которую мы никогда не сможем пересечь. Мы никогда не сможем ни наблюдать, ни, следовательно, рас­познавать действие нашего солярного мира на бесконечное множество миров, заполняющих Вселенную. Самое большее, что мы сможем когда-либо распознать, причем в исключительно несовершенном виде, – это некоторые отношения, существую­щие между нашим Солнцем и каким-нибудь из бесчисленных солнц, блистающих на нашем небосводе. Но несовершенные зна­ния, по необходимости смешанные с едва ли проверяемыми гипотезами, никогда не смогут составить серьезную науку. Зна­чит, мы вынуждены будем всегда довольствоваться более или менее совершенным и подробным знанием внутренних отношений нашей солнечной системы. Но даже и в данном случае наша наука, заслуживающая этого имени лишь постольку, посколь­ку она основывается на наблюдении фактов, и прежде всего на действительном установлении их существования, а также дейст­вительных способов их проявления и их развития, встречается с новой границей, которая, как кажется, должна навсегда ос­таться непереходимой, – это невозможность устанавливать и, следовательно, также наблюдать физические, химические, орга­нические, умственные и социальные факты, совершающиеся на какой-либо из планет, составляющих нашу солнечную систему, за исключением Земли, которая открыта для наших исследо­ваний. Астрономии удалось определить направления движения каж­дой из планет нашей системы вокруг Солнца, скорость их пар­ного движения, их объем, форму, вес. Это огромное достижение. С другой стороны, по указанным выше причинам для нас несом­ненно, что образующие их субстанции должны обладать всеми физическими свойствами наших земных субстанций. Но мы поч­ти ничего не знаем об их геологическом формировании, еще меньше знаем об их растительной и животной организации, ко­торая, возможно, навсегда останется недоступной для любозна­тельности человека. Основываясь на отныне бесспорной для нас истине о том, что мировая материя везде и всегда по существу тожественна, мы должны по необходимости заключить, что всегда и везде, как в мирах, бесконечно удаленных, так и в ми­рах, наиболее близких ко Вселенной, все существа представляют собой материальные тела, обладающие свойствами веса, теп­лоты, света, электричества, и что везде они разлагаются на химические простые тела и элементы и что, следовательно, там, где встречаются если не тожественные, то по крайней мере сходные условия существования, должны иметь место сходные явления. Этой уверенности для нас достаточно, чтобы убедиться в том, что нигде не могут совершиться явления и факты, про­тивные тому, что мы знаем о законах природы; но эта уверен­ность не способна дать нам ни малейшей идеи о существах, су­ществах по необходимости материальных, которые могут быть в других мирах и даже на планетах нашей собственной солнеч­ной системы. В этих условиях научное знание об этих мирах невозможно, и мы должны отказаться от него раз и навсегда. Если верно, как предполагает Лаплас (гипотеза которого еще не принята в достаточной степени и повсеместно), что все планеты нашей системы образовались из солнечной материи, то очевидно, что должно существовать гораздо более значитель­ное тожество между явлениями всех планет этой системы и между явлениями нашего земного шара. Но эта очевидность не может еще создать истинной науки, так как наука – это как святой Фома: она должна осязать или видеть для того, чтобы принять явление или факт; конструкции a priori, самые рацио­нальные гипотезы, имеют для него ценность лишь тогда, когда позднее они поверяются доказательствами a posteriori. Все эти причины вновь возвращают нас к полному и конкретному зна­нию на земле. Изучая природу нашего земного шара, мы изучаем в то же время всеобщую природу – не в бесконечном разнообразии ее явлений, которые навсегда останутся для нас неизвестными, – а в ее субстанции и в ее основных, всегда и везде тожественных законах. Вот что должно и что может утешить нас в нашем вы­нужденном незнании о бесчисленных проявлениях бесчисленных миров (о которых у нас никогда не будет никакого представле­ния) и в то же время обезопасить себя от всякого божественно­го призрака, который, если дело обстояло бы иным образом, мог бы возвратиться с другого света. Только на земле наука может стоять на твердых ногах. Здесь она – у себя и развивается в полной действительности, имея в своих руках, перед глазами, если так можно выразиться, все явления, имея возможность их устанавливать, осязать. Да­же прошлые, как материальные, так и умственные, проявления нашего земного шара открыты для наших научных исследова­ний, несмотря на то что феномены, сопутствовавшие им, исчезли. Феноменов, которые следовали за ними, также больше нет. Но их видимые и отчетливые следы остались – таковы следы прош­лых проявлений человеческих обществ, как и следы органиче­ских и геологических проявлений нашего земного шара. Изучая эти следы, мы можем до некоторой степени восстановить свое прошлое. Что касается первоначального формирования нашей плане­ты, то я предпочитаю в данном случае предоставить слово столь глубокому и научно развитому гению, как Огюст Конт, по отно­шению к которому я сам очень горячо признаю свою собственную недостаточность во всем, что касается естественных наук: «Теперь я должен перейти к общему исследованию того, что имеет некоторый характер позитивности в космогонических ги­потезах. Было бы несомненно излишним выдвигать специально в этой связи необходимое предварительное положение о том, что любая идея творения в собственном смысле этого слова должна быть при этом радикально устранена, так как она по своей природе совершенно неуловима*, и что только разумное исследование, если оно действительно доступно, должно касать­ся исключительно постепенных превращений неба, причем огра­ничиваясь, по крайней мере сначала, тем, что могло прямо породить его актуальное состояние... Значит, действительный вопрос состоит в том, чтобы решить, дает ли настоящее состоя­ние неба какие-либо ощутимые указания на более простое предшествующее состояние, общий характер которого мог бы поддаться для определения. В этом отношении основное разгра­ничение, которым я так много занимался и которое твердо про­вел между по необходимости недоступным исследованием все­ленной и по необходимости очень позитивным исследованием нашего (солярного) мира, естественно, вводит глубокое разли­чие, которое намного сужает поле эффективных изысканий. По­нятно, в самом деле, что мы могли бы с некоторой надеждой на успех строить предположения о формировании солнечной системы, часть которой мы составляем...». * Вот одно из тех двусмысленных, если не сказать лицемерных, выра­жений, которые я ненавижу у философов-позитивистов. Разве Огюст Конт не знал, что идея творения и творца не только неуловима, но и нелепа, смешна, невозможна? Можно было бы быть почти убежденным в том, что сам он в этом не был уверен, что доказывает его вторичное падение в мистицизм, который проявился у него в конце его карьеры и намек на который я сде­лал выше. Но его ученики, по крайней мере знающие об этом падении своего учителя, должны были бы наконец понять всю опасность, которая должна остаться, или остаться по крайней мере в публике, в этой неуверенности в вопросе, решение которого, будь то утвердительное, будь то негативное, должно оказать столь большое влияние на все будущее человечества. Текст приводится по изданию: М.А.Бакунин. Избранные философские сочинения и письма. М., "Мысль", 1987, с.344-445 Гамлет 1835, источник: здесь . С. Ф. УДАРЦЕВ. Рукопись М. А. Бакунина "Гамлет". СПб.: Издательство РХГА, 2015. — (Русский Путь). Мы никогда не должны терять той нити, которая связывает нас с вечностью. М. А. Бакунин Рукопись М. А. Бакунина (1814-1876) "Гамлет" в литературе неизвестна, хранится она в фонде Бакуниных в ИРЛИ (ф. 16, оп. 1, ед. хр. 17). Только Ю. М. Стеклов однажды упомянул эту рукопись среди других работ, не вошедших в "Собрание сочинений и писем" М. А. Бакунина. При этом Стеклов именовал ее "заметки о Гамлете" вместо авторского названия "Гамлет" и отмечал, что она составляет шесть страниц (в действительности — восемь страниц большого формата {См.: Ю. М. Стеклов. Предисловие. — В кн.: M. A Бакунин. Собр. соч. и писем под ред. и с примеч. Ю. М. Стеклова, т. П. М., 1934, с. 12. На рукопись "Гамлет" обращалось внимание в статье: С. Ф. Ударцев. К характеристике общественно-политических взглядов М. Бакунина 30-х гг. XIX в. (Некоторые неизвестные источники). Институт философии и права АН КазССР. Труды V научной конференции аспирантов соискателей. Алма-Ата, 1976 (Деп. в ИНИОН АН СССР, No 1155 от 14.02.1977).}. Каждая эпоха по-своему переживает и осмысливает "Гамлета". Гениальному творению Шекспира свойственно быть современным для разных веков и народов. В 1830-х годах Бакунин и его друзья по кружку Н. В. Станкевича (В. Г. Белинский, К. С. Аксаков, В. П. Боткин, А. П. Ефремов, И. П. Клюшников и др.) видели в "Гамлете" отражение своих исканий и сомнений, попытку ответить на вечные вопросы человеческого бытия. Молодые романтики ассоциировали себя с главным героем трагедии. Н. В. Станкевич писал своей невесте Л. А. Бакуниной (сестре М. А. Бакунина), что "Гамлет" потому одно из его любимых произведений, что "у нас много общего с героем пьесы" {Переписка Николая Владимировича Станкевича. 1830-1840. М., 1914, с. 509. Кстати, П. А. Кропоткин заметил об И. С. Тургеневе, близком в 1840-х годах Бакунину: "Он и некоторые из его лучших друзей были более или менее Гамлетами" (П. А Кропоткин. Записки революционера. М., 1966, с. 375).}. Сравнивал себя и своих друзей с Гамлетом и Бакунин. В декабре 1835 г. он писал А. П. Ефремову: "Мы все слабы, все — Гамлеты. Кому из нас не приходило в голову, что мы — люди пустые, неспособные к подвигу ни даже к слабейшему усилию?" Но эти минуты слабости, считал он, необходимо преодолевать. "Нет, друг мой, — продолжал Бакунин, — в нас есть будущность, есть силы: употребим их с пользою, не дадим им заржаветь, не будем останавливаться — и тогда подвиг наш будет не бесплодный, совесть чиста. Главное состоит в том, чтобы духовную жизнь свою не покорять внешним обстоятельствам" {М. А. Бакунин. Собр. соч. и писем, т. I, с. 184.}. Последняя мысль для будущего революционера особенно важна. Он не раз возвращался к ней, пытаясь на примере Гамлета осмыслить степень и границы человеческой свободы. Два года спустя он писал сестрам: "Быть ко всему готовым — вот главное, говорит Гамлет. И в самом деле, многие обстоятельства зависят не от нас, но они не должны пугать нас, мы должны принимать их с верою и любовью. В жизни нет случайности, все необходимо, и все необходимо для собственного блага человека" {Там же, т. II, с. 128. Белинский в своей большой статье о "Гамлете" также приводил эти слова. Он видел в них силу и величие Гамлета (см.: В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. II, М., 1953, с. 285). "Таким образом, — замечал П. В. Анненков, — Гамлет преобразился в представителя любимого философского понятия, в олицетворение известной формулы (что действительно, то — разумно)" (см.: Я. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., 1960, с. 166).}. В тот же день в письме Н. А. и А. А. Беер, без ссылки на Гамлета, он замечал: "Главное это быть готовым ко всему и никогда не поступать противно своим верованиям" {М. А. Бакунин. Собр. соч. и писем, т. II, с. 82. Ю. М. Стеклов ошибочно датировал эти письма и поместил их отдельно друг от друга под NoNo 232 и 243. Ср. письма тем же адресатам: NoNo 232, 243, 236 (в действительности оно предшествует письму No 232), 237 (предшествующее No 243).}. Судя по содержанию рукописи "Гамлет", переписке Бакунина с родными и друзьями, наиболее вероятное время написания ее — лето-осень 1837 г. (в Прямухине). Еще заметны следы влияния идей об "истинном отечестве" И. Г. Фихте и менее выражено — черты категорического императива И. Канта, но содержание рукописи уже преимущественно гегельянское. По-видимому, рукопись Бакунина была написана до создания Белинским известной статьи ""Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета", печатавшейся по частям в 1838 г., но не ранее лета 1837 г., когда Бакунин начинает серьезное изучение произведений Гегеля. Указанная статья Белинского о "Гамлете" близка по своему философскому содержанию рукописи "Гамлет" (при всей оригинальности обеих работ). Отмечая близость взглядов и интересов Белинского, Бакунина и их друзей, Н. Г. Чернышевский писал: "<...> тогда все эти люди писали совершенно в одном и том же духе: разница была в том, что одни умели писать лучше других, но все, что говорил Белинский, говорили все друзья Станкевича, и, наоборот, Белинский высказывал только то, в чем одинаково были убеждены все. Так продолжалось до приезда Белинского в Петербург" {Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч., т. III. М., 1947, с. 218.}. Известно также, что Бакунин имел большое влияние на Белинского по вопросам толкования и развития идей немецких философов. В декабре 1837 г., когда Бакунин поселился на квартире у Белинского, последний начинал работать над большой статьей о "Гамлете". Своими гегельянскими идеями, новым видением мира Бакунин, как потом признавал не раз Белинский, потряс его {В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI, с. 271-272, 337, 387.}. Статья Белинского и особенно рукопись Бакунина соответствуют идеям написанного в начале 1837 г. стихотворения М. Ю. Лермонтова "Смерть Поэта". Как и Лермонтов, Бакунин верит, что есть "грозный суд" ("божий суд"), который "не доступен звону злата", и что этот справедливый суд накажет даже и прикрывающегося щитом закона преступника. Кстати, тогда же, в год смерти А. С. Пушкина, Белинский встречался на Кавказе с Лермонтовым. Необходимо отметить, что 1837 г. вообще был отмечен особенно сильным увлечением "Гамлетом". Это было связано с новой театральной постановкой трагедии в Москве в январе 1837 г. Способствовали этому и легкий, поэтический, более удобный для театра перевод драмы Н. А. Полевым и блестящее исполнение главной роли П. С. Мочаловым1. Шекспир и его "Гамлет" надолго оказались в центре эстетических интересов друзей Бакунина по кружку Станкевича {В. Г. Белинский, В. П. Боткин, М. Н. Катков, Н. X. Кетчер и другие писали о Шекспире, переводили его произведения. См., например: П. В.Анненков. Указ. соч., с. 182; В. П. Боткин. Соч., т. И. СПб., 1891; В. П. Боткин. Письма М. А. Бакунину (публикация Б. Ф. Егорова). — Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 г. Л., 1980, с. 91,108-109; В. Г. Белинский в воспоминаниях современников, М., 1977, с. 657; Р. И. Сементковский. M. H. Катков. Его жизнь и деятельность. СП., 1892, с. 13; Николай Христофорович Кетчер. Воспоминания А. В. Станкевича, М., 1887, с. 13 и др.}. Молодые поклонники Шекспира старались не пропустить ни одного спектакля. Известно, например, что в январе — апреле 1837 г. Белинский был шесть раз на постановке пьесы {См.: В. Г. Белинский. Собр. соч. в 9-ти т., т. 9, с. 540.} и уже тогда собирался писать о "Гамлете" на московской сцене. На первом и втором представлении в январе 1837 г. был и Станкевич {Переписка Н. В. Станкевича, с. 509.}. Не мог остаться в стороне от увлечения своих друзей и Михаил Александрович. Это видно, например, из писем Белинского Бакунину летом и осенью 1837 г. (ответные письма Бакунина не сохранились). Есть основания предполагать, что Бакунин был вместе с Белинским на спектакле "Гамлет" 10 февраля 1838 г., когда жил у Белинского {В феврале 1838 г. Бакунин уезжал из Москвы к Беер в Шашкино. Известно, что назад он выехал оттуда 17 или 18 февраля и что собирался пробыть у них 3-4 дня и затратить на всю поездку "только неделю". Можно предполагать, что он выехал из Москвы вскоре после спектакля "Гамлет" 10 февраля. Ю. М. Сте-клов, основываясь на неточном предположении о планах Бакунина, ошибочно считал датой его отъезда из Москвы 8 февраля. Ср.: М.А. Бакунин. Собр. соч. и писем, т. II, с. 132-133 (письмо Бакунина) и с. 445 (прим. редактора). Белинский был на "Гамлете" и 19 января 1838 г. В январе Бакунин временно выезжал из Москвы по делам сестры Варвары. 14 января Виссарион Григорьевич писал ему: "<...> я бы желал, чтобы ты приехал поскорее: в следующую пятницу (21 числа) бенефис Мочалова. Вчера я был у него, и он спрашивал, скоро ли ты приедешь. Я сказал, что, вероятно, ты поспеешь к его бенефису" (В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI, с. 228). Попал ли Бакунин на спектакли 19 ("Гамлет") и 21 января ("Уголино"), неизвестно.}. Разумеется, окончательно вопрос о датировке рукописи Бакунина и характере ее связи со статьей Белинского ""Гамлет", драма Шекспира. Мочалов в роли Гамлета" может быть решен лишь после обнаружения прямых доказательств. Выяснение этого вопроса особенно важно для определения роли Бакунина в генезисе новой философской интерпретации "Гамлета", намеченной этой статьей и другими работами Белинского. В последующее десятилетие новая интерпретация драмы становится господствующей {См.: Шекспир и русская культура. М.; Л., 1965, с. 246.}. Рукопись "Гамлет" представляет собой своеобразный перекресток английской поэзии, немецкой философии и русской духовной культуры 1830-х годов. Излагая свое понимание трагедии Шекспира, молодой философ ищет нити, естественные законы, связывающие человека с человечеством, с вечностью. Справедливость и право, место человека в мироздании, нравственные основы его существования, вечная борьба добра и зла — все это волновало молодого Бакунина и так или иначе отражено в рукописи "Гамлет". Рукопись пронизывает мысль о единстве человека и Вселенной, подчиненности их общим началам гармонии и справедливости. Философские рассуждения Бакунина о восстановлении нарушенного закона меньше всего имеют в виду формальное право. Право понимается им в широком смысле, как фактор и элемент гармонии Вселенной. Трагедию Шекспира Бакунин рассматривает через призму идей "Философии права" Гегеля. И эта связь не случайна. В России растет интерес к праву, уже ставшему тогда в некоторых странах средством охраны буржуазных свобод. В 1835 г. вступает в силу "Свод законов Российской империи" и открываются юридические факультеты. Позднее, в конце 1830-х годов, на юридический факультет Московского университета поступили сразу три брата Михаила Александровича, и сам он сблизился с молодыми профессорами юридического факультета, в частности с будущим ректором Петербургского университета гегельянцем П. Г. Редкиным2. В то время Бакунин не исключал возможности в будущем, после учебы в Берлине, занять место профессора права в одном из российских университетов {См.: М. А. Бакунин, Собр. соч. и писем, т. II, с. 403.}. Об изучении Бакуниным летом 1837 г. "философии религии и права Гегеля" писал Станкевичу Белинский {В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI, с. 386. Сомнение Стеклова в достоверности слов Белинского необоснованно (см.: Ю. Стеклов. Михаил Александрович Бакунин. Его жизнь и деятельность, т. I. М., 1926, с. 47). Позже Стеклов признавал чтение Бакуниным "Философии права" Гегеля (см.: М. А Бакунин. Собр. соч. и писем, т. II, с. 12). На первоначальное мнение Стеклова могла повлиять аналогичная неточность Корнилова (см.: А. А. Корнилов. Молодые годы Михаила Бакунина. М., 1915, с. 395).}. Рукопись "Гамлет" Бакунина — новое, неизвестное ранее свидетельство о проникновении идей гегелевской философии права в Россию. Рукопись созвучна этому произведению Гегеля прежде всего в вопросах понятия и сущности права, преступления, наказания. Молодой Бакунин воспроизводит здесь ряд важных идей "Философии права". Например, по Гегелю, как известно, мысль о праве не есть нечто, чем каждый человек обладает непосредственно. Образованность новой эпохи, замечает он, приняла новое направление, назрела "потребность основательно узнать, что должно быть признано правом" {Гегель. Соч., т. VII. М.; Л., 1934, с. 18-19. Перевод в 1934 г. был сделан с издания "Философии права", которым пользовался Бакунин.}. В рукописи почти дословно повторяется эта формула, но слово "что" выделяется не ударением, а подчеркиванием. Представление Гегеля о системе права как царстве реализованной свободы преломляется в сознании Бакунина в становлении "царства права". А мысль о наказании как "отрицании отрицания" права или отрицании преступления употребляется Бакуниным в виде "уничтожения уничтожения". При этом Бакунин близок к естественно-правовой интерпретации философии права Гегеля. Рукопись "Гамлет" представляет интерес и для понимания Бакуниным известного афоризма Гегеля о разумности и действительности. Не все в действительности может быть разумно, как бы говорит Михаил Александрович, но разумное начало, справедливость все же восторжествуют, хотя для этого, может быть, понадобится прибегнуть к насилию. Изложенные в рукописи взгляды на право и справедливость любопытны в плане последующей эволюции естественно-правовых идей Бакунина. Уже здесь он допускает возможность незаконности юридического закона, неправосудности официального суда, принадлежности монархической власти преступнику и превращения ее тем самым в преступную власть. Право не отождествляется с юридическими законами, оно выступает как часть вечной гармонии природы. Юридическое же законодательство и государственная власть признаются способными быть орудием несправедливости. Бакунин еще далек от анархизма, но он близок к релятивистскому пониманию политико-правовых явлений. Почему рукопись "Гамлет" не готовилась Бакуниным к опубликованию? Возможно, это частично объясняет письмо к нему Белинского от 12-14 октября 1838 г. "Ты приходишь ко мне, — вспоминал Виссарион Григорьевич, — и объясняешь, что не имеем права писать и печататься по недостатку объективного наполнения и действительности, а главное потому, что ни один из нас не может определить ни музыки, ни поэзии так, чтобы после нам никому не оставалось об этом сказать об этом сказать ни слова" {В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI, с. 337.}. Возможно, максимализм молодого Бакунина удержал его от обнародования рукописи; может быть, она и не предназначалась вовсе для опубликования и была написана для разъяснения самому себе драмы Шекспира через призму философских идей Гегеля. Цитаты из "Гамлета", приводимые Бакуниным в рукописи, взяты из перевода М. Вронченко 1828 г. Сверка цитат произведена по экземпляру книги из библиотеки В. Г. Белинского, хранящейся в Отделе редких книг ГБЛ (шифр НН-33). Этот более точный и более полный перевод (по сравнению с упрощенным переводом Н. А. Полевого 1837 г.) высоко ценился друзьями Н. В. Станкевича. Перевод Вронченко был хорошо известен и в семействе Бакуниных {См.: Переписка Н. В. Станкевича, с. 509.}. М. А. Бакунин. Гамлет Если каждое из произведений Шакспира {Особенность написания Бакуниным фамилии драматурга, очевидно, связана с английской транскрипцией слова (Shakespeare). Лишь в одном месте рукописи написано "Шекспир".} особенным образом свидетельствует о Гениальности великого Мастера, то Гамлет издавна считался его совершеннейшим созданием и всегда был принимаем с живейшим участием и с самым пламенным удивлением. — До какой степени это справедливо, может быть разрешено не иначе как после внимательного и подробного сравнительного обозрения всех произведений Шекспира. — Но довольно исключительного изучения одного Гамлета, для того чтоб убедиться, что эта драма есть великое создание, вышедшее из бесконечной глубины человеческого чувства и проникнутое, просветленное вечным пламенем Права и Нравственности, — создание, стоящее наряду с совершеннейшими произведениями Искусства. — И когда вся полнота души, сердца, когда Дух наш, увлеченный волшебною, в нем присутствующею силою, переносится в область блаженного, святого благоговения, — когда потрясенные до глубины нашего существования и погруженные в созерцание прекрасного мы ощущаем и священный трепет, и радость, и страдание вместе, и силою внутреннего, таинственного родства, неразрывно связывающего нас с предстоящим нам чудным созданием, мы уносимся в идеальный мир и из временного отечества переходим в вечное отечество свое и в нас утрачивается и самосознание и память о себе, — тогда Дух наш возвращается к самому себе для того, чтоб утвердиться в своей свободной самостоятельности. — мы созерцаем самих себя, восторг наш становится предметом нашего мышления, и разум требует у нашей индивидуальности отчета в ее индивидуальном наслаждении. — Он хочет знать, почему мы так предались чувству радости, — и сердце не противоречит этому требованию; потому что оно не скупится своим наслаждением, оно желало б всем передать свое блаженство и хочет объяснить его себе, для того чтоб перелить его в других, с такою же ясностью. — Вследствие этого предается оно созерцающему разуму, и что видит разум, то заключает в слова определяющий рассудок, в слова, которыми пламенное сердце выговаривает свое содержание для других сердец, для других индивидуальностей. И в противоположность душе, наслаждающейся произведением искусства в его живой целости и полноте, самосознательный Дух, выговаривающий свои созерцания, должен раздробить эту полноту, для того чтоб, переходя постепенно от одной части к другой, в конце пути своего восстановить разбираемое им создание в его первобытной, органической связи, он должен отделить сначала Дух его от воплощения этого Духа или внутреннюю организацию от внешнего образа. И так как прекрасная Душа его есть единственный источник его прекрасного тела, то она должна быть первым предметом нашего разбора. Обратившись к главному Содержанию Гамлета, мы с самого начала встречаем всеобщий вопрос: Чем оправдываются главные, основные черты его? Брат убит братом, — для удовлетворения преступной страсти. Ужасное преступление, взывающее к небу, подобно первому братоубийству! Злодеяние еще не открыто; совершил же его Король, в руках которого сосредоточены и суд, и исполнение суда. — И несмотря на это, оно должно быть открыто, доказанное преступление должно быть осуждено и оскорбленное Величество права отомщено и восстановлено в своей неприкосновенной святости. — Право, воля Господня {Под словом "бог" Бакунин подразумевал "дух всего человечества" (см.: М.А. Бакунин. Собр. соч. и писем, т. I, с. 185). Белинский в письме Бакунину от 12-14 октября 1838 г. писал о синонимах "божьей воли": "Воля божия есть предопределение Востока, fatum древних, провидение христианства, необходимость философии, наконец, действительность" (см.: В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. XI, с. 316). О склонности молодого Бакунина к атеизму см.: П. И. Моисеев. Критика философии М. Бакунина и современность. Иркутск, 1981, с. 16, 157. Об отношении Бакунина к религии в 1830-х годах см. также: Н. М. Пирумова. Бакунин. М., 1970, с. 19, 21 и др.; А Д. Сухов. Атеизм передовых русских мыслителей. М., 1980, с. 204.} должна исполниться как на небе, так и на Земле. Для чувств, для намерений есть внутренний судья. — Когда же намерение стало повинным действием и действие переходит в сознание других, тогда разрывается гармония вечно звучащей симфонии Вселенной, тогда является в ней диссонанс, требующий разрешения, и человечество ждет возмездия за нарушения своего законного, вечного права: созерцать право свое в его непроходимой святости. Единое солнце должно светить вечно, и если темным облакам нельзя помешать возвышаться над землею, то им должно быть воспрещено укрепляться между ею и солнцем. И как верно то, что Бог присутствует на земле и что человечество вечно предстоит ему, так же верно, что ни одно преступление не останется без осуждения и без наказания. — И потому не должно быть такого открытого преступления, для которого не было бы открытого суда, и всякое лицо, поправшее священное право всеобщей неприкосновенности лиц, перестает само быть неприкосновенным. — Но когда право не осуществлено еще во всей полного своей, когда внешнее существование его не вполне соответствует его внутреннему содержанию, тогда владычествует оно в несовершенном образе всеобщей Немезиды или единичного Мщения, — и когда при таких обстоятельствах совершается преступление, для которого нет открытого суда, тогда уже не спрашивается: кто вправе мстить? — потому что Мщение по форме своей всегда неправо, — но спрашивается, кто по естественной необходимости должен и будет мстить? — Ответ не труден, он прямо вытекает из сердца. Кровь взывает к мщению, и страшный вопль ее должен отозваться в бьющемся сердце ближайшего по крови. — Ведь он живой член оскорбленного семейства, и потому он обязан восстановить неприкосновенность этого высшего Индивида, — неприкосновенность, нарушенную и не существующую до тех пор, пока (оскорбление) [так в тексте. — С. У.] не уничтожит своего виновника и в уничтожении его само не уничтожится. Отец убит, и сын стал главою семейства; он обязан свято хранить память отца своего в благодарном сердце и точно так же обязан восстановить святость Семейства наказанием преступника. — Король не подлежит власти законов, — и потому Гамлет призван быть Мстителем Отца своего. Но как судья, так мститель должен увериться в преступлении, для того чтоб мщение не было бы вторым преступлением, — виновный должен быть уличен и судья должен достигнуть полной достоверности, прежде чем приступать к его наказанию. — В точности, внимательности и добросовестности исследования и уличения преступника является степень развития общественного быта, тонкость чувства и нравственности Судьи или Мстителя. Что право вообще есть и что оно должно быть осуществлено, — чувствуется каждым и сознается даже полуобразованностью; потому что право есть единственный и всеобщий поправитель и хранитель всего. По для самого образованного бывает часто трудно узнать, что именно право во всех особенных случаях. — Право же, так как и всякая Идея, становится действительным только в полном соответствующем ему осуществлении, и только в осуществлении и в всеобщем признании своем становится оно Царством права. — И потому всякий знает, что Братоубийство должно быть наказано; Гамлет был с самого начала уверен, что за недостатком открытого суда мщение, исполнение Тайного приговора высшего, никогда не умолкающего права принадлежит ему как единственному сыну умершего брата, — и эта уверенность становится скрытым источником всех его чувств и действий. Но он еще не знает, в самом ли деле преступление было совершено и действительно ли брат убит братом и великая, светлая Душа его должна сомневаться в этом, до тех пор, пока преступление не станет ясно как день. Но преступление глубоко скрыто, и обнаружить свои подозрения или начать открытые исследовании было бы противно как неясности нравственного Чувства Гамлета, так и внешнему благоразумию. — И потому Судье и Мстителю должно помочь вечное всемогущество Правосудие, которого ни один преступник избегнуть не может. — Всякий преступник, невольно и бессознательно повинуясь его ни чем неограниченной власти, сам себя предает суду: один, покорившись приговору своей совести, свободным сознанием слагает с себя преступление; другой, побежденный временным страхом или поздним стыдом, не внемлет карающему голосу этого внутреннего судьи, старается заглушить его и скрыть навсегда и от всех совершенное им преступление. — Но это-то старание скрыть неизвестное именно и рождает подозрение, и из подозрения рождается необходимость отвратить от себя дальнейшие исследования и смертию подозревающего утвердить свою безопасность. — Одним словом, преступник всегда изменяет себе. — Худшее дерево приносит худые плоды, а по плодам узнается дерево. — Так было с Клавдием — королем Датским {Далее в рукописи сделан небольшой интервал и поставлен знак (вертикально-диагональный крест или перечеркнутое горизонтально "ж"), для того чтобы отделить следующую часть статьи.}. * * * Итак, Детская привязанность Гамлета к несчастному отцу, чувство, что он обязан отомщением за смерть и оскорбление родителя, и добросовестная осторожность, с какою он убеждается в преступлении, с одной стороны, а с другой — постепенное и невольное себяобнаружение преступника, — вот главные Моменты этого великого Суда, представленного нам Шекспиром как Органом высшей Истории. — И теперь всеобщее содержание драмы оправдано как необходимое; но эта необходимость не исключает Чувства Грусти, имеющей свое глубокое основание в том, что восстановление ближайшего кровного родства не иначе возможно, как чрез разрушение другой, также близкой естественной связи. — И как ни сильно и ни право чувство, побуждающее Гамлета к мщению, — убийца брат Отца его; и потому чем глубже пребывает в нем чувство права, тем менее должен он основываться только на одном Предчувствии; ни на воззвании Духа отца своего к Мщению, — потому что злой демон, облекшись в призрачный образ ночи, мог обмануть его. Ни на смущении Державного дяди-преступника при драматическом представлении его злодеяния, потому что смущение это могло иметь другие причины; ни даже на сознании самой Королевы, потому что для утверждения истины необходимы два свидетеля. — И мы видим, что тщетно является ему несколько раз тень отца его, тщетно потрясает его глубокое чувство, с которым Актер декламирует перед ним рассказ об убийстве Приама. — Он все еще не решается. И только когда он прочел изменническое письмо Короля, посылающего его на гибель, только тогда может подвигнуть его на решение (но еще не на действие) поход Фортинбраса, идущего с 20000-ми войска в Польшу для того, чтоб завоевать там маленький кусок земли: — Быть истинно великим, значит Не восставать без побуждений важных, Но почитать великою безделку, Когда о чести дело. — Что же я? Ни смерть Отца, ни Матери бесчестье И кровь мою и разум подстрекая, Ничто, ничто меня не пробудило! Упейся ж кровью, праведное мщенье, Иль вовсе я ничтожное творенье!* * Гамлет, с. 132-133. Но и тут он все еще медлит, до тех пор, пока раненый Лаерт не открывает ему, что король отравил шпагу, которою он и Гамлет ранены, — и что яд, назначенный только ему, обратился и на Лаерта, и на месть его. Теперь мера злодеяния исполнилась, — и только что теперь; потому что все последующие преступления короля были необходимыми следствиями первого, необходимыми следствиями братоубийства. — И теперь падает Король, так же неожиданно, как и брат его, — падает от шпаги, им же самим отравленной. — Предчувствие Гамлета сбылось. Посмотрим! Как забавно подорвать Подкопщика его ж снарядом!..* * Там же, с. 121. И Гораций выговаривает то же самое в конце драмы: И хитростью устроенные казни, И наконец напрасный замысл злобы На голову виновников упадший"..* * Приводится отрывок из следующих слов Горацио: Незнающим я разгадаю тайну // Событий страшных многое открою: // Постыдные злодейства, преступленья, // Невольные убийства, суд небес, // И хитростью устроенные казни, // И наконец напрасный замысл злобы // На голову виновников упадший, // Мне все известно... (Гамлет, с. 192) После этой цитаты в рукописи диагональный крест и интервал обозначают новую часть. * * * С этой катастрофой непосредственно связана и судьба виновной Королевы. — Но если Гамлет был вправе мстить Дяде, почему не распространил он мщение свое и на мать, которая, увлекшись преступною страстью, изменила первому Супругу своему и невольно участвовала в злодеяниях брата его? — Потому что ничто не может разрушить своего предположения (Voraussetzung), своего корня, не разрушив самого себя; Самоуничтожение же есть бессмыслие (Ungedanke) {Немецкий перевод предыдущего слова здесь и выше сделан Бакуниным, изучавшим немецкую философию, очевидно, для большей точности мысли. Такие пояснения часто встречаются в рукописях молодого Бакунина. См., например, его конспект Энциклопедии Гегеля, напечатанный в приложении к указ. кн. А. А. Корнилова.}; потому что Мать носила сына под сердцем и с страданием родила его, и святость этих уз ничем не может и не должна быть разорвана. Сама тень несчастного непримиренного Отца выговаривает это: Но что бы ты не предпринял для мести, Страшись унизить душу умышленьем На мать свою: оставь ее мой сын, Суду небес, и терниям, с<о>крытым В груди ее...* * Цитируется по переводу М. Вронченко, с. 37-38. Н. Полевой перевел это место кратко: Страшись вознесть на матерь руку, // Оставь ее терзаньям горести и скорби, // Отмсти убийце!.. (Гамлет. Соч. Виллиама Шекспира. Перевод Николая Полевого. М., 1837, с. 47.) И когда Гамлет, раскрывая перед Матерью картину ее преступлений, забывается и приближается к неистовству, — тогда Дух отца его является во второй раз для того, чтоб вновь изощрить притуплённый <твой> замысел*, но вместе и для того, чтобы укротить его: Но Матери ты видишь изумленье? Стань между ею и ее душой — Сильней в слабейших потрясаешь душу, Воображенье. Говори с ней, сын мой**. * Гамлет, 1828, с. 117. ** Там же. И Гамлет говорит с нею, — и говорит с полным, жгучим негодованием против ее преступления, но вместе и как сын, любящий мать свою: Не став жесток, я не могу быть нежен*. * Там же, с. 120. КОММЕНТАРИИ Впервые: Памятники культуры. Новые открытия. Письменность. Искусство. Археология: Ежегодник (1984) / Предисл. редкол. ежегодника Д. С. Лихачев. Л.: Наука, 1986. С. 55-63. Печатается по этому изданию. 1 [Мочалов Павел Степанович (1800-1848) — актер, представитель романтизма в русском театре. В 1817 г. на московской сцене (с 1824 г. в Малом театре). Был наделен "пламенным" темпераментом, его игра отличалась бурной эмоциональностью, богатством оттенков, стремительными переходами от спокойствия к возбуждению. Прославился в трагедиях Шекспира (Гамлет) и Ф. Шиллера (Карл Моор в "Разбойниках", Фердинанд в "Коварстве и любви") и в "Горе от ума" Грибоедова (Чацкий).] 2 [Редкин Петр Григорьевич (1808-1891) — русский общественный деятель, педагог, юрист. Окончил Нежинский лицей. Профессор Московского (1835-1848) и Петербургского (1863-1878) университетов, преподавал историю философии и права. В 1840-х гг. играл видную роль в среде западников как один из наиболее последовательных гегельянцев.] Реакция в Германии 1842, источник: здесь . Фридрих Шеллинг: Pro et contra. Творчество Фридриха Шеллинга в оценке русских мыслителей и исследователей. Антология Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 2001. Они [1] так же ясно, как и мы, сознают, что наше время есть время противоположения; они соглашаются с нами, что это — дурное, в самом себе разорванное состояние, но вместо того, чтобы, доведя его до конца, помочь ему перейти в новую, утвердительную и органичную действенность, они хотят путем бесконечной "постепенности" вечно сохранять это в его нынешнем существовании столь убогое и чахоточное состояние. И это есть прогресс? Они говорят позитивистам: "Сохраняйте старое, но одновременно позвольте отрицателям мало-помалу разрушать его"; отрицателям же они говорят: "Разрушайте старое, но не сразу и не совсем, чтобы у вас всегда оставалось какое-нибудь дело", т. е. "оставайтесь каждый в своей односторонности, а мы, избранные, сохраним наслаждение цельностью для себя" — жалкая цельность, какою могут удовольствоваться только скудные души! Они отнимают у противоположения его движущую, практическую душу и радуются тому, что могут произвольно расправляться с ним. Великое нынешнее противоположение вовсе не есть для них практическая сила современности, которой безоглядно должен предаться каждый живой человек, если он хочет остаться живым, а не только теоретическою забавою. Они не проникнуты действительным духом времени, а потому они — безнравственные люди. Да, они, столь много похваляющиеся своею моральностью, являются людьми безнравственными, ибо нравственность вне блаженно-творящей церкви свободного человечества невозможна. Им нужно повторить то, что автор Апокалипсиса говорил современным ему соглашателям: "Ведаю дела твои; ты ни холоден и ни горяч; о если бы ты был холоден или горяч!" "Но раз ты тепел, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст моих". "Ты говоришь: я богат, сыт и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен и жалок, нищ, слеп и наг". Но, скажут мне, не возвращаетесь ли Вы с Вашими абсолютно, вне друг друга находящимися крайностями к абстрактной точке зрения, давно преодоленной Шеллингом и Гегелем? Разве этот так высоко ценимый Вами Гегель не сделал сам весьма важного замечания о том, что в чистом свете можно увидеть столь же мало, как и в абсолютной темноте, и что только конкретное единство обоих делает вообще возможным зрение? И разве великая заслуга Гегеля не состоит как раз в доказательстве того, что каждое живое существо лишь потому жизненно, что его отрицание находится не вне его, а в нем, как имманентное условие жизни, и что если бы оно было только положительно и имело отрицание вне себя, то оно было бы неподвижно и безжизненно? Все это, господа, я знаю прекрасно! Я согласен с вами, что, например, живой организм только потому и жизненен, что носит в себе зародыш своей смерти; но если вы хотите цитировать мне Гегеля, то цитируйте его полностью. Тогда вы увидите, что отрицание остается условием жизни данного организма лишь до тех пор, пока оно находится в нем, как определенный момент в его цельности, но что в известном пункте постепенное действие отрицания внезапно прекращается, так что последнее превращается в самостоятельный принцип, и этот момент есть смерть этого определенного организма, момент, который в философии Гегеля характеризуется как переход природы в качественно новый мир, свободный мир духа. То же повторяется и в истории: принцип свободы в теории, к примеру, давал о себе знать еще в былом католическом мире с самого начала его существования; принцип этот был источником всех ересей, которыми так богат был католицизм. А без этого принципа католицизм был бы инертен, так что этот принцип был вместе с тем принципом его жизненности, но лишь до тех пор, пока он оставался просто элементом в цельности католицизма. Вот так-то постепенно и зарождался протестантизм; начало его относится к началу самого католицизма; но однажды эта постепенность оборвалась, и принцип теоретической свободы возвысился до самостоятельного, независимого принципа. И только тут противоположение проявилось во всей чистоте, и вы, господа, вы, называющие себя протестантами, очень хорошо знаете, что ответил Лютер [2] соглашателям его времени, когда они предложили ему свои услуги. Вы видите, что мой взгляд на природу противоположения не только логически верен, но подтверждается и историческими фактами. Но я знаю, что вам никакими доказательствами не поможешь, потому что вы в своей безжизненности ни за какое другое дело не беретесь так охотно, как за переделку истории по-своему. Недаром вас прозвали сухими правщиками! "Мы еще не разбиты, — быть может, ответят мне соглашатели, — все, что Вы говорите о противоположении, — верно; только в одном мы с Вами согласиться не можем, а именно в том, что в наше время дела обстоят так скверно, как Вы утверждаете; конечно, в настоящем есть много противоположений, но они вовсе не так опасны, как Вы уверяете. Взгляните: везде спокойно, движение повсюду улеглось. Никто не помышляет о войне, и большинство народов и живущих ныне людей напрягают все свои силы, чтобы сохранить мир, ибо они хорошо знают, что материальные интересы, которые, по-видимому, стали теперь главным делом политики и общей культуры, без мира не получат удовлетворения. Сколько представлялось серьезных поводов к войне и к ниспровержению существующего порядка вещей, начиная со времени июльской революции и до наших дней! На протяжении этих 12 лет создавались такие запутанные положения, что трудно было ожидать их мирного разрешения; бывали такие моменты, когда всеобщая война была почти неизбежна и когда нам угрожали страшные бури, — и все же постепенно все трудности разрешились, все оставалось спокойным, и мир, по-видимому, навсегда снизошел на землю!" Мир, говорите вы; и это вот называют миром! Я, напротив, утверждаю, что еще никогда противоположности не выступали в такой резкой форме, как сейчас, что вечное противоположение, остающееся всегда одним и тем же во все времена, только все более усиливается и развивается на протяжении истории; что противоположение свободы и несвободы в наше время, столь сходное с критическими периодами языческого мира, дошло и поднялось до своего последнего и высшего предела. Разве вы не читали на фронтоне воздвигнутого революциею храма свободы таинственных и страшных слов: Liberté, Egalité и Fraternité — и неужели вы не знаете и не чувствуете, что эти слова означают полное уничтожение существующего политического и социального строя? Разве вы ничего не слыхали о бурях революции и разве вы не знаете, что Наполеон, этот мнимый укротитель демократизма, в качестве достойного сына революции распространил победоносною рукою ее нивелирующие принципы по всей Европе? Быть может, вы что-нибудь слыхали о Канте, Фихте, Шеллинге и Гегеле? Или же вы действительно ничего не знаете о философии, выдвинувшей в интеллектуальном мире тот же нивелирующий, революционный принцип, а также принцип автономии духа; и неужели вы не понимаете, что этот принцип находится в глубочайшем противоречии со всеми ныне существующими положительными религиями, со всеми современными церквами? "Да, — ответите вы мне, — но ведь все эти противоречия отошли уже в область истории; революция в самой Франции побеждена мудрым правлением Луи-Филиппа [3], а новейшая философия недавно превзойдена одним из ее величайших основоположников, самим Шеллингом. Противоречие ныне разрешено повсюду, во всех областях жизни". И вы действительно верите в это разрешение, в это преодоление революционного духа? Неужели вы слепы и глухи и не видите и не слышите того, что вокруг вас происходит? Нет, господа, революционный дух не побежден; он только снова ушел в себя, после того как его первое появление потрясло весь мир в его основаниях; он только углубился в себя, дабы вскоре снова проявиться в качестве утверждающего, созидающего принципа и, если мне дозволено будет употребить здесь выражение Гегеля, роется теперь, как крот под землю; а что он трудится не напрасно, это вы можете увидеть по тем многочисленным обломкам, которыми покрыта наша религиозная, политическая и социальная почва. Вы говорите о разрешении, о примирении! Оглянитесь только вокруг и скажите мне, что осталось живого от старого католического и протестантского мира? Вы говорите о преодолении принципа отрицания! Неужели вы ничего не читали из Штрауса [4], Фейербаха, Бруно Бауэра [5] и не знаете, что их сочинения есть у всех на руках? Разве вы не видите, что вся немецкая литература, книги, брошюры, газеты, даже сочинения позитивистов бессознательно и невольно проникнуты этим духом отрицания? И это вы называете примирением и спокойствием?! Вы хорошо знаете, что человечество, следуя своему высокому назначению, может умиротвориться и успокоиться только на универсально-практическом принципе, принципе, который мощно охватывает тысячекратно различные проявления духовной жизни. Но где же этот принцип, господа? Ведь и вам в течение вашей иначе столь печальной жизни тоже приходится переживать живые, человеческие моменты, — моменты, когда вы отбрасываете мелочные побуждения своей повседневной жизни и тянетесь к истине, к великому, к святому. Ответьте же мне откровенно, положа руку на сердце, нашли ли вы где-нибудь что-либо живое? Нашли ли вы среди окружающих нас обломков тот страстно желанный мир, где вы могли бы целиком отречься от себя и вновь возродиться в этом великом союзе со всем человечеством? Не является ли этим миром протестантизм? Но он отдан во власть ужасающей анархии; на какие только разные секты он не распался! "Без великого всеобщего энтузиазма могут существовать только секты, но никак не общественное мнение", — говорит Шеллинг [6], а современный протестантский мир как небо от земли далек от того, чтобы быть проникнутым всеобщим энтузиазмом, это — самый трезвенный мир, какой только можно себе представить! Может быть, искомым миром является католицизм? Но где его былое великолепие? Разве не превратился он, некогда царивший над миром, в послушное орудие чуждой ему, безнравственной политики? Или, может быть, вы готовы успокоиться на современном государстве? Да, уж действительно, хорошенькое это было бы успокоение! Государство охвачено сейчас глубочайшими внутренними противоречиями, так как государство невозможно без религии, без сильного общего всем настроения. Если вы хотите в этом убедиться, взгляните только на Англию и Францию; о Германии же и говорить нечего. Загляните, наконец, в самих себя, господа, и скажите мне откровенно, довольны ли вы сами собою и можете ли вы быть собою довольны? Разве сами вы без исключения не представляете печальное и убогое явление нашего печального и убогого времени? Разве вы не исполнены противоречий? Разве вы цельные люди? Верите ли вы действительно во что-нибудь? Знаете ли вы, чего вы желаете, и можете ли вы вообще желать? Разве современная рефлексия, эта чума нашего времени, оставила в вас хоть одно живое место и разве вы не проникнуты ею насквозь, не парализованы, не изломаны ею? В самом деле, господа, вы должны признать, что наше время — печальное время, а все мы — еще более печальные его дети! Но, с другой стороны, вокруг нас появляются признаки, возвещающие нам, что дух, этот старый крот, уже почти закончил свою подземную работу и что скоро он явится вновь, чтобы вершить свой суд. Повсюду, особенно во Франции и в Англии, образуются социалистически-религиозные союзы, которые, оставаясь совершенно чуждыми современному политическому миру, почерпают свою жизнь из совершенно новых, нам неизвестных источников и развиваются и расширяются в тиши. Народ, бедный класс, составляющий, без сомнения, большинство человечества, класс, права которого уже признаны теоретически, но который до сих пор по своему происхождению и положению осужден на неимущее состояние, на невежество, а потому и на фактическое рабство, — этот класс, который, собственно, и есть настоящий народ, принимает везде угрожающую позу, начинает подсчитывать слабые по сравнению с ним ряды своих врагов и требовать практического приложения своих прав, уже всеми признанных за ним. Все народы и все люди исполнены каких-то предчувствий, и всякий, чьи жизненные органы еще не парализованы, смотрит с трепетным ожиданием навстречу приближающемуся будущему, которое произнесет слово освобождения. Даже в России, в этом беспредельном, покрытом снегами царстве, которое мы так мало знаем и которому, может быть, предстоит великая будущность, — даже в России собираются мрачные, предвещающие грозу тучи! О, воздух душен, он чреват бурями! ПРИМЕЧАНИЯ Печатается по: Бакунин М. А. Избранные философские сочинения и письма. М., 1987. С. 221—225. Впервые была помещена в журнале А. Руге "Deutsche Jahrbùcher für Wissenschaft und Kunst" (1842. No 247—251. 17—21 Oktober. S. 985—1002). На русском языке впервые опубликована А. А. Корниловым в его книге "Годы странствия Михаила Бакунина" (Л.; М., 1925). 1 "Они" — имеет в виду группу непоследовательных сторонников "позитивизма" (И. Г. Фихте-младший, поздний Шеллинг и другие, которые выступали "справа" против философии Гегеля, считая "откровение" источником "позитивного" знания), называя их позитивистами-соглашателями, пытающимися занять позицию "центра" между реакционерами и революционерами (и отрицателями). 2 Лютер Мартин (1483—1546) — видный деятель Реформации, основатель протестантизма (лютеранства) в Германии. Отрицая роль церкви и духовенства как "посредников" между человеком и богом, Лютер провозгласил определяющим "внутреннюю" религиозность — веру, даруемую человеку непосредственно Богом. 3 Луи Филипп (1773—1850) — французский король в 1830—1848, из младшей ветви династии Бурбонов; до занятия престола носил титул герцога Орлеанского. В результате Февральской революции 1848 был свергнут и бежал в Англию. 4 Штраус Давид Фридрих (1808—1874) — немецкий теолог и философ, представитель младогегельянства. В период 1848—1849 отстаивал принципы конституционной монархии, после 1866 — национал-либерал, монархист. В сочинении "Старая и новая вера" (1872) Штраус вскрыл эмоциональные корни религиозных верований, таящиеся в чувстве человеческой зависимости от природной закономерности. Идеи Штрауса положили начало Тюбингенской школе протестантской истории религии. Главный труд "Жизнь Иисуса" (2 т. 1835—1836), положивший начало расколу в школе Гегеля, посвящен критике христианских догматов, отрицанию религиозных чудес. 5 Бауэр Бруно (1809—1882) — немецкий философ, приват-доцент Берлинского (1834—1839), затем Боннского (1839—1842) университетов. Первоначально принадлежал к ортодоксальным ученикам Гегеля, затем перешел в лагерь младогегельянцев (левогегельянцев). Отказавшись от основного гегелевского философского принципа — абсолютной идеи, Бауэр поставил в центр своей концепции абсолютное самосознание; движущей силой истории считал умственную деятельность "критических личностей". Бауэр — один из радикальных критиков Евангелия. К середине XIX в. Бауэр эволюционировал вправо, став в конце жизни сторонником Бисмарка. 6 Источник не установлен. Гимназические речи Гегеля. Предисловие переводчика 1838, источник: здесь . ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ В. Г. БЕЛИНСКОГО. В ДВЕНАДЦАТИ ТОМАХ ПОД РЕДАКЦИЕЮ И С ПРИМЕЧАНИЯМИ С. А. Венгерова. ТОМ IV. 1901 ИЗДАНИЕ ПОМЕЩАЕТСЯ В книжном магазине типографии М. М. Стасюлевича. С.-Петербурга, Вас. Остр., 6 линия, 28. С приложением: 1) Портрета Белинского, дорисованного академиком К. А. Горбуновым после смерти Белинского. 2) Предисловия Михаила Бакунина к «Гимназическим речам» Гегеля. 3) Портрета Михаила Бакунина, рис. Митрейтером в 1843 г. Гимназические речи Гегеля. Предисловие переводчика Философия! Сколько различных ощущений и мыслей возбуждает одно это слово; кто не воображает себя нынче философом, кто не говорит теперь с утвердительностию о том, что такое истина и в чем заключается истина? Всякий хочет иметь свою собственную, партикулярную систему; кто не думает по-своему, по своему личному произволу, тот не имеет самостоятельного духа, тот бесцветный человек; кто не выдумал своей собственной идейки, тот не гений, в том нет глубокомыслия, а нынче куда вы не обернетесь — везде встречаете гениев. И что-ж выдумали эти гении-самозванцы, какой плод их глубокомысленных идеек и взглядов, что двинули они вперед, что сделали они действительного? «Шумим, братец, шумим, " отвечает за них Репетилов, в комедии Грибоедова. Да, шум пустая болтовня — вот единственный результат этой ужасной, бессмысленной анархии умов, которая составляет главную болезнь вашего нового поколения, отвлеченного, призрачного, чуждого всякой действительности; и весь этот шум и вся эта болтовня, все это происходит во имя философии. И мудрено-ли, что умный, действительный Русский народ, не позволяет ослеплять себя этим фейерверочным огнем слов без содержания, и мыслей без смысла; мудрено-ли, что он не доверяет философии, представленной ему с такой невыгодной, призрачной стороны? — До-сих-пор, философия и отвлеченность, призрачность и отсутствие всякой действительности были тождественны; кто занимается философиею, тот необходимо простился с действительностью, и бродит в этом болезненном отчуждении от всякой естественной и духовной действительности, в каких-то фантастических, произвольных, небывалых мирах, или вооружается против действительного мира, и мнит, что своими призрачными силами он может разрушить его мощное существование, мнит, что в осуществлении конечных положений его конечного рассудка и конечных целей его конечного произвола, заключается все блого человечества; и не знает, бедный, что действительный мир выше его жалкой и бессильной индивидуальности, не знает, что болезнь и зло заключаются не в действительности, а в нем самом, в его собственной отвлеченности; у него нет глаз для гармонии чудного божиего мира; он не способен понять истины и блаженства действительной жизни; конечный рассудок мешает ему видеть, что в жизни все прекрасно, все блого, и что самые страдания в ней необходимы, как очищение духа, как переход его от тьмы к свету, к просветлению. Да, призрачный человек не может сказать вместе с поэтом: О, друг мой, искав изменяющих благ, Искав наслаждений минутных, Ты верные блага утратил свои: Ты жизнь презирать научился! С сим гибельным чувством ужасен и свет! Дай руку: близь верного друга С природой и жизнью опять примирись! О, верь мне, прекрасна вселенна! Все небо нам дало, мой друг, с бытием: Все в жизни к великому средство! И горесть и радость — все к цели одной: Хвала жизнедавцу-Зевесу! Он не может этого сказать, потому-что жизнь его есть ряд беспрестанных мучений, беспрестанных разочарований, борьба без выхода и без конца — и это внутреннее распадение, эта внутренняя разорванность есть необходимое следствие отвлеченности и призрачности конечного рассудка, для которого нет ничего конкретного, и который превращает всякую жизнь в смерть. И еще раз повторяю — общая недоверчивость к философии весьма основательна, потому-что то, что нам выдавали до-сих-пор за философию, разрушает человека, вместо того, чтоб оживлять его, вместо того, чтоб образовать из него полезного и действительного члена общества. Начало этого зла скрывается в реформации. Когда назначение папизма — заменить недостаток внутреннего центра внешним центром — кончилось, когда он потерял ту внутреннюю, чисто-духовную силу, которою он сосредоточивал в себе столько разнородных элементов европейской жизни: тогда разрушилось это великолепное здание его безграничного могущества, и последняя мера его, индульгенции, была уже явным признаком разрушения. Реформация потрясла папский авторитет, но вместе потрясла и всякий другой авторитет и дала повод к бесконечным исследованиям, во всех сферах жизни. Сюда принадлежит возрождение эмпирических наук и философии. Эмпирическия науки, ограниченные созерцанием конечного мира, мира, доступного конечности чувственного, внешнего и внутреннего созерцания, быстро подвигались вперед и в короткое время ознаменовались блистательным успехом; по вне конечного мира лежала еще другая сфера, недоступная чувственному созерцанию — сфера духа, абсолютного, безусловного, и эта сфера сделалась предметом философии. Пробужденный ум, освободившись от пеленок авторитета, не хотел более ничего принимать на веру, и отделившись от действительного мира и погрузившись в самого-себя, захотел вывесть все из самого-себя, найдти начало и основу знания в самом-себе. «Я мыслю, следовательно я существую» Вот чем начала новая философия в лице Декарта; сомнение во всем сущем, опровержение всего, что до-сих-пор было известно и достоверно не путем философского познавания: вот чем должен был начать всякий, кто только посвящал себя философия; и это, вместе с главным началом опытного знания, эмпиризма, которое заключается в том, что всякое знание необходимо условливается непосредственностью присутствия познающего, составило главный характер ума, освобожденного реформацией от папского авторитета, характер, который преимущественно выразился в XVIII веке, в двух различных, друг другу противоположных и друг с другом неразрывно связанных сферах, в теоретической и практической, в философии Канта, Фихте, Якоби, в Германии, и в эмпирических философствованиях и рассуждениях Вольтера, Руссо, Дидерота, д’Аламберта и других французских писателей, облекших себя в громкое и незаслуженное название философов. Но ум человеческий, только что пробудившийся от долгого сна, не мог вдруг познать истину: действительный мир истины был не по силам ему, он еще не дорос до него, и должен был необходимо пройдти через долгий путь испытаний, борьбы и страданий, прежде чем достиг своей возмужалости; истина не дается даром, нет, она есть плод тяжких страданий, долгого мучительного стремления. Да, страдание есть блого: оно есть то очистительное пламя, которое преображает и дает крепость духу; страдание есть воспитание, разумный опыт духа, и дух, не получивший этого воспитания, не очищенный и не освященный страданием есть не более, как дитя, которое еще не жило, и которому предстоит еще жизнь со всеми ее горестями и радостями. Кто не страдал, тот не знает и не может знать блаженства исцеления и просветления силою благодатной любви, которая есть источник жизни, и вне которой нет жизни. XVIII век был век второго падения человека в области мысли; он потерял созерцание бесконечного и, погруженный в конечное созерцание конечного мира, не нашел и не мог найдти другой опоры для своего мышления, кроме своего Я, отвлеченного, призрачного, когда оно находится во вражде с действительностию. Канту пришла в голову странная мысль — поверить способность познавания, прежде приступления к самому познаванию. Эта поверка составляет содержание его «Критики чистого разума»; но спрашивается, какое-же другое орудие употребил он для поверки познавательной способности, как не эту-же самую познавательную способность? Началом всякого познавания он признает первоначальное тождество Я в мышлении. Представления, данные в чувстве и созерцании, многоразличны по своему содержанию, но по формам своим, по пространству и времени принадлежать к чистому чувственному созерцанию чистого Я; соединение этого многоразличного в сознании чистого Я производится также посредством чистых форм рассудка, посредством категорий; но категории эти приложимы только к явлениям, данным в чувственном созерцании, и следовательно, рассудок может познавать только явления конечного мира, потому-что абсолютное и безусловное, неподлежащия условиям пространства и времени недоступны для чувственного созерцания. Прилагая свои категории к безусловному, и решая все вопросы, принадлежащие к этой сфере по закону необходимости, чистый рассудок впадает в антиномии, в противоречие, в утверждение двух совершенно противоположных положений — итак, мир чистого рассудка есть мир конечных явлений, и что познает он в этих явлениях? Пространство и время, необходимо условливающия всякое явление, принадлежат не к познаваемому предмету и суть ни что иное, как чистые формы чувственного созерцания, формы, принадлежащия к познающему Я; различия между предметами принадлежат также не предметам, а суть ни что иное, как чистые формы рассудка: что-ж остается в познаваемом предмете — отвлеченность, вещь сама-по-себе! Фихте, система которого есть логическое и необходимое продолжение критической системы Канта, уничтожил и этот последний призрак внешнего существования, доказав, что вещь, сама-по-себе есть также произведение, проявление чистого Я, и весь; внешний мир, вся природа была объявлена призраком; действительно только Я, все-же остальное — призрак; всякое определение, всякое содержание должны были уничтожиться пред этим отвлеченным, пустым и, по мнению Фихте, абсолютным тождеством: Я=Я? Итак, результатом философии рассудка, результатом субъективных систем Канта и Фихте, было разрушение всякой объективности, всякой действительности, и погружение отвлеченного, пустого Я в самолюбивое, эгоистическое самосозерцание, разрушение всякой любви, а следовательно, и всякой жизни и всякой возможности блаженства, потому-что любовь только там, где два, друг другу внешние предмета, соединяются в одно, силою понимания, не переставая быть различными, а не там, где один отвлекает от другого и погружается в самосозерцание. Такое самосозерцание есть источник адских мук, нестерпимых страданий, потому-что где нет любви, там страдание. Но Германской народ слишком силен, слишком действителен для того, чтобы сделаться жертвою пустого призрака; подобная философия есть разрушение религии и искусства, а религиозное и эстетическое чувство были в нем слишком глубоки и спасли его от этого отвлеченного и безграничного уровня, который потряс и чуть-было не уничтожил Франции кровавыми и неистовыми сценами революции. Из этого страшного состояния безразличной и пустой субъективности было два выхода: или отказаться от мышления и броситься в другое, еще худшее отвлечение — в непосредственность своего субъективного чувства, или разрешить это ужасное противоречие в области самого мышления: первое сделал Якоби, а второе Шиллер. Результатом системы Якоби было то, что Гегель называет nрекраснодушием (Schönseeligkeit) и что-бы можно было также назвать самоосклаблением: это прекрасная, но бедная, бессильная душа, погруженная в созерцание своих прекрасных и вместе бесплодных качеств и говорящая фразы не потому, чтоб она хотела говорить фразы, а потому, что живое слово есть выражение живой действительности, и выражение пустоты необходимо должно быть также пусто и мертво. Шиллер, как ученик Канта и Фихте, вышел также из субъективности, которая явно выразилась в двух прекраснодушных драмах его: «Разбойники» и «Коварство и любовь», где он восстает против общественного порядка. Но богатая субстанция Шиллера вынесли его из отвлеченности, из этого мира пустых призраков, и каждый новый год его жизни был шагом к примирению с действительностию: в своем сочинении об эстетическом воспитании, он положил первое основание разумного философского начала, как конкретного единства субъекта и объекта. Шеллинг возвел это единство до абсолютного начала, и наконец система Гегеля венчала это долгое стремление ума к действительности: Что действительно, то разумно и Что разумно, то действительно. Вот основа философии Гегеля, основа, которая нашла еще много противников между призрачными современниками великого берлинского философа, а особливо возбудили негодование в рядах этой смешной юной Германии которая хотела переделать свое умное отечество по своим детским фантазиям. Обратимся теперь к Франции и посмотрим, каким образом проявилось в ней это разъединение Я с действительностью. Французы, исключая Декарта и Малебранша, никогда не возвышались до спекулативного мышления, до умозрения; так называемая философия XVlIl века была непосредственным результатом эмпирических исследований; рассуждения Французов никогда не выходили из конечных категорий рассудка, только с тою разницею, что Немцы, этот по преимуществу умозрительный народ, возвысились над эмпиризмом в отвлеченный элемент чистого рассудка, и потому скоро сознали конечность и неспособность его обхватить безусловное, абсолютное, и это сознание конечности рассудка было знаком возвышения в высший элемент мышления, в разум, который разрешает в себе противоречия. Французы-же никогда не выходили из области эмпирических, произвольных рассуждений, и все святое, великое и благородное в жизни упало под ударами слепого мертвого рассудка. Результатом французского философизма был материализм, торжество неодухотворенной плоти. Во Французском народе изчезла последняя искра откровения. Християнство, это вечное и непроходящее доказательство любви Творца к творению, сделалось предметом общих насмешек, общего презрения, и бедный рассудок человека, неспособный проникнуть в глубокое и святое таинство жизни, отвергнул все, что только было ему недоступно; а ему недоступно все истинное и все действительное. — Он требовал ясности, но какой ясности! не той, которая лежит в глубине предмета, нет! а на поверхности его; он вздумал объяснить религию — и религия, недоступная для конечных усилий его, изчезла и унесла с собою и счастье и спокойствие Франции; он вздумал превратить святилище науки в общенародное знание — и таинственный смысл истинного знания скрылся и остались только одни пошлые, бесплодные, призрачные рассуждения, и Жан Жак Руссо объявил, что просвещенный человек есть развращенное животное, и во Франции произошло, и должно было необходимо произойдти, в практической сфере то, что в Германии произошло в теоретической: революция была необходимым последствием этого духовного развращения. Где нет религии, там не может быть государства, и революция была отрицанием всякого государства, всякого законного порядка, и гильотина провела кровавый уровень свой и казнила все, что только хоть несколько возвышалось над бессмысленной толпой. Наполеон остановил революцию и восстановил общественный порядок, но он не мог излечить главной болезни Франции: он не возвратил ей религиозного чувства: а религия есть субстанция, сущность жизни всякого государства. И этот недостаток религии есть главная, внутренняя причина призрачности ее теперешнего состояния. Я знаю, что не должно произносить решительных суждений о каком-нибудь народе; если можно ошибиться осуждая человека, то тем возможнее эта ошибка, когда дело идет о целом народе, которого субстанция глубже и таинственнее, чем субстанция одного частного человека; но если мы станем судить по фактам, то должны будем заключить, что у Французского народа нет эстетического чувства. Посмотрите на оба момента Французской поэзии, на классицизм и на романтизм, и вы увидите, что в этих двух противуположностях есть одно общее отсутствие истинной поэзии, французский классицизм не есть тот греческий классицизм, по преимуществу прекрасный, пластический, спокойный и ясный, как верное отражение прекрасного и светлого мира Греков: нет, это есть бедное и жалкое подражание древним, это есть перенесение живого и вечно-юного не в эстетическую субстанцию целого народа, а во вкус маленького, развращенного, гнилого кружка, лишенного того чувства бесконечного, которое составляет необходимое условие всякой поэзии, и вот почему простой мир Греков преобразился во Франции в чопорное жеманство, в пошлую, холодную чувствительность и в отсутствие всякой простоты и естественности. — Революция переворотила Францию, и она перешла из одной непросветленной односторонности в другую противуположную ей и точно также непросветленную односторонность: в романтизме ее точно такое-же отсутствие поэзии, как и в классицизме; классицизм был гнилым проявлением маленького исключительного кружка, романтизм-же есть проявление целой непросветленной и неодухотворенной толпы; и вот почему новая литература Франции наполнена кровавыми и соблазнительными сценами, и вот почему она также наполнена фразами, с тою только разницею, что фразы ее классицизма были чопорны и жеманны, а фразы ее романтизма неистовы: где нет созерцания бесконечного, там необходимо должны быть фразы, а где нет живой религии, там не может быть созерцания бесконечного. Французы из жеманства впали в естественность, но не в одухотворенную, не в просветленную естественность, а в отвратительную естественность мяса. И мудрено-ли, что при таком отсутствии религиозного и эстетического чувства, которые составляют живую сущность народа, мудренно-ли, что Франция впала в такое болезненное, в такое мучительное состояние? Вся жизнь Франции есть ни что иное, как сознание своей пустоты и мучительное стремление наполнить ее чем-бы то ни было, и все средства, употребляемый ею для наполнения себя, призрачны и бесплодны, потому-что истинный бесконечные средства лежать в религии, в святом откровении божием — в християнстве — а они не знают и не хотят знать християнства: им нужно новое, по словам их безбожного патриарха, Вольтера, который говорил: Il nous faut du nouveau n’en fut-il plus au monde. Находясь вне христианства, они чувствуют потребность религии, и стараются выдумать свою религию, не зная, что религия не от рук человеческих, а есть откровение божие, и что вне християнства нет, и не может быть, истинной религии: вот источник смешного сен-симонизма и других религиозных сект, если их только можно назвать религиозными. Французы бросаются в философию, заимствуют у Англичан, у Немцев и потому-же самому недостатку бесконечной субстанции превращают философию и всякую истину в пустые, бессмысленные фразы, в произвольность и анархию мышления и в стряпание новых идеек. — Нового, нового, старое нам надоело: вот общий девиз юной Франции, и это беспрестанное стремление от пустого старого к пустому новому, есть источник моды, одной постоянной богини Французов, и они приносят ей в жертву все, что только есть святого, истинно великого в жизни. — И много, много еще пройдет времени до тех пор, пока Франция не сделается тою великою нациею, какою она себя воображает. Но болезнь Франции не ограничилась Франциею; это отсутствие религии, эта внутренняя пустота, эта philosophie du bon sens, распространились далеко за границею ее и составили общую болезнь XVllI века. Болезнь страшная, мучительная, выход из которой есть сознание своей бесконечной пустоты, и великий Байрон был поэтическим выразителем этого сознания, этого мучительного перехода от XVIII века к XIX-му, от болезни к выздоровлению. Его поэзия есть вопль отчаяния, раздирающий вопль страдающей души, погруженной в созерцание своей пустоты и своего равнодушия ко всему, что есть святого и прекрасного в жизни — это есть глубокая потребность любви, делающая его неспособным привязаться к конечным благам мира сего, и неспособность возвыситься над конечностью и над призрачностью ледяного мира всеумерщвляющего рассудка. — И выход, единственно для него возможный, есть стоицизм, окаменение и насильственное равнодущие пустого Я; жалкий, бедный выход в сравнении с тем, который нам предлагает наша божественная религия, в сравнении с выходом в просветлении посредством и силою благодатной любви, изцеляющей все раны стремящагося и жаждущего человека. Эта болезнь распространилась, кнесчастию, и у нас; несмотря на благородные усилия Жуковского и некоторых других писателей, познакомить нас с германским миром, мы почти все воспитаны на французский манер, на французском языке и французскими мыслями. Нападки на французских гувернеров будут не новостию: какому нибудь портному или сапожнику, выгнанному из Франции голодом, потому-что он и свое ремесло худо знает, поверялось воспитание детей. Мы все учились понемногу, Чему нибудь и как нибудь: Так просвещеньем, слава Богу, У нас не мудрено блеснуть. И эта односторонность, эта пустота нашего домашнего воспитания, есть главная причина призрачности нашего нового поколения. Вместо того чтоб разжигать в молодом сердце искру божию, положенную в него самим провидением; вместо того чтоб пробуждать в нем глубокое религиозное чувство, без которого жизнь не имеет, и не может иметь, никакого значения, и превращается в бессмысленное прозябание; вместо того чтоб образовать в нем глубокое эстетическое чувство, которое спасает человека от всех грязных, непросветленных сторон жизни: вместо всего этого, его наполняют пустыми, бессмысленными французскими фразами, которые убивают душу в ее зародыше и вытесняют из нее все, что в ней есть святого, прекрасного. Вместо того чтоб приучать молодой ум к действительному труду; вместо того чтоб разжигать в нем любовь к знанию, и внушать ему, что знание есть само-себе цель, есть источник великих, неистощимых наслаждений, и что употребление его как средство для блистания в обществе, есть святотатство: его приучают к пренебрежению трудом, к легковерности, к пустой, блестящей болтовне обо всем. — И мудрено-ли, что подобное воспитание образует не крепкого и действительного Русского человека, преданного Царю и отечеству, а что-то такое среднее, бесцветное и бесхарактерное? И еще раз повторяю: вот источник нашей общей болезни, нашей призрачности! Разверните, какое вам угодно, собрание русских стихотворений, и посмотрите, что составляет, а особливо составляло пищу для ежедневного вдохновения наших самозванцев-поэтов: бессильное и слабое прекраснодушие. Один объявляет, что он не верит в жизнь, что он разочарован; другой, что он не верит дружбе, третий, что он не верит любви, четвертый, что он хотел-бы сделать счастие своих собратий людей, но что они его не слушают и что он от того очень несчастлив. — Но оставим этих призрачных поэтов призрачного самоосклабления и обратим свое внимание на великого Пушкина, на этого чисто русского гения, рассмотрим главные моменты его жизни — и мы увидим в его развитии удивительную логическую последовательность. Он также получил ложное, призрачное воспитание, и был некоторое время в том состоянии, которое он так ясно, так могущественно описал в своем «Онегине»; он также начал прекраснодушною борьбою с действительностию, и прошел через долгия и мучительные испытания. Борьба и примирение с действительностью дорого стоили ему: борьба с действительностью должна была повергнуть его в отчаяние, потому-что действительность всегда побеждает, и человеку остается или помириться с нею и сознать себя в ней и полюбить ее, или самому разрушиться — и посмотрите, как было глубоко отчаяние Пушкина: Дар напрасный, дар случайный, Жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной Ты на казнь осуждена? Кто меня враждебной властью Из ничтожества воззвал, Душу мне наполнил страстью, Ум сомненьем оковал?… Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум, И томит меня тоскою Однозвучный жизни шум. Но Пушкин не мог долго оставаться в этой призрачности: его гениальная субстанция вырвала его из этой бесконечной пустоты духа, и насильно вела его к примирению с действительностию. За этим отчаянием, за этою сухостью духа, последовала тихая, благотворная грусть, как светлый лучь неба, как вестница очищения и просветления, и он выразил свое преображение в этих прекрасных стихах: Безумных лет угасшее веселье Мне тяжело, как смутное похмелье. Но как вино — печаль минувших дней В моей душе чем старе, тем сильней. Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе Грядущего волнуемое море. Но не хочу, о други, умирать; Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать, И ведаю, мне будут наслажденья Меж горестей, забот и треволненья: Порой опять гармонией упьюсь, Над вымыслом слезами обольюсь, И может быть — на мой закат печальной Блеснет любовь улыбкою прощальной. Да, грусть есть начало просветления духа: она освежает душу, она есть начало веры. начало любви; грусть есть начало выздоровления, и Пушкин скоро выздоровел: в то самое время, как все думали, что его поэтический гений угас, потух, под тяжестью светских забот, он совершал свое великое примирение с действительностью, и его последния произведения, напечатанные в «Современнике», торжественно доказывают это. Да, счастие не в призраке, не в отвлеченном сне, а в живой действительности; восставать против действительности и убивать в себе всякий живой источник жизни — одно и тоже; примирение с действительностью, во всех отношениях и во всех сферах жизни, есть великая задача нашего времени, и Гегель и Гете — главы этого примирения, этого возвращения из смерти в жизнь. Будем надеяться, что наше новое поколение также выйдет из призрачности, что оно оставит пустую и бессмысленную болтовню, что оно сознает, что истинное знание и анархия умов и произвольность в мнениях совершенно противуположны, что в знании царствует строгая дисциплина и что без этой дисциплины нет знания. Будем надеяться, что новое поколение сроднится наконец с нашею прекрасною Русскою действительностью, и что, оставив все пустые претензии на генияльность, оно ощутит наконец в себе законную потребность быть действительными Русскими людьми. Гегель восстает против самолюбивой и смешной уверенности нашего времени, что можно быть философами и учеными без всякого труда и усилия; говорит, что эта глупая уверенность, завлекая слабых людей, отрывает их от всякого другого поприща, на котором они могли-б быть действительными и полезными людьми. Для доказательства этого, мы перевели три речи из говоренных им на публичных актах Нирембергской гимназии, из которых одна, по распоряжению редакции, помещается здесь, а другая предназначается для следующей книжки «Наблюдателя». Михаилъ Бакунин. Русским, Польским и Всем Славянским друзьям 1862, источник: здесь . Это одна из первых брошюр Бакунина, освободившегося из заточения и нырнувшего вовсю в польское восстание. В нем Бакунин пока еще не анархист, но радикальный народник, сторонник народных прав и прав народных низов, сторонник такой свободы и самоуправления, какое выберут себе сами освобожденные народы. Краткое содержание статьи Бакунина от Драгоманова Статья под этим заглавием была напечатана 15 февраля 1862 года при «Колоколе», а также отдельными листками, и в 1888 году перепечатана была в Женеве (M. Elpidine, Libraire-editeur) и не составляет теперь редкости, а потому мы можем ограничиться изложением ее содержания, необходимым для характеристики движения мыслей Бакунина. Извещая друзей своих о своем побеге из Сибири, Бакунин заявляет готовность «положить вместе с ними всю остальную жизнь на борьбу за русскую волю, за польскую волю, за свободу и независимость всех славян». Автор считает время благоприятным для деятельности: воскрешение Италии обещает близкое разрушение «ненавистного здания габсбургско-лотарингской монархии», а затем и «ее товарища по старости, страху и горю» – империи «турецкой». «Ожила Польша. Воскреснет теперь и Россия». В такое «великое время» Бакунин желает работать на родине, – потому что «плохо быть деятелем на чужой стране. Я это испытал, говорит он, в революционных годах: ни во Франции, ни в Германия не мог пустить корни.... Я должен ограничить свою прямую деятельность Россией, Польшей, Славянами». В России Бакунин видит две, друг другу противоположные партии: партию реформ и партию коренного переворота. Первая не понимает, что «вся официальная, Петром созданная Россия проникнута ложью». (Ср. Ив. Аксакова). «Народ сбросит ее», – но «распадение петровского государства не будет похоже на разрушение австрийской или турецкой империи. – потому что даже в крайнем случае «останется огромное великорусское племя в 40 миньонов, племя бодрое, умное, широко способное, еле-еле тронутое, а потому и неистощенное историей. «Как бы ни было тяжко положение (великорусского народа) внутри, он все-таки дорожил единством, величием, силами России и готов быль на все жертвы. Таким способом образовался в великорусском народе государственный смысл и национализм без фраз, а на деле. Таким образом он один успел между славянскими племенами, один удержался в Европе и дал себя почувствовать всем, как сила». В это же время этот народ отстаивал свою самобытность и против государства: расколом. Теперь «времена приближаются», как говорят раскольники. Освобождения ждет народ от царя, и горе царю, горе дворянам, монополистам, офицерам, чиновникам, казенным попам, всей казенной России, если народу не дается теперь полная свобода с полным обладанием землей.... «Немецкие подставы петровского государства сгнили... ... Старый императорский мир валится, с ним вместе валится вся казенная Россия: дворянство, чиновничество, казенная армия, кабак, острог и казенная церковь или в старом николаевском смысле: народность, самодержавие и православие, – все эти выродки чудовищного сочетания татарского варварства с немецкой политическою наукой, обречены на несомненную и скорую гибель. Что же остается живым? – Один только народ». Бакунин старается доказать ничтожество всех расчетов правительства. Сначала оно думало опереться на чиновников, против дворян, а теперь «пожалуй дадут дворянскую конституцию». Но чиновничество и дворянство – одно и тоже и одинаково ненавистны народу. Дворянство это «поймет, когда блеснет топор»... «И так да здравствует крестьянская Россия!». Кроме крестьян Бакунин признает в России силой только «общество всех людей живой мысли и доброй воли, соединенных безграничной любовью к свободе, верой в русский народ, в будущность славянского племени». Эта сила «состоит из бесчисленного множества лиц всех сословий,… оторвавшегося от сословий и от всех признанных положений в России, (из людей) ненавидящих настоящее, готовых отдать жизнь свою за будущее, живущих так сказать на воздухе, бездомная, странствующая церковь свободы».... К этим людям и обращается Бакунин и спрашивает: «что мы должны делать?». «Мне кажется, отвечает Бакунин, что мы должны, во-первых, оставаясь посторонними зрителями всего, что делается и пробуется ныне в официальном и дворянском мире, всех этих конституционных и полуконституционных попыток, которые разумеется кончатся ничем, и может быть ускорять неминуемый разгром империи народной силой, – мы должны крепко между собой соединиться, дабы образовать народную партию и силу сознательную, целесообразную, действительную, вне и против официальной силы. Должны организоваться в кружки... собирать деньги... Во-вторых, мы должны громко и ясно выговорить цель общества. Но может ли быть у нас иная цель и другое желание, кроме пришествия народного царства. Мы любим только народ, верим только в народ и хотим только того, чего хочет народ. Но что нужно народу? Повторяю с «Колоколом»: «Земля и Воля»... не часть земли, но вся русская земля... с выкупом или без выкупа, – все равно... Народу нужна свобода, но не выкроенная по узкой мерке наших доктринеров ученых и бюрократов. Ему нужна вся свобода, и прежде всего безъизъятная и бесконтрольная свобода движения… так как в русском мире останутся только два сословия: горожанин и селянин, – даже и не сословия, а только различия, и различия не окаменелые, как на Западе, но переливающиеся друг в друга. Ему нужна полная и безграничная свобода веры и слова, свобода торговли и промысла, и наконец свобода собираться публично для политических и неполитических целей. Одним словом, ему нужны все свободы, все разновидные проявления одной свободы. А для того, чтобы свобода стала для него действительностью, ему нужно Самоуправление, устройство которого дай бог чтоб произошло не по велению диктатора, и не по решению верховного парламента, точно никогда не выражающего волю народную; не сверху к низу, как это делалось по сию пору в Европе; но органически, снизу в верх, чрез вольное соглашение самостоятельных обществ в одно целое, начиная от общины, – социальной и политической единицы, краеугольного камня всего русского мира, – до областного, государственного, пожалуй до федерального обще-славянского управления... Но боже избави нас от одной ошибки: не будем доктринерами, не станем сочинять конституций и наперед предписывать законы народу. Вспомним, что наше призвание иное; что мы не учители, а только предтечи народа; что мы должны расчистить перед ним дорогу, и что наше дело по преимуществу не теоретическое, а практическое. Мы должны, в-третьих, подать братскую руку всем Славянам, но прежде всего и во что бы то ни стало, нашим оскорбленным братьям Полякам». Бакунин далее говорит относительно много о польском вопросе и между прочим о границах Польши. По этому поводу он говорит: «Поляки требуют может быть слишком много. Они не удовольствуются одним Царством Польским, изъявят исторические притязания на Литву, Белоруссию, даже включая Смоленск, на Лифляндию, Курляндию и на всю Украину, включая Киев... Я думаю, что поляки. делают большую ошибку, ставя вопрос таким образом». Бакунин предлагает предоставить самим народам названных провинций решить вопрос, – хотят ли они «слиться с Польшей, или Россией, быть ли самостоятельными членами Польской или Русской или общеславянской федерации». Русским, или собственно великоруссам он предлагает во всяком случае заботиться об очищении народной России от чужого ей официального мира: «Отошлем своих татар в Азию, своих немцев в Германию, будем свободным, чисто русским народом»... Тогда, надеется Бакунин, и хлопская Польша, которая одна теперь возможна, потянет к хлопской России, и Россия станет нужна славянам и самим полякам. «Они сами позовут нас на помощь, когда пробьет час общеславянской борьбы, когда нужно будет отстаивать славянские земли в западной Пруссии, в Познани, в Силезии, в Буковине, в Галиции, в Велико Чешской Земле, во всей Австрии и в целой Турции». Под конец Бакунин опять обращается к полякам, с предложением союза для предстоящей в России борьбы. В следующей половине статьи он обещает поговорить «с братьями Австрийскими и Турецкими Славянами», – но эта половина не появилась, хотя под первой было напечатано: «продолжение в следующем номере». 1896 г. Женева, Украинская типография. "Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену Н. П. Огареву". РУССКИМ, ПОЛЬСКИМ и ВСЕМ СЛАВЯНСКИМ ДРУЗЬЯМ[1] После восьмилетнего заключения в разных крепостях и четырехлетней ссылке в Сибири, мне удалось освободиться. Я стал старше годами, потерял много здоровья, утратил ту бодрую эластичность членов, которая вооружает счастливую юность силой непобедимой. Но сохранил за то отвагу всепобеждающей мысли, и сердцем, волей, страстью остался верен друзьям, великому общему делу, себе. В другое время, в кратких записках, я расскажу свою прошедшую жизнь, участие которого я принимал в делах 1848 и 1849 года, мое пленение, заключение, заточение и наконец освобождение. Теперь являюсь к вам, старые испытанные друзья, и вы, друзья молодые, живущие одной мыслью, одной волей, с нами, и прошу вас: примите меня снова в вашу среду, и да будет мне позволено между вами и вместе с вами положить всю остальную жизнь мою на борьбу за русскую волю, за польскую волю, за свободу и независимость всех славян. Не даром прошли тринадцать последних годов, после катастрофы 1848 и 1849 года. Мир отдохнул, как бы пришел в себя и вновь воспрянул к новому движению. Воскресла всеми любимая красавица Италия, поникло еще ниже ненавистное здание габсбургско-лотарингской монархии – камень на груди живых народов, и кажется в непродолжительное время рушится совершенно под ударами ныне соединенных итальянцев, мадьяр и славян. Вместе с австрийской империей падет без сомнения – некогда ее враг, ныне ее сообщник – товарищ по старости, страху и горю, ее единственный друг, не менее варварская, но может быть более честная чем она, империя турецкая – и из развалин двух чудовищных государств возникнут к новой жизни, к широкой свободе, призванники новой цивилизации: итальянцы, греки, румыны, мадьяры, и все великое братски воссоединенное славянское племя. Ожила Польша. Воскресает теперь и Россия. Да, время великое. Как будто бы новый дух пробежал по спящим народам, призывая живых к делу, а мертвым возвещая могилу. Я чувствовал себя живым и бежал из Сибири. Что-ж буду я теперь делать? Что должны мы все делать? Всякому человеку естественное поле для действия – Родина. Плохо быть деятелем на чужой стороне. Я это слишком хорошо испытал в революционных годах: ни во Франции, ни в Германии я не мог пустить корня. И так, сохраняя всю горячую симпатию прежних лет к прогрессивному движению целого мира – для того, чтоб не растратить по-пустому остаток моей жизни, я должен ограничить отныне свою прямую деятельность Россией, Польшей, Славянами. Эти три отдельные мира в любви и в вере моей нераздельны. Россия явно находится на кануне важных переворотов. После несчастно-счастливой крымской компании, повеяло как будто весенним воздухом по всему оледенелому пространству ее, даже до самых крайних пределов Восточной Сибири. Россия оттаяла, вздохнула впервые после тридцатилетнего николаевского мороза, и с молодой энергией заговорила о необходимости возобновления. Эта была прекрасная минута: все ожило, все воскресло – даже ненависти к прошедшему не было в сердцах, все смотрело вперед, все было проникнуто верой, да любовью. Но такие минуты непродолжительны. От чувств должно было перейти к делу. Что делать? Куда идти? Чего желать, требовать? Возникло вдруг тысяча вопросов, и на них тысяча разнородных оттенков. Оказалось, что если во время царствования императора Николая говорить перестали, то не переставали думать, и мысль сильная, окрепшая в безмолвном уединении, вооруженная живой наукой, живым полу освободившимся словом, вступила на арену. И как всегда, мнения были различные: все соглашались в том, что оставаться в старом положении было невозможно; печальный исход николаевского царствования обнаружил лож его правительственной системы – он довел государство до края гибели. Надо было восстановить силу и славу России. Того требовало царское честолюбие, того требовала народная гордость. Но какими средствами ее восстановить? Когда ясно поставился этот вопрос, общественное мнение, дробившееся сначала на множество различных оттенков, создало два главные, друг другу противоположные партии: партию реформ, и партию коренного переворота. Первая полагала, что, не трогая основ государства, достаточно будет предпринять преобразования, впрочем, довольно значительные, в порядке административном, финансовом, военном, судебном, равно как и в системе публичного воспитания для того, чтобы вполне восстановить силы поникшего государства. Партия эта позабыла одно: в наших постановлениях, регламентах, в своде законов разбросано множество золотых правил человеколюбивых и мудрых сентенций, которые сделали бы честь любому философу и филантропу; но что все это – мертвая буква, потому что в официальной, Петром созданной России, где все естественное извращено, где никому нет ни самостоятельного движения, ни свободного места, где все внутреннее и живое пожертвовано в пользу внешней государственной силы, исполнение их невозможно. Они позабыли, что главный недостаток нашего государства то, что точит и губит его, есть отсутствие правды везде, что всегда во всем ложь не может быть на поверхности, но должна корениться в глубине, в самом начале государственной системы. Позабыли, что где нет жизни, там не может быть и правды, на что русская жизнь, ушедшая в глубь со времен насильственных петровских реформ, никогда не оживляла собой петровского создания. Более полутораста лет, русский народ нес на своих здоровых плечах неуклюжую, на скоро сколоченную петербургскую империю, как бы предчувствуя, что она выдвинет его на историческое европейское поприще и наконец распадется для того, чтоб уступить место ему самому; он тратил на нее лучшие силы, но никогда ее не любил, страдал от нее, ненавидел ее, и теперь когда империя действительно близка к распадению, не от него должна она ждать себе помощи. Народ сбросит ее с себя чтоб вздохнуть, наконец, и проявиться свободно. Реформаторы наши не поняли, что вместе с крымской катастрофой и со смертью Николая, пробил последний час и для петровского государства. «Российская империя, этот колос на глиняных подставах, рушится!» начинают говорить с восторгом враги России. Да, он рушится, но погодите радоваться. Распадение этой империи не будет похоже на одновременно готовящееся разрушение австрийской и турецкой империи. После них не останется ничего, кроме разнородных племен, которые с негодованием и ненавистью отвергнут их имя, – на развалинах же русской империи заживет русский народ. Отнимите у России Польшу, Литву, Белоруссию и Малороссию; отделите от нее Финляндию, Остзейские губернии, Грузию и весь Кавказ; останется огромное великорусское племя в 40 миллионов, племя бодрое, умное, широкоспособное, еле-еле тронутое, а потому и не истощенное историей, и которое, можно сказать, до сих пор только готовилось к своей исторической жизни. Все его прошедшее имеет лишь один этот смысл великого приготовления. Побуждаемый может быть инстинктом великих будущих судеб, великорусский народ хранил себя, свою целость, свое первобытное чисто славянское общественное и экономическое устройство, от всяких внешних и внутренних натисков и влияний. Со времени образования московского царства и до сих пор он жил можно сказать, только внешней государственной жизнью. Как не было тяжко его положение внутри, доведенный до крайнего разорения и рабства, он все-таки дорожил единством, силой, величием России, и для них был готов на все жертвы. Таким способом образовался в великорусском народе государственный смысл и патриотизм не на словах, а на деле. Таким образом он один успел между славянскими племенами, один удержался в Европе и дал себя почувствовать всем, как сила. Но в тоже время как он послушно и терпеливо нес службу царскую против всех внешних врагов России, он внутри отстаивал свою веру и свою самобытность. Он доказал тем, что послушание и долголетие его имеют границы, что он умеет постоять за свои убеждения и что воля царя для него далеко не безусловный закон. Борьба эта вся высказалась в одном слове: Раскол. Сначала оно выражало протест исключительно религиозный против насилия религиозного, против смешения власти духовной и светской, против притязаний царей стоять во главе церкви. В последствии и очень скоро оно получило значение политическое и общественное. В нем выразилось разделение России на официальную и на народную. В государстве и в обществе, созданном Петром I все было чуждо народу: законы, классы, порядки, нравы, обычаи, язык, самая вера – даже сам царь, назвавшийся императором, которого народ назвал слугой антихриста, но который и посреди этого отчуждения продолжал еще быть для него символом единства России. И вот, отдав царю свою службу, свои деньги, свою кровь и свой пот, всю свою материальную силу, народ унес свою душу, свою заветную жизнь, свою социальную веру в раскол. Тщетно боролись против него все цари, начиная от Алексея Михайловича и до Александра II; тщетно старались задушить его в крови мучеников. Чем беспощаднее становились преследования, тем могущественнее развивался раскол. Он разлился по России как широкое море. Так что под конец своего долголетнего царствования, сам Николай должен был сознаться, что он против раскола бессилен. В расколе продолжилась и сохранилась для народа прерванная Петром история народной России. В расколе – его мученики, святые герои, его заветные мечты и надежды, в нем пророческие утешения народа. Раскол двинул вперед его социальное воспитание, дал ему тайную, но тем не менее могущественную политическую организацию и сплотил его в силу. Раскол подымет его во имя свободы на спасение России. «Времена приближаются» так говорят раскольники. Освобождения ждет теперь народ от царя, и горе царю, горе дворянам, монополистам, офицерам, чиновникам, казенным попам, всей казенной России, если народу не дастся теперь полная свобода с полным обладанием землей. Указом царским, всей силой предшествовавших обстоятельствам, которых этот указ был только необходимым последствием, этот народ призван теперь к участию в русской политической жизни, в русской истории. И что бы не делали, какими бы доктринерскими преградами и насильственными препятствиями не вздумали бы заложить ему дорогу вперед, он от этого призвания теперь не отступится. К тому же без его живого участия и обойтись нельзя. Немецкие подставы петровского государства сгнили, сам кнут потерял свою силу. В империи нет даже и николаевского порядка. Все расстроено: финансы, армия, администрация, и что еще плачевнее, в правительстве нет смысла, нет воли, нет веры в себя. Его никто не уважает. В одно и тоже время, как все существа слабые, оно мягко и жестко, никто не любит его за мягкость, никто жестокости его не боится. Оно сердится, грозит, ссылает в Сибирь, стреляет в народ, а над ним смеются. Оно само над собой смеется, противореча себе беспрестанно, приказывая сегодня то, за что вчера наказывало, так что все сбились с толку. Анархия, недоверие к себе и взаимное недоверие, сознание не только своего бесправия, но и своего бессилия, сомнение и страх перед завтрашним днем, неурядица, вопиющая в намерениях, в речах и поступках, одним словом, совершеннейшая дезорганизация, несомненный признак неминуемого распадения, овладели всеми слоями, всеми властями, всеми чинами официального государства. Старый императорский мир валится, с ним вместе валится вся казенная Россия: дворянство, чиновничество, казенная армия, кабак, острог и казенная церковь или в старом николаевском смысле: народность, самодержавие и православие – все эти выродки чудовищного сочетания татарского варварства с немецкой политической наукой, обречены на несомненную и скорую гибель. Что же останется живым? – Один только народ. В начале нынешнего царствования правительство хотело было опереться исключительно на чиновников, с их помощью произвести реформы, казавшиеся ему необходимыми. Вся Россия возопила против него. Чиновничество еще более ненавистно народу чем само дворянство, к тому же оно ничто иное как тоже дворянство, только на государственной службе, то есть в отвратительнейшем из своих проявлений. Чиновник, это та палка в руках царей, которой они бесщадно били народ в продолжении двух целых веков, это – та длинная рука, которая разорила народ и разграбила государство, – всякий, кто знает Россию, понимает очень хорошо, что честный, народолюбивый, государственным интересам преданный чиновник, возможен в ней только как уродливое исключение, как логическая нелепость, и что такая нелепость, против напора русской официальной деятельности, необходимо влекущей к воровству и к обману, никогда долго удержаться не могла и не может. Везде бюрократия мертвит, а не живит государства. В России же она все развратила – и от чиновничества-то ждать спасения России! Толька одному Петербургу могла прийти в голову подобная глупость, – к тому же чиновник теперь далеко не верный слуга царю самодержцу. Он потерял веру в царя, он не полагается безусловно на царскую силу, он ищет для себя опоры более надежной в общественном мнении, с которым кокетничает из чувства самосохранения, в ущерб и на счет царской власти. И наконец две-трети русского чиновничества состоят исключительно из дворян, столбовых или нестолбовых, это все равно, у них права одинаковые. К дворянству принадлежит вся чиновная жизнь, все люди с влиянием и силой. Каким же образом, в вопросах, поднятых ныне правительством, в деле освобождения крестьян и уничтожения помещичьей власти, чиновник-дворянин станет действовать против дворянина-помещика, то есть против самого себя? ведь римские добродетели у нас не в моде, самопожертвование для официального человека слово пустое, а страх царя ныне не действует. И мы видели, как за исключением немногих истинно-благородных примеров, огромнейшее большинство дворян-чиновников, министры, вельможи, губернаторы, вся бюрократическая знать, а за ней и чиновная сволочь, обратились против царя, за помещиков. Для вразумления нашего официального мира нужен другой страх – страх народа. Но от этого страха видно самому царю становится неловко, что, потеряв надежду спастись через чиновников, он ищет теперь спасения в дворянстве. Да, сцена теперь переменилась. При Ростовцове, при Милютине дворянству грозили во имя народа. Теперь в нем открылись баснословные доблести и называют дворян и старшими сынами России, опорой престола, красой отечества. Откроют без сомнения скоро, что они были благодетелями своих крепостных мужиков и что народ, обожающий их не хочет освобождения. Если верить речам, произнесенным недавно Петербургским генерал-губернатором, дворянству отданы в руки судьба и будущее устройство России. Губернским дворянским собраниям поручено обсудить реформы финансовые, судебные, административные, и, пожалуй, кончат тем, что дадут дворянскую конституцию. Что же такое русское дворянство? Во-первых, эти дети тех московских бояр, служилых людей, которых царь Иоан Васильевич грозный казнил, а народный герой Стенька Разин сотнями вешал за то, что они притеняли и грабили русский народ. Дети тех доморощенных аристократов, лишенных всякой тени личного достоинства, которые, когда писали просьбы к царю, называли себя его рабами, подписываясь «Ваньками» да «Кондрашками», и которых московские цари били и велели бить сколько и когда им было угодно. Это – то, неподвижное, бессмысленное, давно сгнившее, и во всех отношениях тягостное и вредное для государства сословие, которое Петр великий сломал, превратив его окончательно в служебную касту и вознаградил его тем, что отдал ему половину сельского населения в полное рабство. Это – то подловато-воровское сословие, которое со времен Петра и до нашего времени, под именем чиновников и офицеров наполняло все полки и все канцелярии, и бессовестно набивая свои бездонные карманы, служило более полутора века бесстыдным и бесчеловечным орудием самому гнуснейшему деспотизму; которое в тоже самое время грабило, мучило, насиловало, ссылало в Сибирь, меняло, продавало, проигрывало своих крепостных, и разоряя народ, не умело даже сохранить себя от совершенного разорения. Это, наконец – то блудно-преступное сословие, которое в последнее время, как чиновничество, под руководством самого императора Николая довело Россию до края гибели, а как помещичий класс, стало предметом презрения и ненависти для всего, что есть умного и живого в России. Нет сомнения, что между дворянами были и есть люди, которые своим умом, образованностью, чистотой характера и благородством стремлений заслуживали и заслуживают всякого уважения. Но такие люди всегда составляли лишь исключение и никогда не выражали сословия. Напротив, они шли, жили и действовали наперекор привычкам и интересам той касты, которой принадлежали по рождению. Западная образованность, коснувшись дворянства, произвела два различные результата. На большинство она подействовала развратительно: дав ему новые привычки, новые вкусы и познакомив его с европейской внешностью, она не изменила ни его бояро-татарской души, ни его рабски-деспотического направления. Оторвав его таким образом от народа, она заставила его презирать народ и превратила его окончательно во врага народного. Иначе она действовала на меньшинство русского дворянства, в начале бесконечно-малое, состоявшее из какого-нибудь десятка людей избранных. Она пробудила в них новую духовную жизнь, зажгла в них искру общечеловеческой любви и благородных помыслов, создала мир идеальный, прекрасный, но бессильный и неспособный к осуществлению, бессильный потому, что и он, развившись под исключительным влиянием запада, вне русской деятельности, не имел ничего общего с жизнью русского народа, не имел земли под ногами для действия. При таких неблагоприятных условиях, мир этот, однако, не пал, но стал развиваться с неимоверной скоростью, вместе с развитием нашей литературы и с образованием наших университетов, между которыми университет московский присвоил себе как бы особенную привилегию хранителя и распространителя священного огня между неиспорченными детьми развратно-дикого дворянского рода. При Александре дворян-идеалистов было уж не десять, а несколько сотен. Они высказали в декабрьской революционной попытке все благородство, всю возвышенность своих стремлений, но вместе и бессилие свое. Между ними были люди гениальные, как например Пестель, который первый провидел историческую необходимость социальной, экономической революции в России, распадения русской империи и вольно независимой федерации славянских племен, он все предсказал, но ничего сделать не мог, потому что действовал как дворянин в России, где дворянства за старые и новые грехи обречено на верную гибель, а меньшинство должно слиться с народом, потеряться в народе, для того, чтобы жить и действовать вместе с народом, или обречь себя на постыдное бездействие и на ответственность за грехи большинства. И, теперь уже не сотни, а тысячи дворян, все, что есть дворянстве с мыслью истинно благородной и живой, требуют уничтожения дворянского сословия. Если бы большинство было умнее, оно поняло бы, что сила теперь не в царе, а в народе, что народ никогда не примирится с дворянством, что ненависть к дворянскому племени в нем равно сильна с любовью к воле, к земле, и что в грозящей нам внутренней бури, нет для дворян другого спасения как в совершенном уничтожении не только всех привилегий дворянства, привилегий смешных и ныне совершенно нелепых, но и всех внешних условий и знаков дворянского существования, даже до дворянского имени. Большинство русского дворянства не понимает этого. Поймет, когда блеснет топор… Неужели для полноты исторического развития нашего, нужно трагическое его окончание. И вот вместо того, чтобы мириться с народом оно требует у царя сохранения своих прав и привилегий, в замене чего обещают ему свою опору. Но где его сила? В народе? – народ его ненавидит. И так только в царе. Но царь, чувствуя свое бессилие, сам хочет опереться на своем верном в блуде дворянстве. Бессилие будет поддерживать бессилие. Да это просто нелепость. Что же делать, помиримся и с ней на время, но только на короткое время. Нам ждать придется не долго. А покамест пусть поиграются немного в игру парламентскую, пусть перепутают все в этом и без того страшно запутанном мире официальной немочи и бессмыслия, пусть окончательно собьют с пути бедное петровское государство. Пробуждение близко и будет ужасно. В России нет живых сословий. Ни дворянство, ни духовенство, ни купечество – все выродки петровской системы, не в силах жить своей жизнью. Есть только один живой народ. В нем сила и будущность нашей родины. И так да здравствует крестьянская Россия! В России есть еще другая сила; не сословная, ибо она основана на отрицании всех сословных различий, незримая, но тем не менее действительная; не слившаяся еще с народом, живущая вне его, но только для него, и страстно желающая полного с ним соединения. Эта сила есть общество всех людей живой мысли и доброй воли в России, соединенных безграничной любовью к свободе, верой в русский народ, в будущность всего славянского племени. Она состоит из бесчисленного множества лиц всех сословий: дворянства, чиновничества, духовенства, купечества, мещанства, крестьянства – не только душой и мыслю, а часто и самой жизнью, оторвавшаяся от сословий и от всех призванных положений в России, ненавидящих настоящее, готовых отдать жизнь свою на будущее, живущих завтрашним днем и так сказать на воздухе, бездомная, странствующая церковь свободы, разбросанная и за границей и по целой России, но живущая в тысячу раз действительнее, чем все так называемые полезные люди. Их общественное влияние сильнее, чем влияние самой власти в империи. Инстинкты народа им не чужды. Они подслушиваются к ним и живут в них как мысль, как страсть сознательная, как воля. К ним примыкает все сильное, молодое, все что носит в себе семя будущего, все что тяжко страдает и жаждет спасения, все что бодро хочет в России начиная от дворян и до мужиков, от мыслителей до раскольников. Живое слово – их оружие. У них нет штыков, но есть слова, которые стоят штыков. Они порождают дела и пробуждают народы. К этим людям знакомым и незнакомым, обращаюсь я теперь, как братьям, и вместе с ними спрашиваю: что должны мы делать? Мне кажется, что мы должны, во-первых, оставаясь посторонними зрителями всего, что делается и пробуется ныне в официальной и в собственно дворянском мире, всех этих конституционных и полу-конституционных попыток, которые разумеется кончатся ничем, прибавят только беспорядка к существующему беспорядку и может быть ускорят неминуемый разгром империи народной силой, мы должны прежде всего крепко между собой соединиться, дабы образовать народную партию и силу сознательную, целесообразную, действительную, вне и против официальной силы. Должны организоваться и образовать кружки, должны искать и узнавать людей, чтобы знать на кого рассчитывать, когда время придет для открытого действия. Должны собирать деньги для того, чтобы иметь возможность посылать друзей в Россию и выписывать их оттуда для того, чтобы публиковать и распространять по империи как можно больше брошюр и других сочинений, для того, наконец, чтобы создать бесчисленное множество деятельных кружков по целой России и связать их в единое общество. Во-вторых, мы должны громко и ясно выговорить цель общества. Но может ли быть у нас иная цель и другое желание кроме пришествия народного царства. Мы любим только народ, верим только в народ, и хотим только того чего хочет народ. Но что нужно народу? Повторю к «Колоколом»: «Земля да Воля». Ему нужна не часть земли, но вся русская земля, как принадлежность и неотъемлемая собственность всего русского народа, с выкупом или без выкупа, все равно. Выкуп быль бы возможен, если бы дворянство было умно и мирно отказалось бы оттого чего держать невозможно, то есть от своего особенного существования. Выкупа не будет, если народ принужден будет взять насильно то, что ему принадлежать по самому смыслу его коренных убеждений. Дворянство будет разорено, бог с ним! Оно будет счастливо, если за все грехи старые, да за новую глупость поплатится только одним разорением. Так или иначе и в непродолжительное время, вся земля должна сделаться собственностью всего народа, с решительным уничтожением личного поземельного права, чтобы не было на ней ни больших, ни малых помещиков, собственников-монополистов, но чтобы всякий русский человек, по одному праву рождения, мог бы владеть ей сообща с другими. Чтобы на основании этого права, всякая выселяющаяся община могла бы беспрепятственно брать любое пустое место в целой России в вечное общинное владение; но чтобы владение личное такими же местами было ограниченно сроком. Чтоб наконец на том же основании, каждое отдельное лицо, к какому бы прежде оно ни принадлежало сословию, могло бы по праву или приписаться к существующей общине, или соединившись с несколькими такими же лицами, образовать новую. Я думаю, что исключительное присвоение народу права собственности над всей землей, и общинное владение ей, есть именно то коренное общеславянское начало, полное осуществление которого, со всеми вытекающими из него последствиями и богатыми применениями, составляет историческое призвание славян. Я думаю, что его одного достаточно будет, чтобы связать все славянские племена в братское единство. Народу нужна свобода; но не выкроенная по узкой мерке наших доктринеров ученых и бюрократов. Ему нужна вся свобода, и прежде всего неотчуждаемая и бесконтрольная свобода движения. Всякий русский человек должен идти куда хочет, заниматься и делаться чем хочет, не отдавая никому отчета. Право выхода для лица, из того общества, посреди которого он живет, мещанина из города, селянина из общины, должно быть безусловное и беспрекословное. Так что в русском мире останутся только два, сословия: горожанин и селянин; даже и не сословия, а только различия и различия не окаменелые, как на Западе, но переливающиеся друг в друга свободным передвижением крестьян в городское общество, а горожан в сельскую общину. Ему нужна полная и безграничная свобода веры и слова, свобода торговли и промысла, и, наконец, свобода собираться публично для политических и не политических целей. Одним словом, ему нужны все свободы, все разнородные проявления одной свободы. А для того, чтобы свобода стала для него действительностью, ему нужно Самоуправление, устройство которого дай бог чтобы произошло не по велению диктатора, и не по решению верховного парламента, точно никогда не выражающего волю народную; не сверху к низу, как это делалось по сию пору в Европе; но органически, снизу в верх, через вольное соглашение самостоятельных обществ в одно целое, начиная от общины, – социальной и политической единицы, краеугольного камня всего русского мира, – до областного, государственного, пожалуй до федерального общеславянского управления. Вот что, по-моему мнению, вполне соответствует сознательным и бессознательным желаниям народа. Основания просты и так достаточны, что на них может построиться целый мир. Они не раз прямо и косвенно были высказаны в «Колоколе» и, кажется, взяты прямо из жизни народа. Остается обдумать их со всех сторон, исследовать их во всех возможных практических применениях, уяснить условия их развития и осуществления, наконец распространять их как для пропаганды, так и для того, чтобы сделать их предметом публичного обсуждения. Изучая их, мы сблизимся больше с народом, и так пусть каждый из нас по мере сил своих займется этим делом серьезно. Но боже избави нас от одной ошибки: не будем доктринерами, не станем сочинять конституций и наперед предписывать законы народу. Вспомним, что наше призвание иное; что мы не учители, а только предтечи народа; что мы должны расчистить перед ним дорогу, и что наше дело по преимуществу не теоретическое, а практическое. Мы должны, в-третьих, подать братскую руку всем Славянам, но прежде всего и во чтобы то ни стало, нашим оскорбленным братьям Полякам, примирение с которыми для нас столь же необходимо, как и сближение наше со своим народом. Поляки наши ближайшие соседи. История до такой степени связала их с нами, что судьбы обоих народов стали нераздельны: их беда – наша беда, их порабощение – наше рабство, их независимость и свобода – наша свобода. До тех пор, пока мы насильственно владеем Польшей, мы должны содержать огромную военную силу, разорительную для народа, и которая, научившись в Польше бесчеловечно резать народ, сделается потом самым лучшим орудием для домашнего притеснения. Пока мы владеем Польшей, мы должны оставаться рабами немцев, невольными союзниками Австрии и Пруссии, с которыми мы ее преступным образом разделили. Только соединенные усилия трех немецких держав могут ее удержать под ненавистным гнетом венским, берлинским и петербургским. Отступись одна от воровского союза и Польша свободна. Немцы не отступятся, но мы должны отступится, мы должны перестать быть санкт-петербургскими немцами. Мы должны, во-первых, по справедливости, и потому, что пора нам наконец снять с себя постыдный, смертный грех против великой славянской мученицы, пора нам перестать убивать самих себя, свой единственный исход, свою будущность в Польше. Пока мы тесним ее, нам нет дороги к славянскому миру. Против необходимости польского освобождения мало кто теперь спорит в России. Во время и после крымской компании, она сделалась очевидной для всякого сколько-нибудь рассудительного человека. Всякий понял, что, равно как и немецкая дружба, польское рабство, нисколько не прибавляя нам силы, парализует нас во всех отношениях. Говорят, даже, что сам император Николай перед смертью, готовясь объявить войну Австрии, хотел позвать всех австрийских и турецких славян, мадьяр, итальянцев к общему восстанию. Он вызвал сам против себя восточную бурю, и, чтобы защититься от нее, из императора-деспота хотел было превратиться в императора-революционера. Говорят, что воззвания к славянам были им уже подписаны, и между ними воззвание к Польше. Как ни ненавидел он Польшу, он понял, что без нее славянское восстание невозможно, и он, будто бы вынужденный необходимостью, победил себя до такой степени, что готов был признать независимое существование Польши, но со свойственной ему оригинальностью произвола, только по ту сторону Вислы. Однако видно, и это показалось ему слишком много: он умер. Но с тех пор, мысль о необходимость освобождения Польши в России не умирает. Теперь она овладела всеми умами. Вопрос состоит только в том как освободить ее? Поляки потребуют может быть слишком много. Они не удовольствуются одним Царством Польским, изъявят исторические притязания на Литву, Белоруссию, даже включая Смоленск, на Лифляндию, Курляндию и на всю Украину, включая Киев. Одним словом, захотят восстановить все Польское Королевство в древних пределах. Я думаю, что поляки делают большую ошибку, ставя вопрос таким образом. Ошибка, впрочем, понятная и простительная: они лишены своей национальности, они страдают под страшным и унизительным гнетом, они со страстной грустью смотрят на свое прошлое, которое не то, что наше прошлое: нам жалеть нечего, у нас все позади отвратительно-гадко, наша жизнь вся впереди. В прошлой жизни поляков так много прекрасного и благородного, что есть о чем пожалеть и чем погордиться. Но как бы оно прекрасно ни было, прошлое все-таки прошлое, для него нет возврата. И точно также как лицам, горе тем народам, которые слишком долго и много смотрят назад: они обессиливают свое настоящее и свое будущее. Ретроспективность эта особенно тем вредна, что она сбивает начала: что она в пользу иссякших источников прошедшей славы и силы, жертвует теми живыми началами, из которых единственно может возникнуть настоящая сила и жизнь. Например, католицизм был во одно время душой рыцарской Польши. Впоследствии, превратившись в иезуитизм, он ей навредил много, оттолкнув от нее Украину. Но после того, он снова сделался ей полезен, отделяя ее национальность и мешая ей слиться с николаевской Россией. Следует ли, однако, из этого, чтобы он мог быть в настоящее время живительным началом для Польши? Многие поляки так думают; но я уверен, что они жестоко ошибаются и, что эта ошибка приносит положительный вред самой Польше. Из дряхлого, отжившего, умирающего мира, жизнь новая не может возникнуть. Другой пример: Старинное Польское Королевство было по преимуществу рыцарским, аристократическим, только в античном смысле – тогда вельмож-магнатов мы назовем аристократией, вольную шляхту демократией, а собственный народ, хлопов, теми рабами, черная работа которых была по древнему понятию необходима для существования гражданской свободы. Согласно с этим, в старинное время достаточно было, чтобы в какой-нибудь стране вельможи и шляхта были поляками для того, чтобы вся страна считалась Польской, к какой бы, впрочем, черный народ не принадлежал национальности. Тогда это было естественно, потому что в то время собственно народ не считался ни во что; он не имел голоса, ни права иметь свою волю. Но теперь, когда везде народ громко требует воли, возможно ли это? Аристократическая Польша будет ли в состоянии противостоять крестьянской России? Возможно ли будет воссоединение Литвы, Беларуси, Лифляндии, Курляндии и Украины к Польше, если крестьяне литовские, белорусские, лифляндские, курляндские и украинские того не захотят? К чему же говорить об исторических, стратегических и экономических границах? Разве ими можно тронуть и убедить народы? Что им до исторических воспоминаний? Они им чужды; ведь они знают, что они всегда были рабами и остаются рабами. Нет, им нужно другое. Точно также как и народу русскому, им нужна земля да воля, в том же широком смысле, в каком их требует русский народ. Обернитесь спиной к прошедшей истории, объявите Хлопскую Польшу, тогда многие из этих племен, а если от вас Россия отстанет, пожалуй, и все пойдут за вами. Я думаю, что поляки ошибаются. Но мы не имеем право на них сердиться. Мы слишком грешны перед ними. И да будет опозорен тот из русских, у кого в настоящую минуту, когда русские войска режут польский народ, топчут польских детей и женщин, достанет духу сказать хоть одно слово упрека героическим и благородным детям этой мученической, но далеко не подавленной страны. Не подавленной, нет: Jeszcze Polska nie zginęła! И мы с восторгом и с умилением приветствуем дивное возрождение великого славянского народа, без которого славянский мир был бы не полон, ощутил бы ничем не заместимую пустоту, был бы лишен своего венка. Да, мы любим поляков, мы удивляемся им, мы верим в их высокую будущность, неразрывно связанную с будущностью всех славян, мы верим в их братство с нами. Что за дело, что они теперь к нам холодны и недоверчивы, что, даже близко сходясь с ними, мы встречали до сих пор более дипломатической осторожности и любезности, чем братского чувства. Мы виноваты, и как еще виноваты! Мы должны все перенести от них и доказать им на деле, а не на словах только, наше право на братство с ними. Терпением, любовью, верой в них, делами справедливости и свободы, мы победим их холодность и их недоверие. И станем мы братьями, потому что братство наше необходимо для общеславянского дела. Мы слишком горячо желаем их дружбы и слишком уверены в том, что откровенность полная есть первое условие всякой истинной дружбы, чтобы скрыть от них наши мысли даже когда они расходятся с их убеждениями, и я еще раз повторяю; я думаю, поляки ошибаются, когда, не спрашивая украинский народ, они вперед присваивают себе Украину, лишь на одном основании исторического права. Мне кажется, что Украина польская вместе с руссинами галицийскими, вместе с нашей Малороссией, – страна в пятнадцать миллионов, говорящих одним языком, исповедующих одну веру, будет не Польшей, и не Россией, а сама собой. Я думаю, что вся Украина, также как и Беларусь, – также как и Чухоно-Латышские, отнюдь же не немецкие, Курляндия и Лифляндия, а может быть также и сама Литва, вместе с Польшей и Россией, вместе со всеми другими славянскими племенами, населяющими Австрию и Турцию, будет самостоятельным членом общеславянского союза. Так я думаю, но может быть я и ошибаюсь – я выговариваю мысль, но не требование, даже не абсолютное убеждение. Я требую только одного: чтобы всякому народу, всякому малому и великому племени, были вполне предоставлены возможность и право поступать по воле: хочет он слиться с Россией или с Польшей, пусть сливается. Хочет быть самостоятельным членом: Польской или Русской или Общеславянской федерации? Пусть будет им. Наконец, хочет ли он вполне от всех отделиться и жить на основаниях, совсем отдельного государства? Бог с ним, пусть отделяется. Кажется ясно, и, если Литва, Курляндия, Лифляндия, Беларусь со Смоленском, Украина с Киевом, не насилием и не интригой, а прямым и явным решением народов, потянут к Польше, мы ни слова не скажем против этого. Все будет зависеть от степени самостоятельности этих стран, от их способности или неспособности жить между собой. А между Россией и Польшей должна существовать отныне только одна борьба, борьба притягательной силы той или другой, на живущие между ними народы. Чье духовное обаяние возьмет верх, где народам будет жить привольнее, туда они и пойдут. И так, весь вопрос о границах возвращается к тому же: что прежде осуществится: Хлопская Польша или Крестьянская Россия? Дай бог, чтобы они осуществились вместе, и чтобы между нами было не Петрово и не Павлово, а Христово, то есть, Общеславянское Дело. Я знаю, что против меня восстанут в России все панслависты-централизаторы, все квасные николаевские патриоты. Как, скажут они, вы отдаете Польше Литву, Белоруссию, Украину? Что же нам остается? Не я отдаю, я недостаточно силен, чтобы распоряжаться судьбой народов, да и вообще не признаю ни за кем права располагать ими без их согласия. Я говорю только, что для меня и для всех единомышленников моих, а нас много, верховный закон – это воля самих народов. Если эти провинции действительно захотят быть интегральными частями польского государства, по какому праву вы им помешаете? Я понимаю, что для поклонников николаевского насилия вопрос о праве не существует. Им я задам другой вопрос: какими средствами думают они удержать в петербургском подданстве народы, которые не захотят быть петербургскими поддаными? Уж не надорванной ли петербургской силой? Но для нас, поборников свободы, вопрос о праве – вопрос существенный. Мы понимаем, что где право, там и настоящая сила. Мы понимаем, что уродливо, нелепо, преступно, смешно, практически невозможно, в одно и тоже время, восстать во имя свободы и притеснять соседние народы. Эту мудреную логику мы оставим уж немцам, нашим учителям логики и как известно, первым практикам в мире; их сердце так широко, что в одно и тоже время оно может вместить и негодование против датчан за то, что они шлезвиг-гольштейнских немцев хотят отдачанить, и негодование против познаньских и чешских славян за то, что они не поддаются насильственному онемечиванию. Нам такая ширина не идет. Она губит их, зачем же нам гибнуть? И я опять спрашиваю: каким правом станем мы насильно удерживать Литву, Беларусь, Украину и все другие провинции нам теперь подчиненные, если они захотят присоединиться к Польше? Мне скажут: по праву самосохранения; если весь запад нынешней российской империи отделится от России, Россия будет опять отброшена в Азию. Полно так ли? Будто Азия, в этом смысле, определяется географической, а не нравственной чертой? И чем, например, сибирский народ, живущий по ту сторону Уральского хребта, следовательно по понятиям географическим, в Азии, чем он хуже народа европейской России? Не покрепче ли он, напротив, и без сомнения свободнее? В смысле нравственном, общественно-политическом, Азия начинается там, где царствует произвол и насилие. Если так, то не теперь ли мы в Азии, или вернее, не теперь ли Азия царствует во всей российской империи? Что наш официальный мир, что вся наша действительность, как не сочетание татарского содержания с германскими формами. Отошлем же татар своих в Азию, своих немцев в Германию, будем свободным, чисто русским народом, и тогда не бойтесь, никто не будет в силах, да никто и не захочет выбросить нас из Европы. Мы не будем отделены от нее, потому что между нами и ей будут во всяком случае жить дружественные народы, более или менее с нами связанные и племенным родством, и языком своим столь близким к нашему, понятиями нравственными и материальными интересами, наконец, всем общественным устройством и направлением своим, которые ни в каком случае не будут различны от нашего. Но скажут, Польша опять организуется в сильное аристократическое или, пожалуй, даже монархическое государство и, по старой ненависти к нам, возобновит пагубную борьбу против России. Пожалуй, Польша вольна делать что хочет; но неужели вы думаете, во-первых, что в самом деле может восстановиться аристократическая, шляхетская или даже королевская Польша? Неужели вы не видите, что возможна только одна Хлопская Польша. Ведь панскими программами ни одного хлопа не расшевелишь. Когда к хлопам придет весть из России о том, что русский народ встал за свободу и за землю, неужели думаете вы, что украинцы, белорусы, литовцы и даже народ польский пойдут против России, если бы даже панам и вздумалось их вести против нас. И чего же вы наконец страшитесь за сорокамиллионный крепкий великорусский народ? Не бойтесь, не маленький он, его не обидят, он постоит за себя. Не бойтесь даже, чтобы он потерял свое законное обаяние и ту политическую силу, которая выработалась в нем трехвековым подвигом мученического самоотречения в пользу своей государственной целости. Дело в том, что нам остается выбирать одно из двух: или оставаясь сами рабами, мы будем напрягать последние силы, чтобы удержать еще на несколько лет в рабстве Польшу, Литву, Украину: то есть, убьем самих себя окончательно, чтобы в последствии быть действительно выброшенными в Азию негодующими на нас славянскими племенами. Да это и невозможно; народу великорусскому нет дела до ваших честолюбивых замыслов. Какая ему надобность в том, чтобы те же чиновники, которые грабят его, теснили как прежде, так и теперь малороссиян, литовцев, поляков? А ведь в этом только и состоит ваше всероссийское государственное единство. Народу нужна своя земля, да своя воля. Он их скоро возьмет, а чужой земли и чужой воли ему не надо. И так, хотите, не хотите, а надо будет отказаться от всяких насильственных удержаний и присоединений. И остается одно: признать добровольно полную независимость и свободу всех окружающих нас славянских и неславянских племен. И будьте уверены, что лишь только мы сделаем это, все наши соседи несравненно ближе и крепче соединятся с нами, чем они связаны с нами теперь. Мы будем нужны славянам, мы будем нужны самим полякам. Они сами позовут нас на помощь, когда пробьет час общеславянской борьбы; когда нужно будет отстаивать славянские земли в западной Пруссии, в Познани, в Силезии, в Буковине, в Галиции, в Великой Чешской Земле, во всей Австрии, и в целой Турции. И так, господа, не бойтесь за Россию, и не клевещите на нее, уверяя, что для благосостояния и славы ее необходимо уничижение и рабство соседних народов. Освобожденный русский народ, чуждый вашим тесным страхам и вашему капральскому честолюбию, протянет братскую руку всем освободившимся вместе с ним племенам, и прежде всего полякам. А мы друзья, верующие в русский народ, пойдем вперед и дружно и смело. Верные ему до конца, не остановимся ни перед какими угрозами, ни перед какими препятствиями, ни даже перед всеподавляющим равнодушием, которое часто встречаем на нашей трудной стезе. Не предаваясь унынию и не обольщая себя пустыми надеждами, с терпением, без честолюбия, исполним свое скромное, но необходимое дело. Мы должны очистить дорогу перед великим призванником: да приблизится час его торжества, и тогда, да будет воля его. Обращаюсь теперь к Польским братьям. Не говорю к друзьям – у нас нет еще польских друзей. Между нами и ними, реки мученической крови, проливаемой в продолжении целого века и недавно еще пролитой русскими войсками. Между нами, пропасть отвратительного зверского бесчиния, совершаемого ежедневно по целой Польше, правда, петербургской волей, но русскими руками. Они в праве нам не доверять и нас ненавидеть. Мы, все русские, от малого до великого, в их и в наших собственных глазах, ответственны за подлые дела за черные преступления русских жандармов и генералов, русских чиновников и офицеров, за безобразно-дикое насилие наших пьяных от водки и палок солдат. Слов мало, как бы искренни и горячи они не были, для того, чтобы сеять с нас такую ответственность. Для этого нужны дела, и к делу мы готовимся. Не мы одни, вся Россия с нами готовится. Вопрос состоит в том: подаст ли нам Польша руку на дело. Чтобы действовать сильно против общих врагов, надо действовать вместе. А для того, чтобы действовать дружно, надо сговориться. 2 февраля 1862 г. От издателя У всех образованных народов существует обычай вспоминать, время от времени, о своих борцах за народное дело – то изданием их сочинений, то их деловой корреспонденцией, а иногда и просто периодическими юбилеями – годовщинами. Благодаря этому обычаю в Италии, например, имена Мадзини и Гарибальди сделались синонимами друга и защитника домашнего очага, как у горожанина, так и сельского пахаря. У нас в России другое дело: подобные поминки преследуются суровыми карами, хотя и не предусмотренными в уложении о наказаниях. Потому сочинения Н. Г. Чернышевского и А. И. Герцена и напечатаны заграницей. Об Михаиле Александровиче Бакунине все забыли, хотя этот славянский богатырь имел поклонников во всех классах русского общества: с ним дружили не только «недоучившиеся студенты», но и крупные землевладельцы, князья и княгини, даже такие крупняки, как Муравьев-Амурский, генеральный губернатор Восточной Сибири, который предлагал Бакунину взбунтовать местных каторжников, чтобы с ними начать восстание и отрезать Сибирь от России по самый уральский хребет. Если уже ставить имя на патриотическую почву, чтобы не сказать, квасную, то Бакунин и ей отвечал. Немец – русский враг, по мнению официальной русской прессы, – Бакунин бунтовал против немца в 1849 году и чуть было не поплатился головой и только благодаря Николаю I, который вырвал своего «дворянина» из габсбургских когтей и заключил в Шлиссельбургскую крепость. После шумной деятельности в Европе (с 1862 – 1874) Бакунин похоронен в Швейцарии, в Берне, в 1875 году. Начиная издание его сочинений, я зову всех «людей доброй воли» по точному выражению самого Бакунина, к подписке на его сочинения. Всякий может вносить, сколько может. Точные имена вкладчиков не нужны, отчеты будут печататься на выпуске каждой брошюры. Примечания 1 - В женевском издании 1888 года вместо «друзьям», значатся «землям». Geneve M. Elpidine Libraire-Editeur 68, Rue du Rhône, 68 1888 Интриги господина Утина 1871, источник: здесь . Текст подправлен с использованием оригинальной рукописи Бакунина, хранящегося в Амстердамском интитуте социальной истории. ПРЕДИСЛОВИЕ. Впервые рукопись эта, написание которой относится к июлю-августу 1870 года, была опубликована в 1925 году в январском номере журнала «Голос Труженика», издающегося в Чикаго. Рукопись эта была предоставлена журналу Максом Неттлау и воспроизведена, как сообщает редакция, с сохранением всех грамматических и стилистических особенностей оригинала, но по новой орфографии. Написан оригинал по-русски. Так как подлинная рукопись находится в личном архиве Макса Неттлау и оказывается для нас недоступной, мы воспроизводим статью в таком виде, как она напечатана в американском журнале. Статья эта принадлежит к той серии задуманных, но не выполненных обличительных произведений Бакунина, которыми он намеревался «покончить» со своими противниками. Но, подобно тому, как это однажды случалось с другими его аналогичными намерениями, статья по поводу интриг господина Утина осталась не оконченной. Начав писать специально об Утине, Бакунин, по обыкновению своему, увлекся экскурсией в область теоретических рассуждений о воле и воспитании, о личности и обществе, о свободной мысли и о том, может ли человек сохранить свою нравственность в безнравственных условиях и т. п. Эти соображения, к сожалению, оборванные буквально на полуслове, придают интерес этой неоконченной работе, хотя она и не дает ничего нового по сравнению с другими писаниями Бакунина. В смысле полемических красот она также ничего не прибавляет к тому, что имеется в письме в газету «Reveil», которое написано в более резких тонах. То обстоятельство, что полемические произведения Бакунина всегда фатально оставались незаконченными, дает основание предполагать, что в глазах самого Бакунина эти произведения, вероятно, теряли свою силу, лишь только изливалось на бумагу негодование, которое заставляло Бакунина браться за перо. — Вячеслав Полонский (советский историк-марксист). Интриги господина Утина. Чрезвычайно неприятно говорить о личных делах. Еще неприятнее распространяться о проделках маленького господина, который только из того и бьется, чтоб о нем говорили, но вся личность которого не стоит траты слов. Есть люди, однако, которые, при всей микроскопичности сил, ума и других достоинств своих, одарены одной громадной способностью – способностью обратить на себя невольное внимание всякого, имевшего несчастье встретиться с ними. Эти люди похожи на комаров. Комар – животное не большое и не сильное, но зато в высшей степени несносное. Одним жужжанием своим он может вывести из терпения человека самого равнодушного и терпеливого. К тому же природа одарила его жалом, правда микроскопическим, но наполненным яда, и он щекочет вас им, жужжа в ваших ушах свою вызывающую песнь победы, до тех пор, пока выведенные из терпения, вы его не прихлопнете. Вот уже более года, как господин Утин привязался ко мне как комар. Пора же и мне поступить с ним, как с комаром поступают. * * * В первый раз встретился я с господином Утиным в Лондоне в октябре 1863 года. До тех пор самое существование его было мне неизвестно. Огарев представил мне его как одного из бежавших членов комитета общества «Земли и Воли», что, впрочем, не могло его возвысить в моих глазах, так как этот комитет, по свидетельству нашего покойного друга Потебни, состоял большей частью из мальчиков, игравших в революцию и в тайные общества[1]. Двухчасового разговора с господином Утиным было достаточно, чтобы убедить меня, что он принадлежал не к серьезным членам этого комитета. Маленький господин с большими претензиями – вот все впечатление, вынесенное мной из первой встречи. Впрочем, впечатление это было так слабо, что в продолжение четырех лет, проведенных мной потом в Италии (от начала 1864 до сентября 1867 года), я успел забыть совершенно черты его лица и, вероятно, позабыл бы самое имя его, если бы время от времени до меня не доходили смутные слухи о скандалезной войне, поднятой господином Утиным против А. И. Герцена. Во второй раз встретился я с ним в сентябре 1867 года в Женеве, на первом конгрессе Лиги Мира и Свободы. В этот раз он произвел на меня самое странное впечатление – впечатление тщеславно-беспокойного жидка, лезущего из кожи для того, чтоб сделать себя во что бы то ни стало и каким бы то ни было средством известным. Первым словом его было: «Я объявляю всем, что я партизан[2] Бакунина, а не Герцена». И в самом деле несколько французских членов конгресса, обратились ко мне с вопросом: «ce que c’est donc que ce Monsieur, qui vient déclarer à tout le monde qu’il est votre partisan et non celui de Herzen?»[3]. Я должен был признаться, что я этого господина совсем или почти совсем не знал, не знал, откуда и за что мне сия благодать. После конгресса господин Утин снова куда-то исчез. Я поселился подле города Веве у Н. И. Жуковского. Жуковский задумал и предложил мне издавать вместе с ним русский журнал. Он страстно предался этому предприятию. Не было денег, он достал денег: один русский знакомый, которого я назову г-н X, дал ему тысячу рублей на издание журнала. Признаюсь, что я долго не поддавался на предложение Жуковского. Я был исключительно занят интернациональной пропагандой, боялся, что издание русского журнала возьмет у меня слишком много времени; к тому ж с Россией не имел более никаких сообщений, а с другой стороны, наученный опытом А. И. Герцена, опасался слишком близкого соприкосновения с русской эмиграционной грязью, в которой злостно-клеветливое празднословие и сплетни заступают место великого дела. Однако горячее упорство Жуковского победило мою неохоту. Мы решились издавать вместе «Народное Дело». В это время, то есть около конца зимы 1868 года, появился вновь господин Утин, и на этот раз в продолжение нескольких месяцев, прожитых вместе, я успел узнать его досконально. Прежде всего поразили меня его драматизм, фразерство, а потом его непроходимая бестолковость. Редко я встречал в человеке такое отсутствие простоты в мысли, в чувстве, в слове и в деле. Вечно преследуемый мыслью о самом себе, этот несчастный человек в самых обыденных поступках, в малейших проявлениях своей страдальчески-исковерканной личности, силится доказать себя и себе, и другим. Он не умеет ни есть, ни пить просто; не может позабыть ни на одну минуту, что он страшный революционер и конспиратор, неумолимый террорист и, вместе с тем, человек, обрекший себя на великий подвиг и на высокую жертву, на мучение, на верную гибель для спасения человечества вообще и России в особенности. Эта фраза, перешедшая в него вероятно, вместе с восточной кровью, воплотилась во всем его существе. Она делает его в одно и то же время беспрестанным мучеником и комедиантом и – увы – неутомимым интриганом. Вечное позирование, рисование и становление себя на подмостки, тщеславные и пустозвонно-великодушные речи, одним словом, весь этот выспренний и комический драматизм маленького человека, тщетно силящегося сделаться чем-нибудь, действует отталкивающим образом на всякого серьезного. человека, особенно на мужчин; но зато нередко производит действие обаятельное на женщин, ищущих впечатлений и содержания. Вот почему у господина Утина приверженцев немного, но зато есть с полдюжины поклонниц, принимающих его мишуру за чистое золото и приносящих ему немалую пользу. Посредством их распространяет он свои клеветы, расставляя сети свои, ловит новых людей и сооружает себе пьедесталик. Чтоб убедиться в умственной несостоятельности господина Утина, довольно прочесть несколько нумеров издаваемого им «Народного Дела», начиная от второго. В первом номере он не участвовал, я имел терпенье прочесть их все, от доски до доски, и пусть убьют меня, если я в состоянии передать то, что в них сказано. Редкая способность наговорить множество слов, более или менее красивых и звонких, и не высказать ни одной мысли. Цель у этого несчастного журнала, по-видимому, только одна: поведать миру, что революция есть революция и что господин Утин пророк ее! Недаром покойный Серно-Соловьевич сказал мне, незадолго перед своей смертью, в присутствии нескольких женевских членов интернационала: «Утин своими отвратительными революционными фразами заставил меня возненавидеть самое слово революция»[4]. Все статьи в «Народном Деле» написаны почти исключительно господином Утиным и свидетельствуют, правда, о его неутомимой, но вместе с тем и совершенно бесплодной работе. Каждую статью этого журнала можно сравнить с щегольским, разумеется, всегда красивым футляром без всякого содержимого. Есть смутные, недодуманные представления о всевозможных предметах. Видно, что господин Утин многое слышал, читал и ничего не понял. Представления его перепутаны самым комическим образом, друг с другом как-то не вяжутся и большей частью уничтожают друг друга, так что на той же самой странице вы найдете и положение и опровержение его, и последний результат каждой статьи оказывается почти всегда равным нулю; а над всей вереницей ненужных слов парит торжествующее «Мы» потомка царя Давида, не могущего ни нарадоваться на себя, ни наговориться о себе досыта. Литературное хвастовство господина Утина разве может быть сравнено только с его хвастовством житейским. Оно доходит до уморительного пафоса: «Когда Мы сложим свои головы» (а головы всегда остаются пусты и целы); «Мы докажем в будущем номере» (а ведь никогда ничего не докажут); «Мы напишем такую историю, какой еще никогда не было»... и т. д. Одним словом в этих статьях весь господин Утин. Он не пожалел себя, не скупился собой, дал свое лучшее, и это лучшее оказалось ни к чему не пригодным.[5] А ведь нельзя сказать, что господин Утин не трудился серьезно, что он легкомысленно приступал к делу. Напротив, я мало встречал русских людей, трудящихся, как трудится он. Он мученик, он страдалец, он Тредьяковский в изучении вопросов политических и социальных. Вечно обложенный книгами, как старая дева пластырями и шпанскими мушками, он роется в них с утра до вечера, ищет в них фактов, которые старается заучить наизусть. Но это множество самых разнородных фактов, которыми он старается наполнить свою бедную голову, не только не обогащают, напротив, окончательно добивают ее. Он одарен замечательной неспособностью мыслить, понимать, схватывать сущность, настоящий характер предмета. Голова его так устроена, что каждый факт остается в ней разрозненным, бесплодным, сухим фактом, не способным породить соответствующую ему мысль, и потому не способным сгруппироваться с другими однородными фактами в стройную логическую систему. Факты связаны в его голове только памятью, и лишь только он хочет употребить их на дело, доказать ими что бы то ни было, они уничтожают друг друга. В этом состоит трогательная, трагическая сторона его истинно мученических умственных усилий, – сторона, объясняющая и извиняющая очень многое. Он бежит за мыслью, а мысль бежит от него и никогда ему не дается. Мудрено ли, что истомленный и доведенный до отчаяния вечной неудачей, пораженный глубоким равнодушием публики к самым усиленным произведениям его головы и пера, он бросил служение делу и стал искать значения, силы и славы в интриге? Впрочем, если никакой предмет ему не дается, то причины этому нужно искать не в одной только умственной неспособности, но также и в существенном нравственном недостатке. Предмет дается только тому, кто сам отдается ему и умеет забыть себя в нем совершенно; кто, отказавшись от личных любимых фантазий и от личного произвола и отложив в сторону все собственные, частные интересы, материальные, честолюбивые и тщеславные, ищет в предмете только присущей ему логики, мысли. – Ну, к этому самозабвению в предмете господин Утин всего менее способен. Приступая к какому бы то ни было общему вопросу, он задается прежде всего следующим совершенно личным вопросом: «Какое место займу я в нем? Как должен я к нему относиться, в видах моего честолюбия и славолюбия?» Такое яростно-личное отношение ко всякому вопросу и делу, сопряженное с совершенной теоретической несостоятельностью, должно, разумеется, породить много нелепостей, а также и гадостей. * * * Со времени приезда господина Утина в Веве, я сделался ежедневным свидетелем горячих споров между ним и Н. И. Жуковским. Жуковский стоял за народ и за жизнь. Господин Утин отстаивал против него диктатуру университетской, более или менее доктринерно-настроенной молодежи и верховное право отвлеченной, вненародной и к народному варварству и невежеству аристократически относящейся науки. Жуковский отнюдь не отвергал науки; напротив, он был всегда убежден в необходимости ее для очеловечения человека. Он думал только, и по-моему совершенно справедливо, что наука не последняя цель, а вместе с практическим делом, которое становится тем успешнее и. тем шире, чем более оно руководится научным знанием, должна быть одним из главных средств для жизни; и что жизнь для человека, так же как и для животного, – для человека, разумеется, жизнь человеческая, то есть обнимающая полноту развития и удовлетворения всех его способностей и потребностей, а следовательно, также и потребность знания, науки, – все-таки составляет последнюю цель общества и всякого человека. Как последовательный материалист, реалист и социалист, он думал, вместе с Аристотелем и Прудоном[6], что на первом череду стоит вопрос об удовлетворении материальных потребностей и вещественных условий человеческой жизни, и что удовлетворение потребностей идеальных должно быть плодом, результатом, а не основанием и не причиной удовлетворения первых; что, одним словом, вопрос о хлебе насущном стоит теперь впереди, а что за ним следует вопрос о науке – и в этом я был с ним совершенно согласен. В этом ведь состоит вся суть нынешнего, практического, народного социализма, в противоположность народо-эксплуатирующей политике. Между тем Жуковский знал очень хорошо, что при нынешних условиях цивилизации насущный хлеб и материальное благосостояние народа обусловливаются наукой, что прокормление и экономическое благоустройство миллионов невозможно без применения науки к жизни и к общественному делу. Но тут рождался вопрос: каким образом наука приступит к народу? Путем ли вольной пропаганды, лишенной всякого официального или государственного авторитета; посредством народных школ, основанных и содержимых самим же народом, освобожденным от всякой власти, от всякой верховной опеки? Или посредством государственной власти, перешедшей путем счастливой политической революции из настоящих самодержавных рук в чистые руки революционной, образованной молодежи? Жуковский стоял за первый, путь, господин Утин, разумеется, за второй. Жуковский, так же, как и я, ненавидит всякую власть и думает, что самому лучшему человеку достаточно стать власть имущим или политически-могущим для того, чтобы превратиться рано или поздно в негодяя, в эксплуататора народного благоденствия, в утеснителя народной свободы. В самом деле, власть, всякая власть, равно как и всякая привилегия, всякое установившееся общественное преимущество заключает в себе начало зловредное и столь могущественно развращающее, что никакая личность, как бы крепка она ни была в умственном и нравственном; отношении, не в силах устоять долгое время против вытекающей из него порчи, – начало постоянного общественного поощрения личному эгоизму, превозвышению, тщеславию, самоволью, деспотизму, честолюбию и корыстолюбию, одним словом, всем мерзким страстям, которыми человеческая природа так богата, и которые, помимо личного произвола, личных добродетелей или личных пороков людей, облеченных привилегиями или властью, становится непременным результатом того исключительного положения, в которое эти люди поставлены. Таков общий закон, закон, не допускающий ни малейшего исключения. Возьмите самых самоотверженных и чистых людей, известных в истории или воображаемых ей, возьмите, например, Христа и Сократа и представьте себе, что они были бы королями, министрами, воеводами, чиновниками или говоря вообще, какими бы то ни было начальниками. Я говорю ни обинуясь, что они в таком случае сделались бы непременно более или менее скотами: притеснителями, эксплуататорами, душегубами. Ведь они стали, один Христом, а другой Сократом только потому, что они были не начальниками, а жертвами начальства. Этот вопрос так важен, что я прошу позволения забыть про господина Утина на короткое время для того, чтобы выяснить его лучше, то есть вопрос, а вместе с вопросом, пожалуй, и господина Утина. На разрешении этого вопроса зиждется вся анархическая теория безвластия. 1-й. Может ли человек сохранить всецело свою личную нравственность в среде и в условиях безнравственных? 2-й. Власть и привилегии, не разлученные с ней, не составляют ли главной сути и постоянно действующей причины общественной безнравственности? На первый вопрос мы, как материалисты и социалисты, должны ответить решительным отрицанием. Мы знаем, что каждый человек во всем объеме и в малейших подробностях своего существа, своих помыслов, чувств, хотений и действий, в каждую минуту жизни своей есть продукт внешней природы и общественной среды, его произведших и обуславливающих все существование его до последней минуты. Нам известно, что так называемая свободная воля не что иное, как нервозная сила, образующаяся в человеке действием внешних причин и влияний или так называемого воспитания, посредством постоянного упражнения его в удержании невольных или рефлективных движений, равно как и в покорении второстепенных и преходящих аппетитов, хотений, страстей, – главной и постоянной целью, заданной ему или собственной постоянной страстью, внутренним убеждением или могущественным напором общественного мнения. Нет сомнения, что наибольшее развитие силы воли составляет вместе с силой мысли, а также и вместе со смыслом справедливости или общественного уравнения, со страстью общественной солидарности или человеческого братства – одно из главных условий личного достоинства человека. Спешу прибавить, что, говоря о достоинстве человека, я отнюдь не придаю этому слову старого идеального значения; беру его не в смысле самородка, зависящего будто бы только от себя и создающего и определяющего себя самовольно, – а в смысле невольного продукта причин внутренних то есть присущих его личному организму, и внешних, то есть материально-экономических и общественно-политических условий среды, его произведшей. Умен или глуп человек; одарен ли он сильной или слабой волей; существует ли в нем страсть справедливости или нет, – он ни в том, ни в другом случае не виноват. Но достоинство его, его личная ценность в одном случае падает, в другом возвышается. Сила воли обусловливается прежде всего здоровым организмом, но потом и еще более воспитанием; причем нужно заметить, что распущенная система, проповедуемая ныне иод предлогом свободы, и состоящая в безграничной уступке всем хотениям ребенка, далеко не способствует развитию сильной воли. Воля развивается, напротив, упражнением, сначала, разумеется, принужденным, в удержании своих инстинктивных движений и похотей; а с этим постепенным образованием и сосредоточением внутренней силы образуется мало-помалу и сосредоточенность внимания, памяти и самостоятельность мысли в ребенке. Человек, не способный владеть собой, побеждать в себе преходящие похоти воздержать себя от невольных и вредных движений и действий, не привыкший противостоять внутренним и внешним напорам, – одним словом, не имеющий воли, – просто дрянь. В древнем, греческом и римском мире главной заботой общественного воспитания было развитие воли, точно так же в нашем новейшем мире главное внимание обращено на развитие знания и мысли. Можно даже сказать, что в настоящее время правительства употребляют все усилия для того, чтобы не дать развиться сильной воле в воспитанниках, вероятно, на том основании, что от воли до свободы не далеко. Этим отчасти объясняется факт несомненный, что в древнее время было больше героев, чем ныне. Несомненно также и то, что человек, в котором природа и воспитание создали сильную волю, не так легко поддается напору и влияниям общественной среды, как поддается им человек, одаренный лишь слабой волей. Однако, как бы ни был силен человек, общество все-таки сильнее его. Сила его только относительная, сила же общества, в отношении к нему, почти абсолютная. Побороть общество он не может, но, одержимый справедливой или несправедливой страстью и вооруженный непреклонной волей, он может умереть, пасть жертвой за свою страсть, за свое убеждение, за свою мысль, и, если мысль его справедлива, он может победить общество самой своей смертью. Сильная воля сама по себе ни нравственна, ни безнравственна. Были изверги, одаренные чрезвычайной волей; Нравственность или безнравственность воли зависит от ее содержания и цели. Цель же и содержание даются ей мыслью. Сила мышления, равно как и сила воли, обусловливается в каждом человеке организмом и воспитанием. Как будет впоследствии, через не знаю сколько веков, когда на всем земном шаре воцарится полнейшее общественное равенство, мы не знаем. Но теперь нет возможности отрицать, что есть организмы, от самого рождения, умные и глупые. Мозговое равенство еще не установилось в человечестве. В утешение можно заметить, что число чрезвычайно умных, гениальных людей, а также число чрезвычайно глупых людей от рождения, идиотов, в сравнении с массой человечества чрезвычайно мало. Огромнейшее большинство состоит из людей, одаренных способностями средними, умеренными, почти равными, хотя и чрезвычайно разнообразными. А ведь в настоящее время не в меньшинстве, а в большинстве дело. Большая часть различий, существующих ныне, в умственном отношении, происходит не от рождения, а от воспитания. Сила мышления развивается упражнением в мышлении и правильным, целесообразным руководством детских и юношеских мозгов в великом деле разумного познавания. Сила мышления далеко не обеспечивает еще справедливость его выводов. Были и есть люди чрезвычайно умные, одаренные замечательной энергией, даже богатством и строгой последовательностью мысли, которые пороли и до сих пор еще порют дичь. К этому числу принадлежат все богословы, метафизики, огромное большинство прошедших и нынешних экономистов и юристов, именно всех тех, которые смотрят на существующий экономический порядок и на юридическое право не как на преходящие исторические явления, а как на нечто абсолютное. Сила мышления есть, как бы сказать, только формальная сила, применяемая равно и к дельному содержанию, и к нелепости. Она, как уже было замечено выше, обусловливается прежде всего счастливым устройством мозга, а потом и еще в большей мере постоянным, и разумно направленным, и рассчитанным упражнением той мозговой деятельности, которую мы называем мышлением. Способность и привычка мыслить приобретается и развивается точно так же, как и все другие хорошие и дурные привычки нашего организма. Но справедливость выводов и заключений мышления не зависит только от его строгой последовательности и силы. Она зависит настолько же от разумности или от действительности материала, служащего ему предметом. Кем же дается этот материал для мышления? Общественной средой и, прежде всего, общественным воспитанием. Воспитатели живут и действуют в известном обществе, и во всем своем существе, в малейших подробностях жизни своей, большей частью, сами не подозревая того, насквозь проникнуты его убеждениями и предубеждениями, интересами, страстями, привычками. Они передают их всецело питомцам своим, причем надо, однако, в утешение заметить, что, так как, вследствие естественной наклонности человека давить все, что слабее его, почти все воспитатели — притеснители и деспоты, и так как спасительный дух противоречия, этот залог свободы и всякого прогресса, пробуждается в человеке почти с колыбели, дети и юноши обыкновенно ненавидят своих воспитателей, не верят им и, протестуя против их рутинного, общепринятого учения, становятся способными создать или принять новые. Вот одна из главных причин, почему юноши, пока они еще сидят на школьной скамье и не успели еще принять прямого и положительного участия в общественных интересах, более способны, чем совсем взрослые люди, принять новую истину. Но лишь только они оставили школу, лишь только заняли в обществе определенное место и прониклись условиями, привычками, интересами и, как бы сказать, логикой известного, более или менее льготного положения, они, или по крайней мере огромное большинство между ними, становятся наравне со старшими, против которых прежде бунтовали, а иногда даже пуще их рабами общества и в свою очередь притеснителями младшего поколения во имя общественных предрассудков. Общественная среда и общественное мнение, всегда выражающие материальные и политические интересы этой среды, ложатся тяжелым гнетом на свободную мысль[7], и много надо мысленной силы и еще больше противообщественных интересов и страсти для того, чтобы устоять против этого гнета. Путем положительных, а также и отрицательных действий само общество порождает в человеке свободную мысль, оно же большей частью и подавляет ее. Человек есть до такой степени общественное животное, что вне общества он немыслим. Долго, целые тысячелетия прогуливался человеческий род отдельными стадами по земному шару, прежде чем в общественно-животной среде одного из таких человеческих стад пробудилась вместе с первым словом и с первым проблеском мысли первая самосознательная или свободная личность. Вне общества человек никогда не перестал бы быть неразумным и бессловесным животным, в тысячу раз беднее и зависимее от внешней природы, чем большая часть четвероногих, над которыми он так гордо возвышается ныне; а для того, чтобы создать одну из самых бедных ныне существующих свободных личностей, потребовалось соединение общественных усилий бесчисленного множества поколений. Итак, лицо, свобода и разум лица суть продукты общества, а не общество – создание лиц, и чем выше, чем полнее, чем свободнее развит человек, тем более он есть продукт общества, тем более он получил от него и тем более он обязан ему. Общество в свою очередь бывает обязано лицам. Можно даже сказать, что нет такого бедного природой, воспитанием и жизнью обиженного лица, которое бы своим слабым трудом, своим еще слабейшим развитием, умственным и нравственным, и рядом своих никем не замечаемых отношении и действий не влияло бы в свою очередь, хоть и в самой микроскопической мере и, разумеется, нисколько не подозревая и не желая того, на развитие общества, его произведшего. Ведь действительная жизнь общества, в каждую минуту его существования, есть не что иное, как сумма всех жизней, развитий, отношений и действий всех лиц, его составляющих. Но эти лица собрались и соединились не произвольно, не по договору, а независимо от своего сознания и воли. Они не только собраны и соединены, но порождены и в материальном, и в умственном, и в нравственном отношении обществом, материальную, умственную и нравственную жизнь которого они выражают и действительно составляют. Поэтому их действие, сознательное, а большей частью бессознательное, на общество, их породившее, есть действие самого общества на себя через их посредство. Они – обществом порождаемые и развиваемые орудия общественного саморазвития. Смешно представление индивидуалистов школы Жан-Жака Руссо и прудоновских мютюэлистов, воображающих, что общество есть результат свободного договора личностей, абсолютно друг от друга не зависимых и вступающих во взаимную связь и зависимость только в силу заключенных между ними условий. Точно как будто бы эти люди с неба упали и принесли с собой на землю и слово, и волю, и мысль самородные, вполне отрешенные от всякого земного, то есть от всякого общественного происхождения. Да если бы общество состояло из таких абсолютно друг от друга независимых личностей, то им бы не было ни нужды, ни даже малейшей возможности соединиться; не было бы самого общества, а свободные личности, за невозможностью жить и действовать на земле, должны бы были обратным путем улететь на небо. Человек не создает общества, но рождается в нем, и рождается не свободным, а, напротив, совершенно опутанным, как сын той или другой общественной среды, созданной длинным рядом прошедших влияний, развитий и исторических фактов. Он носит на себе печать того края, того климата, того народного типа, того сословия, тех экономических и политических условий общественной жизни и, наконец, того места, деревни или города, того дома, того семейства и того круга людей, в среде которых он родился. Все это определяет его характер, природу, дает ему определенный язык, навязывает ему, без малейшей возможности сопротивления с его стороны, целый готовый мир созерцаний, мыслей, привычек и чувств и ставит его, помимо всякого произвола и выбора и гораздо прежде, чем в нем могло пробудиться какое бы то ни было сознание, в строго определенные отношения с окружающим его общественным миром. Он становится органичным членом известного общества помимо и прежде всякой воли и, опутанный им внутри и снаружи, проникнутый до конца его верованиями, предрассудками, страстями и привычками, он есть в самом начале не более, как самое невольное и самое верное отражение этого общества. Поэтому всякий человек рождается и в самые первые года своей жизни остается рабом общества – пожалуй, даже и не рабом, потому что для того, чтобы быть рабом, надо сознавать свое рабство, а бессознательным и совершенно невольным отпрыском своего общества. Каким же образом рождается в нем отдельное самосознание, сомнение, своя мысль, дух и поползновения свободы, дух бунта? Я уже сказал выше, начало освобождения заключается в спасительном инстинкте противоречия, в самоохраняющем протесте ребенка против чужого насилия. Но этого было бы далеко не достаточно для укрепления образования в нем свободной мысли и свободной воли, если бы его инстинктивному протесту противостоял общественный мир вполне гармоничный, строго сплоченный и не являющий в себе самом ни малейшего противоречия. Где же было бы слабому ребенку или юноше бороться против такого могущества; оно задавило бы и обратило бы его несомненно в раба безвыходного. К счастью для человечества, такого вполне гармоничного общественного строя нет и никогда не было на свете. Всякое общество полно противоречий и представляет собой борьбу нескончаемую[8], борьбу научную, борьбу религиозную, политическую, экономическую; борьбу общества против государства; борьбу партий и сословий в государстве и, наконец, борьбу семейную. (Рукопись здесь обрывается.) Локарно, Швейцария Примечания [1] Любопытно сопоставить это мнение Бакунина с тем, которое он высказывал об обществе «Земля и Воля» в Швеции в своей речи на торжественном банкете. Вся деятельность Бакунина 1863 года говорила о том, что, вопреки словам Потебни, он все-таки переоценивал силы и значение этого общества. Впрочем, презрительная оценка его становится понятной, если мы примем во внимание, что за время с 1863 года Бакунин второй раз успел разочароваться в тайных революционных начинаниях русской молодежи, в которые увлек его Нечаев. (Вяч. П.) [2] Следует это слово понимать как синоним «сторонника», а не как солдата герильи. [3] «Что это за господин, который всем объявляет, что он вам сторонник, а не сторонник Герцена?» [4] Замечательно, что в надгробной речи, произнесенной им в память Серно-Соловьевича, господин Утин дерзнул назвать Серно-Соловьевича своим другом. Такова правдивость господина Утина! Та же самая правдивость заставляет его теперь уверять родственников А. И. Герцена, что он всегда был его почитателем. (Примечание Бакунина) [5] Следующий абзац Бакунин зачеркнул – «Да, редко я встречал человека менее способного мыслить, понимать, схватывать сущность, настоящий характер вопроса или предмета, чем господин Утин.». [6] «Donnez le pain au peuple, l'idéal lui viendra de lui-même» («Дайте людям хлеб, и идеалы придут к ним сами собой»), Proudhon – «Confessions d'un Révolutionnaire». [7] Свободную в смысле независимости от рутинных общепринятых мнений. (Примечание Бакунина). [8] Существуют, однако, две огромные страны в Азии, в которых после многовековой борьбы, доведшей их до значительной степени развития, наступило затишье; борющиеся элементы успокоились, покорились, и окаменелое общество приняло мертво-гармоничный строй, делающий всякое дальнейшее развитие изнутри, всякое самородное национальное движение почти невозможным. Движение без сомнения есть, потому что все, что существует, движется, и борьба продолжается, но это движение и продолжение борьбы так слабы, что для того, чтобы возвратить жизнь этим странам, Китаю и Индии, необходимо вмешательство и, пожалуй, насильственное вторжение внешних, чужестранных элементов. Вторжение Европы в Азию пробудит к новой жизни более чем треть всего человечества, огромные массы от 650 до 700 миллионов людей, заснувших мертвым сном, именно вследствие прекращения всякой борьбы, вследствие окончательной победы, одержанной государством над обществом и окаменелой, на привилегии основанную, организацией общества над лицом. Все правительства, все государства без исключения, ставя себе главной целью водворение порядка и тишины в обществе, стремятся инстинктивно и насколько им позволяет настроение его к доведению его до китайского или до индийского окаменения. Всякое государство имеет целью победу смерти над жизнью. Особенно всероссийское государство, которому для достижения этой цели представляется, с одной стороны, пожалуй, меньше затруднений, чем государствам западным. Россия по характеру своему страна полуазиатская, долго страдавшая безличностью, или, что все равно, патриархальностью отношения лица к семье, к общине, к государственной власти. Общественная инициатива, до сих пор еще весьма слабая, принадлежит в ней не лицу, а общине, а в последней, опять-таки не лицу, а семье, то есть главе семейства. Лицо в ней сознательно подчинено, робко, бесправно: «я миру не указчик!». Но без личной самостоятельности, без личной инициативы и мысли, без личного бунта нет прогресса. Вот чего не должны бы забывать наши славянофилы и вообще все слепые поклонники русской общины. Правда, что община наша, в экономическом отношении, представляет ту огромную выгоду, что чуждая личному праву она основана на общинной поземельной собственности. То, к чему стремятся западные народы, у нас уже есть отчасти в действительности: коллективная собственность земли и на основании этой собственности зародыш политической организации: общинный мир. Но этот мир или, вернее, механическое сочетание этого бесчисленного множества отдельных миров, лишенных всякой органической связи между собой и соединенных только внешним образом официальной властью чуждого, враждебного им и поедающего их государства – существует вот уже тысячу лет и до сих пор не произвело из себя ничего путного, кроме этого поганого государства, бича внутри, протцвочеловечественного пугала снаружи. Почему же русские общины не сумели до сих пор соединиться, почему они не создали... (Примечание Бакунина обрывается). Куда идти и что делать? 1873, источник: здесь . Эта рукопись Бакунина не была еще опубликована нигде, кроме французского издания "Государственности и Анархии" Артура Ленинга. Здесь Бакунин рассуждает на тему "чем должен заняться революционер?", затрагивая также тему "ходьбы в народ" и роли наук и ученых в революционном движении. Неизданная рукопись Михаила Бакунина Если бы спросили, за все время прошедшее после Декабрьского бунта по настоящий день, что такое русский революционер? Мы должны бы были отвечать: Человек, большею частью юноша, вечно порывающийся и стремящийся но никогда ничего не достигающий, вечно толкующий резонер[1] прогуливающийся между всевозможными социальными и не социальными теориями как в своем собственном саду, но не успевающий применить ни одной, одним словом, всегда что-то задумывающий и предпринимающий, но не умеющий довести ничего, не говорим до конца, но даже до истинного начала настоящего дела. Поэтому, скажут, Человек чрезвычайно невинный! Да, пожалуй, невинный, только преследуемый нашим правительством с ожесточением, которое едва бы оно применило против самого несомненного преступника. Без малейшей видимой причины хватает оно этих странных революционеров десятками, иногда сотнями; без всяких улик и доказательств, держит их целые месяцы, годы в тюрьме или крепости, и ссылает большей частью потом административным порядком своего спокойствия ради, на медленную смерть в соседстве с северным полюсом. А если найдется на каком-нибудь несчастная бумажка компрометирующего свойства, т. е. в сущности самая невинная, или запрещенная книжка, то отправят его на несколько лет каторги в Сибирь. Значит мученики? Да мученики, но вместе с тем и бездельники, в том смысле, что, разве только за весьма, весьма редкими исключениями, ни один из них не только не начинал, но даже не смел или не умел задумать настоящего революционного дела. Это чувство собственного безделия, или, выражаясь учтивее, это сознание своей невинности должно делать невыносимо тяжелым мученичество наших мучеников в тюрьме, в ссылке, на каторге. А между тем число их увеличивается ежедневно. Значит правительство право; юноши наши играют в игру отнюдь не невинную. Невинные игры никогда не продолжаются так долго, они скоро утомляют и неспособны бы были устоять против такого гонения. За невинностью неопытных начинаний нашей революционной молодежи скрывается поэтому упорная, постоянно растущая страсть. – А где есть такая страсть, там будет и дело. Пассивное мученичество, достойное только религиозных фанатиков, опротивело наконец нашим молодым революционерам. Они спросят себя, стоит ли из-за пустяков портить всю жизнь, обрекая ее на все правительственные мытарства? Не лучше ли оставить пустую революционную болтовню, бессмысленную и бесцельную агитацию, и заняться наилучшим устройством своей собственной жизни принимая за точку отправления, отнюдь же не как предмет разрушения, настоящий порядок вещей? На этот выход, пожалуй, найдется охотников много. Значительное количество юношей сделались, или вернее, назвали себя революционерами сами не ведая как и зачем, большей частью увлекаясь общим стремлением, модой и собственным тщеславием, а также резонерскими выводами из отвлеченных начал, столь могуче действующих вообще на юношество: они доболтались до революции, и из одного только стыда перед товарищами продолжают называть, да стараются вообразить себя революционерами и даже стараются опередить всех других беспощадною яркостью и яростью своих мнений. О этого не выдержат долго, и лишь бы только перед ними открылась возможность возврата, они непременно вернутся в стан мирных и счастливых эксплуататоров рода человеческого. – Но в том то и дело что далеко не для всех открыта эта возможность. А в России, можно сказать – и мы считаем это обстоятельство чрезвычайно счастливым... [не хватает двух страниц рукописи][2] Надо было, отчаянным усилием, перескочить через эту пропасть, и вот наконец наша молодежь, достаточно испытавшая тщетность всех других путей и попыток, решилась идти в народ. Мы говорим, что это подвиг спасательный, но вместе с тем и чрезвычайно трудный. Это уже не фантазия, не детская игра и не дешевое Византийское резонерство, не теоретическое рассуждение, а действительный факт и к тому же такой значительный факт, что его можно назвать историческим. Это по крайней мере начало действия практического, первый решительный шаг к настоящему революционному делу. Мы сказали, что это подвиг чрезвычайно трудный, да и в самом деле трудный в двойном отношении, и в отношении к тому, от чего решается оторваться, и в отношении к тому к чему хочешь привязаться. Так как между обществом и народом пропасть, то идти в народ не иначе возможно как отказавшись совершенно и раз навсегда от общества от всех связей, нравственных отношений, чувств, мыслей, привычек и материальных выгод его, от всех общественно-оживленных форм жизни, столь мягких, столь привлекательных и столь соблазнительных, хотя и проникнутых ложью и маскирующих большей частью циничный эгоизм и грубейшее отрицание всего, что может назваться истинно человечным, доблестным и прекрасным. Но люди, родившиеся в привилегированном обществе, воспитавшиеся в нем, или прожившие хоть несколько лет в соприкосновении с ним, так проникаются этим тлетворным изяществом отношений и жизни, так тесно сживаются с ним, что для них отказаться от этого мира, для того чтобы погрузиться безвозвратно в грубый мир бедной, постоянно и всюду забитой народной жизни составляет действительный подвиг. В мысли он может показаться легок, в действительности он чрезвычайно как труден. Но эта отрицательная трудность, совершенного отречения от общества, ничто в сравнении с другой, положительной трудностью, действительного слияния с народом. Как идти в народ? Как с ним сойтись, как приобрести его доверие, и что делать в его среде? Иные – заметим, впрочем, к нашему немалому удовольствию, что число их значительно уменьшается – иные думают еще что они призваны учить народ, и сбираются не на шутку поделиться с ним своей мудростью и научить его всем наукам. Ну этим господам и книги в руки, они неисправимы, потому что вечно занятые собой гораздо более чем даже наукой, они знают и слушают только себя, пленяются своей собственной однообразной и безотрадной песнью, и ничего вокруг себя не видят и не понимают; они издают журналы под названием «Вперед», в то время как всеми силами тянут назад, и тешат себя как старые дети. Пусть тешатся, бедные, и пусть тешат всех им подобных, пусть уверяют народ, что ему необходимо пройти все науки от азбуки до арифметики, от арифметики до дифференциалов и от дифференциалов до социологии, для того, чтоб стать народом счастливым и свободным, и что до тех пор, пока он не научился всему, он должен смирно сидеть на школьной лавке и не помышлять о бунте. Проповедовать такой вздор, они называют «шевелить мозгами», курам на смех! Но оставим самолюбивых педантов, ученых и недоучившихся шарлатанов. Обратимся к добросовестным людям, которые убеждены еще до сих пор, что надо поучить народ прежде, чем говорить ему о свободе. Заметим им прежде всего, что они далеко еще не перескочили через пропасть отделяющую, как мы видели выше, общество от народа, и что они продолжают жить, думать и действовать по ту сторону пропасти, в обществе, со всеми высокомерными предрассудками его против народа. Потом спросим их, чему и как они хотят учить народ? Хотят ли они научить его только грамоте, т. е. читать, писать, считать, с прибавлением краткого катехизиса и еще более краткой к тому же вымышленною историей России? Одним словом, тому, чему учат в наших народных школах, там, где существуют народные школы? Что же, грамота вещь чрезвычайно полезная, даже необходимая для народа; Только заметим, во-первых, что хотя она и дает правое, впрочем весьма еще слабое развитие мыслительной способности народа, она, взятая отдельно, не есть еще наука, а только дверь в науку; и, во-вторых, что для того чтоб научить семидесятимиллионный народ грамоте, их средства и силы далеко недостаточны для успешного достижения этой цели, при настоящих обстоятельствах, при настоящем политическом и экономическом устройстве русского царства, необходимо бы было употребить значительную часть всех государственных доходов, да кроме этого получить милостивое соизволение правительства, потому что такое громадное предприятие как школьное обучение целого народа втайне совершено быть не может. Но всем известно что государственные средства России употребляются на предприятия и дела, которые не имеют ничего общего с обучением народа, и что правительство всемилостивейшего Соизволения не только не дает, но издало напротив самые строгие предписания и продолжает принимать самые тщательные и действительные меры, для того чтобы возбранить людям не призванным, т.е. не чиновным и не определенным самими властями для обучения народа, всякое вмешательство в дело образования его. И что ж, мы должны признаться, что правительство, со своей точки зрения, право. Оно должно желать, чтобы народ оставался в вечном послушании, и чтобы он безропотно нес все тягости, которые вздумается ему навалить на его плечи. Для этого необходимо чтоб народ никогда не мог узнать своего права, ни своей силы, и чтобы вечно оставался задавлен сознанием своего бессилия и верой в единое право и в непобедимую силу Царя. Но большинство молодых людей предлагающих свои даровые услуги в деле образования народа, поставили себе, как известно, первой целью – и это делает им большую честь – освобождение народа от государственных предрассудков. Вместе с букварем, они стали объяснять ему его права, и доказывать, что настоящая сила не в государстве, а в нем, и что если бы он только захотел, встал дружным бунтом, то все мучители, притеснители и кровопийцы его полетели бы к черту. Это несомненная истина, но истина, которую никакое правительство переварить не может, и потому весьма естественно, и с государственной точки зрения даже законно и похвально, что правительство наше сначала закрыло все воскресные школы, потом приняло еще более строгие и действительные меры для прекращения проповеди столь опасной для государственного существования. Что же делать? – Иные, пожалуй, скажут, что надо на первое время ограничиться обучением народа сухой грамоте и воздержаться от всякой революционной пропаганды. Тогда само правительство, убедившись в благонамеренности и безопасности такого учения, перестанет мешать ему. Ну это еще весьма сомнительно, но положим, что будет так, что же будет потом? «А потом», ответят нам наши мирные и благонамеренные реформаторы, «народ, хоть немного развившись обучением грамоте, сам дойдет понемногу до осознания своих прав и силы». Эти господа думают, что знание грамоты способно дать революционное направление народу. Если бы было так, то немцы, без сомнения, самый грамотный народ в Европе, был бы вместе с тем и самым свободным. Но кто не видел, что горькие слова высказанные Бöрне в 1830-м году, до сих пор, и ныне более чем когда-нибудь, остаются истинными: «другие народы бывают часто рабами, но мы, немцы, всегда лакеи» – т. е. вольные рабы, рабы по убеждению. – Нам кажется, что этого примера достаточно чтобы положить конец всем рассуждениям о тайной революционной силе, будто бы скрывающейся в грамотности. Повторяем, грамотность – драгоценная вещь и совершенно необходимая для всякого народа. Но чрезвычайно нелепо думать, что многомиллионная масса русского народа может в настоящее время, в настоящем положении своем ей обучаться, или что, если бы этот народ, не знаю каким чудом, мог сделаться вдруг грамотным, этого было бы достаточно, чтобы дать ему способность, охоту и силу для совершения спасительной революции. А если это справедливо в отношении к простой грамоте, что же сказать о науке? Какими средствами, где и когда станете вы обучать наш бедный, измученный, голодный, забитый народ геометрии, тригонометрии, алгебре, дифференциалам, механике, астрономии, физике, химии, физиологии? Кажется, что достаточно поставить этот вопрос чтоб высказать нелепость такого предприятия. Да большинство, и можно сказать, лучшие между вами, по крайней мере, в революционном отношении, сами лишь только очень поверхностно знакомы со всеми этими науками, каким же образом станут они обучать им? А если они должны будут доучиться им сами, прежде чем идти в народ, ну тогда можно сказать, наверно, что они в народ не пойдут. Да не подумают, что мы отвергаем или презираем науку. Мы не хуже других знаем, что способность и стремление к науке, т. е. к систематическому познанию существующего мира, составляют именно те главные свойства, которыми человек отличается от других животных. Но мы говорим, что кто чувствует в себе особое призвание к науке, неотразимое стремление к ней, тот должен отдаться ей вполне и отказаться от революционной деятельности. Мы не откажем в полнейшем уважении такому человеку – и ведь таких людей, настоящих, производительных, новые области знания открывающих, ученых, всегда бывает очень немного – да, мы признаем вполне пользу, приносимую им человечеству, и только требуем от него, чтобы он отнюдь не метался в наше революционное дело, в которое он кроме глупостей и вреда ничего принести не может. Если он человек справедливый и честный, если в нем бьется сердце живое, и, если научные занятия не убили в нем состраданья к ежедневной беде и к унижению чернорабочих масс, он может симпатизировать революционным движениям, как это делал Кант преподавая философию и математику в Кенигсберге, но ради революции и ради его самого, он не должен метаться в революционное дело. Наука требует всего человека, и революционное дело также требует всего человека; оба мира, один теоретический, другой практический, равно громадны, и делить между собой одного и того же человека они не могут. К тому же методы их совершенно различны. В науке царствует и должна преобладать критика и сомнение. В революционном же деле, вместе с холодным обсуждением людей и положений, разумеется, необходимым, без страстной воли и веры не сделать ничего. Эта разница методов и порождаемых ими привычек объясняет нам почему, всякий раз, когда ученые принимали участие в революционном движении, они являлись самыми жалкими революционерами и становились почти всегда под конец отъявленными реакционерами. Мы говорим здесь о настоящих ученых, а не о шарлатанах науки, которые, на подобие почтенному издателю «Вперед», говорливому и трудолюбивому сборщику и сопоставителю фактов и чужих, большей частью друг другу противоречащих, мыслей, без всякой собственной мысли – равно бесплодны, как для науки, так и для революционного дела. «Что же, спросите, вы советуете нашим молодым революционерам ничему не учиться и позабыв даже все что они знали, стать круглыми невеждами для лучшего уравнения себя с народом? Нет, мы отнюдь не даем им такого совета. Мы, напротив, скажем, читайте, учитесь, во все свободные минуты, оставляемые вам революционной деятельностью, которой разумеется вы должны посвящать большую часть вашего же временим, расширяйте по возможности ваше познание и вместе с ним расширяйте и укрепляйте свою мыслящую способность, старайтесь развить в себе драгоценную способность разобщения вопросов и фактов, способность которой именно недостает у народа, и которую Вы должны принести ему взамен того, что он дает вам. Будьте людьми образованными, много и хорошо-знающими, только не учеными. Ученые учатся для науки, вы же должны учиться для революции, и иметь постоянной целью извлечь наибольшую пользу для революционного дела из всякого вновь приобретенного познания. Например, если вы механик, инженер, физик или химик, старайтесь изобрести новые разрушительные средства, которые бы дали безоружному народу возможность бороться против страшно организованной государственной силы. Одним словом, что политехники наши делают в пользу фабричной промышленности, вы должны делать в пользу революционного дела.[3] Ну, и что скажем мы о Науках, имеющих предметом развитие человека в обществе, и которые французы называют «науками нравственными» (les sciences morales) в противоположность физическим наукам? Что скажем о филологии, эстетике, метафизике, юриспруденции, политической экономии, статистике, истории, и наконец, о новой так называемой социальной науке? Какую пользу они могут принести народу в настоящее время? Филология, разумеется, не принесет никакой; время ли говорить о филологии, когда у народа нет ни средств, ни досуга для изучения простой грамоты! То же можно сказать и об эстетике, и воскликнуть вместе с Прудоном: дайте сначала народу хлеб, а потом уже говорите с ним о красоте. Метафизика, младшая сестра и преемница богословия, имеет предметом существа недействительные, мнимые, созданные воображением и отвлеченной мыслью человека – отвлеченности, привидения и тени, во имя которых доселе смущали и пугали народ для вящего его усмирения. Значит ничто так непротивно народной свободе и благу как метафизика, настоящая же, реальная философия, основанная на действительном, а по возможности всеобъемлющем изучении всех естественных и общественных фактов, и воссоздающееся в мысли действительное развитие мира действительного – наука наук, венец всех наук – эта философия находится еще в самом первом периоде своего зарождения. Значит, для народа она уже совсем недоступна и не может принести ему ни малейшей пользы. Политическая экономия, так как она преподается в университетах и излагается в книгах известнейших буржуазных экономистов, настоящих и прошедшей, принимая за основание юридическое положение о праве собственности, и, заимствуя у богословия и у метафизики столь же ложное изложение об инстинктивном и будто бы неотвратимом отвращении человека ко всякому труду, и о необходимости нужды или палки для того чтобы заставить его работать, приходит естественным образом к тому заключению, что настоящее положение народных масс есть совершенно законное и нормальное, и что все европейские государства, по крайней мере самые просвещенные между ними, быстро подвигаются вперед на пути народного благосостояния и прогресса. Нельзя, впрочем, отрицать что политическая экономия, по крайней мере на половину, наука весьма реальная, и что бы она, как таковая, не принесла большой пользы. Предмет ее самый реальный: производство и распределение богатства, и она, в самом деле, на основании огромного множества экономических фактов, прошедших и настоящих, и с удивительной ясностью и точностью, чуть ли не математической верностью изложения, показывает нам каким образом происходило и происходит ныне развитие так называемого народного богатства в государствах, указывая вместе с тем на причины способствующие ему, а также и на причины ему препятствующие. Вся ошибка ее, но ошибка громадная и, можно сказать, роковая, состоит в том, что она, находясь под прямым влиянием богословия, метафизики и юриспруденции, стремящихся естественным образом к обоготворению того, что было и есть, вывела ложное заключение из прошедшего и настоящего против будущего. Вместо того чтобы довольствоваться более скромной, но вместе с тем и несравненно более полезной ролью критической истории развития производства и распределения богатств по сие время, она приняла на себя роль науки абсолютной, вследствие чего и решила, что тó что было и есть, всегда будет и должно быть. Таким образом, она обрекла на вечную нищету и на вечное унижение, на вечную каторгу, бесчисленные миллионы чернорабочего люда. Да, обрекла совершенно сознательно, потому что, путем математической аргументации, она сама дошла до страшного заключения: что так называемое преуспевание и умножение народного богатства в государстве имеет и должно иметь неотвратимым результатом все большее и большее сосредоточение этого богатства в руках постоянно уменьшающегося количества немногих счастливцев в ущерб миллионам людей. Значит, уродливо громадное богатство нескольких сотен людей, с одной стороны; с другой, каторжная нищета миллионов; а между ними, несколько десятков, или пожалуй сотен тысяч людей, тварей преданных и проданных денежным олигархам, кормящихся от крох, падающих от их роскошных столов, и употребляемых ими для стрижения и для управления народного стада. Вот последнее слово политической экономии, и это слово проводится ныне в действительность великими государственными людьми вроде князя Бисмарка и других – она объясняет все значение современного государства, всемогущего покровителя и вместе с тем слуги экономической монополии. Нет сомнения, что людям посвящающим себя служению народному делу, очень полезно знакомство с этими последними выводами экономической науки, полезно хоть уже в том отношении, что оно спасет их от горького заблуждения, в которое впадают нередко благонамеренные люди, воображающие еще поныне, что путем кооперативных потребительных и производительных товариществ, народных банков или обществ для взаимного вспомоществования можно дойти без революции, без насильственного разрушения настоящих порядков, до мирового разрешения социального вопроса. Но для того, чтоб познакомиться с этими выводами, нет надобности становится ученым экономистом. Достаточно прочесть одно или два из новейших экономических сочинений, или даже просто несколько из главных речей и брошюр Лассаля, самого счастливого и добросовестного популяризатора экономической науки, за последнее время, а еще лучше, достаточно вглядеться по пристальнее в ежедневные факты происходящие перед нашими глазами, для того чтобы убедиться в непреложной истине вышеуказанных выводов, с такой же законной и непоколебимою достоверностью, с какой люди, совсем незнающие астрономии, ныне не менее убеждены, что не солнце вертится вокруг Земли, а Земля вокруг солнца. Если бы мы для проверки всех систем, которые вследствие привычки стали для нас аксиомами, должны бы были повторить громадную работу людей, впервые их открывших, или далее развивших, то можно быть уверенным, что мы, задавленные необъятностью этой просто невозможной работы, не дошли бы сами ни даже до самой простой из этих истин. Не ясно ли что экономическая наука в настоящее время не может существовать для народа. Да, она, по крайней мере в настоящее время, совсем и не нужна ему. Народ наш и без всякой науки по горькому опыту знает, что ему очень плохо, и что положение его таково, что работай он хоть в десять раз больше, все-таки он богаче счастливее и свободнее не будет, за исключением может быть некоторых счастливцев, крестьян или мещан-кулаков, успевающих разными ухищрениями, правдой, а больше неправдой, выбраться из несчастных рядов люда порабощенного в ряды его эксплуататоров и поработителей. Все это народ знает отлично и без политической экономии, значит эта наука ему не нужна. То же можно сказать и о статистике, так тесно связанной с политической экономией и относящейся к ней как анатомия и патология относятся к физиологии. Как политическую экономию, так и статистику в настоящем виде ее можно назвать наукой для привилегированных классов, богатством, движением и преуспеванием которых она занимается, мало обращая внимания на участь чернорабочих масс. Главный предмет ее – Государство: отношения военных, морских и сухопутных сил в разных Государствах, их финансовое положение, их долги, доходы и расходы, отношения ввоза и вывоза, движение торговли внутренней и внешней, направление мануфактурного и земледельческого производства, разного рода пути сообщения, число фабрик, университетов и других учебных заведений и, пожалуй, даже народных школ, распределение народонаселения по национальностям и по вероисповедованию, степень его умножения, средняя долгота лет, степень и относительная численность преступлений в разных государствах и т. д. – вот чем статистика наполняет большей частью свои графы. О настоящем же положении чернорабочих миллионов людей, выносящих на измученных плечах своих всю славу, величие, могущество, богатство этих государств, всю тягость материального и умственного прогресса привилегированных классов; о их безвыходной нищете, их каторжной жизни, о невольном невежестве систематически поддерживаемом министерствами просвещения, о лишениях бесчисленных порождающих болезни и преждевременную смерть, обо всем этом вы ничего почти не найдете в самых лучших и подробных статистических сочинениях; и, если, после тщательного, кропотливого изыскания в каком-нибудь угле многотомного сочинения, Вы и найдете кое-какие факты обнаруживающие до некоторой степени как бы против воли ученого сочинителя, бедственное состояние народных масс, то все этого еще недостаточно для того чтоб вывести полное заключение. Ясно что господа статистики преднамеренно отвращают свое внимание и внимание читателей от этих фактов. Только в одной стране были они обнаружены с должной добросовестностью и полнотой. А именно в Англии, где, благодаря парламентским комиссиям, честно исполнявшим возложенное на них поручение, в рапортах публикованных по приказанию парламента, обнаружилась наконец страшная нищета английского пролетариата. Это много способствовало к усилению рабочего движения в Англии. Благодетелем человечества и истинным другом народа назвали бы мы ученого статистика, который бросив несносную и бесплодную возню с государствами и с их официальными и привилегированными прогрессами, отдался бы весь исследованию настоящего положения народных масс, во всех отношениях, и в сочинении написанном просто и общедоступном по дешевизне, по слогу и по логичной ясности изложения, выставил бы это ужасное положение во всей его наготе, перед глазами просвещенного мира. Такое сочинение было бы разумеется написано не столько бы для народа, огромнейшее большинство которого не могло бы его прочесть, сколько для множества нерешительных или еще нерешившихся, хотя и честных людей, привилегированных классов – нам кажется, что чтение такой книги было бы достаточно для того, чтобы побудить их идти в народ, не для того только чтобы делить с ним горькую участь, но для того чтобы подвинуть его к единственно спасительному бунту. Впрочем, и на сам народ появление такой книги могло бы иметь если и не прямо и не непосредственное, то по крайней мере передаточное влияние. Один итальянский знакомый наш, полу-ученый, человек довольно справедливый, но чрезвычайно умеренный и много занимавшийся этим вопросом, сказал нам что он, сравнивая среднюю долготу жизни пролетариата городского, а особенно крестьянского, со средней долготой жизни привилегированных классов в Ломбардии, дошел до таких страшных результатов что побоялся публиковать их, и на вопрос [мой] почему? отвечал: «Народ пожалуй взбунтовался бы» – Напрасно было бы ждать, что скоро найдется такой благодетельный и вместе с тем ученый статистик, чья гениальная мысль способна была бы обнять действительное положение целого народа, а честная воля которого дерзнула бы обнаружить его во всей наготе. Да и зачем ждать его, можно заменить огромное сочинение множеством небольших монографий, из которых каждая бы рассказала и выяснила бы до последней подробности действительную жизнь небольшого угла нашего пространного отечества, губернии, уезда, волости, села, деревни, наконец хоть одной избы, имея разумеется всегда в виду главным образом жизнь, страдания, лишения, работу, страхи, надежды и заветную мысль или фантазию чернорабочего, сельского и городского населения. Это создало бы драгоценный материал для революционной статистики русской земли, и было бы действительным началом совершенно новой, живой и истинно народной науки. Благодаря отеческим попечениям нашего правительства, в настоящее время множество молодых людей, способных и делу нашему преданных, разбросаны по всем частям, концам и углам России. «... от Перми до Тавриды, от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от потрясенного Кремля до стен недвижного Китая»[4] – включая, разумеется, всю Сибирь, живут в тяжелом одиночестве и в принужденном, еще более тяжком безделье, наши друзья, оторваны, от своего первобытного мира и брошенные в мир чужой, лишенные всяких средств для жизни, и отданные на произвол полицейских опекунов и надсмотрщиков, они не знают, что начать, как начать и что делать. И так, на первое время, за неимением другого дела, отчего бы каждый из них не поставил себе задачей, изучение до последней и мельчайшей подробности, столько же в отношении нравственном и умственном, сколько и в материальном, того уголка к которому его приковали. При этом, главным образом, сказали мы, нужно обращать внимание на жизнь чернорабочего люда, но не нужно также терять из виду и другие слои населения, например, из чиновного мира, имеющих столь непосредственное влияние на судьбу пролетариата. В этом изучении не пренебрегайте никакими мелочами. Мелочи, ежедневно повторяющиеся, нередко бывают важнее и замечательнее крупных фактов, из которых вы, разумеется, не оставите ни одного без должного внимания. Изучив до возможной подробности материальную жизнь простолюдинов, вас окружающих, постарайтесь вникнуть в их душу, в их нравственные и умственные коллективные привычки, в их разнообразные общественные и семейные отношения, а также и в тайный смысл их отношений к другим сословиям и к начальству. Что они думают о своих правах и о своих обидах, в которых, разумеется, нигде нет недостатка в России – чего желают, чего надеются и ожидают ли чего-нибудь? И от кого? – что говорят и что думают о Царе, к которому несомненно отношение нашего народа изменились к лучшему, с тех пор как благополучно царствующий император Александр II занялся делом освобождения его[5] – мы убеждены в том, что вера в царя, за последнее время, значительно упала в народе нашем. Довольно близко ознакомлены мы с жизнью и с образом мыслей других сословий, для того чтобы приблизительно отгадать, что человек, взятый из определенного круга, будет думать, говорить и делать при известных обстоятельствах. Мы не можем сказать того же самого о нашем городском народе, особенно же деревенском, потому что тайник его мыслей, представлений и чувств для нас недоступен, самый предел его мышления для нас до сих пор непонятен. Вникнуть в этот тайный родник его нравственной и умственной жизни, познать процесс народной мысли, узнать, что думает, как думает, чего надеется, ждет, хочет русский народ – вот главный и, скажем, единственный предмет живой, революционной науки в настоящее время. Когда мы овладеем им, мы будем несравненно сильнее. (Здесь рукопись обрывается) 1873 г., Швейцария. [1] персонаж пьесы, который не принимает активного участия в развитии действия и призван увещевать или обличать других героев, высказывая длинные нравоучительные суждения с авторских позиций. [2] Имеется второй вариант последующего текста (страниц 5-7, страниц же 3-4 нет в архиве), впрочем, не сильно отличающийся: "Надо было, отчаянным усилием перескочить через эту пропасть, и вот наконец наша молодежь, испытавшая достаточно перед тем тщетность попыток и средств, решилась идти в народ. Мы говорим, что это подвиг столько же трудный, сколько и спасительный. Это уже не фантазия, и не теоретическое рассуждение, это начало действия, первый решительный и к тому же совершенно практический шаг к революционному делу. Идти в народ значит бросить общество уже давно осужденное теоретически, но от которого теперь, во всех отношениях, надо отказаться практически, – отказаться от всех выгод, привычек и связей его, от той развращающей но вместе и сладостной мягкости внешних отношений и жизни, от тлетворного изящества форм за которыми, правда, большею частью, ничего не скрывается ныне кроме самой отвратительной лжи, цинического эгоизма и грубейшего отрицания всего что может назваться истинно человечным доблестным и прекрасным, но к которым люди родившиеся и воспитанные в этом обществе, или даже хоть немного вкусившие отравы его, обыкновенно привыкают так сильно, с которыми они так тесно сживаются, что для них отказаться от этих соблазнительных форм составляет действительный подвиг. Мало того надо еще и прежде всего отказаться от того глупого, ученого высокомерия, с которым люди, считающие себя образованными и развитыми обыкновенно смотрят на безграмотную чернь. они думают, что они призваны учить народ. Но чему станут они его учить? Грамоте? Дело полезное, только жаль, что правительство приняло самые действительные меры чтобы не допустить их до обучения народа. Ну а после грамоты что? Науки положительные и естественные: математика, механика, астрономия, физика, химия, физиология и т.д.? Никто не станет отрицать важности этих наук, но, оставив даже в стороне меры правительства, мешающего распространению какой бы то ни было науки в народе, не ясно ли что для самого народа, в настоящем положении его, все эти науки решительно недоступны поэтому и бесполезны. Он не приготовлен к ним, да и некогда ему заниматься ими. Иные из них, например, механика, физика, химия могли бы дать ему новые разрушительные средства для борьбы против научно организованных правительственных сил; могли бы если у него было достаточно досуга и денег для того, чтобы рядом дорогих опытов изыскивать эти средства. Ну а так называемые нравственные науки (sciences morales): философия, история, право, филология так проникнуты еще богословскою и метафизическою ложью, что их и науками-то почти нельзя назвать – социальная же наука, наука экономии и вольной организации народных масс просто еще не существует. Все что есть, это критика, более или менее ученая, настоящего общественного устройства. Но что в этом устройстве народу плохо, очень плохо живется, это знает народ и без всякой науки, и что он должен делать и как должен устроиться для того, чтоб ему было хорошо этого его наука не показала. Чему-же будут учить народ? Мы отнюдь не презираем и не отвергаем науку, зная не хуже других что наука, способность и стремление к науке составляют именно те главные свойства, которыми человек отличается от других животных. Но мы говорим, что кто хочет заниматься наукой, тот должен отказаться от революционной деятельности, потому что она с ней не совместима – наука требует всего человека, революция также требует всего человека, делить его между собой они не могут. К тому же методы их так различны, что серьезное занятие одной из них делает человека к другой решительно неспособным. Это нам объясняет почему всякий раз, когда ученые пытались принять участие в революционном деле, они становились самыми печальными революционерами, а большей частью отъявленными реакционерами." [3] Далее имеется текст, который Бакунин зачеркнул: "Ну, а что скажем филологам, юристам? Первым, что все их знание народу в настоящее время никакой пользы принести не может; а вторым, что их мнимая наука, положительный яд, от которого они должны сами очиститься, прежде чем идти в народ. Историкам посоветуем точно также освободиться от метафизической и юридической лжи, которой проникнуты большая часть исторических сочинений и обратить особое внимание на знаменательный и столь же несомненным факт, что во все время и повсюду дела великие, плодотворные, спасительные для человечества были совершены не учеными, а смелыми людьми, почерпнувшими мудрость, не столько из книг, сколько из глубин народной жизни. Что же скажем мы нашим доморощенным социологам, поборникам какой-то мнимой, скорее еще не существующей социальной науки?" [4] Стихотворение Пушкина «Клеветникам России», в которой он защищает действия России в подавлении польского восстания 1830 года от нападок французских депутатов и массовой кампании, призывавшей отправить войска на помощь полякам. [5] Имеется ввиду отмена крепостного права. Германия и государственный коммунизм март 1872, источник: здесь . Переведено с французского отсюда . (Manuscrit de 'Où il s'agit de l'Allemagne'. или "L'Allemagne et le communisme d'Etat)") Что касается Германии "Государство и государственный коммунизм" - скорее всего название, которое дали этому тексту исследователи, когда переводили рукописный текст в электронную версию. Однако в самой рукописи на второй странице (или на первой, если не считать обложки, которую сделали сотрудники Амстердамского Института) числится название "Что касается Германии" (Où il s'agit de l'Allemagne), а также приписка в скобках "Первые 7 страниц и титул отсутствуют" (il manque les 7 premier pages et la titre) - название, которое скорее всего дал некто, кто впервые изучил рукопись. Те, кто переводили рукопись в электронный вариант также сделали общую заметку для всей рукописи "Рукопись объемом 23 стр., 6 корешков под номерами 8-13.". Текст в основном критикует государственнические устремления как марксистов, так и буржуазных централизаторов, которые вместе хотят урезать (буржуазия) или вообще упразднить (марксисты) федералистскую кантональную систему Швейцарии. Провозглашается свобода всех национальностей вне рамок государства или государств. — прим. ред. Да, социализм, выступающий за освобождение трудящихся классов государством, государствами, несколькими великими государствами, каждое из которых, неизбежно стремясь создать себе все экономические, торговые, политические и стратегические условия, необходимые для его сохранения и развития его широкого существования, будет иметь своим роковым последствием борьбу наций и рас, самое полное и кровавое отрицание человечности снаружи и, следовательно, самое тираническое угнетение и самую беззаконную эксплуатацию внутри. Между различными расами Европы, Латинянами, Германцами и Славянами, будет идти смертельная борьба, чтобы решить, какая из трех должна завоевать, поработить, уничтожить и поглотить две другие, и они будут раздирать и уничтожать друг друга, пока новое нашествие десятков или сотен миллионов настоящих варваров из Азии, бесчисленного населения Китая и Японии, вместе взятых, не примирит их, подвергнув одинаковому рабству. А пока эта ужасная борьба между расами в Европе потребует грозного развертывания военных сил, милитаризм со всеми его политическими и социальными последствиями и необходимостью станет порядком дня более чем когда-либо. Но это будут уже не постоянные армии, отделенные от населения, нет, это будет само население в целом, превращенное в постоянные армии, под спасительным жезлом военной дисциплины, как мы уже видим в Германии и Пруссии. Вот последняя соринка системы Маркса, если только пангерманисты, клянущиеся головой Маркса, не смогут действительно отполировать для него огромное международное и централизованное Государство одновременно, Всеобщую Республику – абсурд, не заслуживающий даже чести опровержения. То, о чем они действительно мечтают, и это при полном знании фактов, – это немецкая гегемония, это Пангерманское всемогущество, сначала интеллектуальное и моральное, а затем и материальное. И в этом отношении я положительно обвиняю их в том, что они идут и действуют не в согласии, не в гармонии, а параллельно с Бисмарком и к той же цели, что и он, хотя и разными средствами. Доказать это мне будет нетрудно. Прежде всего, все Марксисты, как сторонники материализма в философии, являются Дарвинистами. Они применяют закон Дарвина, закон борьбы за существование, к истории, к экономическому и политическому развитию народов, и, на мой взгляд, совершенно справедливо. До этого момента мне, по крайней мере, не в чем их упрекнуть, потому что я тоже считаю, что этот закон так же фатально управляет той частью естественной жизни, которая называется человеческой историей, как и развитием собственно природы или физической природы. Я также отвергаю сентиментальность в изучении прошлой, настоящей и будущей истории, которая заключается в цеплянии за существования, которые в силу своей собственной неспособности существовать и поддерживать себя, фатально обречены на гибель. Но я глубоко расхожусь с ними в тех практических выводах, которые они делают из этого принципа. А их фундаментальный вывод таков: Только германская раса, включая англосаксонское население Англии и Америки, а также Голландии и Скандинавии, в настоящее время обладает способностью к существованию, энергией для расширения и развития, и, следовательно, только она сейчас остается законным представителем человечества. Последствия этого принципа, этого ложного и бесчеловечного, но очень самонадеянного утверждения легко вывести: 1) Все народы, которые являются собственно германскими и которые были отделены от великого германского[1] отечества только в результате несчастных случаев истории, должны вернуться в него: Голландия, большая часть Бельгии, три четверти Швейцарии и вся Скандинавия должны вернуться в него, чтобы образовать одно большое республиканское Государство, сильно централизованное, единый для всех собственник и капиталист, и все одинаково народное. Не говорите, что я мечтаю, – нет, сам Интернационал, германизированный их заботой, сегодня якобы выполняет эту работу по пангерманскому объединению. Читали ли вы программу и правила интернациональных секций в Дании? Не думаю, что вы найдете что-нибудь более поглощающее и тираническое. Эти секции интернационала не восстанут против верховного руководства Маркса. Посмотрите, что происходит сегодня в Швейцарии. Вы, несомненно, знаете о знаменитом проекте реформы федеральной Конституции, который только что обсуждался представителями швейцарского народа в Берне и который будет вынесен на голосование самим народом 12 мая. Весьма вероятно, что этот проект будет принят большинством Кантонов. Этот проект – не что иное, как смерть свободы, а значит, и независимого и самостоятельного существования Швейцарии. Судите сами: под предлогом консолидации политических и социальных связей различных групп населения, составляющих фиктивное существо, известное как швейцарский народ, он стремится не к чему иному, как к сосредоточению всех полномочий в руках федерального правительства. Отныне не только верховное руководство политическими, судебными и экономическими делами, но и законодательная власть, то есть право принимать законы, обязательные для всех кантонов, будет принадлежать Федеральному Собранию, за исключением кантональных собраний. Правда, чтобы успокоить недоверие городского населения, в новую Конституцию было включено положение о том, что достаточно 50 000 швейцарских граждан или 5 кантонов потребовать проведения референдума, чтобы любой закон, принятый двумя Федеральными собраниями (Национальным Советом, назначаемым непосредственно всеми швейцарскими гражданами, без различия Кантонов, и Советом Земель, в котором каждый Кантон, взятый отдельно, представлен двумя депутатами), был принят или отклонен народом, собравшимся в комициях. Это то, что эти добрые немцы, демократы-социалисты Германии, называют прямым голосованием законов народом, – одиозная и вероломная ложь; ведь очевидно, что народ не сможет ни обсудить, ни даже понять законы, предлагаемые для голосования. Он даже не будет иметь права вносить в них поправки и должен будет довольствоваться лишь тем, что примет или отвергнет их, проголосовав «за» или «против». Ясно, что в этом слепом голосовании его, как слепого, поведет за собой вечно интригующее и активное провидение буржуазных политиков или, что еще хуже, рабочих, которые поднимутся до уровня буржуазных политиков. Вот почему на Базельском Конгрессе большинство отвергло это предложение, настоящий подарок Улисса троянскому народу, и вот что не хотят простить нам демократы-социалисты Германии. Вот почему они обвиняют нас в игнорировании политики. Да, ту политику, целью которой является централизация власти Государства, построение той лжи, которую они называют народным Государством, мы, конечно, игнорируем, и мы знаем только одну политику, ту, которая идет прямо к упразднению Государств. Я прекрасно понимаю, что кантональная федерация Швейцарии отнюдь не является идеалом, перед которым мы можем преклоняться. Как и все исторические организации прошлого, в которых господствовало сначала дворянство, а затем буржуазия, она является аристократической и буржуазной федерацией, созданной с целью эксплуатации народного труда богатыми классами, и сама основа которой, историческая и современная коммуна, каковой она является, уже содержит все семена этой эксплуатации. Наша федерация – это федерация социалистических коммун, организованных в каждом месте рабочими, промышленными, сельскохозяйственными, торговыми и научными ассоциациями. Наши собственные кантоны или провинции будут не столько территориальными провинциями, сколько автономиями тех же отраслей производственной деятельности, образованными свободной федерацией автономных ассоциаций в каждой профессии или ремесле. Следовательно, мы не можем питать особой нежности к нынешней федерации Кантонов Швейцарии, и если мы защищаем ее против системы централизации политической власти, то лишь потому, что с точки зрения Государства она гораздо менее совершенна, менее гибка, менее могущественна, чем последняя; а все, что уменьшает власть Государства, обязательно увеличивает свободу населения. Нынешнее движение в Швейцарии очень интересно для изучения. Естественно, пропагандистами этой реформы во всех Кантонах являются Банковские бароны и все их приближенные, военные, государственные служащие, профессора, юристы, доктринеры всех мастей, жадные до больших вознаграждений, прибыльных и почетных должностей и функций, – словом, все люди, которые либо по праву наследства, либо в силу высшего ума и образования считают себя призванными управлять народным сбродом, Эта мания к централизации – своего рода чума, которая поражает огромное большинство просвещенного класса, и забавно наблюдать, как эта чума с каждым днем делает новые успехи. Очень умные и даже очень честные люди, которые еще вчера, предупрежденные остатками независимого духа и ревнующие о свободе, яростно выступали против нового проекта, сегодня обращаются к нему. За последние несколько дней я видел здесь не менее десяти таких внезапных обращений. Вот что говорили мне самые честные из них: «Послушайте, проект, несомненно, плох, он нам противен; но что вы хотите, очевидно, что он пройдет, а раз он должен пройти, не лучше ли нам проголосовать за него; Таким образом, мы завоюем симпатии – стыдно сказать, благосклонность – тех, кто окажется на вершине власти, и сможем сделать что-то полезное для нашей местности, для нашего Кантона» – «Более того, добавляют они, автономия Кантонов не полностью принесена в жертву, поскольку проект оставляет в неприкосновенности Совет Земель, в котором каждый кантон представлен отдельно». И они забывают добавить, что сам этот Государственный Совет, это последнее укрепление кантональной автономии, ставится под сомнение составителями проекта, ужасными централизаторами немецких Кантонов. И знаете ли вы, кто как никто другой ставит под сомнение его существование? Это рабочие классы немецкоязычной Швейцарии: демократы-социалисты Кантонов Цюрих, Базель и других – и немецкие рабочие исключительно швейцарской рабочей ассоциации «Grütli-Verein», которые, одни прямо, другие косвенно, вдохновляются политико-социалистической программой немецких секций интернационала, т.е. Маркса. Да, интернациональные секции немецкой Швейцарии более чем тесно связаны с рабочими союзами Германии, возглавляемыми Либкнехтами, Гепнерами и многими другими вожаками и заместителями вожаков, буржуазными литераторами, делающими социализм, по крайней мере три четверти из которых – Евреи, и подчиняющиеся в последней инстанции верховному руководству Маркса, – да, именно немецкие интернационалы Швейцарии требуют полной отмены кантональной автономии и введения в Швейцарии централистского и так называемого народного Государства, со всеобщим избирательным правом и прямым голосованием законов народом. Знаете ли вы, что это значит? Не больше и не меньше, чем германизация всех романских и итальянских кантонов Швейцарии. Просто посчитайте: По данным готского альманаха, население Швейцарии составляет 2 670 000 человек: 1,843,000 Немцев. 640,000 Французов 640,000 Французов 144,000 Итальянцев 42,000 Романшей ________________ ________________ 826,000 не Немцев Таким образом, немецкое население более чем в два раза превышает негерманское, в три раза – французское и почти в тринадцать раз – итальянское. До сих пор негерманскому населению удавалось сохранять свою национальную автономию именно благодаря Федеральной Конституции Кантонов. Но как только эта Конституция будет отменена и заменена централизованной властью, не останется ни одной причины, ни одной возможности, чтобы немецкая раса не возобладала над двумя другими основными расами Швейцарии. Большинство, последняя ступень всеобщего избирательного права, всегда будет немецким, а поскольку в природе всякой политической централизации заложено неизбежное увеличение ее прерогатив, ее действий, ее власти, через несколько лет законы и исполнители законов, государственные служащие и официальный язык, обязательный для всех швейцарских граждан, – все они станут немецкими. Вся Швейцария станет немецкой провинцией. Фактически, она ею станет, потому что рано или поздно, и скорее рано, чем поздно, она будет включена в состав Германии. Главным аргументом централизаторов является очевидная необходимость, по их мнению, укрепить, улучшить и, следовательно, централизовать систему национальной обороны, швейцарскую армию, чтобы она могла противостоять огромным армиям крупных соседних Государств. Давайте посмотрим, насколько этот аргумент состоятелен. В период кризиса и бедствий Швейцария может собрать армию в 200 000 человек. Это огромная цифра для населения в 2 670 000 человек, или, скорее, только 2 520 000, поскольку в Швейцарии все еще проживает почти 150 000 иностранцев. Итак, 200 000 из 1 260 000 человек мужского населения, включая детей, пожилых и немощных. Повторяю, это огромная цифра, и если Швейцария будет держать всю эту армию на военном положении, то через один-два года Швейцарии уже не будет. – Она умрет от голода, из-за отсутствия работы и торговли. Сегодня эта армия разделена следующим образом: все граждане Швейцарии Регулярная Армия 83,531 (от 20 до 30 лет) Резерв 50,418 (от 30 до 40 лет) _______ 200,949 Как видите, это все действующее население, если не добавлять молодых людей в возрасте от 16 до 20 лет – и мужчин в возрасте от 44 до 50 лет – после чего добавлять будет уже нечего. Что же, централизаторы считают, что эта армия, и без того очень уважаемая, очень красивая и очень хорошо организованная, по мнению очень компетентных судей, недостаточно таковой является. Они считают, что она недостаточно дисциплинирована, недостаточно проникнута военным духом, одним словом, недостаточно прусская. Но они не учитывают, что для обучения солдат по-прусски нужны немцы, пруссаки, другими словами, народ рабов, и что ни один свободный народ, пока он хочет оставаться свободным, не согласится, никогда не сможет подчиниться прусской дисциплине. Поэтому они хотят опруссачить швейцарских солдат, а поскольку швейцарские солдаты – это все население Швейцарии, они хотят опруссачить швейцарский народ, превратив его в народ рабов. Это первый эффект централизации, то есть германизации. Теперь посмотрим, что они могут получить в результате этой реформы и централизации швейцарской армии. Предположим, что во всех отношениях они сделают ее такой же совершенной, как лучшие корпуса прусской армии – предположение недопустимое, ибо им никогда не удастся заставить солдат, граждан Швейцарии, которые любят свою свободу, проглотить прусскую дисциплину целиком, так что они проглотят ее лишь наполовину, их будут дисциплинировать лишь наполовину, и швейцарский народ никогда не согласится дать на расходы своей армии все то, что дается прусскому народу – поэтому швейцарская армия будет организована только наполовину – поэтому с точки зрения дисциплины и организации швейцарская армия всегда будет уступать прусской – всегда с точки зрения прусской системы. Но если предположить, что они равны во всех отношениях, то что такое корпус в 200 000 человек, каким бы совершенным он ни был, против миллионной, а если нужно, то и полуторамиллионной или даже двухмиллионной армии, которую может собрать Германская Империя? – Пустая болтовня, не более того. Будет сказано, что за этой армией стоит народ. Какой народ? Разве не все люди будут в армии? Там будут дети, старики, немощные, женщины, которые будут защищать свои дома. О да! Такие чудеса национальной обороны случаются только в тех странах, где народ пользуется наибольшей местной независимостью; Но эта независимость несовместима с системой централизации, потому что первый эффект этой системы – убить весь дух и всю спонтанную энергию в населении – централизация превращает его в слепое стадо – Что будет найдено за этой прусской дисциплинированной армией, так это измена банкиров, крупных буржуа, крупных государственных служащих, которые в конце концов поймут, что для них гораздо выгоднее быть частью великой Империи, где богатые, умные, предприимчивые и умелые могут получить все, что угодно, а эксплуатация народных масс будет осуществляться на гораздо более широкой основе, чем в маленькой республике – Там будет, повторяю, то же, что и за национальной обороной во Франции – предательство. Разве в Цюрихе и Базеле, среди крупных промышленников и банкиров, уже не существует немецкая партия, партия Бисмарка? Короче говоря, две самые отвратительные, самые святые, самые реакционные и самые банкократические газеты Швейцарии, «Journal Gènève» и «Nouvelle Gazette de Zürich», открыто и страстно выступают на стороне централистских реформ. Вся политическая Германия следит за этим движением с нескрываемым удовлетворением, о чем свидетельствует полуофициальная газета Бисмарка «Berliner Tageblatt»: «Федералисты и ультрамонтаны, враги германской Империи, потерпели поражение в Швейцарии. Германский принцип одержал победу над латинским. Следствием этой победы станет то, что Швейцария будет более благосклонна к Германии. Несмотря на французское образование высших классов (?), немецкая Швейцария осталась германской. Со временем, когда Швейцария сочтет невозможным сохранить свое нынешнее отдельное государство с тремя национальностями, вся Швейцария, земля альпийских переходов, плацдарм Центральной Европы, полностью перейдет к Германии. Но Швейцария и Европа ничего не выиграют, пока не будет восстановлена старая германская Империя, распавшаяся по приказу Императора Максимилиана I, и все страны, входившие в ее состав, не будут возвращены в лоно великого германского отечества». И не думайте, что так рассуждают только аристократические или буржуазные газеты. Вся пресса буржуазной демократии в Германии сегодня заражена этим прожорливым пангерманизмом, который, если взять на себя труд проанализировать эволюцию политических взглядов в Германии с 1815 года, даст ключ к большей части политических и квазиреволюционных движений, произошедших там с тех пор. И не только буржуазная демократия, увы! Партия социалистической демократии, основанная в Германии учениками Маркса, сначала Лассалем, затем Либкнехтом и другими, партия, которая рекомендует рабочим Германии добиваться своего освобождения путем преобразования нынешнего Государства в народное Государство, уже сделала многое, чтобы вовлечь в эти тенденции даже рабочие классы. А знаете ли вы, как он преподносит им эту тенденцию? Под очень благовидным предлогом, под предлогом отрицания принципа национальностей, отрицания, которое было бы совершенно справедливым, если бы оно было сделано в пользу интернациональности, то есть человечества, но которое превращается в беззаконие, как только оно утверждается в пользу той или иной национальности. Но поскольку универсальное Государство невозможно, отрицать национальности, право на автономию различных национальностей в пользу Государства означает отрицать их в пользу национальности, которая преобладает в этом Государстве. Именно это делают сегодня немецкие рабочие в Швейцарии и Австрии, к сожалению, введенные в заблуждение своими лидерами. Они делают это очень наивно и по большей части сами того не подозревая. Только лидеры знают, к чему должен привести этот принцип. Поэтому я без колебаний могу сказать, что большинство этих лидеров практикуют Пангерманизм в Интернационале и с помощью Интернационала, полностью зная дело; несомненно, Пангерманизм в их понимании, не Бисмарковский, но который, несмотря на себя, несомненно, особенно помогает последнему. Так рассуждают немецкие рабочие, а вы знаете, что они всегда рассуждают, и рассуждают много, будучи по природе своей Немцами, скорее болтунами, чем революционерами, дух или, скорее, практический и естественный инстинкт бунта, дьявол, толкающий людей на акты освобождения, всегда был им более или менее чужд – Они набожный, послушный и почтительный народ – И только крестьяне Германии до сих пор показывали, особенно в XVI веке, что немецкое население, когда его доводят до предела, тоже может в конце концов восстать – Вот как думают немецкие рабочие сегодня: «Национальный вопрос – это аристократический и буржуазный вопрос; он должен уступить место великому вопросу об освобождении пролетариата; рабочие всех языков – братья» – Пока все хорошо – мы тоже говорим то же самое – Но немецкие рабочие, подстрекаемые своими лидерами, добавляют: «Мы все должны объединиться, рабочие разных языков, чтобы основать великое народное Государство, потому что только Государство, банкир и единоличный собственник, может освободить пролетариат, организовать, укрепить и защитить равенство и справедливость, то есть народный труд». Поэтому мы спрашиваем, что это за Государство? Всеобщее ли это Государство, которое охватывало бы, по крайней мере, весь цивилизованный мир? Нет, такое Государство невозможно. Значит, вы хотите несколько больших отдельных Государств – это отрицание Интернациональности – и почему отдельных? Географически, этнографически, исторически, по наследию, по языку, по обычаям, по характеру цивилизации – Как Немцы вы, естественно, хотите немецкое Государство, вы не можете ни хотеть, ни даже понимать другое. Но когда вы призываете рабочих, говорящих не на вашем родном языке, объединиться с вами под знаменем единого спасительного Государства, вы приглашаете их к пангерманизации – вы хотите, чтобы ваше пангерманское народное Государство, ради блага пролетариата других наций, подчинило эти нации своему игу, – вы практикуете бисмаркизм, сами того не зная, так же как буржуазный благородный господин практикует прозу, не подозревая об этом. Позвольте мне подвести итог. Принцип большинства национальностей становится справедливым, прогрессивным, благоприятствующим торжеству человечества, когда он имеет своим следствием отрицание Государств. Он становится антигуманным, завоевательным, тираническим принципом с того момента, когда утверждается, что Государство, Государства должны быть сохранены. Это не просто логическое следствие, которое я забавно вывожу; я наблюдаю факт. Немецкие рабочие, которые в большом количестве находятся в Швейцарии, уже сегодня ведут эту Бисмарковскую пропаганду, цель которой – прежде всего централизовать Швейцарию, а затем откусить от нее кусок для Германии – в Австрии же они делают то же самое только по отношению к Славянам. Немецкие рабочие Вены и других крупных городов Австрии прошли долгий путь с 1868 года. В 1868 году, повинуясь собственным инстинктам, они заявили на ставшем знаменитым собрании, что они не являются и не хотят быть немецкими патриотами; что они не знают другого отечества, кроме объединенного лагеря рабочих всего мира, и других иностранцев и врагов, кроме эксплуататоров и угнетателей, но всего мира – В мире теперь, говорили они, есть только два отечества, отечество рабочих и отечество буржуа. В начале прошлой зимы, на собрании в Вене, они прославили великое немецкое народное Государство, заявив, что Славяне, которые хотят отделиться от него, делают дело реакции – Тем же самым они оттолкнули весь славянский пролетариат, потому что если славянские рабочие могут и должны протянуть им руку на очищенной от всех государств земле Интернациональности, то они никогда не могут и не согласятся стать под национальное знамя великого пангерманского государства, каким бы народным оно себя ни называло. – Это ясно как день. Как удалось добиться столь заметной и печальной перемены в чувствах рабочих Вены, и все это в течение четырех лет? – Гражданину Либкнехту с помощью многих так называемых народных лидеров, по крайней мере три четверти которых составляли еврейские писатели и публицисты, удалось сплотить немецкий пролетариат крупных городов Австрии под знаменем великой партии социалистической демократии, которую ученики Маркса основали в Германии именно в этом году. Вы должны знать, что в Германии нет другой организации Интернационала, кроме этой Партии социалистической рабочей демократии. Программа этой Партии противоположна вашей. Она ставит непосредственной целью рабочей агитации завоевание политической власти, заявляя, что политическая свобода является предпосылкой экономического освобождения. Более того, она совершенно логична: пока она думает, что освобождение пролетариата и организация народного труда должны быть достигнуты Государством и могут быть достигнуты только им, она должна прежде всего захватить власть в Государстве. Для этого она ведет политическую агитацию, призывая немецких рабочих послать как можно больше представителей этой партии в Имперский Парламент – Раньше они имели трех или четырех депутатов от своей партии; в последнее время у них был только один, Бебель, который произносил речи, столь же великолепные по своему красноречию, сколь и по своему бессилию. Если бы их было 100, 200, 300 или даже больше, они остались бы столь же бессильными; прежде всего потому, что рабочий, ставший депутатом, перестает быть чистым рабочим – он становится государственным человеком. Он рассматривает, хотя и не хочет этого, в силу своего положения, вышестоящих людей как более или менее тупую и пассивную массу, которую он должен сделать счастливой. А во-вторых, потому что при нынешнем политическом устройстве во всех странах Европы парламенты – это не более чем предохранительные клапаны для Государства или маски, за которыми скрывается поистине деспотическая власть Государства, опирающаяся на банк, полицию и армию. Я позволил себе несколько отклониться от темы. Я сказал, что первым необходимым следствием доктрины, исповедуемой Германскими Интернационалистами с Марксом во главе, является тенденция к возвращению всего населения более или менее германской расы на великую германскую (tudesque) родину. – Вторым следствием, столь же необходимым, является, все еще в соответствии с системой Дарвина, последовательная и медленная Пангерманизация, но определенная, по мнению докторов, негерманского населения Европы, для их собственного счастья. Как среди всех человеческих рас великая Индогерманская раса отполировала себя самим развитием истории, как настоящий, законный и единственный представитель всего человечества, исключая все другие расы – так и в Индогерманской расе, говорят они, надлежащая германская (tudesque) раса сегодня показывает себя единственной, способной содействовать прогрессу человечества. Если они и делают исключение, то, конечно, не для какого-либо европейского народа, а для народа семитской расы..., у которого хватило здравого смысла отождествить себя, в частности, с германской нацией. Что это действительно их суждение о народах славянской расы, они говорят каждый день слишком ясно, чтобы можно было сомневаться. Это их глупость, их историческое увлечение. Вся история Германии – это борьба против славянской расы – Пруссия, краеугольный камень нынешнего могущества Германии, есть не что иное, как славянское кладбище – Все немцы инстинктивно верят, что на них лежит миссия цивилизации, то есть пангерманизации Славян. Эта иллюзия имело для них горькие последствия. Несмотря на все ужасы, которые они творили со славянским населением, немцам не удалось его уничтожить. Сегодня это уже невозможно. Ненависть, которую Немцы смогли пробудить во всех славянских сердцах против них, составляет силу и единство славянского населения, породив Панславизм – ибо Панславизм есть не что иное, как отрицательный продукт Пангерманизма. Пангерманизм и Панславизм одинаково отвратительны, но каждый из них в свою очередь порождает другой; они такие же враги и так же неразделимы, как Церковь и Государство. Есть только один способ уничтожить Панславизм и Пангерманизм – это утопить их обоих одновременно в человечестве, упразднив Государства. Но не только славянская раса; латинская раса также осуждается Немецкой совестью. Они твердо убеждены, что она отжила свой век. Они не испытывают к ней той лютой ненависти, которая питает их к Славянам, – ненависти, отчасти скрытой инстинктивным страхом, что Славяне могут быть призваны впоследствии уничтожить их, заменить их, ненависти старых к тем, кто моложе их, – нет, они испытывают к Латинянам, которых они считают более цивилизованными, более вежливыми, более древними в отношении человечества, чем они сами, своего рода жалость, смешанную с уважением. «Латинские народы очень стары и совсем измождены, говорят они себе, но они так добры, так приятны. Тем не менее, в конце концов, они должны умереть, и мы, несомненно, их наследники, если только эти проклятые Славяне, эти мерзкие рабы, которых мы так и не смогли раздавить, рано или поздно не придут и не начнут соперничать с нами за это наследство!». Каждый, кто хоть немного серьезно изучал Немцев, должен признать, что я выразил здесь их истинную точку зрения, самое сокровенное чувство их сердец, чувство, которое вы найдете в каждом мыслящем и политически настроенном немце. И можно сильно ошибиться, если подумать, что это чувство присуще только немецкой буржуазии; нет, оно равно присуще и той части пролетариата Германии, которая находится в настоящее время под влиянием, на мой взгляд, очень нездоровым, пагубным влиянием, писателей, публицистов и политиков Партии социалистической демократии. Все эти почтенные граждане, во многих отношениях действительно достойные симпатии и уважения, все эти вожди новой Партии, представители пролетариата внутри и восходящей расы снаружи, исповедуют по отношению к революционным деяниям и людям латинской расы то почтительное и снисходительное благоговение, которое хорошо рожденные дети испытывают к своим стареющим родителям, осужденным на смерть. Они оказывают им всевозможные комплименты и знаки внимания при условии, что те не мешают им развиваться и продвигаться вперед, как они того желают, и что, поскольку они сами подчинены условиям этого поступательного движения вперед их восходящей силы, они фактически позволяют им руководить собой. При этом условии они пойдут на все возможные уступки чести и позволят им все видимости инициативы и действий, лишь бы они оставили реальную власть за собой. Они полны человечности и вежливости – настолько, насколько немцы способны быть человечными и вежливыми, – они полны внимания к ним, потому что убеждены, что они, латиняне, должны скоро умереть. Они любят говорить: «Мы, немцы, – молодая, энергичная, варварская раса, которую история сейчас призывает заменить латинское общество и дать миру новую цивилизацию..... Латиняне обречены умереть и освободить место для нас, но давайте будем полны уважения к ним, ведь они, в конце концов, отцы нашей цивилизации». Не таково их отношение к славянской расе. Эта раса мало жила в прошлом; в настоящее время ее повсюду угнетают, поэтому она – раса будущего, поэтому она представляет собой соперника, тем более опасного, что сегодня в ней есть только одно единодушное чувство – глубокая ненависть к немцам, ее вечным угнетателям. И хотя немцы охотно признают, что немного германского варварства необходимо для обновления дряхлой цивилизации латинян, славяне кажутся им слишком варварскими – и доказательством тому служит то, что Славяне, предоставленные самим себе и своему собственному автономному развитию, никогда не знали, как захотеть создать внутри себя буржуазию или образовать Государство. Славянская природа, в корне враждебная этим двум существенным элементам цивилизации, как ее представляют себе самые демократические и социалистические Немцы, представляет собой, таким образом, абсолютное варварство, анархию. Вы можете видеть здесь следствие; согласно этой теории, в поступательном движении истории Латинская раса представляла собой аристократию, Славянская раса – народную чернь, а германская раса – буржуазию. Что же касается немцев и Славян, то я считаю, что эта теория весьма близка к истине. Германская раса, как она исторически развивалась, в центре Европы действительно заняла положение и характер буржуазии, а славянская раса фактически отождествила себя с народной чернью, всегда подавляемым и всегда эксплуатируемым либо классами, либо Государствами, созданными в славянских странах исключительно Немцами. И когда я вижу тенденцию, которая в настоящее время придается социалистическому движению пролетариата Германии, тенденцию, которая ведет к основанию великого и всемогущего пангеманского Государства, я начинаю думать, что более тесный союз между латинским и славянским пролетариатом станет настоятельно необходимым для реального освобождения Европы и самих немцев от тирании, неразрывно связанной с существованием Государств. Знаете ли вы, как эта ненависть и систематическое презрение к Славянам пропагандируется лидерами партии социалистической демократии среди пролетариата Германии? Чтобы узнать это, достаточно открыть «Volksstaat», официальный орган этой партии, написанный Либкнехтом под руководством Маркса. В 1869 и 1870 годах он опубликовал серию статей, в которых развивал следующую мысль: Славяне – по существу земледельческая раса, следовательно, ретроградная и реакционная. Мы должны исключить их из Интернационала, потому что они остаются совершенно чуждыми современной цивилизации, основанной на производстве с помощью капитала. Не сумев развить в своей среде буржуазию, они остались вне этого экономического движения концентрации капитала производителей в руках буржуазии, следовательно, их промышленность, если она и существует, не является великой промышленностью, управляемой великими буржуазными капиталами и производящей для мирового рынка – Это варварская, примитивная промышленность – чтобы выйти из почвы, они должны сначала пройти через буржуазную монополию, которая одна способна создать агента современной революции, пролетариат крупных промышленных предприятий и городов – У них нет рабочих, у них есть только крестьяне; а у нас достаточно своих крестьян, мы уже не знаем, что с ними делать – Мы были бы очень глупы, если бы стали дальше возиться со 100 миллионами славянских крестьян. Интернационал, как его понимают авторитарные коммунисты Германии, явно стремится к созданию нового господствующего, а значит, буржуазного класса – рабочих обрабатывающей промышленности и городов, навязанных в качестве правящего класса, носителя новой политической власти и коллективного, но фиктивного, а не реального главы Государства миллионам людей, возделывающих землю – Я говорю фиктивный, а не реальный, потому что очевидно, что в большом Государстве, умело централизованном, организованном и политически управляемом, управлять государством сможет даже не масса рабочих в городах, а только их лидеры; И над этой новой буржуазией или господствующим классом, а следовательно, и эксплуататорским классом трудящихся городов, возникнет менее многочисленная и еще более привилегированная буржуазия, состоящая из директоров, представителей и функционеров так называемого народного Государства. Эта тенденция городских рабочих к формированию аристократии, нового господствующего или политического класса, к сожалению, присуща в большей или меньшей степени всем странам Западной Европы. Она развивалась на протяжении веков как результат последовательного разделения в истории между относительно более быстрым развитием городов и относительным застоем в сельской местности. Он вырос благодаря влиянию, которое буржуазия повсеместно оказывала на городской пролетариат, и благодаря непосредственному участию последнего во всех событиях буржуазной политики, вплоть до сегодняшнего дня. В результате возник явный антагонизм интересов между сельскими и городскими рабочими – Настоящий антагонизм никогда не существовал и существует только между землевладельческой аристократией и буржуазией, владеющей капиталом, – и эта видимость усиливается глупым и буржуазным тщеславием городских рабочих, В большинстве стран Западной Европы городские рабочие воображают, что на высоте своего так называемого образования они имеют право презирать невежество крестьян. – Все, кто действительно заинтересован в победе социальной революции, должны сожалеть об этом пагубном разделении, существующем между пролетариатом города и пролетариатом деревни. Все усилия должны быть направлены на его уничтожение, ибо все мы должны хорошо понимать, что до тех пор, пока трудящиеся села, крестьяне, не объединятся с трудящимися города для совместных революционных действий, все революционные усилия в городе будут обречены на неизбежный фиаско. Весь революционный вопрос стоит здесь: он должен быть решен или сгинуть. Примечания [1] Здесь используется слово tudesque, которое относится ко всему, что связано со средневековой Германией. Имеет некоторое уничижительное значение. Программа Интернационального Братства 30 августа - 13 сентября 1872 года, источник: здесь , Berne, Archives Fédérales, Bestand E 21, Politische Polizei, Dossier Nr.5697 (Cafiero, Carlo). Программа была написана Бакуниным в Цюрихе в период с 30 августа по 13 сентября 1872 года, то есть во время Гаагского конгресса Первого Интернационала, на котором Бакунин был исключен из его рядов. Программа подводит итоги социально-политических исканий Бакунина 1864-1872 годов и в сжатом виде содержит в себе все ключевые положения, касающиеся целей, революционной стратегии и тактики, структуры тайной организации, которые были сформулированы и более подробно раскрыты в других работах этих лет. На русском языке впервые опубликована по французской рукописи: Вестник МГУ. Серия 12. Социально-политические науки. М., 2006. №5. С. 27-43. Перевод с французского языка В. Г. Мосолова. Здесь публикуется по этому изданию. (Возможно не стоит воспринимать текст вне контекста политической работы внутри массовых движений - в случае с "интернациональным братством" в рамках профсоюзных организаций Первого Интернационала.) I. Программа Интернационального Братства Мы не признаем иного отечества, кроме всемирной Революции, иного врага, кроме тирании, в какой бы форме она ни выступала – религиозной, доктринальной, политической, экономической или социальной; иной цели, кроме создания свободного, гуманного мира, основанного на труде, равенстве и солидарности всех людей. Предварительными его условиями являются: 1. Разрушение всех религиозных, политических, юридических, экономических и социальных институтов, образующих современный буржуазный порядок, и 2. стихийная и совершенно свободная организация освобожденных масс. В революции мы – враги всего, что так или иначе походит на авторитарную систему, что претендует на официальное руководство народом, а стало быть, и всего, что именуется революционной диктатурой или временным правительством, поскольку мы убеждены, что любая правительственная власть, какой бы революционной и временной она себя ни называла, не может иметь иной цели, кроме собственного самосохранения. Революции совершаются народом, они могут исходить только от народа, и всякая власть, образующаяся над народом, неизбежно направлена против него. Так мы полностью доверяем инстинктам народных масс, наше революционное средство – организованное развязывание того, что именуется дурными страстями , и разрушение того , что на том же буржуазном языке называется общественным порядком . Мы призываем к анархии, этому проявлению жизни и стремлений народа, откуда при помощи и в условиях свободы действительного равенства всех и вся должен родится новый порядок, основанный на целостном развитии и на свободно организованном всеобщем труде, равно как и сама сила революции. II. Политика и Революция С негативной, или разрушительной точки зрения мы требуем в качестве безотлагательных мер: Отмену, признания Банкротства и полную ликвидацию Государства и всего, что составляет его существование, следовательно – устранения всякого правового вмешательства в выплату коллективных или частных долгов и в дела передачи наследства; уничтожения всех налогов, взимаемых Государством; ликвидацию низшей и высшей администрации, действующей от имени Государства, бюрократии, армии, судебных органов и магистратуры, полиции, университетской системы, духовенства, монополий и привилегий, индивидуальной собственности, поскольку она легализована в судебном и законодательном порядке; наконец, всех проявлений современного буржуазного порядка: предания торжественному и публичному уничтожению всех документов, касающихся рент, собственности, ипотек, финансовых ценностей, концессий, браков и рождений и т. д. Уничтожение политического и юридического, или легального права и повсеместная замена его революционным фактом. Захват (взятие во владение) автономными коллективами, рабочими, сельскохозяйственными или промышленными ассоциациями и коммунами всего общественного капитала, земельной собственности, шахт, жилья, религиозных и общественных зданий, орудий труда, сырья, драгоценных металлов, ювелирных изделий и ценных камней, а также готовых изделий. С позитивной, или органической точки зрения , равно как и с точки зрения создания нового экономического и социального порядка, а также с точки зрения формирования революционной силы и неизбежности борьбы восставших масс против реакции мы стремимся к стихийной организации повстанческих групп – во всех странах, поднявшихся во имя одного и того же принципа народных требований, – во временные коммуны вне всякой зависимости от территориального деления и нынешних Государственных границ. Мы требуем немедленного созыва депутатов с императивным мандатом от всех коммун в революционные клубы; немедленного создания федерации как этих коммун, так и клубов; сохранения баррикад и поддержания революционного возмущения для обеспечения общей обороны во всех точках восставших стран; объединения народных сил, стихийно организующихся для борьбы; разделения депутатского корпуса на отдельные и независимые друг от друга комитеты, которые, однако, должны неизменно взаимно договариваться, дополнять друг друга и помогать друг другу в случае необходимости. Общефедеральные и местные комитеты продовольственного снабжения, защиты революции, вопросов труда, временного владения капиталом, временной передачи капиталов и орудий труда в руки сельскохозяйственных и промышленных ассоциаций, транспорта, торговли, образования, местных и международных сношений, активной революционной пропаганды и т.д. и т.п. – все они образуют великий федеративный Альянс революционной солидарности, действующий по непосредственной инициативе народных масс и сих непосредственного одобрения. Провозглашение всемирной социальной и солидарной Революции . Эффективный союз, а вернее, братское тесное объединение революционных социалистов всех стран против всей реакции и против всякого рода реакционеров, но особенно тех, которые под прикрытием революции становятся властью, стремятся к диктатуре, служат ей или защищают ее – т. е. против контрреволюции. Особая цель Интернационального братства Для того, чтобы сформировать все эти революционные организации, совершенно необходимые для победы народного дела, чтобы, с одной стороны, активизировать, стимулировать и направлять их, а с другой – чтобы предотвратить саму возможность их вырождения и превращения в правительства, пусть даже временные, очевидна необходимость наличия силы, коллективной незримой организации, которая, следуя до конца определенной программе, открыто и полностью революционной, сама воздерживалась бы от всякого проявления руководящего или официального вмешательства и как раз в силу этого обладала бы гораздо более действенным и сильным влиянием на стихийное движение народных масс, равно как и на деятельность их депутатов и комитетов, и на все революционные меры, принимаемые ими. Такова единственная цель организации Интернационального Братства. Таким образом, задачей этой организации не является только подготовка революции. Она в еще большей степени должна будет сохраняться и укрепляться в период революции, чтобы противопоставить свою коллективную, строго солидарную и тайную деятельность любому правительству или любой официальной диктатуре, поскольку эта последняя не может не задушить революционное движение масс и не привести к возрождению политического Государства, руководящего, опекающего и уже в силу этого неизбежно бюрократического, милитаристского, угнетающего и эксплуатирующего – т.е. к новому господству буржуазии. Братья Интернационального братства должны поэтому тесно сплотиться еще накануне революции, чтобы организовать и направлять анархию и грозный разгул революционных страстей масс, не подавляя его; они должны будут придать революционному движению во всех странах тот характер всеобщности, без которого любое общенациональное или локальное движение не сможет сохраниться и в конце концов завершается неудачей. Именно так они создадут непобедимую революционную силу, которая, преодолевая и разрушая все искусственные границы между Государствами, собирая в единое целое пролетариат всех СТРАН: наций, коммун, провинций и стран, говорящих на разных языках, но восставших во имя одних и тех же народных требований, составит великое отечество Революции и противопоставит себя одному врагу – миру Реакции. Она объявит ей войну не на жизнь, а на смерть и не прекратит быть воинствующей и разрушительной Революцией до тех пор, пока хоть где-нибудь на земле будет существовать неравенство, угнетение, сохранится хотя бы один эксплуататор, наставник, господин . Революционная тактика Интернационального братства Интернациональное братство никогда не будет преследовать иной цели, кроме подготовки и организации во всех странах народной социальной Революции, такой как она определена в нашей программе, и осуществляемой теми практическими средствами – негативными и позитивными, – которые представлены в нашей революционной Политике . Никогда и ни под каким предлогом она не будет завлечена соображениями уместности (оппортунизма) или так называемой практичности, восхваляемой ловкачами, буржуазными политиками, которая может привести лишь к победе реакции. Средства пропаганды и действия Интернационального братства должны всегда и во всем соответствовать ее цели, и поэтому она всегда будет шагать вперед, прямо, не позволяя ничему и никому сбить себя с пути. Она никогда не протянет руку помощи иной, чем она сама, революции, не будет заключать союзов с движениями противоположными или даже просто отличными от тех, которые определены ее программой. Она предоставит самим себе буржуазные революционные партии; она при любой возможности воспользуется результатами их агитации и их борьбы, но никогда не поможет им ни прямо, ни косвенно. Для нее абсолютно неприемлемы любые сделки и соглашения; она никогда не позволит членам других партий проникнуть в ее святая святых, ни оказать хоть какое-нибудь влияние на народные массы – поскольку любая другая цель, кроме ее цели, любое другое направление смогут только сбивать с пути, обманывать и развращать народные массы, Истинная, единственно легитимная революция, последствием которой станет не политический триумф какой-либо партии или тех или иных личностей, а полное социальное освобождение масс – такова наша единственная цель, и всякая иная революция, эволюция, реформа или преобразование абсолютно ей противоречат, ибо могут иметь только один результат – задержку или отклонение нашей революции от ее цели. А потому любой из нас, кто посмеет протянуть руку помощи иной революции, будет рассматриваться всеми как предатель Народной революции. – Если нам суждено ожидание, наберемся честности и мужества ждать – потому что революции не происходят более ради удовольствия людей, и для действительного освобождения масс, и чтобы наша революция восторжествовала, надо чтобы массы сами поднялись и совершили ее. Наша революция по своей природе может быть только всемирной. Но существуют некоторые страны, которые в силу своей особой исторической, экономической и политической ситуации более чем другие предрасположены к ней и способны сегодня начать ее. Поэтому столь же естественно, сколь и необходимо, чтобы Интернациональное братство, нисколько не пренебрегая пропагандой и организационной работой в других странах, сконцентрировало наибольшую часть своих усилий на странах, которые обладают этой привилегией с революционной точки зрения и которые, как только эта революция разразится у них, должны будут стать центрами активной революционной пропаганды для других стран. Естественно, что первая страна, которой посчастливится осуществить победную революцию, сразу же станет центром этой революционной пропаганды. Эта страна учредит на своей территории Комитет революционной пропаганды , состоящий из представителей всех стран, которому Интернациональное братство восставшей страны или стран окажут всяческое содействие; данная страна будет обязана помочь всеми необходимыми средствами, материальными и моральными, успеху этой пропаганды, и не только словами, но и делом. Когда социальная революция вспыхнет в какой-либо стране, то нет никакой необходимости, чтобы революционеры других стран съезжались туда и формировали легионы, более того, это даже абсолютно запрещено. Революционеры каждой страны должны в этом случае, более чем когда-либо, оставаться и усиливать работу по организации революции в своей стране, так как не подлежит сомнению, что эффективную помощь восставшей стране они смогут оказать не формированием нескольких заграничных легионов, но одновременным восстанием их собственных стран. ____________ Организация Интернационального братства Интернациональное братство состоит из многих категорий: I. Интернациональные Братья II. Национальные братства каждой страны III. Областные или провинциальные братства IV. Местные союзы. Все эти категории имеют совершенно одинаковую программу, одну и ту же политику и революционную тактику, а также единый способ приема в организацию. При этом на всех уровнях организация Интернациональное братство может принять нового члена лишь при всеобщем согласии имеющихся членов организации. Все в равной степени подчиняются верховному закону Интернационального братства, всегда и везде выдвигая коллективную мысль и коллективное действие вместо любых индивидуальных инициатив. Единственное различие между этими категориями состоит лишь в большем или меньшем масштабе деятельности, причем все нижестоящие категории должны быть организованы так, чтобы всегда подчиняться – еще более фактически, чем юридически – указаниям, которые им будут диктоваться высшими категориями, I. Интернациональные братья А. Качества, требуемые от всех Интернациональных братьев Качества , требуемые от всех Интернациональных братьев, это – не говоря уже о свойствах, необходимых для хорошего и преданного, революционного конспиратора, а именно истинной революционной страсти, твердости, постоянства, умения хранить тайну, осторожности, силы характера, интеллектуального развития, храбрости – способность естественно и спонтанно подниматься над всеми узкими побуждениями, диктуемыми личными амбициями и тщеславием, семьей и патриотизмом, а также еще реже встречающееся у людей энергичных и способных умение растворять их личную инициативу в коллективном действии. Необходимо, чтобы для каждого Интернационального Брата наша программа, а также наша революционная политика и революционная тактика являлись чем-то большим, чем результатом пустых философских абстракций или выражением неопределенных и расплывчатых чаяний, – необходимо, чтобы они стали его жизнью, его господствующей страстью, его совестью и повседневным инстинктом, одновременно продуманными и пламенными – внешне как можно более холодными, внутренне настолько пылкими, чтобы ни один внешний соблазн не смог их никогда побороть, чтобы никакими теоретическими и практическими софизмами их нельзя было сбить с пути, Необходимо, чтобы победа социальной революции стала высшим интересом, господствующим и страстным для каждого, поскольку только эта страсть может – в любых условиях, при всех опасностях, соблазнах и трудностях, присущих жизни, – защитить от эгоистических побуждений, амбиций, тщеславия, равно как и от подлых советов, продиктованных страхом. Необходимо, чтобы его душа была достаточно широкой, а интеллект достаточно развитым, чтобы воспринять всемерный характер социальной революции, не признавать разумом и не принимать сердцем иного отечества, кроме этой всеобщности революции. Необходимо, чтобы он действительно любил народ, искренне сочувствовал страданиям и унижениям масс. Необходимо, чтобы он страдал этими страданиями и стыдился того, чего стыдятся они, необходимо, чтобы он испытывал страсть к человечности, к человеческой справедливости и человеческому достоинству, чтобы он понимал и чувствовал, что сам может обрести свободу, достоинство и полностью стать человеком только при обретении свободы и человеческого достоинства всеми. Чтобы он поэтому всей душой ненавидел любые возможные проявления угнетения и эксплуатации, ненавидел угнетателей и эксплуататоров. Будучи врагом любого господства и всякой эксплуатации, он должен отказываться от их использования в любой форме в отношении масс для личной выгоды. Тщеславные честолюбцы – независимо от их интеллектуальных и моральных качеств, их энергии, влияния, а также политических и социальных выгод, которые они могли бы принести нашему Альянсу, – должны поэтому безжалостно изгоняться из него, ибо их энергия и ум сами по себе могут лишь сделать их еще более опасными. Давайте использовать их всякий раз, когда это не представляет опасности, оставив им пустое удовольствие славой и молвой, но будем удерживать власть в своих руках и никогда не позволим им проникнуть в наш узкий круг. Каждый интернациональный брат должен понять, что самый знающий и разумный человек, даже величайший гений может дать массам лишь то, что они уже вынашивают в себе, в своих подлинных нуждах, инстинктах и чаяниях; он не может дать ничего, кроме продуманной, научной формулировки того, что они сами чувствуют. Поэтому никто – ни индивидуально, ни даже коллективно – не может рассматриваться иначе, чем более или менее искусным акушером той революции, которую народ уже носит в своей утробе, но отнюдь не в качестве творца или главного действующего лица этой революции; что, следовательно, народ дает и таким людям больше, чем они могут ему дать, ибо они дают ему только форму, а он им саму сущность, и что всегда народ может преподать им больше уроков, чем они ему. Каждый интернациональный брат должен понять, что время господства личностей прошло. Господство личностей было абсолютно, естественным и логичным в политических революциях, поскольку целью всякой политической революции является не что иное, как замена одного господства другим. Но оно абсолютно неуместно и должно стать невозможным в революции социальной, которая, имея единственной целью всестороннее и реальное освобождение масс, должна уничтожить в корне и во всех последствиях сам принцип авторитета. – В социальной революции остается место лишь для коллективной мысли и коллективного действия . Если его революционная страсть серьезна, то интернациональный брат не может ограничиваться лишь чувствами и словами по ее поводу, он должен стремиться воплотить ее в жизнь. Если он хочет этого, то должен искать и применять только те средства, которые ведут к ее осуществлению. Если он хорошо усвоил нашу программу и страстно стремится к нашей революционной цели, то должен понимать, что никакой отдельный человек, будь он даже гением, не сумеет ее достичь. Какой-либо гений, действуя по собственной инициативе, может, разумеется, добиться установления какого-то нового господства, он не может освободить массы. В этом смысле он вполне может иметь силу творить зло, но не добро. Человек, стремящийся к добру, ко всеобщему освобождению, а не к удовлетворению своих амбиций, тщеславия или алчности, должен суметь отказаться от пагубных или бесплодных удовольствий изолированной личной инициативы. Он должен понять, что нет ныне более благодетельной силы, чем коллективная сила, в которой все равны и свободны, и в самих интересах своей революционной страсти, сколь мало она ни была бы сознательной и серьезной, он должен стремиться стать частью этой коллективности, слиться с ней. Эта тайная общность, Альянс, не может выродиться в общество избранных или корпорацию честолюбцев. От этой опасности он защищен, во-первых, своей революционной программой и открыто народной целью, а затем механизмом приема новых членов и братским контролем всех над каждым и каждого над всеми – бдительностью своего коллективного сознания; и, наконец, будучи заклятым врагом всякого авторитета и всякой официальной власти, он строго запрещает себе, в коллективном качестве и каждому из своих членов брать на себя любые авторитарные функции; его сила должна всегда оставаться тайной, невидимой и, насколько это возможно, незаметной, и она навсегда останется ничем иным, как хорошо организованной суммой естественных влияний всех его членов, которые, подчиняясь коллективно принятому плану действий, оказывают воздействие каждый в своей сфере. Б. Взаимные обязанности и права Интернациональных братьев 1. Тот, кто вступает в союз Интернациональных братьев, посвящает себя бесповоротно душой и телом, мыслями, волей, страстью и действием, всеми своими способностями, своей энергией и достоянием служению социальной революции. Отныне этот союз становится его родиной, всего его члены – его братьями, более близкими, чем родственники по крови; он не будет стремиться ни к чему другому, кроме как к общей победе союза, т. е. к победе социальной революции, исходя из того, что союз является необходимым орудием победы последней. 2. Все интернациональные братья полностью преданы друг другу, обязуясь соблюдать полную взаимную открытость, во всем, что касается их жизни, публичной и приватной, исповедовать любовь, истину, братскую искренность, оказывать помощь, поддержку и защиту до последней возможности. Подобная открытость и взаимная искренность никогда, однако, не доходят до бестактности. Наше братство основано на взаимном уважении человеческого достоинства и свободы. Каждый Брат из уважения не станет вторгаться во внутренний мир и личную жизнь своего собрата, если тот ему сам этого не позволит. Строгие по отношению к самим себе, мы не должны быть чересчур неумолимыми цензорами друг для друга; мы должны привыкнуть прощать друг другу слабости, отлично понимая, что у каждого их достаточно и что именно поэтому каждый из нас испытывает потребность дополнять, исправлять и укреплять себя разумом, моралью и энергией всего нашего общества, когда сила, мужество и дух коллектива должны стать силой мужеством и духом каждого его члена. Мы не будем поэтому тратить время на то, чтобы поносить друг друга, и простим многое нашим братьям, пока они будут искренне стремиться стать лучше, стараться подняться до высот той миссии, которая на них возложена, и пока они на деле остаются верными Союзу. Однако, когда их слабости или ошибки грозят стать пагубными для Союза, когда их слова и дела общественные и частные ставят их в противоречие с социалистической, гуманной моралью, к торжеству которой мы стремимся, долгом каждого является предостеречь и остановить их. В таких случаях следует действовать быстро и открыто, не за спиной обвиняемого, но прямо, обращаясь только к нему, либо делая ему необходимые замечания в присутствии всех других братьев. А тот, кто высказывает их, должен удерживаться от любого соблазна личного торжества, ибо не правда ранит, ранит торжествующая правда того, кто высказывает или думает, что высказывает ее; никогда, даже адресуя самые заслуженные упреки брату, не следует оскорблять его человеческое достоинство. В свою очередь, если брат, к которому обратились с подобными замечаниями, рассердится или затаит обиду, он докажет только то, что не может быть членом этого братства, ибо если уж что следует прежде всего искоренять среди нас, так это личное тщеславие и недостаточную и постыдную претензию быть всегда правым. Высший закон нашего братства, весь секрет нашей мощи – в растворении всех личных инициатив в коллективной мысли, воле и действиях. Это должно стать для всех нас больше, чем просто законом, должно стать нашей второй натурой, привычкой, и это возможно только в повседневной практике. В больших и малых вещах, относящихся к общему делу, мы должны отныне привыкнуть мыслить, желать, действовать только вместе, вместе советоваться и насколько возможно приходить к единогласным решениям. 4. Каждый Брат постоянно выполняет свои обязанности. Каждый день с утра и до вечера его мысль и его главная страсть, его высший долг – это пропаганда принципов Союза, его развитие и усиление его могущества. Его постоянной заботой должен стать поиск новых людей, особенно таких личностей, которые в определенной мере достойны стать членами Союза. 5. Каждый Брат имеет право не принять предложенное ему специальное задание и отказаться от чрезвычайных поручений, выполнения которых от него требуют, если ему мешает это сделать его особая ситуация, будь то в силу некоторых обстоятельств, болезни или его особой природы или же если эти поручения противоречат его личным мнениям и чувствам. – Но, если брат постоянно отказывается выполнять порученное ему, Братство неизбежно приходит к выводу, что этот человек обманывает его и, быть может, обманывает самого себя относительно наличия у него революционной страсти. С другой стороны, Братство по мере возможности должно заботиться о том, чтобы всегда предлагать своим членам только такие задания и поручения, которые в наибольшей степени соответствуют их характеру, темпераменту, положению и возможностям, как материальным, так и интеллектуальным и моральным, а также, насколько возможно, их личным вкусам. Каждый Брат, испытывающий сильную усталость из-за особых обстоятельств, болезни или даже просто утомление от предыдущей работы, имеет право на временный отпуск. 6. Каждый Брат может во всех жизненных обстоятельствах, публичных и приватных, рассчитывать на индивидуальную или коллективную помощь, поддержку, выручку со стороны всех других Братьев. Это священный долг каждого и всех, а тот, кто откажется его выполнять, совершит по отношению ко всему Братству акт настоящего предательства, В. Организация Интернациональных Братьев Учредительное собрание 1. Все представители, собравшиеся на Ассамблее, образуют верховную власть Союза, его Учредительное Собрание. 2. Учредительное Собрание заседает регулярно, раз в год, в сроки, определяемые им же самим. Однако в чрезвычайной ситуации и под свою ответственность Центральное Бюро все же может созвать его, когда ему это покажется необходимым. Бюро также обязано созвать Собрание по требованию одной трети общего числа братьев под их серьезнейшую ответственность. 3. Учредительное Собрание является правомочным и его решения имеют законную силу только в том случае, когда в его составе заседает три четверти от общего числа Братьев; Братьям, которые не смогут принять участие в заседании, позволено голосовать в письменной форме или же передать свои голоса некоторым Братьям, которые направляются на Собрание; в этом случае, однако, голоса последних будут считаться простыми голосами. Решения Учредительного Собрания приобретают законную силу в том только случае, если за них будет подано простое большинство от общего числа Братьев. Поскольку в Братстве не могут существовать различные партии, а также невозможно развитие и игра личных амбиций и тщеславия, следует надеяться, что большинство решений Учредительного Собрания будет приниматься единогласно. Учредительное Собрание может изменить эти основные положения Союза только большинством в три четверти от общего числа Братьев. При каждом заседании Учредительного Собрания регулярном или чрезвычайном, Центральное Бюро должно определить и сообщить всем Братьям через Национальные Советы все вопросы, представленные для обсуждения и голосования. Каждый Брат может вносить на Учредительное Собрание свои индивидуальные предложения, но их обсуждение и голосование возможны только в том случае, если за срочность этого выскажется две трети присутствующих братьев. 4. Учредительное Собрание всегда начинает свою работу с анализа отчетов Центрального Бюро и Национальных Советов в общем ходе революционной работы и о конкретных ситуациях в каждой стране с точки зрения социальной революции. А затем, будучи надлежащим образом информированным по всем основным вопросам, оно обсуждает и определяет общий план революционной деятельности Союза, план, который, будучи один раз принят, может быть отменен только им самим; не будучи же отмененным, он абсолютно обязателен для всех Национальных Советов, которые должны реализовывать его в своих странах во что бы то ни стало, под постоянным наблюдением Центрального Бюро, чьим не только правом, но и обязанностью является в случае необходимости заставить их проводить этот план точно и действенно. 5. Учредительное Собрание вышеуказанным большинством голосов решает в последней инстанции все вопросы, как персональные, так и относящиеся к пропаганде, организации и революционной деятельности Союза во всех странах. Только оно может окончательно приостановить членство Брата, признанного виновным, исключить его и даже осудить на смерть, если только какой-либо Национальный Совет под свою полнейшую ответственность и ради всеобщего блага не возьмет на себя объявление и исполнение этого приговора. 6. Учредительное Собрание назначает на один год Центральное Бюро, состоящее из такого количества членов, которое окажется необходимым. Только оно может его отозвать, распустить или заменить одних членов другими до истечения установленного срока. Оно может также через Областные Советы, которые должны ему абсолютно повиноваться, осуществлять замену одних членов Национальных комитетов другими. Центральное Бюро 1. Центральное Бюро является центром связи между всеми Национальными Советами. Оно получает их отчеты о революционной ситуации в соответствующих странах и о важных событиях, происходящих там. – Оно собирает их, обобщает, чтобы извлечь выводы об общем состоянии революции – выводы, которые оно должно как можно чаще доводить до сведения Национальных Советов и, наконец, Учредительного Собрания во время его работы. 2. Центральное Бюро поддерживает сношения с Национальными комитетами через Интернациональных братьев, входящих в их состав; через них, а также посредством Национальных советов Бюро осуществляет постоянный контроль за развитием и направлением революционной пропаганды и работой революционных организаций во всех странах, призывая их строго придерживаться плана действий, установленного для каждой страны Учредительным Собранием, 3. Оно изобличает перед всеми Национальными советами и, наконец, перед Учредительным Собранием людей, деяния и факты, которые могут оказаться противоречащими делу революции и наносящими ей вред. 4. Оно несет ответственность за все свои действия, равно как и упущения сначала и в предварительном порядке перед всеми Национальными советами, а окончательно – перед Учредительным Собранием. Национальные советы 1. Национальный Совет каждой страны включает в себя всех Интернациональных Братьев, находящихся там постоянно или проездом, независимо от того, гражданами какой страны они являются. 2. Национальный Совет избирает из своей среды тех Интернациональных Братьев, которые должны составлять Национальное бюро страны и которые должны руководить всей общенациональной организацией этой страны. 3. В обычных обстоятельствах это Бюро представляет Национальный совет, строго придерживаясь его решений по претворению в жизнь в специфических условиях данной страны всех мер, установленных Учредительным Собранием и поддержанных в качестве таковых Центральным Бюро, с которым оно должно находиться в постоянной связи, общаясь с ним от имени всего Национального совета. 4. В экстренных случаях – будь то для разрешения разногласий между Центральным Бюро и Национальным бюро и Национальным комитетом, будь то в случае, если какое-либо событие вынудит Национальное бюро изменить направление своей революционной работы или же предпринять какие-то экстренные действия, будь то, наконец, при необходимости судить интернационального брата – Национальное бюро или, по крайней мере, его большинство, непременно состоящее из интернациональных братьев (и естественно без согласия меньшинства, состоящего из национальных братьев), созывает весь Национальный совет в месте его заседаний, заранее известив его о вопросах, которые предстоит решить. – Во всех этих случаях Национальное бюро, никогда не отходя от общего пути, предписанного Учредительным Собранием, осуществляет меры, принятые большинством от общего числа членов Национального совета. 5. Члены Национального совета собираются, как правило, два раза в год. Для экстренного созыва не может быть ни чисел, ни определенного времени. Достаточно, чтобы его созыва, под свою ответственность, потребовали трое Интернациональных братьев, находящихся в стране; в этом случае Постоянное бюро обязано его созвать. 6. Все члены Национального совета, уроженцы или жители данной страны, в качестве таковых являющиеся и Национальными братьями, осуществляют непосредственный и постоянный контроль за своей работой по организации, пропаганде и революционному действию Национального братства во всех областях этой страны. В своей совокупности они образуют зародыши всей организации Национальных братьев. 7. Они ставят в известность Постоянное бюро, а через него и Национальный комитет обо всем, что происходит в областях, где они проживают или через которые они проезжают. Но если они не обладают специальными полномочиями, которыми они могут быть наделены в качестве национальных братьев, то никогда не имеют права непосредственно вмешиваться в дела и должны избегать создавать помехи деятельности Национального комитета или парализовывать ее. 8. Интернациональные братья имеют право знать все. Но в том, что касается способов и путей выполнения, никто не должен стремиться узнать больше, чем ему необходимо для выполнения порученного ему специального задания. Все детали реализации должны быть известны лишь тем, кто на это специально уполномочен. Ведь неумение хранить тайну и праздное любопытство являются антиреволюционными пороками. 9. Братья, члены Национального совета, контролируют и оценивают все действия Интернациональных братьев, находящихся в данное время в этой стране. 10. Для виновных предусмотрено только пять видов различных наказаний: порицание, временное отстранение, окончательное отстранение, исключение и смерть. Первые два вида могут быть вынесены Национальными Советами в отношении всех Братьев, находящихся в соответствующих странах. В экстренных случаях и, если речь идет о судьбе Союза, Национальные Советы, осознавая, что принимают на себя серьезнейшую ответственность, и только единогласным голосованием присутствующих членов могут также осудить на смерть предателей и привести этот приговор в исполнение. В обычных же случаях три последних вида наказаний – окончательное отстранение, исключение и смертная казнь – могут быть вынесены лишь Учредительным Собранием. 11. Для создания Национального совета требуется наличие по крайней мере троих Интернациональных Братьев. Г. Вербовка Интернациональных братьев 1. Прием новых Интернациональных Братьев осуществляется только Учредительным Собранием по представлению Национальных советов. 2. В странах, где из-за отсутствия трех членов Национальный совет еще не создан и которые по этой причине находятся в непосредственном подчинении Центральному Бюро, которое и несет за это ответственность перед Учредительным Собранием, избрание Интернациональных братьев происходит следующим образом: либо Центральное Бюро направляет туда одного, двух и, если возможно, большее число Интернациональных Братьев для создания там Национального Совета, который будет действовать в соответствии со всеми своими правилами; либо же Бюро, получив доклад одного или двух Братьев, находящихся в стране, и добавив к нему свое мнение, отправит копию его всем Национальным Советам, и от их единодушного одобрения и если при этом мнение Центрального Бюро останется положительным, будет зависеть представление нового Брата. – Учредительное Собрание вынесет решение о его избрании. 3. В те страны, где еще нет Интернациональных братьев, Центральное Бюро при всякой возможности будет стараться послать хотя бы одного и, если возможно, двух Братьев со специальным мандатом организаторов. Они начнут с организации Национального братства этой страны, в отношении которой они станут естественными и ответственными посредниками в ее сношениях с Центральным Бюро. – В этой организаторской работе они будут тщательно соблюдать метод вербовки, принятый для всех уровней организации Союза, не принимая за раз более одного нового члена, при том, что каждый вновь избранный член будет участвовать в выборах всех последующих, и что каждые выборы нового члена будут единогласными. Если среди Национальных братьев, избранию которых они способствовали, организаторы заметят некоторых, а особенно одного, обладающих, по их мнению, всеми качествами, необходимыми для хорошего Интернационального Брата, они известят об этом Центральное Бюро, которое тогда возьмет на себя инициативу представления их Учредительному Собранию. 4. Как правило, в таком тонком и сложном деле, как выбор не тех Интернациональных Братьев, Национальные Советы и Центральное Бюро должны действовать с полным сознанием той огромной ответственности, которую они берут на себя, ибо один неверный выбор может разрушить всю организацию. В случае ошибки Учредительное Собрание будет их судить и даже может приостановить осуществление прав тех Братьев, которые приняли наиболее активное участие в ошибочных выборах, а также может вмешаться в новые выборы. II. Национальные Братства Национальная организация каждой страны состоит из трех или четырех категорий: 1. Национальное Братство 2. Областные братства 3. При необходимости, Братства или союзы округов, причем очень крупные города могут считаться округами 4. Местные Братства или союзы. Интернациональные братья каждой страны естественно образуют в ней учредительную группу, первоначальное ядро национальных братьев, число которых они увеличивают, постепенно принимая новых национальных братьев, вербуемых и принимаемых всегда только по одному, а не по два за раз, и только на основании единодушного решения всех уже существующих национальных братьев. Областные, как и окружные, братства совершенно так же организуются национальными братьями (и, естественно, интернациональными братьями, но известными национальным братьям лишь в качестве национальных братьев), проживающими или находящимися проездом в различных провинциях или округах. Местные Братства организуются абсолютно подобным же образом национальными братьями (и, естественно, интернациональными братьями, но известными областным братьям лишь в качестве областных братьев) – путем вербовки их членов всегда по одному за раз и с согласия всех уже существующих членов. В совокупности своей, национальные, областные, окружные и местные братства образуют общенациональную организацию страны, во главе которой находится Национальное Бюро . Эта организация должна строиться таким образом, чтобы на деле она всегда оставалась – как в целом, так и в каждой своей составной части – подчиненной Национальному совету. Для достижения этой цели, реализация которой находится под постоянной угрозой в силу естественного роста большинства низших категорий по сравнению с высшими (вполне понятно, что в каждой стране число национальных братьев будет всегда больше, чем интернациональных, а в каждой области число областных братьев больше, чем национальных итак далее) – абсолютно и прежде всего необходимо, чтобы Интернациональные братья, а за ними последовательно национальные и областные братья оказывали преобладающее интеллектуальное и моральное влияние на все Нижестоящие братства, и чтобы на деле благодаря своей постоянной энергии, интеллекту и эффективности своих действий они стали и оставались их душой, реальным, естественным и постоянно необходимым Центром, без наличия которого рушится вся организация. Точно так же необходимо, чтобы каждое братство никогда не выходило за рамки действий и прерогатив, закрепленных за ним в данном уставе. Каждое братство образует руководящее и исполнительное бюро, состоящее из двух или большего числа членов и не имеющее председателя. – В каждой стране должно быть 1) Национальное Бюро ; 2) Столько Областных бюро , сколько будет областных братьев; 3) Окружное бюро . Национальное бюро должно, насколько это возможно, состоять только из Интернациональных Братьев, которые во всяком случае должны, по крайней мере, быть в нем в большинстве; точно также Областные и окружные бюро должны состоять исключительно из Национальных братьев, либо их там должно быть большинство. Национальные братья, входящие в состав областных и окружных бюро, либо являющиеся рядовыми членами нижестоящих организаций, обязаны постоянно информировать Национальное Бюро обо всех деталях пропаганды и деятельности и в целом о ходе дел в их местности, округе и области. Если за каким-нибудь индивидом будет признано наличие всех качеств, необходимых для Интернационального брата, его отнюдь не следует проводить по нижестоящим организациям – местным, окружным или областным; его сразу принимают в национальное братство. Точно так же принимают в областные братства тех, кого сочтут достойными стать национальными братьями. Что касается интеллектуальных и моральных качеств, требуемых для различных категорий, то здесь, естественно, существует определенная градация. Но в любом случае при выборе людей необходимо руководствоваться в качестве верховного критерия их нравственными качествами, их революционной и человеческой честностью. Уровень интеллектуального развития, более или менее энергичная воля, революционное чувство и мужество, в зависимости от степени их развития и силы в каждом человеке, будут определять категорию организации, к которой он должен принадлежать, Перед местными братствами стоит особая цель – развивать и организовывать Интернационал вокруг себя, постоянно пропагандировать в своих рамках наши принципы и создавать первичный союз воли и характера. Областные братства, а под их руководством и окружные братства направляют – при помощи сплоченной группы своих членов, которые одновременно являются членами местных организаций, – тайную и открытую работу последних. Национальные братья заботятся о том, чтобы указания, даваемые областными братьями местным организациям, всегда соответствовали нашей программе, единой для всех категорий организаций, а также плану действий, принятому национальным братством. Они должны являться душой всего Интернационала в своих странах. В соответствии с этими общими и неизменными нормами, областные и местные организации создаются по особым правилам, определяемым специфическими условиями каждой области, округа и местности, причем всегда учитывается характер, естественные наклонности и даже географические условия жителей. Принцип Государства предположительно 1871, опубликовано в 1896, источник: здесь . Скорее всего под инициалом N скрывается Макс Неттлау, именно таким под инициалом он подписывался и под другими предисловиями к работам Бакунина. Данная рукопись представляет собой в оригинале 36-страничный текст. Название рукописи не совсем совпадает с основным содержанием, которое посвященно разбору религиозных предрассудков. Возможно, это произошло с текстом в силу того, что именно в религиозной тематике Бакунин видел корень централизонных и бесчеловечных культов. Если бы Бакунин закончил рукопись, мы бы скорее всего увидели бы разбор собственно "Принципа Государства". Неизданная рукопись Михаила Бакунина Принцип Государства Предисловие Мы знаем, что Бакунин, всегда готовый отдать всю свою деятельность в распоряжение насущного и неотложного дела, по этой и другим причинам не смог опубликовать и даже разработать в полном объеме все свои политические и социальные идеи. (См. предисловие к сборнику «Œuvres», опубликованному в Париже в 1895 г.) Поэтому мы должны восстановить оставленные им труды и фрагменты теории: Антитеологизм, Бог и государство и т. д. Здесь же находится рукопись, которую мы публикуем: Le Principe de l'État (36-страничная рукопись – остальная часть отсутствует - in-4o, написанная очень быстрым почерком, вероятно, в 1871 году). Возможно, она задумывалась как краткое изложение идей о государстве, но эта тема не может быть рассмотрена без исследования происхождения религиозных идей, и на середине разбора христианства то, что, по-видимому, сохранилось от рукописи (36 страниц), заканчивается; в дальнейшем автор будет заниматься «политическими и юридическими фикциями, обе из которых, кроме того, являются лишь последствиями или трансформациями религиозных фикций» (с. 27 рукописи), что объясняет компоновку и расположение темы. В этом фрагменте содержится множество аргументов, выводов и т. д., с которыми мы знакомы по другим работам Бакунина: это связано с тем, что, поскольку большинство из этих работ не было опубликовано при его жизни, он, очевидно, был волен использовать их в новых работах. Однако Бакунин до сих пор так мало известен и слишком много знает о себе, что ему нужен был повод, чтобы опубликовать какую-то неопубликованную часть своих работ. N [Неттлау] Октябрь 1896 г. La Société nouvelle, année 12, tome 2, 1896 (p. 577-595). Неопубликованная рукопись Михаила Бакунина. Принцип Государства О исторической природе государства В сущности, завоевание – это не только исток, но и высшая цель всех государств, больших или малых, сильных или слабых, деспотических или либеральных, монархических, аристократических, демократических и даже социалистических, если только идеал немецких социалистов – великое коммунистическое государство – когда-нибудь будет реализован. То, что оно было отправной точкой всех государств, древних и современных, ни у кого не вызывает сомнения, поскольку каждая страница мировой истории достаточно убедительно доказывает это. Никто не будет спорить и с тем, что великие государства современности имеют своей целью, более или менее открыто, завоевание. Но скажут, что средние и особенно малые государства думают только о самозащите, и мечтать о завоеваниях для них просто смешно. Нелепость, как хотите, но тем не менее это их мечта, так же как мечта самого мелкого крестьянина – округлиться за счет своего соседа; округлиться, расшириться, завоевать любой ценой и всегда, это тенденция, фатально присущая любому государству, независимо от его протяженности, его слабости или силы, потому что это необходимость его природы. Что такое государство, как не организация власти; но в природе всякой власти заложено, что она не может терпеть ни превосходящего, ни равного, – власть не имеет иной цели, кроме господства, а господство реально только тогда, когда все, что ей мешает, подчиняется ей; ни одна власть не терпит другую иначе, как когда она вынуждена это делать, то есть когда она чувствует себя бессильной уничтожить или свергнуть ее. Сам факт равенства сил отрицает его принцип и является вечной угрозой его существованию, ибо он является проявлением и доказательством его бессилия. Следовательно, между всеми государствами, существующими бок о бок, война постоянна, а их мир – лишь перемирие. Природа государства такова, что оно является абсолютным объектом как для себя, так и для всех своих подданных. Служить его процветанию, его величию, его силе – высшая добродетель патриотизма. Государство не признает ничего другого; все, что служит его интересам, – благо; все, что противоречит его интересам, объявляется преступным. Вот почему политическая мораль всегда была не только чужда человеческой морали, но и абсолютно ей противоречила. Это противоречие является необходимым следствием ее принципа: государство, будучи лишь частью, выставляет и навязывает себя как целое; оно игнорирует права всего, что находится вне его, а когда может сделать это без опасности для себя, то нарушает их. – Государство – это отрицание человечности. Являются ли права человека и человеческая мораль абсолютными? В наше время и в связи со всем тем, что происходит и делается сегодня в Европе, мы вынуждены задаться этим вопросом. Прежде всего, существует ли абсолют, и не является ли все в мире относительным? Так и с моралью и законом: то, что раньше называлось законом, сегодня таковым не является, а то, что кажется моральным в Китае, не может считаться таковым в Европе. С этой точки зрения, каждую страну и каждую эпоху следует оценивать только с точки зрения современных или местных мнений, и не существует ни универсального человеческого права, ни абсолютной человеческой морали. Таким образом, мечтая о том и другом, когда мы были метафизиками или христианами, а теперь позитивистами, мы должны отказаться от этой великолепной мечты и вернуться к моральной узости античности, которая игнорировала даже само имя человечества, вплоть до того, что все боги были исключительно национальными богами, доступными только для привилегированных культов. Но теперь, когда небеса опустели и все боги, включая, разумеется, Иегову иудеев, Аллаха магометан и доброго Бога христиан, свергнуты, до этого осталось совсем немного: Мы вернемся к грубому и жестокому материализму Бисмарков, Тьеров и Фридрихов II, согласно которому Бог всегда был на стороне больших батальонов, как превосходно выразился последний; единственным объектом, достойным поклонения, принципом всей морали, всего права была бы сила; это и есть истинная религия государства. Ну, нет! Какими бы атеистами мы ни были, и именно потому, что мы атеисты, мы признаем абсолютную человеческую мораль и абсолютное человеческое право. Но нам нужно договориться о значении слова «абсолют». Мы не можем представить себе универсальный абсолют, охватывающий бесконечную совокупность миров и существ, потому что мы не только не способны воспринять его нашими органами чувств, но даже не можем его вообразить. Любая попытка сделать это приведет нас обратно в пустоту абсолютной абстракции, столь любимой метафизиками. Абсолют, который мы понимаем, – это очень относительный абсолют, и, в частности, тот, который относится исключительно к человеческому роду. Человеческий вид далеко не вечен: родившись на земле, он умрет вместе с ней, а может быть, и раньше нее, уступив место, согласно системе Дарвина, более могущественному, более полному, более совершенному виду. Но пока он существует, ему присущ принцип, который делает его именно тем, что он есть: именно этот принцип составляет по отношению к нему абсолют. Давайте посмотрим, что это за принцип. Из всех существ, живущих на земле, человек является одновременно и самым социальным, и самым индивидуалистичным. Он также, без сомнения, самый умный. Возможно, есть животные, которые еще более социальны, чем человек, например пчелы и муравьи, но им настолько не хватает индивидуализма, что индивиды, принадлежащие к этим видам, полностью поглощены ими, как бы аннигилированы в их обществе: они все для группы, ничего или почти ничего для себя. По-видимому, существует природный закон, согласно которому чем выше вид животных в шкале существ, тем более совершенную организацию, свободу и индивидуальность он оставляет каждому из своих сородичей. Свирепые животные, которые, несомненно, занимают высший ранг, индивидуалистичны в высшей степени. Человек, по преимуществу, свирепое животное, – самый индивидуалистичный из всех. Но в то же время, и это одна из его отличительных черт, он в высшей степени, инстинктивно и фатально социалистичен. Это настолько верно, что тот самый интеллект, который делает его настолько выше всех живых существ и делает его, в некотором роде, хозяином их всех, может развиться и стать самосознательным только в обществе и с помощью всего сообщества. И действительно, мы знаем, что мыслить без слов невозможно; вне или до речи, несомненно, могут существовать представления или образы вещей, но не мысли. Мысль видит и развивается только с помощью речи. Поэтому мыслить – значит мысленно разговаривать с самим собой. Но любой разговор предполагает наличие по крайней мере двух людей, один из которых – вы; кто же другой? Это весь человеческий мир, который вы знаете. Человек, как индивидуальное животное, как и животные всех других видов, обладает непосредственным чувством своего индивидуального существования с того момента, как он начинает дышать; но отраженное сознание себя, сознание, составляющее его личность, он приобретает только с помощью интеллекта, и, следовательно, только в обществе. Ваша самая интимная личность, сознание, которое вы имеете о себе в своей глубине, есть в некотором смысле не что иное, как отражение вашего собственного образа, отраженного к вам, как в многочисленных зеркалах, коллективным и индивидуальным сознанием всех человеческих существ, составляющих ваш социальный мир. Каждый человек, которого вы знаете и с которым вы вступаете в контакт, прямо или косвенно, в большей или меньшей степени определяет вашу внутреннюю сущность, вносит свой вклад в то, чтобы сделать вас тем, кто вы есть, сформировать вашу личность. Следовательно, если вас окружают рабы, даже если вы их хозяин, вы не менее раб, поскольку совесть рабов может лишь отражать ваш порочный образ. Пороки вашего социального окружения – это ваши пороки, и вы не можете быть по-настоящему свободным человеком, если вас не окружают такие же свободные люди, поскольку достаточно существования одного раба, чтобы умалить вашу свободу. В бессмертной Декларации прав человека, принятой Национальным конвентом, мы находим четкое выражение этой возвышенной истины: рабство одного человека – это рабство всех. В ней содержится вся человеческая мораль, именно то, что мы назвали абсолютной моралью, абсолютной, несомненно, только по отношению к человечеству, но не по отношению к остальным существам и тем более не по отношению к бесконечной совокупности миров, вечно нам неизвестных. Мы находим его в зародыше, в большей или меньшей степени, во всех системах морали, которые возникли в истории и в которых он был как бы скрытым светом, светом, который проявлялся, чаще всего, только в отражениях, столь же неопределенных, сколь и несовершенных. Все, что мы видим абсолютно правдивого, то есть человеческого, принадлежит только ей. Да и как может быть иначе, ведь все системы морали, последовательно развивавшиеся в прошлом, равно как и все другие достижения человека, включая теологические и метафизические, никогда не имели иного источника, кроме человеческой природы, были лишь ее более или менее несовершенными проявлениями. Но этот моральный закон, который мы называем абсолютным, – что это такое, как не самое чистое, самое полное, самое адекватное выражение, как сказали бы метафизики, этой самой человеческой природы, по сути социалистической и индивидуалистической одновременно. Главный недостаток моральных систем, которым учили в прошлом, заключается в том, что они были либо исключительно социалистическими, либо исключительно индивидуалистическими. Так, гражданская мораль, переданная нам греками и римлянами, была исключительно социалистической моралью, в том смысле, что она всегда приносила индивидуальность в жертву коллективности: не говоря уже о мириадах рабов, составлявших всю основу античной цивилизации, считавших себя только вещами, индивидуальность самого греческого или римского гражданина всегда патриотически истреблялась в пользу коллективности, созданной как государство. И когда граждане, устав от этого постоянного сожжения, отказались приносить жертву, рухнули сначала греческие, а затем и римские республики. Пробуждение индивидуализма стало смертью античности. Она нашла свое самое чистое и полное выражение в монотеистических религиях, в иудаизме, магометанстве и, прежде всего, в христианстве. Иегова иудеев по-прежнему обращается к коллективу, по крайней мере в некоторых отношениях, поскольку у него есть избранный народ, хотя в нем уже содержатся все зачатки исключительно индивидуалистической морали. Так и должно было быть: боги греческой и римской античности были, в конечном счете, не более чем символами, верховными представителями разделенного сообщества, государства. Поклоняясь им, мы поклонялись государству, и вся мораль, которая преподавалась от их имени, не могла иметь иной цели, кроме спасения, величия и славы государства. Иудейский бог, ревнивый, самовлюбленный и тщеславный деспот, если таковой вообще существовал, старался не отождествлять, а лишь смешивать свою ужасную личность с обществом избранного им народа, избранного для того, чтобы служить ему как любимая ступенька, но не осмеливаться подняться до него. Между ним и его народом всегда была пропасть. Более того, не признавая иного объекта поклонения, кроме себя, он не мог терпеть культ государства. Поэтому евреи, как коллективно, так и индивидуально, всегда требовали жертв только для себя, никогда – для своей общины или во имя величия и славы государства. Более того, заповеди Иеговы, переданные нам в Декалоге, адресованы почти исключительно человеку: исключение составляют лишь те, исполнение которых, не под силу одному человеку, требует сотрудничества всех: Например, столь необычайно человечная заповедь, предписывающая евреям истреблять до последнего, включая женщин и детей, всех язычников, которых они найдут в земле обетованной, – заповедь, поистине достойная Отца нашей святой христианской Троицы, отличающегося, как мы знаем, своей безмерной любовью к этому несчастному человеческому роду. Все остальные заповеди обращены только к человеку: не убивай (за исключением очень редких случаев, когда я сам прикажу это сделать, добавил он); не кради чужого имущества или жены (также рассматриваемой в некотором роде как имущество); уважай своих родителей. Но прежде всего ты будешь поклоняться мне, ревнивому, эгоистичному, тщеславному и ужасному богу, и, если не хочешь навлечь на себя мой гнев, будешь вечно петь мне дифирамбы и унижаться передо мной. В магометанстве нет и тени того национального и ограниченного коллективизма, который господствовал в древних религиях и от которого до сих пор сохранились слабые остатки даже в иудаизме. Коран не знает избранного народа; все верующие, к какой бы нации или общине они ни принадлежали, являются индивидуальными, а не коллективными избранниками Бога. Халифы, преемники Мухаммеда, никогда не назывались иначе, как вождями верующих. Но ни одна религия не завела культ индивидуализма так далеко, как христианская. Перед лицом угроз ада и абсолютно индивидуальных обещаний рая, сопровождаемых страшным заявлением о том, что из многих званых будут выбраны очень немногие, возникла всеобщая сумятица, своего рода «sauve-qui-peut» (беги-чтобы-выжить); своего рода гонка на колокольню, где каждый человек был стимулирован единственной заботой – спасением своей маленькой души. Легко понять, как такая религия могла и должна была дать отпор древней цивилизации, основанной исключительно на культе общины, родины и государства, и растворить все ее организмы, особенно в то время, когда она уже умирала от старости. Индивидуализм – это такой мощный растворитель! Доказательство этому мы видим в современном буржуазном мире. По нашему мнению, т.е. с точки зрения человеческой морали, все монотеистические религии, но прежде всего христианская, как наиболее полная и последовательная из всех, являются фундаментально, по существу, принципиально безнравственными: создав своего Бога, они провозгласили деградацию всех людей, чьей солидарностью они восхищаются только в грехе; и, утверждая принцип исключительно индивидуального спасения, они отрицали и уничтожали, насколько это было в их силах, человеческий коллективизм, то есть сам принцип человечности. Не странно ли, что христианство удостоилось чести создать идею человечности, в то время как оно, напротив, было самым полным и абсолютным ее отрицателем? Впрочем, в одном отношении оно могло бы претендовать на эту честь, но только в одном: оно внесло негативный вклад, мощно содействуя разрушению малых и ограниченных сообществ древности, ускоряя естественный упадок родин и городов, которые, став божественными в своих богах, стали препятствием для становления человечества; Но совершенно неверно утверждать, что христианство когда-либо имело мысль о создании человечества, или что оно когда-либо понимало или даже чувствовало то, что мы сегодня называем солидарностью человечества, человечество, которое является совершенно современной идеей, увидевшей свет в эпоху Возрождения, но понятой и сформулированной в ясной и четкой форме только в XVIII веке. Христианство не имеет абсолютно ничего общего с человечеством по той простой причине, что его единственным объектом является божественность, а одно исключает другое. Идея человечности основана на роковой, естественной солидарности всех людей. Но христианство, как мы уже говорили, признает эту солидарность только в грехе и полностью отвергает ее в спасении, в правлении этого Бога, который из многих призванных дарует благодать лишь немногим избранным и который в своей восхитительной справедливости, движимый, без сомнения, той бесконечной любовью, которая его отличает, еще до рождения людей на этой земле обрек подавляющее большинство из них на вечные адские муки, и это для того, чтобы наказать их за грех, совершенный не ими самими, а их первыми предками, которые к тому же были вынуждены его совершить: это отрицание божественного провидения. Это здравая логика и основа всей христианской морали. Какое отношение они имеют к человеческой логике и морали? Было бы бесполезно пытаться доказать нам, что христианство действительно признает солидарность человечества, цитируя нам формулы из Евангелия, которые как бы предвещают наступление дня, когда будет только один пастырь и одна паства; показывать нам Римско-католическую церковь, непрерывно стремящуюся к достижению этой цели путем подчинения всего мира правительству Папы. Превращение всего человечества в стадо, равно как и осуществление, к счастью, невозможное, этой универсальной и божественной монархии, не имеют абсолютно никакого отношения к принципу человеческой солидарности, который один только и составляет то, что мы называем человечеством. В обществе, о котором мечтают христиане, нет и тени этой солидарности, в котором мы – ничто по милости людей, все по милости Бога, настоящее стадо разобщенных овец, которые не имеют и не должны иметь никаких непосредственных и естественных отношений друг с другом, Настолько, что им даже запрещено объединяться для воспроизводства вида без разрешения или благословения своего пастыря, и только священник имеет право обвенчать их во имя этого бога, который является единственным законным связующим звеном между ними: Кроме него, христиане объединяются и могут объединяться только в нем. Без этой божественной санкции все человеческие отношения, даже семейные, являются частью общего проклятия, которое обрушивается на творение; нежность родителей, супругов и детей, дружба, основанная на взаимной симпатии и уважении, порицаются, Любовь и уважение к людям, страсть к истине, справедливости и добру, страсть к свободе и величайшая из всех страстей, которая включает в себя все остальные, страсть к человечеству – все они прокляты и могут быть восстановлены только благодатью Божьей. Все отношения между людьми должны быть освящены божественным вмешательством; но это вмешательство искажает, деморализует и разрушает их. Божественное убивает человеческое, и весь христианский культ состоит не в чем ином, как в этом вечном обездвиживании человеческого в честь божественного. Пусть не возражают, что христианство велит детям любить родителей, родителям – детей, супругам – друг друга. Да, но оно повелевает им и не позволяет любить друг друга, не сразу, не естественно и не для себя, а только в Боге и из любви к Богу; оно допускает все эти нынешние отношения только при условии, что Бог будет третьей стороной, и эта страшная третья сторона убивает супругов. Божественная любовь уничтожает человеческую. Христианство, правда, велит нам любить ближних так же, как себя, но в то же время оно велит нам любить Бога больше, чем себя, а следовательно, и больше, чем ближних, то есть принести ближних в жертву Богу ради спасения себя, потому что в конечном счете христиане обожают Бога только ради спасения своей души. С учетом Бога все это имеет строгое следствие: Бог – бесконечный, абсолютный, вечный, всемогущий; человек – конечный, бессильный. По сравнению с Богом во всех отношениях человек – ничто. Только божественное справедливо, истинно, счастливо и хорошо, а все человеческое в человеке, следовательно, должно быть объявлено ложным, беззаконным, отвратительным и жалким. Поэтому соприкосновение божественного с этим несчастным человечеством должно обязательно поглотить, изъесть и уничтожить все, что осталось в человеке человеческого. Божественное вмешательство в дела человечества никогда не приводило к чрезмерно пагубным последствиям. Оно извращает все отношения между людьми и заменяет их естественную солидарность лицемерной и нездоровой практикой религиозных общин, где под видом благотворительности каждый заботится только о спасении собственной души, создавая под видом божественной любви чрезмерно утонченный человеческий эгоизм, полный нежности к себе и безразличия, злобы и даже жестокости к ближнему. Этим объясняется тесный союз, всегда существовавший между палачом и священником, союз, откровенно признанный знаменитым поборником ультрамонтанства Жозефом де Мейстром, чье красноречивое перо, обожествив Папу, не преминуло реабилитировать палача – один, по сути, был необходимым дополнением другого. Но не только в католической церкви существует и проявляется эта чрезмерная нежность к палачу. Искренне религиозные и верующие священнослужители различных протестантских конфессий сегодня единодушно протестуют против отмены смертной казни. Так верно, что божественная любовь убивает человеческую любовь в сердцах, проникнутых ею; так верно и то, что все религиозные конфессии в целом, а христианство в особенности, никогда не имели иной цели, кроме принесения людей в жертву своим богам. И из всех божеств, упоминаемых в истории, разве хоть одно вызвало столько слез и столько кровопролития, как добрый Бог христиан, или до такой же степени извратило умы и сердца людей и все их отношения друг с другом? Под этим пагубным влиянием дух затмился, и пылкий поиск истины превратился в самодовольный культ лжи; человеческое достоинство было унижено, человек (неразборчивое слово) стал предателем, доброта – жестокой, справедливость – беззаконной, а человеколюбие превратилось в верующее презрение к людям; инстинкт свободы привел к установлению крепостного права, а инстинкт равенства – к утверждению самых чудовищных привилегий. Благотворительность, превратившись в разрушителя и гонителя, предписывала расправу над еретиками и кровавые оргии инквизиции; религиозного человека называли иезуитом, момье (глупым фанатиком) или пиетистом – отрекшись от человечности, он стремился к святости, – а святой под внешним видом человечности более (слово неразборчиво) лицемерил, и благотворительность скрывала гордость и безмерный эгоизм человеческого «я», абсолютно изолированного и любящего себя в своем Боге. Ибо не заблуждайтесь: то, что религиозный человек ищет прежде всего и что, по его мнению, он находит в любимом им божестве, – это все еще он сам, но прославленный, наделенный всемогуществом и увековеченный. Поэтому слишком часто он черпает из него предлоги и инструменты для порабощения и эксплуатации человеческого мира. Итак, это последнее слово в христианском поклонении; это возвеличивание эгоизма, который, порвав со всякой социальной солидарностью, любит себя в своем Боге и навязывает себя невежественной массе людей во имя этого Бога, то есть во имя своего человеческого эго, сознательно или неосознанно возвеличенного и обожествленного им самим. Именно поэтому религиозные люди обычно так свирепы: защищая своего Бога, они отстаивают свой эгоизм, свою гордыню и свое тщеславие. Из всего этого следует, что христианство – это самое решительное и полное отрицание всякой солидарности между людьми, то есть общества, а следовательно, и морали, поскольку вне общества, как я полагаю, показал, остаются только религиозные отношения изолированного человека со своим Богом, то есть с самим собой. Начиная с XVII века, современные метафизики пытались восстановить мораль, основывая ее не на Боге, а на человеке. К сожалению, повинуясь тенденциям своего века, они взяли за точку отсчета не реального, живого, социального человека, который является двойным продуктом природы и общества, а абстрактное Эго индивида, вне всех его природных и социальных связей, то самое Эго, которое обожествил христианский эгоизм и которому все церкви, как католические, так и протестантские, поклоняются как своему Богу. Как появился единый Бог монотеистов? Путем необходимого уничтожения всех реальных, живых существ. Чтобы объяснить, что мы имеем в виду, необходимо сказать несколько слов о религии. Мы хотели бы вообще не говорить о ней, но в наши дни невозможно заниматься политическими и социальными вопросами, не затрагивая религиозный вопрос. Неверно утверждать, что религиозное чувство присуще только человеку: все основные элементы можно найти в животном мире, и главный из них – страх. «Страх Божий, – говорят богословы, – есть начало мудрости». А разве этот страх не встречается у животных в чрезмерно развитой форме, и разве не все животные постоянно испытывают страх? Все они испытывают инстинктивный ужас перед всемогущей природой, которая их производит, растит, кормит, правда, но в то же время раздавливает их, обволакивает со всех сторон, угрожает их существованию на каждом шагу и всегда в конце концов убивает их. Поскольку животные всех других видов не обладают той способностью к абстракции и обобщению, которой наделен только человек, они не представляют себе совокупность существ, которую мы называем природой, но они чувствуют ее и боятся ее. Это и есть истинное начало религиозного чувства. В нем нет недостатка даже в обожании. Не говоря уже о ликовании радости, которое испытывают все живые существа при восходе солнца, или об их стонах при приближении одного из тех ужасных стихийных бедствий, которые уничтожают их тысячами, – рассмотрим, например, отношение собаки к своему хозяину. Не является ли это в точности отношением человека к своему Богу? Человек тоже не начинал с обобщения природных явлений и пришел к концепции природы как уникального существа только после многих веков нравственного развития. Первобытный человек, дикарь, не очень отличающийся от гориллы, несомненно, очень долго разделял все инстинктивные ощущения и представления гориллы; лишь очень постепенно он начал делать их предметом своих размышлений, сначала обязательно детских, давать им названия и тем самым закреплять их в своем зарождающемся сознании. Именно таким образом религиозное чувство, которое он испытывал по отношению к животным других видов, оформилось, стало постоянным представлением в нем и как бы началом идеи, оккультного существования существа, превосходящего и гораздо более могущественного, чем он, и, как правило, очень жестокого и очень злого, существа, которое его пугает, одним словом, его Бога. Таков был первый Бог, правда, настолько примитивный, что дикарь, ищущий его повсюду, чтобы отгородиться от него, иногда верил, что его можно найти в куске дерева, чайном полотенце, кости или камне: это была эпоха фетишизма, пережитки которого можно найти и сегодня в католицизме. Несомненно, дикарю потребовались столетия, чтобы перейти от культа неживых фетишей к культу живых фетишей и колдунов. Он добился этого путем долгих экспериментов и процесса исключения: не найдя в фетишах той страшной силы, которую он хотел приворожить, он стал искать ее в богочеловеке, колдуне. Позднее, используя все тот же процесс элиминации (исключения) и не обращая внимания на колдуна, бессилие которого опыт окончательно доказал, дикарь поклонялся поочередно самым грандиозным и страшным явлениям природы: буре, грому, ветру, и, продолжая таким образом, от элиминации к элиминации, он в конце концов дошел до культа солнца и планет. Похоже, что честь создания этого культа принадлежит языческим народам. Это уже был большой шаг вперед. Чем дальше божество, то есть сила, которая пугает, удалялась от человека, тем более респектабельной и грандиозной она казалась. Оставалось сделать лишь один важный шаг в окончательном становлении религиозного мира – прийти к поклонению невидимому божеству. До этого сальто мортале, смертельного перехода от поклонения видимому к поклонению невидимому животные других видов могли лишь сопровождать своего младшего брата, человека, во всех его теологических экспериментах. Ведь они тоже по-своему поклоняются всем явлениям природы. Мы не знаем, как они относятся к другим планетам, но уверены, что Луна и особенно Солнце оказывают на них весьма заметное влияние. Но невидимое божество мог придумать только человек. Но сам человек, какими средствами он смог обнаружить это невидимое существо, реальное существование которого ни один из его органов чувств, даже зрение, не помогли ему установить, и какими ухищрениями он смог распознать его природу и качества? И наконец, что представляет собой это якобы абсолютное существо, которое, по мнению человека, он нашел над и вне всего сущего? Этот процесс был не чем иным, как той хорошо известной операцией разума, которую мы называем абстрагированием или элиминацией, а конечным результатом этой операции может быть только абсолютная абстракция, ничто, небытие. И именно это небытие человек обожает как своего Бога. Поднявшись духом над всем реальным и живым, включая собственное тело, абстрагировавшись от всего разумного или даже только видимого, включая небосвод со всеми его звездами, человек оказывается перед абсолютной пустотой, неопределенным, бесконечным небытием, без всякого содержания, как бы без всякого предела. В этой пустоте дух человека, который произвел ее, устранив все вещи, неизбежно мог встретить себя только в состоянии абстрактной силы, которая, видя все уничтоженным и не имея ничего, что можно было бы устранить, отступает перед собой в абсолютном бездействии и которая, рассматривая себя в этом полном бездействии, которое кажется ей возвышенным, как существо, отличное от нее самой, выдает себя за своего собственного Бога и поклоняется себе. Таким образом, Бог – это не что иное, как человеческое эго, ставшее абсолютно пустым благодаря абстракции и устранению всего реального и живого. Именно так представлял себе Бога Будда, чье религиозное откровение, безусловно, было самым глубоким, самым искренним и самым правдивым из всех религиозных откровений. Только Будда не знал и не мог знать, что именно человеческий ум создал этого богорожденного. Только к концу прошлого века мы начали понимать это, и только в нашем веке, благодаря гораздо более глубокому изучению природы и работы человеческого ума, мы осознали это в полной мере. Когда человеческий дух создал Бога, он сделал это с величайшей наивностью; ни о чем не подозревая, он был способен обожать себя в своем новорожденном боге. Однако он не мог остановиться перед этим небытием, которое создал сам; он должен был наполнить его и спустить на землю, в живую реальность. Он сделал это с той же наивностью и самыми естественными и простыми средствами. Обожествив свое собственное «я», достигшее состояния абстракции или абсолютной пустоты, он преклонил перед ним колени, поклонился ему и провозгласил его причиной и автором всех вещей; это было началом теологии. Затем произошел полный, решительный, фатальный переворот, исторически неизбежный, несомненно, но в то же время чрезмерно катастрофический во всех человеческих представлениях. Бог, абсолютное небытие, был провозглашен единственным живым существом, могущественным и реальным, а живой мир и, как необходимое следствие, природа, все вещи, действительно реальные и живые в той мере, в какой они сопоставимы с этим богом, были объявлены небытием. Это отличительная черта теологии – делать небытие реальным, а реальность – небытием. Всегда действуя с той же наивностью и без малейшего осознания того, что он делает, человек использовал очень изобретательное и в то же время очень естественное средство, чтобы заполнить пугающую пустоту своей божественности: он просто приписывал ей, преувеличивая их, однако, до чудовищных размеров, все действия, все силы, все качества и свойства, хорошие или плохие, полезные или вредные, которые он находил как в природе, так и в обществе. Таким образом, земля, разграбленная, обеднела в угоду небу, которое обогатилось за счет ее трофеев. В результате чем богаче становились небеса, обитель божества, тем более жалкой становилась земля, и достаточно было поклониться чему-то одному на небесах, чтобы в этом нижнем мире реализовалась его противоположность. Это то, что мы называем религиозными вымыслами; каждому из этих вымыслов соответствует, как мы прекрасно знаем, какая-нибудь чудовищная реальность – так, небесная любовь никогда не имела иного эффекта, кроме земной ненависти, божественная доброта никогда не порождала ничего, кроме зла, а свобода Бога означала рабство здесь, внизу. Вскоре мы увидим, что то же самое относится ко всем политическим и правовым фикциям, которые являются лишь следствиями или трансформациями религиозных фикций. Не сразу божество приняло этот абсолютно злой характер. В пантеистических религиях Востока, в поклонении браминов и жрецов Египта, а также в верованиях финикийцев и сирийцев божество уже было представлено в очень страшном свете. – Восток всегда был и в какой-то степени остается родиной деспотичного, сокрушительного и свирепого божества, отрицающего дух и человечность. Это также страна рабов, абсолютных монархов и каст. В Греции божество было очеловечено – его таинственное единство, признаваемое на Востоке только жрецами, и его зверский и мрачный характер отошли на задний план эллинской мифологии – пантеизм сменился политеизмом. Олимп, образ федерации греческих городов, – это своего рода республика, очень слабо управляемая отцом богов Юпитером, который сам подчиняется велениям судьбы. Судьба безлична, это сама судьба, непреодолимая сила вещей, перед которой должно склониться все – и люди, и боги. Более того, ни один из этих богов, созданных поэтами, не является абсолютным; каждый из них представляет лишь одну сторону, одну часть человека или природы в целом, не переставая быть конкретными, живыми существами. Они дополняют друг друга и образуют очень живое, очень изящное и, прежде всего, очень человечное целое. В этой религии не было ничего мрачного, ее теологию придумали поэты, каждый из которых свободно добавлял нового бога или богиню в соответствии с потребностями греческих городов, каждый из которых дорожил честью иметь собственное божество-покровителя, представителя своего коллективного духа. Это была религия не отдельных людей, а коллективных граждан стольких ограниченных и (первая часть неразборчивого слова) ...эмент свободных земель, связанных между собой более или менее своеобразной федерацией, очень несовершенно организованной и очень (неразборчивое слово). Из всех религиозных культов, которые демонстрирует нам история, это был, безусловно, наименее теологический, наименее серьезный, наименее божественный, а потому наименее вредный, тот, который меньше всего препятствовал свободному развитию человеческого общества. – Множественность богов, более или менее равных по силе, была гарантией от абсолютизма; преследуемый одними, человек мог искать защиты у других, а вред, причиняемый одним богом, компенсировался благом, приносимым другим. Таким образом, в греческой мифологии не было такого противоречия, как логически, так и морально чудовищного, как добро и зло, красота и уродство, доброта и зло, ненависть и любовь, сосредоточенные в одном и том же человеке, как это неизбежно происходит в боге монотеизма. Мы находим это чудовище активным в боге иудеев и христиан. Это было необходимым следствием божественного единства; и действительно, как только это единство было принято, как можно было объяснить сосуществование добра и зла? Древние персы, по крайней мере, представляли себе двух богов: одного – Света и Добра, Ормузда; другого – Зла и Тьмы, Аримана; поэтому было естественно, что они должны бороться друг с другом, как зло и добро борются и побеждают по очереди в природе и в обществе. Но как объяснить, что один и тот же Бог, всемогущий, обладающий истиной, любовью и красотой, мог породить зло, ненависть, уродство и ложь? Чтобы разрешить это противоречие, иудейские и христианские богословы прибегали к самым отвратительным и безумным изобретениям. Во-первых, они приписывали все зло Сатане. Но откуда взялся сатана? Разве он, как и Ариман, равен Богу? Вовсе нет; как и все остальное творение, он – дело рук Божьих. Значит, именно Бог создал зло. Нет, говорят богословы, сначала Сатана был ангелом света, и только после восстания против Бога он стал ангелом тьмы. Но если бунт является злом – что весьма сомнительно, и мы, напротив, считаем его благом, поскольку без него никогда не было бы социальной эмансипации, – если он представляет собой преступление, то кто создал возможность этого зла? Несомненно, Бог, – ответят те же богословы, – но он сделал зло возможным только для того, чтобы дать ангелам и людям свободу воли, а что такое свобода воли? Это способность выбирать между добром и злом и спонтанно принимать решение либо в пользу одного, либо в пользу другого. Но чтобы ангелы и люди могли выбирать зло, чтобы они могли принимать решения в пользу зла, зло должно было существовать независимо от них, а кто мог дать ему такое существование, если не Бог? Поэтому, утверждают богословы, после падения Сатаны, которое предшествовало падению человека, Бог, несомненно просвещенный этим опытом, не желая, чтобы другие ангелы последовали роковому примеру Сатаны, лишил их свободы воли, оставив им только способность к добру, так что отныне они обязательно добродетельны и уже не представляют себе иного счастья, кроме вечного служения в качестве слуг этого ужасного повелителя. Однако, похоже, Бог не был достаточно просвещен своим первым опытом, поскольку после грехопадения Сатаны он создал человека и по слепоте или злобе не преминул наделить его этим роковым даром свободы воли, который потерял Сатана и должен был потерять и он. Грехопадение человека, как и грехопадение сатаны, было фатальным, поскольку оно было предрешено отныне и вовеки веков Божественным предвидением. Более того, не возвращаясь так далеко назад, мы позволим себе заметить, что простой опыт честного семьянина должен был помешать доброму Господу подвергнуть этих несчастных первых людей знаменитому искушению. Самый простой отец прекрасно знает, что достаточно запретить детям прикасаться к чему-то, чтобы непобедимый инстинкт любопытства заставил их непременно это потрогать. Поэтому, если он любит детей и действительно справедлив и добр, он избавит их от этого испытания, которое столь же бесполезно, сколь и жестоко. У Бога не было ни этой причины, ни этой доброты, ни этого (неразборчивое слово), и, хотя он заранее знал, что Адам и Ева поддадутся искушению, как только они совершили эту ошибку, он позволил себе разразиться поистине божественной яростью. Не ограничившись проклятием несчастных ослушников, он проклял всех их потомков до конца времен, обрекая на адские муки миллиарды людей, которые, очевидно, были невиновны, поскольку даже не родились в момент совершения греха. Не удовлетворившись проклятием людей, он проклял вместе с ними всю природу, свое собственное творение, которое он сам счел столь хорошо сделанным. Если бы отец поступил так же, разве его не объявили бы сумасшедшим? Как же тогда богословы осмелились приписать своему Богу то, что они сочли бы абсурдным, жестоким, (слово неразборчиво), ненормальным со стороны человека. О, им нужен был этот абсурд! Как бы они тогда объяснили существование зла в этом мире, который должен был выйти совершенным из рук столь совершенного творца, в этом мире, созданном самим Богом? Но как только грехопадение человека принимается, все трудности сглаживаются и объясняются. Или так они утверждают. Природа, совершенная вначале, внезапно становится несовершенной, вся машина выходит из строя; первобытная гармония сменяется беспорядочным столкновением сил; мир, царивший вначале между всеми видами животных, уступает место ужасающей резне и взаимному пожиранию; и человек, царь природы, превосходит ее в свирепости. Земля становится долиной крови и слез, и закон Дарвина – безжалостная борьба за существование – торжествует в природе и обществе. Зло одолевает добро, сатана душит Бога. И тем не менее такую чушь, такую нелепую, отвратительную, чудовищную басню великие доктора теологии серьезно повторяли на протяжении более чем пятнадцати веков и продолжают повторять до сих пор; более того, ее официально, в обязательном порядке преподают в каждой школе Европы. Так что же мы должны думать о человеческой расе после всего этого? И разве не тысячу раз правы те, кто утверждает, что даже сегодня мы предаем свое очень близкое родство с гориллой? Но на этом дух (неразборчивое слово) христианских богословов не заканчивается. В грехопадении человека и его катастрофических последствиях как для его природы, так и для него самого, они преклонялись перед проявлением божественной справедливости. Затем они вспомнили, что Бог – это не только справедливость, но и абсолютная любовь, и чтобы примирить одно с другим, вот что они придумали: Оставив бедное человечество на несколько тысяч лет под властью своего ужасного проклятия, которое обрекало несколько миллиардов людей на вечные муки, он почувствовал, как в его груди пробуждается любовь, и что же он сделал? Забрал ли он замученных несчастных из ада? Нет, ни в коем случае; это противоречило бы его вечной справедливости. Но у него был единственный сын; как и почему он его родил – одна из тех глубоких тайн, которые богословы, давшие его, объявляют непроницаемыми, что, естественно, является удобным способом выпутаться из беды и разрешить все трудности. Итак, любящий Отец в своей высшей мудрости решает послать на землю своего единственного сына, чтобы тот погиб за человечество, но не для того, чтобы спасти прошлые поколения, и даже не для будущих, а, как гласит само Евангелие, и как ежедневно повторяют и католическая, и протестантская церкви, чтобы спасти лишь очень небольшое число избранных. И теперь карьера открыта, это, как мы уже говорили, своего рода гонка на колокольню, sauve-qui-peut, тому, кто сможет спасти свою душу. Католики и протестанты расходятся в этом вопросе: первые утверждают, что попасть в рай можно только с особого разрешения Святого Отца, Папы Римского; протестанты, со своей стороны, утверждают, что только непосредственная и прямая благодать доброго Господа открывает врата. Этот серьезный спор продолжается и по сей день; мы не будем в него вмешиваться. Давайте подытожим христианскую доктрину в нескольких словах: Бог есть: абсолютное, вечное, бесконечное, всемогущее Существо, он – всеведение, истина, справедливость, красота и счастье, абсолютная любовь и добро. В нем все бесконечно велико, вне его – Небытие. В конце концов, он – само Бытие, единственное Бытие. Но теперь из Пустоты – которая, таким образом, кажется, существовала отдельно от него, что подразумевает противоречие и абсурд, поскольку Бог существует везде, заполняя своим существом бесконечное пространство, и ничто, даже Пустота, не может существовать отдельно от него, что заставляет нас поверить, что Пустота, о которой говорит Библия, была в Боге, то есть что само божественное Существо было Пустотой, – из этой Пустоты Бог создал мир. Здесь возникает вопрос. Совершилось ли творение от вечности или в определенный момент вечности? В первом случае оно вечно, как и сам Бог, и не могло быть создано ни Богом, ни кем-либо другим, ибо идея творения подразумевает приоритет творца над творением. Как и все теологические идеи, идея творения – это очень человеческая идея, взятая из практики человеческого общества. Так, часовщик создает часы, архитектор – дом и так далее. Во всех этих случаях производитель, создавая (?) продукт, существует, вне продукта, и именно это, по сути, составляет несовершенство, относительный и, так сказать, зависимый характер как производителя, так и продукта. Но теология, как это всегда бывает, взяла эту всечеловеческую идею и факт производства и, применив ее к своему Богу, расширив ее до бесконечности и тем самым выведя ее из естественных пропорций, превратила ее в фантазию столь же чудовищную, сколь и абсурдную. Поэтому, если творение вечно, оно не является творением. Мир не был создан Богом, и, следовательно, его существование и развитие не зависят от него – вечность мира есть отрицание самого Бога, а Бог по сути своей является Творцом. Значит, мир больше не вечен – в вечности было время, когда его не существовало. Значит, прошла целая вечность, в течение которой Бог, абсолютный, всемогущий, бесконечный Бог, не был творцом, или был творцом только в силе, а не на самом деле. Почему Он не был им? Был ли это каприз с Его стороны, или Ему нужно было развиваться, чтобы достичь силы творить? Это непостижимые тайны, говорят богословы. Мы отвечаем: «Это абсурд, придуманный вами самими. Сначала вы придумываете абсурд, а затем навязываете его нам как божественную тайну, непостижимую и тем более глубокую, что она абсурдна. Это всегда один и тот же процесс: Credo quia absurdum, верую, ибо абсурдно. Другой вопрос: было ли творение, вышедшее из рук Бога, совершенным? Если нет, то оно не могло быть Божьим творением, ибо о работнике, как сказано в Евангелии, судят по степени совершенства его работы. Несовершенное творение обязательно подразумевает несовершенного Творца. Значит, творение было совершенным. Но если это так, то оно не могло быть создано никем, потому что идея абсолютного совершенства исключает всякую зависимость или даже взаимосвязь. Ничто не может существовать отдельно от него. Если мир совершенен, то Бог не может существовать. Сотворение, ответят богословы, конечно, было совершенным, но только по отношению ко всему, что может произвести природа или человек, а не по отношению к Богу. Несомненно, оно было совершенным, но не совершенным, как Бог. Мы снова ответим, что идея совершенства не допускает степеней, так же как идея бесконечного или абсолютного не допускает степеней. Не может быть ни больше, ни меньше. Совершенство едино. Так что, если творение было менее совершенным, чем Творец, оно было несовершенным. И тогда мы вернемся к утверждению, что Бог, творец несовершенного мира, является лишь несовершенным творцом, что снова будет отрицанием Бога. Мы видим, что во всех отношениях существование Бога несовместимо с существованием мира. Если мир существует, то Бог существовать не может. Идем дальше. Итак, этот совершенный Бог создает более или менее несовершенный мир. Он создает его в определенный момент вечности, по своей прихоти и, несомненно, чтобы успокоить свое величественное одиночество. Иначе зачем бы он его создал? Непостижимые тайны, взывают богословы. Непостижимая чепуха, отвечаем мы. Но Библия сама объясняет причины творения. Бог – существо по сути своей тщеславное; он создал небо и землю, чтобы им поклонялись и восхваляли их. Другие утверждают, что творение было следствием Его безграничной любви. – Для чего? Для мира, для существ, которых раньше не существовало или которые существовали только в его воображении, иными словами, всегда для него. Конец 36-й страницы рукописи; остальные найти не удалось). Три лекции, прочитанные рабочим Валь-де-Сент-Имье Май 1871, впервые опубликовано полностью, источник здесь . ТРИ ЛЕКЦИИ, ПРОЧИТАННЫЕ РАБОЧИМ ВАЛЬ-ДЕ-СЕНТ-ИМЬЕ Предисловие Джеймса Гильома 28 апреля 1871 года Бакунин прибыл из Локарно в деревню Сонвилье (Валь-де-Сент-Имье, Бернская Юра). С 19 марта по 3 апреля он ездил во Флоренцию по частным делам (см. т. II Oeuvres, с. 277-278, [Середина предисловия Гильома к первой части Кнуто-Германской империи]), в тот самый момент, когда после революции 18 марта в Париже начала действовать Коммуна. Как только он вернулся в Локарно, он решил отправиться во французскую Швейцарию, чтобы иметь возможность лучше следить за событиями в Париже (письмо Озерову, 5 апреля 1871 года). Отсутствие денег не позволило ему сразу же отправиться в путь, но как только ему удалось взять ссуду в тысячу франков, он поспешил вернуться к своим друзьям. Он приехал посоветоваться с ними, не имея никаких твердых идей относительно того, что можно сделать; именно в горах Юры он основал свою штаб-квартиру, потому что рассчитывал найти здесь людей, способных действовать, а в Женеве, где, кроме горстки друзей, он встретил бы только враждебность и болтовню. Он оставался в Сонвилье примерно до 15 мая, а затем отправился в Ле-Локль, чтобы приблизиться к французской границе. Был разработан план. «В одном из французских городов на востоке находилась секция Интернационала, с которой мы поддерживали связь. Вооруженные интернационалисты из наших различных секций должны были пересечь границу тремя или четырьмя группами и направиться в этот город, где их появление совпало бы с восстанием рабочего класса». («Интернационал», т. II, с. 152.) Вступление версальцев в Париж 21 мая заставило отказаться от осуществления этого плана. Бакунин покинул Ле-Локль 29 мая, чтобы вернуться в Локарно, куда он прибыл 1 июня. Во время пребывания в Валь-де-Сент-Имье он прочитал три лекции, точнее, три чтения, перед рабочими, в которых, проследив историю французской буржуазии и ее революционную роль в XVIII веке, изложил историческую миссию пролетариата в XIX. Именно эти три лекции мы сейчас и прочитаем. Впервые они были опубликованы Максом Неттлау в брюссельском журнале Société Nouvelle, «Новое общество» (март и апрель 1895 года), но в очень плохом и неполном экземпляре. В этой копии отсутствовали четыре страницы третьей лекции; кроме того, текст был искажен множеством грубых ошибок, неправильно написанных слов, пропущенных частей предложений и т. д. Я публикую здесь полный и правильный текст, основанный на находящейся в моем распоряжении оригинальной рукописи, которую мне в свое время передал Адемар Швицгебель. Первая лекция[1]. Истоки современного общества[2] Друзья[3], Со времен Великой революции 1789-1793 годов ни одно из последовавших за ней событий в Европе не имело такого значения и величия, как те, что разворачиваются на наших глазах и ареной которых сегодня является Париж. Два исторических события, две памятные революции составили то, что мы называем современным миром, миром буржуазной цивилизации. Одна из них, известная как Реформация, произошедшая в начале XVI века, разрушила краеугольный камень феодального строя – всемогущество церкви; уничтожив эту власть, она подготовила гибель независимой и почти абсолютной власти феодалов, которые, благословленные и защищенные церковью, подобно королям, а часто и вопреки королям, черпали свои права непосредственно из божьей милости; В то же время она дала новый толчок освобождению буржуазного класса, которое медленно подготавливалось, в свою очередь, в течение двух столетий, предшествовавших этой религиозной революции, последовательным развитием коммунальных общинных свобод и развитием торговли и промышленности, которые были в то же время условием и необходимым следствием. Эта революция породила новую власть, еще не буржуазии, а власть государства монархического, конституционного и аристократического в Англии, монархического, абсолютного, дворянского, военного и бюрократического на всем континенте Европы, за исключением двух маленьких республик – Швейцарии и Нидерландов. Для приличия оставим эти две республики в стороне и займемся монархиями. Рассмотрим сословные отношения и их политическую и социальную ситуацию после Реформации. Под священниками я подразумеваю не только католических, но и протестантских служителей, словом, всех тех, кто зарабатывает на жизнь богослужением и продает нам доброго Господа оптом и в розницу. Что касается разделяющих их теологических различий, то они настолько тонки и в то же время настолько абсурдны, что разбирать их было бы пустой тратой времени. До Реформации истинными владыками земли были Церковь и священники во главе с Папой. Согласно церковному учению, мирские власти всех стран, самые могущественные монархи, императоры и короли обладали правами лишь постольку, поскольку эти права были признаны и освящены Церковью. Мы знаем, что последние два века Средневековья были заняты все более страстной и победоносной борьбой коронованных государей против Папы, государств против Церкви. Реформация положила конец этой борьбе, провозгласив независимость государств. Право государя было признано исходящим непосредственно от Бога, без вмешательства Папы, и, естественно, благодаря этому совершенно небесному источнику, оно было объявлено абсолютным. Таким образом, на руинах деспотизма церкви было возведено здание монархического деспотизма. Церковь, будучи господином, стала слугой государства, инструментом управления в руках монарха. Такие отношения между церковью и государством были приняты не только в протестантских странах, где главой церкви был объявлен монарх, за исключением Англии и англиканской церкви в частности, но и во всех католических странах, за исключением Испании. Власть Римской церкви, сокрушенная страшными ударами, нанесенными ей Реформацией, больше не могла поддерживать себя. Чтобы поддерживать свое существование, она нуждалась в помощи временных государей государств. Но государи, как известно, никогда не оказывают помощь просто так. У них никогда не было никакой другой искренней религии, никакого другого поклонения, кроме поклонения своей власти и своим финансам, причем последнее было одновременно и средством, и целью первого. Поэтому, чтобы купить поддержку монархических правительств, Церковь должна была доказать им, что она способна и готова служить им. До Реформации она неоднократно возбуждала народ против королей. После Реформации она стала во всех странах, включая Швейцарию, союзницей правительств против народа, своего рода черной полицией в руках государственных деятелей и правящих классов, взяв на себя миссию проповедовать народным массам смирение, терпение, послушание и отказ от благ и удовольствий этой земли, которые люди, мол, должны оставить счастливым и сильным мира сего, чтобы обеспечить себе сокровища небесные. Вы знаете, что и сегодня все христианские церкви, католические и протестантские, продолжают проповедовать в этом духе. К счастью, их слушают все меньше и меньше, и мы можем предвидеть тот момент, когда они будут вынуждены закрыть свои заведения из-за отсутствия верующих, или, что означает то же самое, из-за отсутствия дураков. Давайте посмотрим, какие преобразования произошли в феодальном классе, в дворянстве, после Реформации. Оно, дворянство, оставалось привилегированным и почти исключительным владельцем земли, но потеряло всю свою политическую независимость. До Реформации, как и церковь, оно было соперником и врагом государства. После Реформации, как и церковь, оно стало слугой государства и, как и церковь, привилегированным слугой. Все военные и гражданские функции государства, за исключением самых незначительных, были заняты дворянами. Дворы великих и даже малых монархов Европы были заполнены ими. Крупнейшие феодалы, некогда столь независимые и гордые, стали титулованными слугами государей. Возможно, они потеряли свою гордость и независимость, но сохранили все свое высокомерие. Можно даже сказать, что оно возросло: высокомерие – излюбленный порок лакеев. Низкие, пресмыкающиеся и подневольные в присутствии государя, они становились еще более наглыми по отношению к буржуазии и народу, которых они продолжали грабить не от своего имени и по божественному праву, а с разрешения и на службе у своих хозяев и под предлогом высшего блага государства. Этот характер и это особое положение дворянства почти полностью сохранились даже сегодня в Германии, странной державе, которая, кажется, имеет привилегию мечтать о самых прекрасных и благородных вещах, а на деле осуществлять самые позорные и бесславные. Доказательством тому служат бесчестные, зверские варварства последней войны и совсем недавнее образование этой ужасной Кнуто-Германской империи, которая, несомненно, является угрозой свободе всех стран Европы, вызовом всему человечеству благодаря жестокому деспотизму императора, который одновременно является городским и военным сержантом, и глупой наглостью его благородного мерзавца. С Реформацией буржуазия полностью освободилась от тирании и грабежа феодалов как независимых и частных разбойников или грабителей; но она увидела, что подверглась новой тирании и новому грабежу, отныне упорядоченному, под названием обычных и чрезвычайных государственных налогов, теми же лордами, которые стали слугами, то есть законными разбойниками и грабителями государства. Этот переход от феодального грабежа к гораздо более регулярному и систематическому грабежу государства поначалу, казалось, удовлетворял средний класс. Из этого можно сделать вывод, что это было реальное облегчение их экономического и социального положения. Но, как говорится, чем больше ешь, тем больше аппетит. Государственные налоги, которые поначалу были скромными, с каждым годом росли все больше и больше, хотя и не так сильно, как в современных монархических государствах. Непрекращающиеся войны, которые эти государства, ставшие абсолютными, вели под предлогом поддержания международного баланса со времен Реформации до Революции 1789 года; необходимость содержать большие постоянные армии, которые теперь стали главной основой для сохранения государств; растущая роскошь государевых дворов, превратившихся в постоянные оргии, куда дворяне, все титулованные камердинеры приходили выпрашивать пенсии у своих господ; необходимость кормить эту привилегированную толпу, занимавшую высшие посты в армии, в бюрократии и в полиции, – все это требовало огромных расходов. Эти расходы оплачивал, конечно, в первую очередь народ, но также и буржуазный класс, который до революции рассматривался в примерно такой же, если не в той же самой степени, что и народ, как дойная корова, не имеющая иной цели, кроме как содержать государя и кормить эту бесчисленную толпу привилегированных чиновников. Реформация, кстати, привела к тому, что средний класс потерял в свободе, возможно, вдвое больше того, что он дал ему в безопасности. до Реформации она, как правило, была союзником и незаменимой опорой королей в их борьбе против Церкви и феодалов и умело воспользовалась этим, чтобы завоевать определенную степень независимости и свободы. Но поскольку Церковь и феодалы подчинились государству, короли, не нуждаясь более в услугах среднего класса, постепенно лишили его всех свобод, которые предоставляли ему ранее. Если таково было положение буржуазного класса после Реформации, то можно представить, каково было положение народных масс, крестьян и рабочих в городах. Как известно, в начале XVI века и после Реформации крестьяне Центральной Европы, в Германии, Голландии и частично даже в Швейцарии, развернули грандиозное движение за свое освобождение, взывая «Войну дворцам и мир хижинам». Это движение, преданное буржуазным классом и проклятое лидерами буржуазного протестантизма Лютером и Меланхтоном, было задушено в крови десятков тысяч восставших крестьян. С тех пор крестьяне были более чем когда-либо привязаны к земле, де-юре крепостные и де-факто рабы, и в таком состоянии они оставались до революции 1789-1793 годов во Франции, до 1807 года в Пруссии и до 1848 года почти во всей остальной Германии. В некоторых районах северной Германии, в частности в Мекленбурге, крепостное право существует и по сей день, в то время как в России оно уже прекратило свое существование. Городской пролетариат был ненамного свободнее крестьянского. Они делились на две категории: рабочие (ремесленники), состоявшие в гильдиях, и пролетариат, который вообще не был организован. Первые были связаны, их передвижения и производство были скованы множеством правил, которые порабощали их перед главами гильдий и начальниками. Вторые, лишенные всех прав, были угнетены и эксплуатировались всеми. Основная часть налогов, как всегда, ложилась на народ. Это разорение и всеобщее угнетение трудящихся масс, а отчасти и буржуазного класса, имело своим предлогом и заведомой целью величие и великолепие монархического, дворянского, бюрократического и военного государства, которое в официальном поклонении заняло место Церкви и (было) провозглашено божественным институтом. Таким образом, существовала государственная мораль, совершенно отличная или, скорее, совершенно противоположная личной морали людей. В личной морали, в той мере, в какой она не опошлена религиозными догмами, есть вечная основа, более или менее признанная, понятая, принятая и реализованная в каждом человеческом обществе. Эта основа - не что иное, как человеческое уважение, уважение к человеческому достоинству, к правам и свободе всех людей. Уважать их – долг каждого; любить и поощрять их - добродетель; нарушать их, напротив, – преступление. Мораль государства полностью противоположна этой человеческой морали. Государство представляет себя всем своим подданным как высшую цель. Служить его власти, его величию всеми возможными и невозможными средствами, даже вопреки всем человеческим законам и благу человечества, – это и есть добродетель. Ведь все, что способствует могуществу и росту государства, – добро; все, что противоречит ему, даже самый добродетельный поступок, самый благородный с человеческой точки зрения, – зло. Вот почему государственные деятели, дипломаты, министры, все должностные лица всегда использовали преступления, ложь и позорное вероломство, чтобы служить государству. Как только злодейство совершается на службе государству, оно становится достойным поступком. Такова мораль государства. Это отрицание человеческой морали и гуманности. Противоречие кроется в самой идее государства. Поскольку универсальное государство никогда не может быть реализовано, каждое государство – это ограниченное существо, состоящее из ограниченной территории и более или менее ограниченного числа подданных. Поэтому огромное большинство человечества остается за пределами каждого государства, а все человечество разделено между множеством больших, средних и малых государств, каждое из которых несмотря на то, что охватывает лишь очень малую часть человечества, провозглашает и выдает себя за представителя всего человечества и за нечто абсолютное. В то же время все, что остается за его пределами, все другие государства с их подданными и собственностью их подданных, рассматриваются каждым государством как существа, лишенные всякой санкции, всякого права, и на которые оно, следовательно, имеет право нападать, завоевывать, истреблять, грабить, насколько позволяют его средства и силы. Вы знаете, дорогие товарищи, что нам никогда не удавалось установить международное право, и что мы никогда не могли этого сделать именно потому, что с точки зрения государства все, что находится вне государства, лишено прав. И все эти преступления якобы благословляются Богом христиан, которого каждое из воюющих государств считает и провозглашает (как) своего сторонника, исключая другого, – что, естественно, должно приводить в большое смущение бедного Доброго Бога, во имя которого на земле совершались и продолжают совершаться самые ужасные преступления. Вот почему мы являемся врагами Доброго Господа и считаем этот вымысел, этот божественный призрак одним из главных источников зла, терзающего человечество. Вот почему мы также являемся страстными противниками государства и всех государств. Потому что пока существуют государства, не будет человечества, а пока существуют государства, война и ужасные военные преступления, разорение и страдания народов, которые являются неизбежными последствиями, будут постоянными. Пока существуют государства, народные массы, даже в самых демократических республиках, будут фактически рабами, потому что они будут работать не на свое счастье и богатство, а на власть и богатство государства. А что такое государство? Говорят, что оно является выражением и реализацией полезности, добра, права и свободы всех людей. Что ж, те, кто это утверждает, лгут не меньше, чем те, кто утверждает, что Бог – защитник всех. С тех пор как в воображении человека возникла идея божественного существа, Бог, все боги, и прежде всего Бог христиан, всегда выступал на стороне сильных и богатых против невежественных и жалких масс. Через своих священников он благословлял самые отвратительные привилегии, самые позорные притеснения и эксплуатацию. Точно так же государство – это не что иное, как гарантия всех форм эксплуатации в интересах небольшого числа привилегированных лиц и в ущерб народным массам. Оно использует коллективную силу и труд всего мира для обеспечения счастья, процветания и привилегий немногих в ущерб правам каждого человека. Это учреждение, в котором меньшинство является молотом, а большинство – наковальней. До Великой революции буржуазный класс, хотя и в меньшей степени, чем народные массы, был частью наковальни. И именно поэтому она была революционной. Да, она действительно была революционной. Она осмелилась восстать против всех божественных и человеческих властей, поставила под сомнение Бога, королей и папу. Особенно она злилась на дворянство, которое занимало в государстве место, которое ей не терпелось занять самой. Но нет, я не хочу быть несправедливым и ни в коем случае не утверждаю, что в своих великолепных протестах против божественной и человеческой тирании она была движима и побуждаема лишь эгоистическими помыслами. Сила вещей, сама природа ее конкретной организации инстинктивно толкала ее к захвату власти. Но поскольку она еще не осознавала пропасти, отделявшей ее от масс эксплуатируемых ею рабочих, и поскольку это осознание еще не пробудилось в самом пролетариате, буржуазия, представленная в этой борьбе против церкви и государства своими благороднейшими умами и величайшими характерами, добросовестно верила, что она также работает на освобождение всех. Два столетия между борьбой Религиозной реформации и Великой революцией были героическим веком буржуазного класса. Став могущественным благодаря богатству и уму, он смело атаковал все уважаемые институты церкви и государства. Сначала он подрывал все через литературу и философскую критику, а затем низвергал все через открытое восстание. Она, буржуазия, совершила революции 1789 и 1793 годов. Но именно она организовала эту силу и направила ее против Церкви, против королевской власти и дворянства. Именно буржуазия придумала и взяла на себя инициативу во всех движениях, которые осуществлял народ. Буржуазия верила в себя, она чувствовала себя сильной, потому что знала, что за ней, с ней, стоит народ. Если мы сравним гигантов мысли и действия, вышедших из буржуазного класса в XVIII веке, с величайшими знаменитостями, с известными тщеславными карликами, которые представляют его сегодня, мы убедимся в упадке, в ужасающем падении, которое произошло в этом классе. В XVIII веке оно было умным, смелым и героическим. Сегодня оно трусливо и глупо. Тогда, преисполненное веры, оно осмеливалось на все и могло сделать все. Сегодня, изгрызенное сомнениями и деморализованное собственным беззаконием, которое в большей степени заключается в его положении, чем в его воле, оно являет нам картину самого позорного бессилия. Последние события во Франции доказывают это слишком хорошо. Буржуазия показала свою полную неспособность спасти Францию. Она предпочла вторжение пруссаков народной революции, которая одна только и могла осуществить это спасение. Она позволила флагу человеческого прогресса, флагу всеобщего освобождения выпасть из своих слабых рук. А пролетариат Парижа доказывает нам сегодня, что только рабочие способны нести его. На одном из ближайших заседаний я постараюсь это продемонстрировать. Вторая лекция. О свободе и текущем рабстве Дорогие друзья, На днях я говорил вам, что власть буржуазии была основана двумя великими историческими событиями: религиозной революцией шестнадцатого века, известной как Реформация, и великой политической революцией прошлого века. Я добавил, что последняя, безусловно совершенная силой народной руки, была инициирована и направлена исключительно средним классом. Теперь я должен доказать вам, что и выгоду от нее получил исключительно средний класс. И все же программа этой революции, на первый взгляд, кажется грандиозной. Разве она не была осуществлена во имя Свободы, Равенства и Братства человеческой расы – трех слов, которые, кажется, охватывают все, чего только может желать и достичь человечество в настоящем и будущем? Как же так получилось, что революция, которая так широко заявила о себе, закончилась плачевно – исключительным, ограниченным и привилегированным освобождением одного класса, в ущерб миллионам рабочих, которые сегодня раздавлены наглым и беззаконным процветанием этого класса? Революция была не более чем политической революцией. Она смело свергла все барьеры, все политические тирании, но оставила в неприкосновенности – даже провозгласила священными и нерушимыми – экономические основы общества, которые были вечным источником, главным фундаментом всех политических и социальных беззаконий, всех религиозных абсурдов прошлого и настоящего. Она провозгласила свободу каждого и всех, или, скорее, она провозгласила право каждого и всех быть свободными. Но на самом деле она давала средства для достижения и использования этой свободы только собственникам, капиталистам, богачам. Бедность – это рабство! Эти страшные слова наш друг Клеман[4] своим сочувственным голосом, рожденным опытом и сердцем, повторял нам несколько раз за те несколько дней, которые мне посчастливилось провести среди вас, дорогие товарищи и друзья. Да, бедность – это рабство, это необходимость продавать свой труд, а вместе с ним и свою личность, капиталисту, который дает вам средства, чтобы не умереть от голода. Нужно быть действительно заинтересованным во лжи буржуазии, чтобы осмелиться говорить о политической свободе рабочих масс! Какая же это свобода – подчинять их прихотям капитала и приковывать их к воле капиталиста голодом! Дорогие друзья, мне, конечно, не нужно доказывать вам, познавшим на долгом и тяжелом опыте страдания труда, что пока капитал остается на одной стороне, а труд – на другой, труд будет рабом капитала, а рабочие – подданными буржуа, которые издевательски дают вам все политические права, всю видимость свободы, чтобы сохранить ее в действительности исключительно для себя. Право на свободу без средств ее достижения – всего лишь призрак. А мы слишком любим свободу, не так ли, чтобы довольствоваться ее призраком. Мы хотим, чтобы она была реальной. Но что же является реальным содержанием и положительным условием свободы? Это целостное развитие и полное пользование всеми телесными, интеллектуальными и нравственными способностями каждого человека. Это, следовательно, все материальные средства, необходимые для человеческого существования каждого человека; это, таким образом, воспитание и образование. Человек, умирающий от голода, раздавленный несчастьями, ежедневно умирающий от холода и голода, который, видя, как страдают все те, кого он любит, не может прийти им на помощь, – это не свободный человек, а раб. Человек, обреченный всю жизнь оставаться грубым существом из-за отсутствия человеческого воспитания, человек, лишенный образования, невежда, – это обязательно раб; и если он пользуется политическими правами, можете быть уверены, что, так или иначе, он всегда будет пользоваться ими против себя, в интересах своих эксплуататоров, своих хозяев. Отрицательное условие свободы заключается в следующем: ни один человек не обязан подчиняться другому; он свободен только при условии, что все его поступки определяются не волей других людей, а его собственной волей и его собственными убеждениями. Но человек, которого голод заставляет продавать свой труд, а вместе с ним и свою личность, по самой низкой цене капиталисту, желающему его эксплуатировать; человек, которого его собственная грубость и невежество отдают на милость науськанным эксплуататорам, обязательно и всегда будет рабом. И это еще не все. Свобода индивидов – это не индивидуальный факт, это факт, коллективный продукт. Ни один человек не может быть свободным отдельно от всего человеческого общества и без его вклада. Индивидуалисты, или лже-социалисты, с которыми мы боролись на всех рабочих конгрессах, утверждали вместе с буржуазными моралистами и экономистами, что человек может быть свободным, что он может быть человеком вне общества, говоря, что общество было основано свободным договором ранее свободных людей. Эта теория, провозглашенная Жан-Жаком Руссо, самым дурным писателем прошлого века, софистом, вдохновившим всех буржуазных революционеров, эта теория свидетельствует о полном незнании как природы, так и истории. Не в прошлом, и даже не в настоящем мы должны искать свободу масс, а в будущем, – в ближайшем будущем: именно в этом завтрашнем дне мы должны создать себя, силой нашей мысли, нашей воли, но также и силой нашего оружия. За нами никогда не было свободного договора, были только жестокость, глупость, беззаконие и насилие, – и даже сегодня, как вы прекрасно знаете, этот так называемый свободный договор называется договором голода, рабством голода для масс и эксплуатацией голода в пользу меньшинства, которое пожирает и угнетает нас. Теория свободного договора ложна и с точки зрения природы. Человек не добровольно создает общество: он невольно рождается в нем. Он – социальное животное по преимуществу. Он может стать человеком – то есть животным, которое думает, говорит, любит и хочет, – только в обществе. Представьте себе человека, одаренного от природы самыми гениальными способностями, выброшенного в раннем возрасте из человеческого общества в пустыню. Если он не погибнет, что весьма вероятно, он будет всего лишь скотиной, обезьяной, лишенной речи и мысли – ведь мысль неотделима от речи; никто не может мыслить без языка. Вы можете иметь воображение, которое представляет вещи, но как только вы захотите думать, вы должны использовать слова, потому что только слова определяют мысль и придают мимолетным представлениям, инстинктам, характер мысли. Мысль не приходит раньше речи, а речь – раньше мысли; эти две формы одного и того же действия в человеческом мозгу рождаются вместе. Поэтому не существует мысли без речи. Но что такое речь? Это общение, разговор одного человеческого индивида со многими другими индивидами. Человек-животное превращается в человека, то есть в мыслящее существо, только благодаря этому общению, только в этом общении. Поэтому его индивидуальность как человека, его свобода – это продукт коллектива. Только через коллективный труд человек может освободиться от тиранического давления, оказываемого на каждого из нас внешней природой; ведь индивидуальный труд, бессильный и бесплодный, никогда не сможет покорить природу. Производительный труд, труд, создавший все богатство и всю нашу цивилизацию, всегда был общественным, коллективным трудом; только до сих пор он несправедливо эксплуатировался отдельными людьми в ущерб трудящимся массам. Точно так же образование и обучение, развивающие человека, образование и обучение, которыми так гордятся буржуа и которыми они так скупо осыпают рабочие массы, тоже являются продуктом всего общества. Труд и, я бы даже сказал больше, инстинктивная мысль народа создают их, но до сих пор они создавали их только в интересах буржуазных индивидуумов. Поэтому это все еще эксплуатация коллективного труда отдельными лицами, которые не имеют права монополизировать продукт. Все, что есть человеческого в человеке, и свобода в том числе, – это продукт общественного, коллективного труда. Быть свободным в абсолютной изоляции – это абсурд, придуманный теологами и метафизиками, которые заменили человеческое общество своим призраком – Богом. Каждый, говорят они, чувствует себя свободным в присутствии Бога, то есть в абсолютной пустоте, в небытии; поэтому это свобода небытия, или небытие свободы, рабства. Бог, фикция Бога, исторически был моральным, или, скорее, аморальным, источником всякого порабощения. Что касается нас, которые хотят не призраков и небытия, а живой человеческой реальности, то мы признаем, что человек может чувствовать и знать себя свободным – и, следовательно, может достичь своей свободы – только в окружении людей. Чтобы быть свободным, я должен видеть себя в окружении свободных людей и признавать их таковыми. Я свободен только тогда, когда моя личность, отраженная, как в многочисленных зеркалах, в одинаково свободном сознании всех окружающих меня людей, возвращается ко мне, укрепленная всеобщим признанием. Свобода всех, отнюдь не ограничивающая мою собственную, как утверждают индивидуалисты, напротив, является ее подтверждением, ее реализацией и бесконечным расширением. Желать свободы и человеческого достоинства всех людей, видеть и чувствовать, как моя свобода подтверждается, санкционируется, бесконечно расширяется благодаря всеобщему согласию, – это и есть счастье, человеческий рай на земле. Но эта свобода возможна только при условии равенства. Если человек свободнее меня, я неизбежно стану его рабом; если я свободнее его, он будет моим. Поэтому равенство – абсолютно необходимое условие свободы. Революционные буржуа 1793 года прекрасно понимали эту логическую необходимость. Именно поэтому слово «Равенство» фигурирует вторым термином в их революционной формуле: Свобода, Равенство, Братство. Но что это за равенство? Равенство перед законом, равенство политических прав, равенство граждан, а не равенство людей; потому что государство не признает людей, оно знает только граждан. Для него человек существует лишь постольку, поскольку он пользуется – или, по чистой фикции, должен пользоваться – политическими правами. Человек, задавленный принудительным трудом, страданиями, голодом, человек, угнетенный социально, эксплуатируемый экономически, раздавленный и страдающий, не существует для государства, которое игнорирует его страдания, его экономическое и социальное рабство, его реальное рабство, которое скрывается за видимостью обманчивой политической свободы. Поэтому речь идет о политическом, а не о социальном равенстве. Мои дорогие друзья, вы все на собственном опыте знаете, насколько обманчиво это так называемое политическое равенство, не основанное на экономическом и социальном равенстве. Например, в большинстве демократических государств все мужчины, достигшие совершеннолетия и не находящиеся под уголовным преследованием, имеют право и даже, добавим, обязаны пользоваться всеми политическими правами и выполнять все функции, к которым их может призвать доверие сограждан. Последний из людей, самый бедный, самый невежественный, может и должен пользоваться всеми этими правами и выполнять все эти функции: можно ли представить себе большее равенство, чем это? Да, он должен, он может по закону; но в действительности это невозможно. Для людей, составляющих народные массы, эта власть необязательна, но она никогда не сможет стать для них реальной, если не произойдет радикального преобразования экономических основ общества, – скажем это слово, если не произойдет социальной революции. Таким образом, эти так называемые политические права, которыми пользуется народ, – не более чем пустая фикция. Мы устали от всех этих фикций, как религиозных, так и политических. Люди устали питаться призраками и сказками. Эта пища не может насытить человека. Сегодня они хотят реальности. Так давайте же посмотрим, что реально для них в осуществлении их политических прав. Чтобы правильно выполнять функции государства, особенно высшие, необходимо обладать высоким уровнем образования. Народу этого образования совершенно не хватает. Разве это их вина? Нет, это вина институтов. Великая обязанность всех истинно демократических государств – распространять образование среди народа. Сделало ли это хоть одно государство? Не будем говорить о монархических государствах, которые явно заинтересованы в распространении среди масс не образования, а яда христианского катехизиса. Давайте поговорим о республиканских и демократических государствах, таких как Соединенные Штаты Америки и Швейцария. Безусловно, следует признать, что эти два государства сделали для народного образования больше, чем другие. Но достигли ли они своей цели, несмотря на всю свою добрую волю? Смогли ли они дать всем детям, родившимся в их среде, равное образование? Нет, это было невозможно. Для детей буржуазии – высшее образование, для детей простого народа – только начальное и, в редких случаях, среднее. Почему такая разница? По той простой причине, что у простого народа, у рабочих в деревне и в городе, нет средств, чтобы содержать своих детей, то есть кормить, одевать и содержать их в течение всего времени обучения. Чтобы получить научное образование, нужно учиться до двадцати одного года, а иногда и до двадцати пяти. Я спрашиваю вас, кто из рабочих в состоянии так долго содержать своих детей? Эта жертва им не по силам, потому что у них нет ни капитала, ни собственности, и потому что они изо дня в день живут на свою зарплату, которой едва хватает на содержание большой семьи. И надо сказать, дорогие товарищи, что вы, горные рабочие, рабочие того ремесла, которое капиталистическое производство, то есть эксплуатация крупного капитала, еще не успело поглотить, вы сравнительно очень счастливы[5]. Работая небольшими группами в своих мастерских, а часто и дома, вы зарабатываете гораздо больше, чем на крупных промышленных предприятиях, где заняты сотни рабочих; ваша работа умна, артистична и не отупляет, как работа машин. Ваше мастерство и интеллект имеют значение. Более того, у вас много свободного времени и относительной свободы; вот почему вы лучше образованы, свободнее и счастливее других. На огромных фабриках, созданных, управляемых и эксплуатируемых крупным капиталом, где главную роль играют машины, а не люди, рабочие неизбежно становятся жалкими рабами, – настолько жалкими, что чаще всего они вынуждены обрекать своих бедных маленьких детей, которым едва исполнилось восемь лет, на работу по двенадцать, четырнадцать, шестнадцать часов в день за жалкие гроши. И делают они это не из жадности, а по необходимости. Иначе они не смогли бы содержать свои семьи. Вот какое образование они могут им дать. Я думаю, мне не нужно больше тратить слов, чтобы доказать вам, дорогие товарищи, которые так хорошо знают это на собственном опыте, что до тех пор, пока люди работают не для себя, а для обогащения владельцев собственности и капитала, образование, которое они могут дать своим детям, всегда будет бесконечно уступать образованию детей буржуазного класса. И вот перед вами серьезное и катастрофическое социальное неравенство, которое неизбежно лежит в самой основе организации государств: масса, которая обязательно невежественна, и привилегированное меньшинство, которое если и не всегда очень умно, то, по крайней мере, сравнительно хорошо образовано. Вывод напрашивается сам собой. Образованное меньшинство будет вечно править невежественными массами. Это не просто вопрос естественного неравенства людей; это неравенство, с которым мы вынуждены смириться. Один лучше устроен, чем другой, один рождается с более развитыми природными способностями к интеллекту и воле, чем другой. Но спешу добавить: эти различия вовсе не так велики, как их представляют. Даже с точки зрения природы люди более или менее равны, их достоинства и недостатки в большей или меньшей степени компенсируют друг друга. Из этого закона природного равенства есть только два исключения: гениальные люди и идиоты. Но исключения не являются правилом, и в целом можно сказать, что все человеческие личности равны, а если в современном обществе и существуют огромные различия между людьми, то их источником является чудовищное неравенство воспитания и образования, а не природа. Ребенок, одаренный величайшими способностями, но родившийся в бедной семье, в семье рабочих, живущих изо дня в день своим тяжелым ежедневным трудом, обречен на невежество, которое, вместо того чтобы развивать их, убивает все его природные способности: он будет рабочим, чернорабочим, содержателем и подневольным кормильцем буржуа, которые, естественно, гораздо глупее его. С другой стороны, ребенок буржуа, ребенок богачей, как бы глуп он ни был от природы, получит воспитание и образование, необходимые для полного развития его бедных способностей: он будет эксплуататором труда, хозяином, начальником, законодателем, правителем, – господином. Как бы он ни был глуп, он будет издавать законы для народа и против народа, он будет управлять народными массами. В демократическом государстве, скажут, народ будет выбирать только хороших. – Но как они узнают хороших? У них нет ни образования, необходимого для того, чтобы судить о том, что хорошо, а что плохо, ни досуга, необходимого для того, чтобы узнать людей, которые выдвигают себя на выборах. Кроме того, эти люди живут в обществе, отличном от его собственного: они приходят склонить шляпу перед Его Величеством суверенным народом только во время выборов, а, будучи избранными, отворачиваются от него. Более того, принадлежа к привилегированному классу, к классу эксплуататоров, какими бы прекрасными членами своих семей и своего общества они ни были, они всегда будут плохи для народа, потому что вполне естественно, что они всегда будут стремиться сохранить те привилегии, которые составляют самую основу их социального существования и которые обрекают народ на вечное рабство. Но почему народ не должен посылать в законодательные собрания и в правительство своих людей, людей из народа? – Во-первых, потому, что люди из народа, вынужденные жить работой своего оружия, не имеют времени посвящать себя исключительно политике; а не имея такой возможности, будучи по большей части невежественными в политических и экономических вопросах, которые решаются в этих высоких сферах, они почти всегда окажутся обманщиками буржуазных юристов и политиков. И, во-вторых, потому что в большинстве случаев этим людям из народа достаточно будет войти в правительство, чтобы, в свою очередь, стать буржуа, иногда даже более ненавистными и более презирающими народ, из которого они вышли, чем сами буржуа по рождению. Как видите, политическое равенство, даже в самых демократических государствах, – это ложь. То же самое можно сказать и о юридическом равенстве, равенстве перед законом. Закон создается буржуа, для буржуа и применяется буржуа против народа. Государство и выражающий его закон существуют только для того, чтобы увековечить рабство народа в интересах буржуазии. Более того, как вы знаете, когда вы обнаруживаете, что ваши интересы, ваша честь и ваши права ущемлены, и вы хотите обратиться в суд, для этого вы должны сначала доказать, что вы в состоянии оплатить расходы, то есть внести определенную сумму. И если вы не в состоянии внести ее, вы не можете подать в суд. Но есть ли у людей, у большинства работников, суммы для внесения какого-либо дела в суд? В большинстве случаев нет. Поэтому богатые могут безнаказанно нападать на вас, оскорблять вас, – потому что для людей нет справедливости. Пока нет экономического и социального равенства, пока любое меньшинство может стать богатым, собственником, капиталистом не благодаря своему труду, а по наследству, политическое равенство будет ложью. Знаете ли вы, каково истинное определение наследственной собственности? Это наследственная власть эксплуатировать коллективный труд народа и порабощать массы. Именно этого не понимали величайшие герои Революции 1793 года – Дантон, Робеспьер и Сен-Жюст. Они хотели только политической свободы и равенства, а не экономической и социальной свободы и равенства. И именно поэтому свобода и равенство, которые они основали, закрепили господство буржуазии над народом на новых основаниях. Они думали, что смогут скрыть это противоречие, добавив в свою революционную формулу третий термин – «братство». Это была очередная ложь! Я спрашиваю вас, возможно ли братство между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между угнетателями и угнетенными? Как! Я заставлю вас потеть и страдать целый день, а вечером, когда я соберу плоды ваших страданий и пота, оставив вам лишь малую часть, чтобы вы могли жить, то есть, чтобы завтра вы могли снова потеть и страдать ради моей выгоды, - вечером я скажу вам: давайте обнимемся, мы братья! Это и есть братство буржуазной революции. Мои дорогие друзья, мы тоже хотим благородной Свободы, спасительного Равенства и святого Братства. Но мы хотим, чтобы эти прекрасные, великие вещи перестали быть фикцией, ложью, стали правдой и составили реальность! В этом смысл и цель того, что мы называем социальной Революцией Ее можно выразить в нескольких словах: она хочет и мы хотим, чтобы каждый человек, рожденный на этой земле, мог стать человеком в самом полном смысле этого слова; чтобы у него было не только право, но и все необходимые средства для развития всех его способностей и чтобы он был свободен, счастлив, равен и братски близок! Этого мы все хотим, и мы все готовы умереть, чтобы достичь этой цели. Я хотел бы попросить вас, друзья мои, о третьем и последнем заседании, чтобы полностью изложить вам свои мысли. Третья и заключительная лекция. Пролетарская революция и революция буржуазии Дорогие друзья, В прошлый раз я рассказал вам, как буржуазия, сама того не сознавая, но отчасти и, по крайней мере, на четверть сознательно, использовала мощную руку народа во время Великой революции 1789-1793 годов, чтобы установить на руинах феодального мира свою собственную власть. Теперь он стал правящим классом. Ошибочно полагать, что именно эмигрировавшее дворянство и священники совершили реакционный переворот Термидора, свергнув и убив Робеспьера и Сен-Жюста, а также гильотинировав или депортировав многих их сторонников. Несомненно, многие члены этих двух павших тел приняли активное участие в заговоре, радуясь падению тех, кто заставлял их трепетать и кто безжалостно отрубал им головы. Но они ничего не могли сделать сами. Лишенные собственности, они оказались бессильны. Именно та часть буржуазного класса, которая обогащалась на скупке национального имущества, на военных поставках и на распоряжении государственными средствами, пользуясь бедствиями населения и самим банкротством, чтобы набить свои карманы, именно они, эти добродетельные представители морали и общественного порядка, были главными зачинщиками этой реакции. Их горячо и мощно поддерживала масса лавочников, вечно злая и трусливая раса, которая мелочно обманывает и отравляет народ, продавая ему свои фальшивые товары, которая обладает всем невежеством народа, не имея его большого сердца, всем тщеславием буржуазной аристократии, не имея ее полных карманов; трусливая во время революций, она становится свирепой во время реакции. Для нее не существуют все те идеи, которые заставляют сердца масс биться быстрее, великие принципы, великие интересы человечества. Она игнорирует даже патриотизм или знает только его тщеславие или блеяние. Нет ни одного чувства, которое могло бы оторвать ее от меркантильных забот, от жалких хлопот повседневной жизни. Все знают, и люди всех партий подтверждают нам, что во время этой ужасной осады Парижа, – в то время как народ сражался, а богатый класс интриговал и готовил измену, отдавшую Париж пруссакам, в то время как щедрый пролетариат, женщины и дети народа полуголодали, – у лавочников была только одна забота – продать свои товары, свои предметы, самые необходимые для пропитания народа, по как можно более высокой цене. Лавочники во всех городах Франции поступали одинаково. В городах, захваченных пруссаками, они открывали двери пруссакам. В городах, не подвергшихся вторжению, они готовились открыть их; они парализовали национальную оборону и, где только могли, противодействовали народному восстанию и вооружению, которые только и могли спасти Францию. Лавочники в городах, как и крестьяне в сельской местности, составляют сегодня армию реакции. Крестьян можно и нужно обратить в революцию, но лавочников – никогда. Во время Великой революции буржуазия разделилась на две категории, одна из которых, составлявшая ничтожное меньшинство, была революционной буржуазией, известной под общим названием якобинцев. Якобинцев сегодняшнего дня не следует путать с якобинцами 1793 года. Сегодняшние якобинцы – это бледные призраки и нелепые карлики, карикатуры на героев прошлого века. Якобинцы 1793 года были великими людьми, у них был священный огонь, культ справедливости, свободы и равенства. Не их вина, что они не понимали лучше некоторые слова, которые и сегодня являются основой всех наших устремлений. Они рассматривали только политическую сторону, а не экономический и социальный смысл. Но, повторяю, это не их вина, как и не наша заслуга в том, что мы понимаем их сегодня. Это вина и заслуга времени. Человечество развивается медленно, слишком медленно, увы! И только через череду ошибок и заблуждений, и прежде всего жестоких переживаний, которые всегда являются необходимым следствием, люди покоряют истину. Якобинцы 1793 года были людьми доброй воли, людьми, вдохновленными идеей, преданными этой идее. Они были героями! Если бы они не были героями, они не совершили бы великих деяний Революции. Мы можем и должны бороться с теоретическими ошибками Дантона, Робеспьера и Сен-Жюста, но, борясь с их ложными, узкими, исключительно буржуазными идеями социальной экономики, мы должны преклониться перед их революционной силой. Они были последними героями буржуазного класса, некогда столь богатого героями. Кроме этого, героического меньшинства, существовала огромная масса эксплуатируемой буржуазии, для которой идеи и великие принципы Революции были не более чем словами, не имевшими никакой ценности и значения, за исключением тех случаев, когда буржуа могли использовать их для наполнения своих больших и приличных карманов. Как только самые богатые, а значит, и самые влиятельные из них, достаточно набили свои карманы шумом и средствами Революции, они почувствовали, что Революция длится слишком долго, что пора с ней покончить и восстановить закон и порядок. Они свергли Комитет общественного спасения, убили Робеспьера, Сен-Жюста и их друзей и создали Директорию, которая стала настоящим воплощением буржуазного разврата конца XVIII века, триумфом и господством золота, приобретенного и скопленного в карманах нескольких тысяч человек путем воровства. Но Франция, еще не успевшая развратиться, еще пульсировавшая великими делами Революции, не могла долго мириться с таким режимом. Было два протеста, один неудачный, другой победоносный: первый, если бы он удался, если бы он мог удаться, спас бы Францию и весь мир; победа второго открыла деспотизм королей и рабство народа. Я имею в виду восстание Бабефа и узурпацию первого Бонапарта. Восстание Бабёфа стало последней революционной акцией XVIII века. Бабёф и его друзья были в большей или меньшей степени друзьями Робеспьера и Сен-Жюста. Они были социалистами-якобинцами. Они преклонялись перед равенством, даже в ущерб свободе. Их план был очень прост: Он заключался в экспроприации всех собственников и всех владельцев орудий труда и других капиталов в пользу республиканского, демократического и социального государства, чтобы государство, став единственным владельцем всех богатств, как движимых, так и недвижимых, стало, таким образом, единственным работодателем, единственным хозяином общества; Наделенное в то же время политическим всемогуществом, оно взяло под исключительный контроль воспитание и обучение, одинаковое для всех детей, и заставило всех взрослых работать и жить в соответствии с равенством и справедливостью. Вся общинная автономия, вся индивидуальная инициатива, вся свобода, одним словом, исчезли, раздавленные этой грозной силой. Общество в целом должно было быть сведено к монотонному, принудительному единообразию. Правительство избиралось всеобщим голосованием, но после избрания и до тех пор, пока оно оставалось на своем посту, оно осуществляло абсолютную власть над всеми членами общества. Теория равенства, устанавливаемого силой через власть государства, была придумана не Бабефом. Первые основы этой теории были заложены Платоном за несколько столетий до Рождества Христова в его «Республике» – произведении, в котором этот великий мыслитель древности попытался нарисовать картину эгалитарного общества. Первые христиане, несомненно, практиковали коммунизм в своих общинах, которые полностью подвергались гонениям со стороны официального общества. Наконец, в самом начале Религиозной революции, в первой четверти XVI века, в Германии Томас Мюнцер и его последователи предприняли первую попытку установить социальное равенство на очень широкой основе. Заговор Бабефа стал вторым практическим проявлением эгалитарной идеи в массах. Все эти попытки, включая последнюю, потерпели неудачу по двум причинам: во-первых, потому что массы не были достаточно развиты, чтобы сделать возможной их реализацию; во-вторых, и это самое главное, потому что во всех этих системах равенство было связано с силой и властью государства, а значит, исключало свободу. А мы прекрасно знаем, дорогие друзья, что равенство возможно только при наличии свободы и через свободу: не через исключительную свободу буржуазии, которая основана на рабстве масс и которая является не свободой, а привилегией; но через универсальную свободу человека, которая возвышает каждого до достоинства человека. Но мы также понимаем, что эта свобода возможна только на основе равенства. Восстание, не только теоретическое, но и практическое, против всех институтов и всех социальных отношений, порожденных неравенством, затем установление экономического и социального равенства через свободу каждого: такова наша нынешняя программа, та, которая должна восторжествовать, несмотря на Бисмарков, Наполеонов, Тьеров, несмотря на всех казаков моего августейшего императора, царя всероссийского. Заговор Бабёфа объединил всех, кто остался в Париже после казней и депортаций реакционного переворота Термидора, граждан, преданных Революции, и, конечно, многих рабочих. Он провалился, некоторые были гильотинированы, но несколько человек выжили, среди них гражданин Филипп Буонарроти, железный человек, древний характер, настолько почтенный, что он знал, как заставить уважать себя людей самых противоположных партий. Он долго жил в Бельгии, где стал главным основателем тайного общества карбонариев-коммунистов; и в книге, которая сегодня стала очень редкой, но которую я постараюсь отправить нашему другу Адемару[6], он рассказал эту мрачную историю, этот последний героический протест Революции против реакции, известный как заговор Бабёфа. Другим протестом общества против буржуазного разложения, захватившей власть под именем Директории, была, как я уже говорил, узурпация первого Бонапарта. Эта история, в тысячу раз более ужасная, известна всем вам. Это была первая инаугурация позорного и жестокого сабельного режима, первая пощечина человечеству со стороны наглого пройдохи в начале века. Наполеон I стал героем всех деспотий, а также их военным ужасом. Потерпев поражение, он оставил после себя чудовищное наследие, свой позорный принцип: презрение к человечеству и его угнетение мечом. Я не собираюсь говорить о Реставрации. Это была нелепая попытка вернуть жизнь и политическую власть двум больным и падшим телам: дворянству и священникам. Единственная примечательная вещь в Реставрации заключалась в том, что, подвергшись нападению и угрозе со стороны власти, которую, как ей казалось, она завоевала навсегда, буржуазия вновь стала почти революционной. Будучи врагом общественного порядка, как только этот общественный порядок стал не ее собственным, то есть как только он установил и обеспечил интересы, отличные от ее собственных, она снова вступала в заговор против нее. Г-да Гизо, Перье, Тьер и многие другие, которые при Луи-Филиппе отличились как самые фанатичные сторонники и защитники правительства, деспотичного, развращенного, но буржуазного и потому совершенного в их глазах, все эти проклятые души буржуазной реакции, вступили в заговор против нее при Реставрации. В июле 1830 года они одержали победу, и наступило царствование буржуазного либерализма. Исключительное господство буржуазных интересов и политики в Европе действительно началось в 1830 году, особенно во Франции, Англии, Бельгии, Голландии и Швейцарии. В других странах, таких как Германия, Дания, Швеция, Италия, Испания и Португалия, буржуазные интересы преобладали над всеми остальными, но не буржуазное политическое правительство. Я не говорю о той великой и несчастной империи всех Россий, которая до сих пор находится под властью абсолютного деспотизма царей и в которой нет ни одного промежуточного политического класса, ни одного буржуазного политического органа, где, с одной стороны, существует только чиновничий мир, военная, полицейская и бюрократическая организация, исполняющая прихоти царя, а с другой – народ, десятки миллионов человеческих существ, пожираемых царем и его чиновниками. В России революция произойдет непосредственно от народа, как я подробно изложил в довольно длинной речи, которую я произнес несколько лет назад в Берне и которую я поспешу вам выслать[7]. Я также не говорю с вами об этой несчастной и героической Польше, которая борется, всегда задыхаясь, но никогда не погибая, под когтями трех позорных орлов: империи России, империи Австрии и новой империи Германии, представленной Пруссией. В Польше, как и в России, нет, строго говоря, среднего класса; с одной стороны, есть дворянство, наследственная бюрократия, порабощенная царем в России, прежде господствовавшая, а теперь дезорганизованная и павшая в Польше; с другой стороны, есть крестьянство, порабощенное, пожираемое, раздавленное теперь уже не дворянством, потерявшим свою власть, а государством, его бесчисленными чиновниками, царем. Я не стану говорить с вами ни о маленьких странах – Швеции и Дании, которые стали по-настоящему конституционными только с 1848 года и более или менее отстали от общего развития Европы; ни об Испании и Португалии, где промышленное движение и буржуазная политика так долго были парализованы двоевластием духовенства и армии. Однако я должен отметить, что Испания, которая казалась нам такой отсталой, сегодня представляет нам одну из самых великолепных организаций Международной ассоциации рабочих в мире. Я остановлюсь на Германии. Германия с 1830 года представляла и продолжает представлять нам странную картину страны, где преобладают интересы буржуазии, но где политическая власть принадлежит не буржуазии, а абсолютной монархии под маской конституционализма, организованной военным и бюрократическим путем и обслуживаемой исключительно дворянами. Правление буржуазии следует изучать во Франции, Англии и особенно в Бельгии. После объединения Италии под скипетром Виктора-Эммануила его можно изучать и в Италии. Но нигде оно не было так полно охарактеризовано, как во Франции; поэтому именно в этой стране, в первую очередь, мы будем его рассматривать. С 1830 года буржуазный принцип получил полную свободу для проявления в литературе, политике и социальной экономике. Его можно выразить одним словом: индивидуализм. Под индивидуализмом я понимаю ту тенденцию, которая, рассматривая все общество, массу индивидуумов, как безразличных, как соперников, как конкурентов, как естественных врагов, словом, с которыми все вынуждены жить, но которые мешают всем, толкает индивидуума на завоевание и установление своего собственного благополучия, своего процветания, своего счастья вопреки всем остальным, в ущерб и за счет всех остальных. Это гонка за вершиной, всеобщий sauve-qui-peut (спасайся кто может), где каждый стремится быть первым. Горе тем, кто останавливается, ибо их обгоняют. Горе тем, кто, изнемогая от усталости, падает на пути, – их тут же раздавят. У конкуренции нет ни сердца, ни жалости. Горе побежденным! Эта братоубийственная борьба – не что иное, как непрерывное преступление против человеческой солидарности, которая является единственной основой всякой морали. Государство, которое, как утверждается, является представителем и защитником справедливости, не препятствует совершению этих преступлений; напротив, оно их увековечивает и узаконивает. То, что оно представляет, то, что оно защищает, – это не человеческая, а правовая справедливость, которая есть не что иное, как освящение торжества сильного над слабым, богатого над бедным. Государство требует только одного: чтобы все эти преступления совершались законно. Я могу разорить вас, раздавить, убить, но я должен сделать это по закону. В противном случае меня объявят преступником и будут обращаться со мной как с преступником. Вот в чем смысл этого принципа, этого слова: индивидуализм. Давайте посмотрим на политику. Как выражается этот принцип? Массы, говорят, нуждаются в руководстве, в управлении; они не способны обойтись без правительства, так же как не способны управлять собой. Кто будет управлять ими? Классовых привилегий больше не существует. Каждый имеет право подняться до самых высоких социальных позиций и функций. Но для этого нужно быть умным и умелым, сильным и благополучным, знать и уметь одержать верх над всеми своими соперниками. И снова гонка за вершиной: управлять будут сильные, умелые личности, которые будут стричь массы. Теперь рассмотрим этот же принцип в экономическом вопросе, который, по сути, является главным, можно даже сказать, единственным вопросом. Буржуазные экономисты говорят нам, что они выступают за неограниченную свободу индивидов и что конкуренция является условием этой свободы. Но что такое эта свобода? Первый вопрос таков: неужели именно отдельный, изолированный труд произвел и продолжает производить все те чудесные богатства, которыми может похвастаться наш век? Мы знаем, что это не так. Изолированный труд отдельных людей вряд ли смог бы прокормить и одеть маленький дикий народ; великая нация богатеет и может существовать только благодаря коллективному труду, организованному в духе солидарности. Поскольку труд, связанный с производством богатства, является коллективным, логично, что и пользование этим богатством должно быть коллективным. А вот этого буржуазная экономика не хочет, это то, что она с ненавистью отвергает. Она хочет изолированного наслаждения отдельных людей. Но каких индивидуумов? Всех ли? О, нет! Она хочет, чтобы наслаждались сильные, умные, умелые, благополучные. Ах да, благополучных прежде всего. Потому что при его социальной организации и в соответствии с законом наследования, который является его главной основой, рождается меньшинство более или менее богатых, благополучных счастливых людей и миллионы лишенных наследства, несчастных. Тогда буржуазное общество говорит всем этим индивидам: боритесь, соревнуйтесь за приз, за благосостояние, за богатство, за общественную власть. Победители будут счастливы. Есть ли в этой братоубийственной борьбе хотя бы равенство? Нет, ни в коем случае. Некоторые, немногие, вооружены с головы до ног унаследованным образованием и богатством, в то время как миллионы простых людей выходят на арену почти голыми, с унаследованным невежеством и несчастьем. Каков же неизбежный результат этой так называемой свободной конкуренции? Народ сдается, буржуазия торжествует, а закованный в цепи пролетариат вынужден работать как раб на своего вечного победителя – буржуа. Буржуа вооружен главным образом оружием, против которого пролетариат всегда будет оставаться беспомощным, пока это оружие, капитал, ставший во всех цивилизованных странах главным агентом промышленного производства, – пока этот питатель труда обращен против него. Капитал в том виде, в каком он создан и присвоен сегодня, не только сокрушает пролетариат, но и выбивает, вытесняет и доводит до нищеты огромное количество буржуа. Причина этого явления, которую средняя и мелкая буржуазия недостаточно понимает и игнорирует, довольно проста. В результате конкуренции, этой борьбы на смерть, которая, благодаря свободе, завоеванной народом в интересах буржуазии, царит теперь в торговле и промышленности, все производители вынуждены продавать свои товары, вернее, товары рабочих, которых они нанимают и эксплуатируют, по как можно более низкой цене. Как вы знаете по опыту, дорогие товары сегодня все больше вытесняются с рынка дешевыми, хотя последние гораздо менее совершенны, чем первые. Это первое фатальное последствие конкуренции, этой междоусобной борьбы в буржуазном производстве. Она неизбежно приводит к замене хороших товаров посредственными, искусных рабочих – неквалифицированными. В то же время она снижает качество продуктов и самих производителей. В этой конкуренции, в этой борьбе за самую низкую цену товара крупный капитал непременно должен раздавить мелкий, крупный буржуа должен разорить мелкого буржуа. Ведь огромная фабрика, естественно, может производить свою продукцию и отдавать ее дешевле, чем мелкая или средняя фабрика. Создание крупной фабрики, естественно, требует большого капитала, но в пропорции к тому, что она может произвести, она обходится дешевле, чем мелкая или средняя фабрика: 100 000 франков стоят больше, чем 10 000 франков, но 100 000 франков, использованные на фабрике, дадут 50-60 % прибыли, тогда как 10 000 франков, использованные тем же способом, дадут только 20 %. Крупный производитель экономит на строительстве, на сырье, на машинах; нанимая гораздо больше рабочих, чем мелкий или средний производитель, он также экономит или выигрывает за счет лучшей организации и большего разделения труда. Одним словом, сосредоточив в своих руках 100 000 франков и употребив их на устройство и организацию одной фабрики, он производит гораздо больше, чем десять фабрикантов, нанимающих по 10 000 франков; так что если каждый из последних получает на нанятые им 10 000 франков чистую прибыль, например, в 2 000 франков, то фабрикант, устроивший и организовавший большую фабрику, которая обходится ему в 100 000 франков, зарабатывает 5 000 или 6 000 франков на каждые 10 000 франков, т. е. производит пропорционально гораздо больше товаров. Производя гораздо больше, он, естественно, может продавать свои товары гораздо дешевле, чем мелкие и средние производители; но, продавая их дешевле, он также вынуждает мелких и средних производителей снижать свои цены, без чего их товары не покупались бы. Но поскольку производство этих товаров обходится им гораздо дороже, чем крупному производителю, то, продавая их по цене крупного производителя, они разоряют себя. Так крупный капитал убивает мелкий, а если крупный капитал сталкивается с капиталом более крупным, чем он сам, он в свою очередь оказывается раздавленным. Это настолько верно, что сегодня наблюдается тенденция к объединению крупных капиталистов в чудовищно грозные капиталы. Эксплуатация торговли и промышленности акционерными обществами начинает заменять в наиболее трудолюбивых странах, в Англии, Бельгии и Франции, эксплуатацию крупных индивидуальных капиталистов. По мере роста цивилизации и национального богатства наиболее развитых стран увеличивается богатство крупных капиталистов, но уменьшается число капиталистов. Масса средних буржуа оттесняется в мелкую буржуазию, а еще большая толпа мелких буржуа неумолимо оттесняется в пролетариат, в нищету. Это неоспоримый факт, подтвержденный как статистикой всех стран, так и самой точной математической демонстрацией. В экономической организации современного общества это постепенное обнищание огромной массы буржуазии в пользу небольшого числа капиталистических монстров является неумолимым законом, против которого нет иного средства, кроме социальной революции. Если бы у мелкой буржуазии хватило ума и здравого смысла понять это, она давно бы уже вступила в союз с пролетариатом, чтобы осуществить эту революцию. Но мелкая буржуазия, как правило, очень глупа; ее глупое тщеславие и эгоизм закрывают ей разум. Она ничего не видит, ничего не понимает, и, задавленная с одной стороны крупной буржуазией, с другой – угрозой со стороны пролетариата, который она презирает так же сильно, как ненавидит и боится, она по глупости позволяет увлечь себя в пропасть. Последствия этой буржуазной конкуренции катастрофичны для пролетариата. Вынужденные продавать свою продукцию – или продукцию эксплуатируемых ими рабочих – по минимально возможной цене, производители вынуждены платить своим рабочим по минимально возможной цене. Следовательно, они больше не могут оплачивать талант и гениальность своих рабочих. Они вынуждены искать работу, которая продается, которая вынуждена продаваться, по самой низкой цене. Поскольку женщины и дети довольствуются более низкой зарплатой, они нанимают детей и женщин, предпочитая их мужчинам, а посредственных неквалифицированных работников – квалифицированным, если только последние не довольствуются зарплатой неквалифицированных работников, детей и женщин. Всеми буржуазными экономистами доказано и признано, что мера заработной платы рабочего всегда определяется ценой его ежедневного содержания: так, если рабочий может содержать, одевать и кормить себя за один франк в день, то его заработная плата скоро упадет до одного франка. И этому есть очень простая причина: рабочие, придавленные голодом, вынуждены конкурировать друг с другом, а фабрикант, жаждущий как можно быстрее разбогатеть, эксплуатируя их труд, и вынужденный, с другой стороны, буржуазной конкуренцией продавать свои товары по как можно более низкой цене, естественно, возьмет тех рабочих, которые за самую низкую зарплату предложат ему наибольшее количество часов труда. Это не только логический вывод, это факт, который ежедневно происходит в Англии, Франции, Бельгии, Германии и в тех частях Швейцарии, где создана крупная промышленность, промышленность, эксплуатируемая на крупных заводах крупным капиталом. В своей последней лекции я говорил вам, что вы – привилегированные рабочие: хотя вам еще далеко до получения полной стоимости вашей дневной продукции в виде заработной платы, хотя вас, несомненно, эксплуатируют ваши начальники, тем не менее, по сравнению с рабочими крупных предприятий, вы достаточно хорошо оплачиваемы, у вас есть досуг, вы свободны, вы счастливы. И я спешу признать, что вы заслуживаете еще большей благодарности за то, что вступили в Интернационал и стали преданными и ревностными членами этой огромной ассоциации труда, которая должна освободить рабочих всего мира. Это благородно и великодушно с вашей стороны. Вы доказываете, что думаете не только о себе, но и о миллионах ваших братьев и сестер, которые гораздо более угнетены и гораздо более несчастны, чем вы. С огромным удовольствием я передаю вам это свидетельство. Но одновременно с великодушной и братской солидарностью, позвольте мне сказать вам, что вы также действуете дальновидно и благоразумно; вы действуете не только ради своих несчастных братьев в других отраслях и других странах, но и, если не полностью ради себя, то, по крайней мере, ради своих собственных детей. Вы не абсолютно, но относительно хорошо оплачиваемы, свободны и счастливы. Почему вы так счастливы? По той простой причине, что большой бизнес еще не вторгся в вашу индустрию. Но вы, вероятно, не верите, что так будет всегда. Большой бизнес, по присущему ему закону, неизбежно вторгнется во все. Он, естественно, начал с эксплуатации тех отраслей торговли и промышленности, которые сулили ему наибольшие выгоды, тех, которые легче всего было эксплуатировать, и он обязательно закончит тем, что, достаточно освоив их, и в силу конкуренции, которую он создает сам с собой в процессе этой эксплуатации, снова вернется к тем отраслям, которых он до сих пор не касался. Разве мы уже не производим одежду, сапоги и кружева машинным способом? Хотите верьте, хотите нет, но рано или поздно, и, вероятно, очень скоро, часы тоже будут производиться машинным способом. Пружины, спуски, коробки, чаши, полировка, гильоширование и гравировка – все это будет сделано машиной. Изделия не будут столь тщательными, как те, что выходят из-под ваших умелых рук, но они будут стоить гораздо дешевле, и на них найдется гораздо больше покупателей, чем на ваши более совершенные изделия, которые в итоге будут вытеснены с рынка. И тогда если не вы, то, по крайней мере, ваши дети окажутся рабами, такими же несчастными, как сегодня рабочие на крупных промышленных предприятиях. Таким образом, вы видите, что, работая на своих братьев, несчастных рабочих в других отраслях промышленности и других странах, вы также работаете на себя или, по крайней мере, на своих собственных детей. Вы работаете на благо человечества. Сегодня рабочий класс стал единственным представителем великого, святого дела человечества. Будущее принадлежит рабочим: трудящимся на полях, на фабриках и в городах. Все стоящие над ними классы, вечные эксплуататоры труда народных масс: дворянство, духовенство, буржуазия и вся эта мириада военных и гражданских чиновников, олицетворяющих беззаконие и злую силу государства, – это развращенные классы, пораженные бессилием, неспособные отныне понимать и желать добра и способные только на зло. Духовенство и дворянство были разоблачены и побеждены в 1793 году. Революция 1848 года разоблачила буржуазию и показала ее бессилие и беззаконие. В июньские дни 1848 года буржуазный класс решительно отрекся от религии своих отцов – революционной религии, принципами и основами которой были свобода, равенство и братство. Как только народ всерьез воспринял равенство и свободу, буржуазия, существующая только за счет эксплуатации, то есть за счет экономического неравенства и социального рабства народа, снова бросилась в реакцию. Те же предатели, которые сегодня хотят снова потерять Францию, эти Тьер, Жюль Фавр и огромное большинство Национального собрания в 1848 году, работали на торжество самой отвратительной реакции, как они работают на нее и сегодня. Сначала они возвели Луи Бонапарта в президенты, а затем уничтожили всеобщее избирательное право. Страх перед социальной революцией, ужас перед равенством, ощущение его преступлений и страх перед народным правосудием бросили целый падший класс, когда-то такой умный и героический, а теперь такой глупый и трусливый, в объятия диктатуры Наполеона III. И восемнадцать лет подряд у них была военная диктатура. Не стоит верить, что буржуазии пришлось несладко. Те из них, кто хотел вести себя как мятежники и играть в либерализм так, чтобы это было слишком шумно и неудобно для имперского режима, были, естественно, изгнаны и подавлены. Но все остальные, те, кто, оставив политические глупости народу, занялся исключительно, всерьез, великим делом буржуазии – эксплуатацией народа, – были мощно защищены и облагодетельствованы. Чтобы спасти свою честь, им даже предоставили видимость свободы. Разве в империи не было законодательного собрания, регулярно избираемого всеобщим голосованием? Так что все шло в соответствии с желаниями буржуазии. Было только одно черное пятно. Это завоевательные амбиции государя, которые неизбежно привели Францию к разорительным расходам и в итоге разрушили ее древнюю державу. Но это черное пятно не было случайностью, оно было необходимостью системы. Деспотический, абсолютный режим, даже если он имеет видимость свободы, обязательно должен опираться на мощную армию, а любая большая постоянная армия рано или поздно делает необходимой внешнюю войну, потому что военная иерархия в основном вдохновляется честолюбием: Каждый лейтенант хочет стать полковником, а каждый полковник – генералом; что касается солдат, систематически деморализованных в казармах, то они мечтают о благородных удовольствиях войны: резне, грабежах, воровстве, изнасилованиях, – доказательство тому: подвиги прусской армии во Франции. Ну а если все эти благородные страсти, умело и систематически взращиваемые в сердцах офицеров и солдат, долго остаются неудовлетворенными, они озлобляют армию и доводят ее до недовольства, а от недовольства – до бунта. Поэтому возникла необходимость вести войну. Поэтому все экспедиции и войны, предпринятые Наполеоном III, не были личной прихотью, как утверждают сегодня буржуа: они были необходимостью деспотической имперской системы, которую они сами основали из страха перед социальной революцией. Именно привилегированные классы, именно высшее и низшее духовенство, именно падшее дворянство, наконец, именно эта почтенная, честная и добродетельная буржуазия, как и все остальные классы и даже больше, чем сам Наполеон III, является причиной всех тех ужасных несчастий, которые только что обрушились на Францию. И как вы все видели, товарищи, для защиты этой несчастной Франции во всей стране была только одна масса – масса рабочих в городах, та самая масса, которая была предана и сдана буржуазией империи и принесена ею в жертву буржуазной эксплуатации. По всей стране только щедрые рабочие фабрик и городов хотели народного восстания ради спасения Франции. Рабочие в деревне, крестьяне, деморализованные и отупевшие от религиозного воспитания, которое они получали со времен первого Наполеона и до наших дней, встали на сторону пруссаков и реакции против Франции. Они могли бы совершить революцию. В памфлете, который многие из вас читали, под названием «Письма к французу», я изложил средства, которые нужно было использовать, чтобы привлечь их к революции. Но для этого города должны были сначала восстать и организоваться революционно. Рабочие хотели этого: они даже пытались это сделать во многих городах на юге Франции, в Лионе, Марселе, Монпелье, Сент-Этьене и Тулузе. Но везде они были подавлены и парализованы буржуазными радикалами во имя Республики. Да, именно во имя Республики буржуа, ставшие республиканцами из страха перед народом, именно во имя Республики Гамбетта, старый грешник Жюль Фавр, Тьер, этот позорный лис, и все эти Пикары, Ферри, Жюль Симон, Пеллетан и многие другие, именно во имя Республики они убили Республику и Францию. Буржуазии вынесен приговор. Буржуазия, самый богатый и многочисленный класс Франции, – не считая, конечно, народных масс, – могла бы спасти Францию, если бы захотела этого. Но для этого она должна была пожертвовать своё богатство, свою жизнь, и открыто опереться на пролетариат, как это сделали её предки, буржуа 1793 года. Но, буржуазия наших дней не захотела жертвовать своими деньгами и тем более своей жизнью, и она предпочла завоевание Франции пруссаками своему спасению через социальную революцию. Вопрос между городскими рабочими и буржуа был поставлен достаточно ясно. Рабочие говорили: «мы скорее взорвём дома, чем отдадим наши города пруссакам». Но, буржуа на это отвечали: «мы скорее откроем ворота наших городов пруссакам, чем позволим рабочим устраивать беспорядки, мы хотим сохранить наше имущество во что бы то ни стало, даже если бы для этого нас заставили целовать пятки у немцев». И заметьте, что сегодня те же самые буржуа осмеливаются оскорблять Парижскую Коммуну, эту благородную Коммуну, которая спасла честь Франции и, будем надеяться, свободу всего мира; те же самые буржуа оскорбляют ее сегодня во имя чего? – Во имя патриотизма! Воистину, у этих буржуа железный лоб! Они достигли такой степени бесславия, что потеряли всякое чувство скромности. Они не знают стыда. Не успев умереть, они уже полностью сгнили. И так обстоит дело не только в одной Франции, товарищи, всюду в Европе буржуазия прогнила насквозь и в моральном и в умственном отношении. Во всех европейских странах лишь пролетариат сохранил в себе священный огонь и только пролетариат один высоко несёт ныне знамя человечества. Каков его девиз, его принцип? Солидарность. Все за каждого, и каждый за всех и для всех. Это девиз и основополагающий принцип нашей великой Международной ассоциации, которая, переступая границы государств и тем самым разрушая их, стремится объединить трудящихся всего мира в единую человеческую семью на основе одинаково обязательного для всех труда и во имя свободы каждого. В социальной экономике эта солидарность называется коллективным трудом и коллективной собственностью; в политике она называется разрушением государств и свободой каждого через свободу всех. Да, дорогие товарищи, вы, рабочие, солидарно объединённые с вашими братьями рабочими всего мира, вы являетесь ныне исполнителями великой исторической задачи – освобождения человечества. Для выполнения этой огромной задачи вы имеете своим сотоварищем крестьянина, такого же рабочего как и вы сами, хотя и на других условиях. Но, крестьянин не обладает ещё в достаточной степени сознанием о великой задаче народа. Он был отравлен и отравляется до сих пор попами, и является, благодаря своей темноте, орудием реакции против себя самого. Вы должны просветить крестьянина, спасти его, несмотря на него самого, обучить его, познакомить его с тем, что такое Социальная Революция. В настоящий момент и, особенно, в начале, промышленные рабочие должны рассчитывать только на самих себя. Они будут непобедимы, если захотят этого. Но, они должны стремиться к этому серьёзно. Чтобы осуществить свою волю и стремление к завоеванию свободы рабочие имеют в своих руках только два средства Первое – они должны установить в своих группах, а затем и между группами, настоящую братскую солидарность, солидарность не только на словах, но на деле. Солидарность рабочих должна проявляться не только во время праздников и торжеств, но во всех случаях повседневной жизни. Каждый член Интернационала должен ощущать, должен практически видеть, что все члены Интернационала на самом деле его братья. Другое средство для освобождения рабочих – это революционная организация, организация для действия. Если народные восстания в Лионе, Марселе и в других городах Франции были подавлены, то это произошло благодаря тому, что народные массы были не организованы. Я могу говорить об этом с полным знанием фактов, поскольку я был там и сам пострадал. И если Парижская Коммуна продолжает геройски держаться до настоящего момента, то причина этого заключается в том, что парижские рабочие, во всё время осады Парижа объединялись в союзы и укрепляли свои организации. Буржуазные газеты вполне правы, утверждая, что парижское движение вызвано Интернационалом. Да, повторяю я с гордостью, это наши братья-интернационалисты своей неустанной работой сорганизовали парижский народ и сделали возможным осуществление Парижской Коммуны. Будем же хорошими братьями, товарищи, и организуемся. Не думайте, чтобы мы присутствуем при конце Революции, нет, наоборот, мы переживаем только её начало. Отныне Революция стоит на повестке дня, и она будет стоять еще десятки лет. Она настигнет и нас рано или поздно. Будем же готовиться, давайте становится более серьезными, очистимся от наших эгоистических привычек, будем меньше разглагольствовать, перестанем быть крикунами, и фразерами. Будем меньше проводить времени в кабаках и в увеселительных местах; приготовимся достойно к этой великой борьбе, которая должна спасти все народы и окончательно освободить человечество. Да здравствует Социальная Революция! Да здравствует Парижская Коммуна! Примечания [1] Оригинал не имеет названия. Прим. Дж. Г. [2] Здесь и далее названия лекция придуманы переводчиком на основании содержания лекций, в оригинале названий не было. [3] Бакунин первоначально написал «Граждане», затем зачеркнул это слово и заменил его на «Друзья» (Compagnons). [4] Сильвен Клеман, фотограф из Сент-Имье, сделал в мае 1871 года фотографию Бакунина, которая стала очень популярной в горах Юра. – Дж. Г. [5] С 1871 года в Валь-де-Сент-Имье многое изменилось. Часовая промышленность вступила в фазу крупномасштабного производства; большинство мужчин и женщин, изготавливающих часы, теперь работают на заводах или фабриках, а их зарплата значительно снизилась. – Дж. Г. [6] Адемар Швицгебель, из Сонвилье, гравер. – Дж. Г. [7] См. «Annales du Congrès de Berne de la Ligue de la paix et de la liberté» (сентябрь 1868 г.) и брошюру: «Discourses prononcés au Congrès de la paix et de la liberté, à Berne, 1868, par MM. MROCZKOWSKI et BAKOUNINE», Genève, 1869, in-8o, impr. Czerniecki, pages 5-23. (Речи Бакунина на Лиге Мира и Свобода). Амур Источник: здесь . 11 страничная статья Бакунина, находящегося в ссылке в сибирском городе Иркутске, повествует о недавних событиях в Монголии, в провинции китайской империи Цин. В этой статье уже можно неявно увидеть будущие идеи Бакунина-анархиста (на момент написания этой статьи Бакунин был скорее социалистом-федералистом), например, о коллективном бунте как о высшей ценности для любого класса, о испорченности купечества (буржуазии), о том, что власть, с одной оговоркой, развращает. Рассматривая народолюбивость нового Амбаня Монголии, который дал бой старой администрации и купеческим монополистам, тем самым немного облегчив народную жизнь, он начинает рассматривать купеческий класс, почему он не может повести народ вперед, хотя является самым продвинутым и близким (даже родственно) к народу, далее рассматривает влияние и характеристику местной государственной власти. ГАЗЕТА ВОСТОЧНОЙ СИБИРИ № 33 от 25-го апреля 1861 года. В некотором царстве, да именно в китайском государстве, есть город Урга, как бы сказать столица всей Монголии. Не знаю когда послан был туда новый амбань, прямо от богдохана Амбань этот был человек в высшей степени замечательный; в нем соединены были качества, которые редко встречаются в одном человеке: высокая честность, душа пылкая, любящая, благородная, воля железная, энергия неукротимая, трудолюбие неутомимое. Патриот страстный, он весь был предан общему благу и интересам отечества. Ум его быстрый, почти всеобъемлющий граничил с гениальностью. Богдохан, ценивший его преданность и его способности, сам выбрал его для управления Урги и Монголии где по отдаленности от столицы, происходили тогда страшные злоупотребления: казнокрадство, неправда и притеснения всякого рода процветали там в такой невероятной степени, как процветают теперь разве только в Маньчжурии, как известно другой китайской провинции, пограничной с Монголией. Чины и места получались и сохранялись за деньги: заплатив должное старшему, младший был вполне обеспечен и мог безнаказанно давить и грабить бедный народ и своих подчиненных. Мало того, недовольствуясь своим собственным грабежом, чиновники, поставленные от богдохана для охраны казны и народа, продавали как те, так и другие богатоплатящим монополистам из купечества, у которых все управление края было на откупу, перед которыми поэтому мелкие чиновники дрожали, а народ загнатый, застрашенный, чуть не становился на колени – Есть еще в Урге старики, между отставными чиновниками и купцами, которые вспоминают со вздохом об этом золотом времени бесправия и буйного произвола, когда достаточно было быть богатым для того, чтоб быть всемогущим, когда на казенных подрядах наживались баснословные капиталы, когда весь бедный народ был отдан в кабалу владетелям капиталов, а для последних не существовало ни гражданских, ни уголовных законов, – когда, в споре с купцом, бедняк как бы ясно не было его право, был всегда неправ, а богач, убивший простолюдина мог откупиться деньгами – И в самом деле, жирное было то время для иных купцов и чиновников, но бесконечно тощее для народа. – Вот посреди этой аристократической масляницы, явился вдруг новый Амбань, друг бедных людей, защитник народа, ну да и рассердился. Да и мог ли не рассердиться человек благородный при виде такой вопиющей неправды. Сам божественный учитель кротости и любви не воздержал святого негодования, и вооружившись ремнем, выгнал святотатцев из храма, превращенного ими в торжище. Есть степень зла, не допускающая ни кротости, ни терпения и требующая мер решительных, энергических. Новый Амбань, сильный доверенностью Богдохана и патриотизмом своим, вступил в борьбу с ургинским бесчиньем, и употребил на нее всю свою энергию. То была борьба не на жизнь, а на смерть! Поднялся вопль в стране вороватых чиновников и монополистов; возы изобличенных притеснителей и казнокрадов вереницей потянулись в Маньчжурию, где для них нашелся приют: – народ вздохнул свободнее. Он впервые узнал, что право его ограждено законом, и что для него есть правосудие, есть сердце в Урге: открылись для его жалоб, для его нужд и страданий двери и слух народолюбивого Амбаня, а за ним стали к ним прислушиваться и все другие. – После тяжкой и неравной борьбы, продолжавшейся несколько лет, все чиновничество, очищенное, облагороженное, стало мало-помалу проникаться сознанием, что не народ для него, а оно существует для блага народа. Ургинское купечество с первого раза не взлюбило Амбаня. К его среде принадлежали те монополисты, против которых он вооружился именем человечества и закона; оно заключило из этого что Амбань враг и притеснитель всего купеческого сословия: – заключение в высшей степени ошибочное и несправедливое! Просвещенный и умный Амбань слишком хорошо понимал важность этого сословия для блага края, оживляемого его оборотами, и где, за отсутствием дворянской аристократии, но относительной независимости своего положения, оно должно бы было сделаться передовым классом. Непримиримый враг монополии и всех притеснительных привилегий, он вместе с тем был другом самостоятельности граждан в границах общего права, очень хорошо разумея, что администрация бессильна для блага общественного, когда не опирается на самостоятельность общественной жизни. Поэтому, признавая то высокое положение, к которому кажется сама сила вещей готовит купечество в Монголии, он от всей души желал ему преуспеяния, силы, богатства, почета, лишь бы оно их достигало не грубым и развращающим действием денежного обаяния и подкупа на бедность, слабость и подлость людскую, а к общему благу, единственными путями, ведущими к прочной и благородной самостоятельности, – то есть сознанием и соблюдением своих прав и обязанностей, честным, разумным и просвещенным трудом, и нравственным достоинством. В этом направлении и духе, он готов был помогать ему всеми от него зависевшими средствами – купечество не поняло его. Во всей китайской империи наступает теперь для купечества лучшее время. Но не так давно еще оно находилось в жалком положении, как и в отношении своих общественных прав, так и в умственном и нравственном отношении. Далеко не имея всех прав, обеспечивающих гражданскую самостоятельность купеческого сословия в других странах, оно не умело воспользоваться даже и теми, которые признаны за ним китайским законом. В нем нет общей мысли, общей цели, общей воли, одним словом, нет единодушия, этого непременного условия всякого сословного преуспеяния. Всякий стоит за себя, и никто за всех. В нем нет разумного понимания своих интересов, потому что нет просвещения, ни веры в него, ни даже истинной охоты к нему. За несколькими блестящими исключениями, оно погружено в глубокое и упорное невежество. Вышедшее большей частью из крестьянского класса, оно разделяет его предрассудки и его темноту. Оно стоит ближе к народу, чем класс мандаринов-чиновников, принявших, с грехом пополам, чужую цивилизацию и гордящихся как обезьяны и попугаи чужими манерами и чужим языком: – и в этом именно состоит его огромное преимущество перед ними: Оно не вырвало своего корня из родной почвы, поэтому способно к развитию и жизни: оно имеет несомненную будущность, – в то время как мандаринов с разноцветными шариками и без шариков легко может постигнуть участь сухой соломы, если они не преобразятся и не возживут вновь силой и жизнью народной. Но житейское купечество до сих пор как-то мало ценило это несомненное преимущество и пользовалось своим ближайшим родством с народом чуть ли не для того только, чтоб лучше грабить народ. С этой целью, оно даже вступало в союз с чиновниками, ненавистными ему во всех других отношениях. Вообще китайское купечество не отличалось до сих пор чрезмерным нравственным достоинством. В нем мало нравственных убеждений, руководящих жизнью и делами: даже религия его перешла в бездушную обрядность, за строгим соблюдением которой скрывается грешное поклонение золотому тельцу. Оно гордится только грубым денежным преобладанием, капиталами нередко бог знает как нажитыми, а неблагородством труда разумного и просвещенного, единственно созидающего прочное благосостояние лиц, сословий и государства: – гордится богатством, а не достоинством своего независимого положения. Оно вообще мало ценит и понимает его, так мало, что лишь представляется к тому малейшая возможность оно спешит записать детей своих в ненавидимый им класс мандаринов. Если же не готовит их в мандарины, то не дает им почти никакого воспитания: точно как будто вне мандаринской блестящей мишуры и глубокого невежества, нет обширной среды деятельного образования, и как будто преуспеяние современной торговли было возможно без чести, разума и просвещения! К несчастью, огромное большинство китайского купечества не признает этого до сих пор, считая образование не только бесполезным, но даже положительно вредным для торговли, на том основании, что оно будто бы отвлекает молодых людей от дела, наполняет головы их пустяками и заставляет их пренебрегать своим званием. Такое дикое суждение объясняется отчасти тем, что купечество не знает почти другого образования кроме мандаринского, а мандаринское воспитание, чаще всего обращенное на внешний блеск, поверхностное, лишенное и нравственного и строго научного смысла образует в самом деле или чаще самодовольных и мало куда годных верхоглядов, и ни к чему не применимо, так что те из молодых мандаринов, которые впоследствии хотят делать дело, должны переучиваться. Образование значительного большинства купеческих сыновей ограничивается, с другой стороны, грамотой без грамматики первыми четырьмя правилами арифметики и простым счетоводством. Этим кончается их ученая мудрость; за сим начинается мудрость практическая, житейская, преемственная, передаваемая из рода в род, и составляющая как бы не писаный свод правил, поверий и предрассудков, создавшихся под вековым влиянием рабства и невежества. Сначала мальчиком, потом приказчиком в лавке или в конторе, купеческий сын привыкает обманывать и божиться, обмеривать и обвешивать, продавая гниль за добрый товар. В этом заключается его нравственное воспитание, а в уме его закрепляется, между тем, ничем в последствии неискоренимое убеждение, что вся тайна торговли состоит в уменье надуть ближнего. Если-ж, несмотря на весь окружающий темный мир, в душе молодого человека мелькнет мысль истинная и благородная, то против нее восстанут все; и знакомые, и хозяева, и родные, – и трудно ей удержаться против напора таковых предрассудков. В воспитании китайского купечества преобладает страшный деспотизм и дикое самоволье, или, как говорят ныне, самодурство старших, недопускающих и тени свободного, самостоятельного убеждения! «Как смеет молодой человек думать, как смеет он рассуждать перед старшими!». Все практическое ученье клонится, кажется, к тому, чтоб убить до конца разум и волю человека; – и задавленные, поврежденные многолетним систематическим гнетом, разум превращается исподволь в зловредную хитрость, и воля или совсем пропадает или переходит в дикое буйство. Если ж природа молодого человека довольна сильна, чтоб выдержать двойной напор невежества и патриархального деспотизма, то она выходит из борьбы все-таки изуродованной. Таким способом образуются так называемые кремни, эти самородные, крепкие личности о которых все прочие купцы говорят с такой гордостью, с таким уважением и с такой охотой. Есть в самом деле между купцами старики и непременно старики, о молодых редко когда разговаривают, ума и характера поразительного: должны быть в самом деле умны, если умели выдержать купеческое воспитание! В них все кажется есть: и воля железная, и ума палата, и сердце могучее и широкая опытность драгоценная, и знание дела и крайне громадное: иной и плохо грамоте знает, а мог бы кажется занять место министра финансов или торговли. Но вглядитесь поближе и вы увидите, что, несмотря на несомненные преимущества все эти замечательные лица носят на себе непременно печать всеобщего повреждения. Они умны, очень умны, но их ум бывает доступен нелепым предубеждениям, и, обуреваемый дикими страстями, нередко доходит до совершенного затмения; воля их становится тогда жесткосердным упорством, и во всем существе их могучем, но изуродованном, чувствуется что-то произвольное, неразумное, непримиренное. В семействе, в конторе, в лавке, они упорные деспоты: они душат молодость, не верят в нее, с неистовством отвергают всякое движение вперед, отстаивая нелепую старину, которая чуть было их самих не забила: таким образом они вымещают на жизни юной, страдания своих юных лет. Такие люди, несмотря на их бесспорное превосходство, скорее вредны, чем полезны для общества, которое они тормозят, тянут назад, подавляя всех и все одним своим присутствием. И это лучшие люди! Мудрено ли, что большинство погрязает или в плутовском ничтожестве, или в буйном разврате, что мало можно насчитать купеческих домов в Китае, которые бы пережили три поколения, и что большая часть торговых оборотов в Китае, основанных гораздо чаще на ловкости и на удаче, чем на разумном понимании дела, носят на себе отпечаток мелкой плутовской рутины? Мудрено ли, наконец, что плохо связанное в самом себе, равнодушное ко всему что не денежная выгода, китайское купечество ни только чуждо интересам всеобщим, но не умеет отстаивать даже свои сословные интересы? Не в одном только невежестве нужно, однако, искать причины такого грустного явления, а также в отношениях купечества к администрации. В Китае, в продолжении веков, администрация значила все, общество ничего. Такое отношение пагубно для общественной жизни, произошло, однако, самым естественным образом. Было время, когда администрация всесильная была необходима для сохранения государственной целости, для спасения народа от крамол внешних и внутренних. Тогда инстинкт народный, руководимый умными богдыханами, сплотил ее и посвятил ей, сосредоточил в ней свои лучшие силы. Но бури прошли: администрация, созданная для борьбы, осталась и пала всей тяжестью на жизнь народную. Опираясь на несомненные заслуги, она мало-помалу привыкла смотреть на себя как на высшее выражение и как на единственную цель общественного развития, и стала в самом деле процветать и расти в ущерб всем другим отправлениям общественного организма и всюду мешаясь, всем управляя, не допуская ни малейшего проявления жизни без своего участия и ведома. Управляемый таким образом край постепенно отвык от всякой самодеятельности; в нем стала жить и действовать только одна администрация. Образовался класс служилых людей из рода в род посвящавших себя исключительно государственной службе; таким образом произошла аристократия мандаринов чиновников; перед которой все другие сословия и земледельческое, и торговое, поверглись в совершенное ничтожество. Напрасно богдыханское правительство старалось впоследствии восстановить равновесие, наделив, например купеческое сословие некоторыми правами. Оно не умело и не могло ими воспользоваться, отвыкши от самостоятельной жизни: оно утратило силу, связь и политический смысл, необходимые для дружного действия, потеряло веру в свое право. Бывали, однако, примеры, что передовые люди из купечества, известные своим умом, своей честностью, вступали в борьбу с бюрократическим произволом за интересы сословия; и что ж, в неравной борьбе, победа оставалась ли когда за купечеством? И оно окончательно привыкло смотреть на свои права, как на мертвую букву. Давно ли еще самое почетное положение и звание и даже признанное всеми нравственное и умственное превосходство не ограждали купца от чиновной грубости, от насилия? Последний чиновник, особливо из тех, которые говорят по-японски, считал себя в праве смотреть на него с высока, – и самые лучшие удивлялись себе, когда им случалось встретить его ласково, и думали, что оказывали ему удивительное снисхождение, когда, по обязанности службы, скоро и без придирок исполняли его законные требования. – Даже проповедники гуманных идей между ними, обойдясь с купцом, как с равным себе, не могли не подумать в тайне: «вот каков я, обхожусь с купцом как со своим братом!». И не подозревали, что свой то брат очень плох, и что одному классу перед другим в Китае нечего ни завидовать, ни гордиться. Вообще администрация смотрела как-то презрительно и враждебно на торговлю и на людей, занимающихся ей, не понимая того, что она сама создана для служения обществу, а не для притеснения его, и что один честный, умный, дельный купец нередко заключает в себе более истинного достоинства и приносит государству больше пользы, чем сотня бумагомарающих, привиллегированных чиновников. Мудрено ли, что лучшие люди этого сословия избегают общественных должностей, не обещающих им ничего кроме пустой траты времени, оскорблений, неприятностей и издержек; что купечество отстало от общественной жизни, что каждый заботится лишь о себе, ограждая себя и свое имущество не правами, в которые никто не верит, но средствами другими, разрушительными для достоинства торгового класса, вредными для всего Государства? Всякая привилегия вредна не только для тех, которые ее лишены, но и для тех в пользу которых она существует: покровительствуя последним, она их разрешает; и ничто так не портит, как общественное преобладание, сила без меры и без противодействия, отсутствие контроля и возможность безнаказанного произвола. Все, что не соответствует своей цели, становится вредно; цель администрации – общественное благо. Позабыв эту цель и заменив ее самослужением она непременно должна была развратиться. Вот что и случилось с китайской администрацией. Еще недавно, все в ней было продажно, а так как она была всесильна, то и предписывала всем без изъятия условия, какие хотела. Каково-ж должно быть положение китайского народа, подвергнутого в продолжении веков такому управлению! – И весь народ принял вследствие того, какое-то особое торговое направление. Но возвратимся к купечеству. При таких отношениях к власти, оно должно было, не разбирая уж средств, думать только о накоплении богатств, необходимых для ежедневного выкупа, и свыкшись раз с таким направлением, оно естественным образом еще до сих пор, верит более в деньги, чем в право. И если разобрать хорошенько, то окажется, может быть, что чрезмерное преобладание бюрократии было главной причиной той безнравственности и того невежества, в которых мы также его упрекаем. Будь купечество самостоятельнее, оно без сомнения было бы честнее и скорее сознало бы потребность счистить и возвысить себя просвещением. Зло существует. Но кто ж может помочь ему, как не само купечество? Только те сословия живут, которые носят в себе силу обновления. Само купечество должно завоевать принадлежащее ему место, не деньгами и не подкупом, как тщетно силилось оно сделать – это в прошедшем, а силой нравственного достоинства, соблюдением своих прав и обязанностей и гражданским разумом; прежде-ж всего просвещением и освобождением себя от вековых предрассудков. В Китае для всех наступает теперь лучшее время. Пусть же купечество примет участие в великом деле народного возрождения и знает, что только те сословия достойны жизни, которые приобщаются к интересам всех классов и всего государства – равно как только те государства живут, которые служат общечеловеческим интересам. Ю. Елизаров [1] / Продолжение впредь /[2] Примечания [1] Псевдоним Бакунина. [2] Продолжение этой статьи так и не вышло, скорее всего, по причине того, что Бакунин сумел осенью 1861 года сбежать из Сибири.