Анархо-синдикализм. Публицистика


ФОРА


ФОРА

История аргентинской ФОРА

Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА) (исп. Federación Obrera Regional Argentina, FORA) — одно из ведущих профсоюзных объединений Аргентины, основано 25 мая в 1901 под названием «Аргентинская рабочая федерация», приняла наименование ФОРА на своем четвертом конгрессе в августе 1904 и пользовалась наибольшим влиянием в период до 1930.

Первоначально объединяла сторонников различных взглядов, с 1905 выступила за «анархистский коммунизм»[1]. В 1915 организация раскололась на две: ФОРА IX конгресса (синдикалистскую), которая сняла упоминание об «анархистском коммунизме», и ФОРА V Конгресса (анархистскую). ФОРА IX самораспустилась в 1922, образовав Аргентинский синдикальный союз (УСА), который, в свою очередь, стал одним из основателей Всеобщей конфедерация труда (ВКТ) в 1930 году. Влияние ФОРА V Конгресса резко сократилось после военного переворота 1930 г.


Демонстрация ФОРА (ок. 1915)

Происхождение и исторический контекст

С 1885 аргентинские профессиональные ассоциации, носившие первоначально черты обществ взаимопомощи, начали вести борьбу за экономические требования, за сокращение продолжительности рабочего времени и другие требования трудящихся[2]. Вот как формулировал эту позицию Антонио Пельисер Параире, каталонский анархист, работавший в Буэнос-Айресе:

Организация может быть и является вполне двоякой, разделенной на две параллельные ветви... Итак, одна ветвь рабочей организации, которую можно назвать революционной; ее составляют те, кто полностью уверен в том, что они работают непосредственно ради торжества идеала; и другая, которую можно назвать экономической, созданная рабочими массами, которые пытаются улучшить свое положение, противодействуя злоупотреблениям хозяев, но еще не убеждены в том, что, если усилия, используемые ради достижения частичных улучшений, применить ради полного освобождения, затратив меньше жертв и времени, этого удастся добиться. — La Protesta Humana , 17 ноября 1900

Период с 1900 по 1902 годы были временем активной рабочей агитации; происходили многочисленные забастовки работников всех профессий и по всей стране. Рабочий день продолжался не менее 10 часов, а заработная плата оставалась низкой. В результате давления со стороны рабочих, в 1902 большинство союзов добились некоторого улучшения условий труда. В середине 1901 года в Буэнос-Айресе состоялась крупная забастовка союза рабочих пекарен, основанного ЭррикоМалатеста и Этторе Маттеи, с требованием выплаты 1 песо в день вместо обеда в помещении и увеличения размеров бригад на 1 человека. В ходе конфликта применялись методы бойкота и саботажа, причем была достигнута полная победа.

В октябре того же года, рабочих на рафинировочном заводе в городе Росарио, основном предприятии сахарной промышленности в регионе, объявили забастовку. В результате полицейских репрессий погиб рабочий — 34-летний австриец Косме Будиславич. В ответ в Росарио была объявлена всеобщая стачка, началась кампания протеста, с демонстрациями и обличениями репрессий. В декабре маляры Мар-дель-Плата завоевали восьмичасовой рабочий день и увеличения их поденной заработной платы на 50 сентаво; портовики Буэнос-Айреса, работавшие по 10 часов в сутки и получавшие заработную плату в 2,50 песо в день, в феврале 1902 добились 9-часового дня и оплаты в 4 песо в день. молокозаводы. Забастовки и трудовые конфликты продолжались: в марте бастовали рабочие Барракаса, Ла-Боки и Риачуэло, в апреле — возчики в Буэнос-Айресе, в мае — металлурги мастерских КасаВасена, в июле-августе — снова пекари .

Основание


Рабочая демонстрация за 8-часовой рабочий день в Росарио.

25 мая 1901 года в Буэнос-Айресе собралось около 50 делегатов, представлявших 35 рабочих обществ, и провели учредительный конгресс Аргентинской рабочей федерации (ФОА), как первоначально именовалась ФОРА. Эта организация придала силу рабочим обществам, организовав первые всеобщие забастовки и постепенно выработав свойственные им идейные ориентиры.

ФОА не только усилила организации, вошедшие в федерацию, и придала им связность, но и повысила степень и уровень солидарности между входившими в них трудящимися. Прежние стихийные выступления после 1901 года превратились в профсоюзные действия, которые были гораздо лучше скоординированы и организованы, что позволило провести первые всеобщие стачки.

Хотя ФОА состояла, в основном, из анархистов, в ней принимали участие и видные активисты социалистов. Такой союз не мог просуществовать долго: слишком несовместимыми были цели и методы участников. Социалисты пытались организовать Федерацию путем создания Федерального комитета (в который входило бы по одному делегату от каждой секции с правом решающего голоса) и Исполнительного комитета, избираемого на конгрессе. Однако, в конечном счете, восторжествовало предложение анархистов: федерация должна была согласовывать свои действия с помощью Комитета по связям, который действовал как посредник между входившими в федерацию обществами, без полномочий принимать решения. Социалистическая партия стремилась к политическому участию в системе демократического правления, для чего ей была необходима политическая поддержка со стороны Рабочей федерации. Социалисты добивались бюрократизации и централизации ФОА и ведения реформистской борьбы за частичные требования и немедленные улучшения. Анархисты же, которые презирали участие в политической жизни, считали, что Федерация представляет собой организацию с равными правами и равным участием всех трудящихся, без вождей и командной власти, а борьбу за экономические реформы рассматривали как средство достичь социальной революции и анархистского коммунизма.

Откол социалистов

Социалисты все больше вступали в противоречие с динамикой развития ФОА, поскольку та не давала им продвигать вперед их параментаристские планы. FOA, и помешать им в развитии их парламентской проекта. ФОА предпочитала прямое действие политическому представительству социалистов, поскольку в федерации преобладали анархисты. Издательская группа газеты La Organización, основанной социалистами, вступила в резкий конфликт с Федерацией, потребовав создания рабочей организации вне влияния анархистов и антиполитических рабочих течений. По решению учредительного конгресса ФОА, газета должна была быть заменена изданием La Organización Obrera. На страницах этой новой газеты федерации был подвергнут резкой критике отказ социалистов от участия в Яедеральном совете после ноября 1901 года. За несколько месяцев до этого собрание 12 социалистических профессиональных организаций постановили продолжить издание La Organización .

С 19 по 21 апреля в Буэнос-Айресе прошел Второй конгресс ФОА с участием 86 делегатов, представлявших 49 рабочих обществ. Собрание отклонило призыв Социалистической партии отказаться от проведения собственных акций Первого мая и присоединиться к ее мероприятиям. Решение гласило: «Если общества, присутствующие на настоящем конгрессе, не смогут принять участие в манифестациях, организованных ФОА, они тем более не станут участвовать в других, инициированных каким-либо иным объединением». В ходе конгресса социалисты покинули его, уведя с собой 19 рабочих обществ. В целом, конгресс покинули 1780 членов, тогда как 7630 остались.

Социалисты образовали в 1902 году Социалистический комитет, отвергли резолюции Второго конгресса и 7 января 1903 года оформили окончательный откол, сформировав Всеобщий союз трудящихся[3] (ВСТ).

В ноябре 1902 трудовой конфликт с участием портовых рабочих перерос во всеобщую стачку (первую в истории Аргентины) и закончился триумфом рабочего движения. Забастовочное движение росло, но реакционное правительство, стремясь подавить его, объявило осадное положение и провело Закон о пребывании, в соответствии с которым можно было депортировать из страны активистов иностранного происхождения. Правительственные репрессии оказались настолько драконовскими, что многие местные отделения и рабочие газеты были закрыты.

С 6 по 8 июня 1903 года ФОА провела в Буэнос-Айресе свой Третий конгресс, в котором приняли участие около 80 делегатов, принадлежавших к 42 рабочим обществам. Они договорились о мерах по борьбе с Законом о пребывании и постановили, что ФОА не станет выдвигать никаких петиций на этот счет в адрес очередного правительства. Вместо этого, она подчеркнула значение всеобщей стачки как средства борьбы. На конгрессе было принято заявление, в котором говорилось:

Следует поощрять дух солидарности и действий, поскольку от этого всегда звисит успех любых движений за частичные требования, предшественников всеобщей вспышки, в ходе которой будут неминуемым образом применены революционные средства [...] Экономическую организацию пролетариата можно рассматривать как основной шаг на пути к освобождению рабочего. Рабочий социализм - это самое широкое понятие, из которого обязательно следует исключить любую идею, воплощенную в законодательное и парламентское действие, сужающее эту концепцию, а точнее говоря, сводящую ее к узкопартийному духу. — Декларация Третьего конгресса ФОА[4]

Во внутреннем информационном бюллетне Федерации в рамках подготовки к Четвертому конгрессу приводятся данные о трудовых конфликтах, в которых организация участвовала на протяжении 1903 года:

· Сапожники, 21-дневная забастовка с участием 15000 работников.
· Каменщики: 9000 забастовщиков, 36 дней забастовки, которая закончилась компромиссом.
· Плотники: 4500 бастующих, 23 дня забастовки, вернулись на работу, добившись улучшений условий труда и повышения заработной платы.
· Портовые рабочие: 57-дневная забастовка, 6000 участников, успеха не достигнуто.
· Моряки и кочегары: 4500 забастовщиков 57 дней забастовки; результат позитивный.
· Водители транспорта: 8 дней забастовки, полный успех, 12 тысяч забастовщиков.
· Маляры: 45 дней сопротивления, 3500 человек, средний успех.
· Механики: различные выступления; в целом достигнута победа, завоеван 8-часовой рабочий день.
· Возчики: несколько выступлений. Кроме того, произошли забастовочные выступления шляпников, макаронниколв, пекарей, резчиков по дереву, огранщики, текстильщики и другие[5].


La Protesta, наиболее значительная анархистская газета того времени, издавалась ежедневно. Считалась неофициальным глашатаем ФОРА.

Рабочая демонстрация ФОА 1 мая 1904 подверглась нападению полиции, которая открыла огонь по толпе, в результате чего один матрос погиб и сотня человек получила ранения. Некоторые демонстранты ответили выстрелами на нападение полиции, в результате чего было несколько жертв среди одетых в униформу[6]. Забастовки и акции протеста нарастали; удалось добиться существенного прогресса в борьбе за 8-часовой рабочий день и повышения заработной платы.

С 30 июля по 2 августа состоялся четвертый конгресс ФОА, утвердивший «Пакт солидарности» и «Систему организации», которые остаются в силе до сегодняшнего дня. В них были очерчены принципы федерализма, интернационализма (название ФОА было изменено на ФОРА, с добавлением слова «региональная», означающего солидарность без каки-либо национальных границ) и цель организации, которая выходила за профессиональные рамки, стремясь к макситмально полному освобождению человека. Были образованы комиссия по распространению антимилитаризма и Фонда солдата, призванный оказывть помощь тем, кто намерен дезертировать от обязательной военной службы. Укрепились связи с газетой La Protesta, которая стала выходить ежедневно, с тем чтобы лучше отражать мнения Федерации. В отношении роста механизации в мастерских и на рабочих местах, была принята следующая резолюция:

Конгресс заявляет, что чем больше развивается механизация во всех отраслях производства, тем больше возможностей создается для благосостояния; поэтому Аргентинская региональная рабочая федерация приложит все свои усилия с тем, чтобы машины перестали быть исключительной монополией эксплуататорского класса, в ущерб другому, эксплуатируемому классу, достигнув, таким образом, того, чтобы механический прогресс стал делом, благотворным для человечества. — Четвертый конгресс ФОА[7]

Полицейские преследования. Сближение с ВСТ

В октябре 1904 года демонстрация в Росарио была в упор обстреляна полицейскими, а 21 ноября общее собрание торговых работников Росарио подверглась нападению со стороны полиции, убившей двоих работников (позднее несколько других скончались в госпиталях). На следующий день рабочие пекарен объявили забастовку, и полиция убила 19-летнюю участницу стачки. ФОРА объявила всеобщую забастовку, но на следующий день полиция атаковала похоронную процессию, несшую тело на кладбище, и выкрала его, чтобы затем доставить на кладбище под строгой охраной. ФОРА провела демонстрацию в 500 метрах от кладбища в знак протеста, но толпа была окружена силами безопасности, которые открыли по ней огонь, убив 6 демонстрантов, включая 10-летнего ребенка, и ранив около 50 человек. Всеобщая забастовка ФОРА продолжалась еще три дня, будучи продлена позднее еще на 2 дня. Она затронула почти всю страну, полностью парализовав некоторые провинции[8].

С 12 по 18 августа 1905 года состоялся Третий конгресс ВСТ, на котором синдикалистское течение одержало верх над приверженцами парламентаризма. Всеобщая стачка была признана в качестве формы борьбы, и было заявлено, что парламентская деятельность и партия служат лишь дополнением к материальному действию пролетариата и экономической борьбе рабочих организаций.

Это возрождение антиполитических настроений положило начало сближению между ВСТ и ФОРА, и возникли проекты слияния обоих профцентров. В этой атмосфере сближения накануне съезда социалистов, ВСТ и ФОРА совместно организовали Первомайские выступления, которые были подавлены полицией, а также акции протеста 21 мая с участием 40 тысяч трудящихся. Полиция вновь разогнала этот митинг на площади Лавалье в Буэнос-Айресе; дело закончилось гибелью двух рабочих[9].

V Конгресс и анархо-коммунизм

ВСТ предложил Пятому конгрессу ФОРА подписать пакт солидарности между обеими организациями. С 26 по 30 августа ФОРА проводила свой V конгресс, на котором присутствовали представители 100 рабочих обществ, 4 местных федераций и 1 профессиональной федерации. В своем первом заявлении конгресс приветствовал «товарища Планаса», который предпринял неудачное покушение на президента Мануэля Кинтану. Среди других обсуждавшихся тем была одобренная рекомендация членам организации «не давать себя арестовывать без обоснованной причины, вплоть до применения трагического насилия для пресечения этих нарушений со стороны полиции, причем общества, к которым они [задерживаемые] принадлежат, должны оказать им материальную и моральную поддержку». На предложение ВСТ конгресс ответил:

Что пятый конгресс признает бесполезным, неэффективным и контрпродуктивным любой письменный пакт солидарности с Всеобщим союзом трудящихся и рекомендует Федеральному совету выпустить и широко распространить брошюру, в которой объяснить причины такого отношения со стороны конгресса и мотивы, которые преобладали в этих резолюциях.

И в то же время, поскольку ФОРА не имеет абсолютно ничего общего с идейными системами, которые могли бы разделить трудящихся, она будет принимать в свой состав все группы работников, стремящихся вступить в ее ряды.

Конгресс руководствуется также соображением, что солидарность не может быть предписана декретом, она присуща самому человеческому виду. V конгресс ФОРА[10].

* * *

После 3-часовых дебатов, конгресс 54 голосами против 2 принял знаменитую «финалистскую» (то есть, закроепляющую общественно-политические цели организации; от испанского fin, цель) декларацию принципов, предложенную Местной рабочей федерацией Росарио, Местной рабочей федерацией Санта-Фе и Уругвайской региональной рабочей федерацией[11].

Делегаты V конгрнесса ФОРА, с той целью, чтобы рабочие общества не останавливали свою освободительную деятельность на завоевании немедленных улучшений, которые вскоре будут снова отняты, если работники не имеют точного осознания своих прав и обязанностей, делают следующее заявление: Пятый конгресс Аргентинской региональной рабочей федерации, в соответствии с философскими принципами, которые придают смысл существованию организации рабочих федераций, заявляет, что одобряет и рекомендует всем своим членам осуществлять пропаганду и как можно более широкое просвещение в том смысле, чтобы привить трудящимся экономические и философские принципы анархистского коммунизма. Такое обучение, не позволяя остановиться на завоевании 8-часового рабочего дня, приведет их к полному освобождению и, как следствие, к предстоящей социальной эволюции. — V конгресс ФОРА[12].

Дискуссии по поводу «финализма»

С тех пор ФОРА стала профсоюзным движением с опредеденной идеологической направленностью и своим проектом общественно-политического устройства («финалистской» организацией). Профсоюзы, выступавшие против ФОРА, социалистическая и радикальная партия, а позднее и партийные коммунисты, критиковали ее за выбор определенной, анархо-коммунистической идеологии и «настаивали на освобождении профсоюзов от любой идеологической определенности, считая ее препятствием на пути к единству трудящегося класса. Для них, все, что подрывает нейтралитет профсоюзного движения, не может быть чем-либо иным кроме догматизма и сектантства»[13].

Два года спустя провалилась первая попытка объединить ФОРА и социалистический ВСТ. В отавет на критику со стороны так называемых «чистых синдикалистов» и социалистов, которые отдавали приоритет единству класса в борьбе за экономические выгоды, «фористы» (члены ФОРА) заявляли, что:

Общая ненависть к буржуазии и общие потребности наемных работников могут в тот или иной данный момент вызвать к жизни такое «единство класса». Но как только дело доходит до обсуждения социальной проблемы, возникают антагонизмы, и сразу же произойдет разделение. Как в ходе забастовки добиться гармонии между теми, кто поддерживает необходимость передать свои требования на произвол арбитражного суда, и теми, кто выступает против любого примиренчества, строя свой успех на прямом и революционном действии? И в том случае, если трудящиеся столкнутся с реальностью победоносной революции, неужели им удастся сохранить «свое классовое единство»? Разве не возникнет немедленно идеологическая проблема, предопределяющая столкновение между сторонниками различных теорий социальной реконструкции? — La Organización Obrera, 1924.

Видный итальянский анархист Луиджи Фаббри, живший в Буэнос-Айресе, резко раскритиковал тактику аргентинских анархистов за отождествление Федерации и профсоюзов с анархистской идеологией: Не хочу быть пророком бед, но сильно опасаюсь, что рано или поздно нашему движению в Аргентинской республике придется дорого заплатить за эту тактическую ошибку. Чтобы не быть догматической или авторитарной, (профсоюзная организация) должна избегать любых заявлений, которые могут разделить пролетарскую массу в соответствии с особыми партийными предпочтениями... (Она ставит) противников в моральном отношении в условия неполноценности только потому что те находятся в меньшинстве. Это все равно что сказать рабочим, которые думают не так, как мы: «Вон!»[14]

Со своей стороны, анархисты из ФОРА не принимали нейтрального профсоюзного движения, без четкой идеологии, и не считали «классовое единство» правильной тактикой. Критикам из числа социалистов, чистых синдикалистов и анархистов вроде Луиджи Фаббри, они отвечали:

Любая организация, как финалистская, так и якобы нейтральная, опирается на идейные основы и общие принципы, которые ее вдохновляют. Любое объединение предполагает наличие какой-либо идеи, принципа, конечной цели. — Марио Андерсон Пачеко

Эта позиция была настолько характерной для ФОРА и ее радикальной идеологии, что ее делегаты на конгрессе по восстановлению Международной ассоциации трудящихся в Берлине в 1922 году присоединились к этой интернациональной организации лишь условно[15]. Окончательное вступление было ратифицировано ФОРА позднее.

Активизация профсоюзной деятельности. VI конгресс

В 1906 и 1907 годах ФОРА развернула очень активную профсоюзную работу. В 1906 число трудовых конфликтов достигло 323, причем, по данным МВД, в каждом участвовало в среднем по 600 работников. В 1907 году произошло 254 стачки. Начальник столичной полиции, полковник Рамон Л.Фалькон, возглавил интенсивные репрессии против анархистов, прибегая к любым чрезвычайным мерам для того, чтобы пресечь революционную пропаганду и остановить прогресс рабочего движения. Многие либертарные издания и клубы были закрыты. Особой мишенью Фалькона в 1906 г. стала газета La Protesta, но в 1910 ее ежедневный тираж достиг 16 тысяч.

Поскольку многие члены Федерации продолжали настаивать на объединении с ВСТ, отвергнутом V конгрессом, предложение было вновь внесено на VI конгресс, который заседал с 19 по 23 сентября в городе Росарио. Среди главных сторонников заключения пакта солидарности с ВСТ был синдикалист Паскуаль Гуальоне. Но многие анархисты не верили в искренность социалистов и синдикалистов из ВСТ[16]. Было принято решение усилить борьбу за отмену Закона о пребывании, рабочим обществам сопротивления было предложено организовать школы и библиотеки для всестороннего образования трудящихся и решено активизировать пропаганду с тем, чтобы придать импульс движению квартиросъемщиков, создав Комитет по снижению квартирной платы. Было решено, что забастовки за повышение заработной платы не должны вести к повышению цен на производимые товары. Наконец, было предложено повести конгресс по объединению аргентинского рабочего класса.

Было достигнуто единство в ходе всеобщей забастовки 25 января 1907 года, которая проводилась в знак солидарности с водителями транспорта Росарио. В ней приняло участие около 150 тысяч трудящихся (из них 80 тысяч в Буэнос-Айресе). ФОРА и ВСТ опубликовали совместный призыв. 27 января забастовка одержала победу, заставив правительство уступить. В результате триумфа трудящихся, Федеральный совет ФОРА выступил с инициативой опроса рабочих обществ, входящих в организацию, поставив следующий вопрос: «Согласно ли ваше общество с проведением объединительного конгресса?» Объединительный конгресс собрался в буэнос-айресском Театре Верди с 28 марта по 1 апреля 1907. На нем были представлены 69 рабочих обществ ФОРА, 30 рабочих союзов ВСТ и 36 автономных союзов. После интенсивных обсуждений, конгресс достиг номинального единства, но обнажил непримиримые различия между анархистами и социалистами:

Настроение большинства участников конгресса склонилось в пользу анархистов, и все обсуждение было заранее предопределено этим настроением. Возможно, было некоторое злоупотребление своей силой ради того, чтобы сокрушить противника. — Диего Абад де Сантильян[17]

Луиджи Фаббри выразили свое недовольство действиями ФОРА 28 мая, 1907:

Вот почему мы непрятно удивлены результатом объединительного рабочего конгресса Аргентинской республики, потерпевшего неудачу, поскольку наши товарищи, воспользовавшись своим большинством, захотели, чтобы конгресс официально, в резолюции, рекомендовал пропаганду анархистского коммунизма, поставив тем самым в несправедливые, подчиненные условия трудящихся-социалистов, не-анархистов. — Луиджи Фаббри[18]

В ходе голосования, были почти единогласно одобрены декларация принципов и пакт солидарности ФОРА, но когда дело дошло до рекомендации анархистского коммунизма, многие профорганизации ВСТ покинули конгресс, обнаружив, что большинство участников склонно согласиться с этим положением, одобренным в 1905 году. Большинство же автономных рабочих организаций, напротив, присоединились к ФОРА.

Забастовка квартиросъемщиков 1907 года


В могоквартирном доме в Буэнос-Айресе

2 и 3 августа этого года ФОРА объявила всеобщую забастовку в Баия-Бланка в знак протеста против убийства двух рабочих-клепальщиков в порту Инхеньеро-Уайт. В августе 1907 года, в условиях роста квартирной платы, квартиросъемщики объявили забастовку и приняли решение отказаться от платежей. Возникло огромное движение, в котором приняло участие более 140 тысяч человек в 2400 многоквартирных домах в Буэнос-Айресе, Росарио и Баия Бланка[19]. ФОРА удалось организовать движение, создав комитеты и подкомитеты во всех кварталах[20][21]. Забастовка продолжалась три месяца и в конце концов многие домовладельцы согласились сохранить квартплату на прежнем уровне, без повышения. События ярко описал их свидетель Эдуардо Гилимон:

Социалисты, анархисты и даже некоторые политики без своего контингента избирателей все время жаловались по поводу постоянного роста квартирной платы, подстркая народ или на прямое действие, или на действие с помощью выборов, в зависимости от того, был ли оратор анархистом или принадлежал к какой-либо политической тенденции...

Однажды стало известно, что жители одного из многоквартирных домов приняли решение не платить квартплату за свое жилье, пока владелец не снизит ее. Решение этих жильцов было принято под смех и шутки среди населения. Вскоре шутки прекратились. Идея не платить стремительно распространялась от дома к дому, и в течение нескольких дней пролетарское население в массовом порядке примкнуло к стачке. Большие доходные дома превратились в клубы. Посюду появлялись народные ораторы, воспламенявшие жильцов, призывавшие их не платить квартирную плату и упорно сопротивляться выселению. Уличные демонстрации проходят в каждом квартале, причем полиция не может их остановить, и вскоре в атомосфере вызываюзщей восхищение организованности создаются комитеты и подкомитеты во всех районах столицы.

У мировых судей накапливается столько исков на выселение, что осуществить их невозможно. Владельцы начинают идти на снижение, что вызывает громкое ликование жильцов и служит стимулом в борьбе для других. E. Е. Gilimón, Hechos y Comentarios , 1911

* * *

Власти арестовывали и депортировали анархистов, а силы полиции провели ряд выселений. Репрессии нарастали, вспыхивали уличные столкновения, и, наконец, общество было потрясено убийством Мигеля Пепе, анархистского оратора и активиста, которому было всего 15 лет. Его похороны превратились в массовый митинг, ставший как бы заключительным актом стачки. ФОРА намеревалась объявить всеобщую забастовку, ожидая поддержки со стороны присоединившихся к ней профсоюзов. Через 2 месяца она провозгласила всеобщую забастовку, но отклик оказался небольшим.

Раскол ФОРА (1915)

В 1915 г. IX Конгресс ФОРА постановил исключить из Декларации принципов приверженность цели «анархистского коммунизма». Это привело к расколу, и с тех пор действовалис две отдельные федерации. Федерация Девятого конгресса приобрела нейтральный, а федерация Пятого конгресса — финалистский (анархо-коммунистический) и анархистский характер.

ФОРА V конгресса (анархистская)


Граффити анархистской ФОРА в Буэнос-Айресе, 2006 г.

После разделения ФОРА, ФОРА V конгресса, известный также как анархистская ФОРА, ослабела, так как наиболее важные профсоюзы, такие как союзы железнодорожников, моряков, работников мясной промышленности и т. д., были поглощены ФОРА IX конгресса, а затем ВКТ, которая ориентировалась на перонистов и сотрудничество с предпринимателями.

Неофициальным органом ФОРА (формально независимым от организации) была знаменитая анархистская газета La Protesta, которую редактировали Диего Абад де Сантильян и Эмилио Лопес Аранго. Ее тираж доходил до 60 тыс. экземпляров (Atan). ФОРА V конгресса играла активную роль в ходе Трагической недели в 1919 и забастовки рабочих в Патагонии в 1921—1922 гг.

ФОРА V конгресса никогда не признавала террор в качестве метода профсоюзного действия. Однако она выражала солидарность с анархистами, совершавшими акты индивидуальной мести, такие как покушения Сальвадора Планаса на президента Кинтану, Симона Радовицкого на организатора расстрела Первомайской демонстрации 1909 г. полковника Рамона Фалькона, Карла Кустава Вилькенса на палача Патагонии, полковника Б. Варелу. В 1929 г. анархист Северино ди Джованни убил одного из директоров «Ла Протеста» Эмилио Лопеса Аранго из-за того, что газета систематически критиковала тактику покушений и экспроприаций.


Граффити ФОРА в Буэнос-Айресе, 2004 г.

ФОРА V конгресса стала стремительно возрождаться после января 1919 г., когда объявленная ею забастовка солидарности с металлистами вылилась во всеобщую стачку и события «Трагической недели». После этого организация возглавляла многие всеобщие и частичные забастовки, и к концу 1920-х гг. в ней насчитывалось до 120 тысяч членов. Подъем ФОРА V конгресса продолжался вплоть до военного переворота Урибуру в 1930 г., когда ее помещения были разгромлены, ее организации подверглись преследованию, а движение было практически рахгромлено в ходе так называемой «Позорной декады». Среди прочих событий этого периода следует упомянуть: расстрел Хоакина Пенины в Росарио; судебный процесс над ее наиболее боевыми союзами по обвинению в «нелегальном объединении» (союзами работников хлебопекарен, шоферов и мойщиков машин и т. д.); процесс над тремя ее членами в Брагадо и смертную казнь в отношении трех членов союза шоыеров (Ареса, Монтеро и Гайосо).

ФОРА продолжала действовать и после государственного переворота 1930 года, хотя число ее членов все время падало. Однако она так и не была распущена, и в последующие годы продолжала объединять активных анархистов и создавать различные общества сопротивления трудящихся, несмотря на то, что трудовое законодательство в Аргентине не допускает свободную работу небольших оппозиционных профсоюзов и профсоюзов по отдельным профессиям. С приходом к власти Хуана Доминго Перона (военного, который до этого занимал пост правительственного секретаря по вопросам труда) и ростом официального профсоюзного движения ФОРА потерпела поражение.

ФОРА не видит в синдикализме самом по себе ничего иного, кроме того, чем он может быть на самом деле: это «средство». Средство, которое, находясь в руках обездоленных, противостоит режиму неравенства, но которое, в конечном счете, строго говоря, не перестиает быть детищем этого режима. Возникнув внутри буржуазного общества, синдикализм служит оружием, которое, если быть точным, может служит как для доброго, так и для злого дела (а, как выяснилось, оружие вообще больше предназначено для того, чтобы служить злу, а не добру). — Фрагмент из меморандума ФОРА, представленного учредительному конгрессу МАТ

Активисты ФОРА V конгресса

Среди наиболее известных активистов ФОРА V конгресса были: Эстебан Альмада, Оресте Ристори, Сантьяго Локашио, Данте Гарфаньини, Хосе Мариа Ача, Аполинарои Баррера, Хорхе Рей Вильяльба, Теодоро Суарес, Диего Абад де Сантильян, Вирхиния Вольтен, Хуана Роуко Буэла, Эмилио Лопес Аранго, Жозе Пратс, Хоакин Пенина, Альберто Гиральдо.

ФОРА IX конгресса (синдикалистская, или нейтральная)

Наиболее мощным и влиятельным профсоюзом ФОРА IX конгресса[22] была Федерация работников морской отрасли (FOM).

ФОРА IX конгресса играла активную роль в различных выступлениях аргентинского рабочего движения, таких как Трагическая неделя 1919 г., Восстание в Патагонии в 1921—1922 гг., в первых забастовках лесорубов квебрачо и сборщиков мате на севере страны (Robles 1987). В 1922 г. ФОРА IX конгресса объединилась с рядом других профсоюзов в Аргентинский синдикальный союз (USA), который позднее вошел во Всеобщую конфедерацию труда (ВКТ). ВКТ взяла курс на сотрудничество с правительством, а после прихода к власти Перона подчинилась государству.

Среди наиболее известных активистов ФОРА IX конгресса были Себастиан Маротта (революционный синдикалист, линотипист), Хосе Ф. Пенелон (коммунист), Адриан Патроне (социалист), Франсиско Гарсиа (революционный синдикалист), Хасинто Оддоне (социалист), Хуан Антонио Моран (моряк-анархист).

Выступления трудящихся ФОРА

В 1917 г. произошло 138 стачек, и репрессии унесли жизнь 26 рабочих; более 100 были ранены в столкновениях с полицией. В марте правительственные репрессии обрушились на бастовавших работников мясохладобойни Фирмат-Сарате. ФОРА V конгресса объявила в ответ всеобщую забастовку; ФОРА IX конгресса, напротив, осудила эту меру в заявлении, расклееном на улицах города. 10 июня, по приказу властей, был атакован митинг ФОРА на Паласа-Онсе; несколько трудящихся были убиты. В декабре была объявлена забастовка на мясохладобойнях Свифт и Армоур, в которой приняли участие 11 тысяч рабочих. Предприниматели уволили анархистских профсоюзных делегатов и оказали нажим на работников, принуждая их выйти из ФОРА V конгресса. В то же время, ФОРА IX конгресса просила о том, чтобы в трудовые конфликтов вмешивались полиция и государственные власти, направив делегацию в президентский дворец. В конце 1918 г. (в течение которого произошло 196 забастовок) собрался новый конгресс синдикалистской ФОРА. Он принял решение о стремлении избегать проведения всеобщей стачки как метода и об отказе от любых революционных планов.

Трагическая неделя

2 декабря 1918 г. забастовали работники металлургических заводов «Васена». 3 января 1919 г. произошли столкновения между бастующими и репрессивными силами. 7 января полиция напала на группу трудящихся; около 30 человек было убито. Так началась Трагическая неделя. ФОРА V конгресса объявила 8 января всеобщую стачку; забастовка распространилась на Мар-дель-Плату, Росарио, Санта-Фе и другие города. ФОРА IX конгресса вынуждена была присоединиться к выступлению. В ходе похорон рабочих, убитых полицией, последовали новые репрессии, число жертв росло. Манифестация участников похорон прошла до кладбища Чакарита, собрав 200 тысяч человек; разгоряченная масса принялась штурмовать церкви, склады оружия и полицейские комиссариаты. Мастерские «Васена» подверглись нападению и были сожжены. Столкновения происходили по всему городу.

11 января ФОРА IX конгресса договорилась с правительством о прекращении забастовки и призвала вернуться на работу, но анархистская ФОРА продолжала борьбу, в одиночку протвостоя репрессиям со стороны армии, полиции и полуполицейских формирований, созданных молодыми буржуа из Аргентинской пвтриотической лиги. Конфликт завершился в середине января. Анархистская ФОРА и все анархистские издания были запрещены. В 1919 г. произошло 367 забастовок — рекордное число в истории Аргентины.

20 июня 1920 г. ФОРА V конгресса договорилась о совместных действиях с Аргентинской аграрной федерацией. В сентябре анархистская ФОРА провела внеочередной конгресс с участием более 400 рабочих обществ. В последующие годы их число увеличилось до 600.

Стачки в Патагонии

ФОРА организовала в Рио-Гальегос (провинция Санта-Крус) Рабочее общество Рио-Гальегос[23] во главе с испанским анархистом Антонио Сото, известном как «галисиец Сото». Провинция Санта-Крус служила центром производства шерсти на экспорт; там имелись крупные поместья и английские мясохладобойни. Снижение спроса на шерсть, запасы которой скопились к концу Первой мировой войны, вызвали кризис в регионе. Он нанес ущерб помещикам и торговцам, но в еще большей степени обрушился на трудящихся шерстяной отрасли и сельских пеонов, которые жили в условиях полной нищеты[24]. Рабочий день рабочих в поместьях продолжался обычно по 12 часов, а у стригалей и погонщиков — до 16 часов; заработки были грошовыми и часто выплачивались в чеках или иностранных деньгах, которые в местных магазинах принимались по заниженному курсу. Был только один выходной — в воскресенье.


У входа в помещение Рабочего общества Рио-Гальегос (1920 г.)

Стачка протеста, вспыхнувшая в сентябре 1920 г. против произвола полицейских властей, бойкот трех торговцев, связанных с помещичьим Сельским обществом, и арест лидеров Рабочего общества усугубили конфликт. Делегаты со всей провинции собрались, чтобы обсудить требования, которые должны были предъявлены Сельскому обществу. В этой ситуации трудящиеся Рабочего общества Рио-Гальегос представили предпринимателям список требований, направленных на улучшение условий труда. Среди прочего, рабочие требовали предоставления достаточного места для ночевки (не менее 16 кв.метров на 3 человек), выдачи каждому рабочему по пакету свечей в месяц[25], прекращения работы по субботам, улучшения рациона питания, минимальной зарплаты в 100 песо в месяц и признания Рабочего общества в качестве единственного законного представителя трудящихся, с назначением делегата в качестве посредника между сторонами конфликта. Эти требования были отвергнуты помещичьим Сельским обществом. В ответ трудящиеся объявили всеобщую стачку во всей провинции Санта-Крус.

Всеобщая забастовка была объявлена 1 ноября 1920 г. Рабочее общество созвало собрание для обсуждения действий; его позиция стала более радикальной, а сторонники тенденции ФОРА V конгресса преобладали над сторонниками ФОРА IX конгресса. Однако Антонио Сото тайно отправился в Буэнос-Айрес, чтобы добиться поддержки от проходившего в это время конгресса ФОРА-IX. Хотя Рабочее общество Рио-Гальегос входило в ФОРА IX конгресса, поддержку оно получило только от членов ФОРА V конгресса, тогда как лидеры ФОРА IX конгресса выступали против радикальных действий. Такие действия могли бы ослабить позиции правительства президента Иригойена, к диалогу с которым они стремились. В результате произошел разрыв между Рабочим обществом Рио-Гальегос и ФОРА IX конгресса, чья деятельность в центре сводилась к снижению интенсивности конфликтов и ведению переговоров с предпринимателями. В Пуэрто-Десеада и Сан-Хулиане также была объявлена всеобщая стачка под руководством анархистов. 17 декабря полиция убила участника забастовки Доминго Ф. Ольмедо. Бастующие начали захватывать в заложники полицейских, помещиков и управленческий персонал сельских фирм, конфисковывать оружие и продовольствие и создавать мобильные отряды. В районе Лаго-Архентино рабочие организовались в колонны и двинулись маршем по поместьям, поднимая пеонов, передвигаясь с места на место, чтобы избегнуть полицейских репрессий, и направившись к Рио-Гальегос. 4 января у Эль-Серрито полиция напала на них с применением огнестрельного оружия. В результате боя имелись убитые и раненые со стороны как рабочих, так и полиции.

Тем временем, 2 февраля в Пуэрто-Санта-Крус прибыли аремейские части под командованием подполковника Эктора Бениньо Варелы; они были немедленно направлены в Рио-Гальегос. Губернатор Иса договорился с Варелой не прибегать к репрессиям и 15 февраля встретился с бастующими в поместье Эль-Теро. Договорились о сдаче оружия и освобождении заложников. В обмен была принята большая часть требований трудящихся и утвержден коллективный договор, который предприниматели заключали с рабочими с 30 января[26] На следующий день забастовка была прекращена; в Рабочем обществе ликовали. Когда войска Варелы вернулись в Буэнос-Айрес, помещики и полиция развернули репрессии против членов Рабочего общества. Начались незаконные аресты, увольнения, убийства. Тогда рабочие возобновили забастовку.


Арестованные рабочие ждут опознания.

24 октября были закрыты помещения Рабочей федерации в Рио-Гальегос, Пуэрто-Десеадо, Сан-Хулиане и Пуэрто-Санта-Крус, а лидеры рабочих арестованы. Генеральный секретарь Рабочей федерации Антонио Парис был арестован и подлвергнут полицейским пыткам; позднее он был сослан вместе с другими рабочими вожаками. В Санта-Крус была объявена всеобщая забастовка. Аргентинский президент Иполито Иригойен решил направить в район силы 10-го кавалерийского полка, разделив его на 2 корпуса. Главным командовал начальник экспедиции подполковсник Варела, вторым — капитан Эльбио Анайя. Войска были отпрвлены 4 ноября 1921 г.

Силы Варелы насчитывли 200 хорошо снаряженных солдат, в то время как бастующих было около 2 тысяч плохо вооруженных людей. Хотя споры о том, действовал ли Варела по приказу правительства или по собственной инициативе, продолжаются, известно, что он прибег к «наказанию расстрелом» против бастующих пеонов и рабочих[27].

Войска преследовали бастующих, хватая и расстрелливая их в массовом порядке. Кампания завершилась 10 января 1922 г. Всего было убито до 1500 рабочих и других участников забастовки[28].

Кирпичники Сан-Матрина

Эти рабочие из ФОРА V конгресса были осуждены на «процессе Брагадо» к многолетнему тюремному заключению и помилованы первым перонистским правительством после долгой и интенсивной кампании за их освобождение. Выйдя на свободу, рабочие выступили на крупном митинге, созванном в Театре Верди в Ла-Боке, подтвердив свою невиновность и твердую решимость продолжать борьбу за свои идеалы. Портовые рабочие ФОРА

В 1952 г. несколько портовых рабочих, состоявших в ФОРА, были арестованы за публикацию манифеста, в котором они заявили об отказе проработать один день бесплатно в пользу фонда на сооружение памятника Еве Перон. После 6 месяцев заключения и пыток они были освобождены в связи с визитом Перона в Чили, где делегаты из Аргентины рассказали о положении заключенных. Из-за начатой кампании Перон распорядился отпустить арестованных.

В 1956 г. ФОРА провела забастовку портовых рабочих, которая продолжалась в течение 6 месяцев. Это был последний крупный конфликт, организованный ею.

Забастовка водопроводчиков и репрессии против них

В начале 1960 г. общество сопротивления рабочих-водопроводчиков и смежных специальностей, входившее в ФОРА, начало кампанию за 6-часовой рабочий день для трудящихся своей профессии. Встретив отказ предпринимателей, они организовали забастовку. Власти развернули жесткие преследования водопроводчиков, распространившиеся и на трудящихся других профессий. Было арестовано большое число активистов; некоторые из них были заключены в тюрьмы «Санта-Роса» и «Эскель». Репрессии сочетались с созданием параллельного пропредпринимательского профсоюза UGATS. В конечном счете, общество сопротивление раскололось и объявило о своей автономии, чтобы добиться признания.


Современное положение

В 1970-х гг. Старые анархистские активисты вместе с молодежью, симпатизировавшей либертарным идеям, воссоздали ФОРА. Социально-экономический кризис конца 1990-х гг. и народные выступления 2001 г. способствовали началу возрождения анархистского профсоюза.

В настоящее время ФОРА V конгресса действует как FORA-AIT, со штаб-квартирой Буэнос-Айресе в бывшем помещении рабочих-портовиков в Ла-Бока. Она обычно не использует дополнение «V конгресса», так как остается единственной ФОРА. Фористские организации действуют в Сан-Мартине, Мороне, Мендосе, Неукене, Санета-Крусе и Баиа-Бланка, продолжая объединять трудящихся, которые соблюдают приверженность ее принципам. ФОРА является аргентинской секцией Международной ассоциации трудящихся. С конца 1970-х гг. (вследствие принятия законодательства, которое разрешает деятельность только наиболее крупных профсоюзных организаций в отрасли), в нее входят только Общества сопротивления различных профессий (межпрофессиональные объединения трудящихся, которые носят скорее цеховой, нежели профессионально-отраслевой характер).

Конгрессы ФОРА


11-й конгресс ФОРА.

1-й конгресс: Буэнос-Айрес, май 1901
2-й конгресс: Буэнос-Айрес, апрель 1902
3-й конгресс: Буэнос-Айрес, июнь 1903
4-й конгресс: Буэнос-Айрес, июль 1904
5-й конгресс: Буэнос-Айрес, август 1905
6-й конгресс: Буэнос-Айрес, сентябрь 1906
7-й конгресс: Ла-Плата, декабрь 1907
8-й конгресс: Буэнос-Айрес, апрель 1910
9-й конгресс: Буэнос-Айрес, апрель 1915 (не признан ФОРА V конгресса)
Внеочередной конгресс: Буэнос-Айрес, октябрь 1920
9-й конгресс: Буэнос-Айрес, апрель 1923
10-й конгресс: Буэнос-Айрес, август 1928
11-й конгресс: Буэнос-Айрес, март 1968

Список литературы:

1. Suriano, Juan (2001). Anarquistas. Cultura y política libertaria en Buenos Aires (1890—1910). . Bs. As.: Manantial.
2. López Arango, E. y Abad, de Santillán, D (1925). El anarquismo en el movimiento obrero. . Barcelona, Cosmos.
3. Cappeletti, Ángel J.. Hechos y figuras del anarquismo hispanoamericano . Madre Tierra. 4. Noda, Martín.. Los inicios revolucionarios de la clase obrera: La FORA. . Artículo publicado en el periódico «La Verdad Obrera» N° 175.
5. Del Campo, Hugo. Bs. As. (1986). El sindicalismo revolucionario (1905—1945) . .: CEAL. 6. García Costa, Víctor (1990). Adrián Patroni y «Los trabajadores en la Argentina» . Buenos Aires, CEAL.
7. Abad de Santillán, Diego (2005). La FORA, Ideología y trayectoria del movimiento obrero revolucionario en la Argentina . Buenos Aires: Utopía Libertaria.
8. Atán, Adriana (2000). Cuatro historias de anarquistas . Buenos Aires: propia.
9. Godio, Julio (2000). Historia del movimiento obrero argentino, 1870—2000 [4] . Buenos Aires: Corregidor. 950-05-1319-6.
10. Marotta, Sebastián (1960). El movimiento sindical argentino — Su génesis y desarrollo — Tomo II — 1908—1919 . Buenos Aires: Lacio.
11. Marotta, Sebastián (1970). El movimiento sindical argentino — Su génesis y desarrollo — Tomo III — 1920—1935 . Buenos Aires: Lacio.
12. Robles, Alberto José (1987). Breve historia del movimiento obrero argentino 1852—1987: el rol de la unidad y protagonismo de los trabajadores . Buenos Aires: 9 de Julio.
13. Lopez, Antonio (1987). La FORA en el movimiento obrero . Buenos Aires: Centro Editor de América Latina.
14. Gilimon, Eduardo Garcia (1911). Hechos y Comentarios . Montevideo: La Protesta.
15. Bayer, Osvaldo (2004). La Patagonia Rebelde (4 tomos) Tomo I . Buenos Aires : Booket.
16. Bilsky, Edgardo (1985). La FORA y el movimiento obrero tomos I y II . Buenos Aires : Centro Editor de América Latina.
17. Oved Iaacov (1978). El anarquismo y el movimiento obrero en la Argentina . México: Siglo XXI. 18. Juana Rouco Buela (1975). Historia de un ideal vivido por una mujer . Buenos Aires: Ed. de la autora.
19. EM González (2003). La FORA, el anarquismo en el movimiento obrero argentino (folleto) . Buenos Aires: Ediciones Libertad.
20. Лопес Аранго Э. Доктрина и тактика.
21. Лопес Аранго Э. Синдикализм и анархизм.
22. Анархистское движение в Аргентине. История ФОРА.
23. Дамье, В. В. Наследники Бакунина. ФОРА: рабочий анархизм в Аргентине
24. Дамье, В. В. 90-летие «трагической недели» в Аргентине
25. Дамье, В. В. Из истории анархо-синдикализма
26. Дамье, В. В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.1, 2. М., 2006—2007.
27. К 100-летию акта отмщения Симона Радовицкого
28. Финэ, Э. Анархизм и идентичность аргентинских рабочих в конце 19 — начале 20 вв.

Источник: Тексты о ФОРА в русскоязычной Википедии (11.08.2011)

Примечания

[1] ФОРА отличается от традиционных «европейских» анархо-синдикалистских организаций. «Хотя она состоит из цеховых и профессиональных объединений, у нее нет общепринятых черт профсоюзной организации в собственном смысле слова или тем более черт партии. Ее можно определить как выражение боевого рабочего анархизма, с открытым подчеркиванием значения принципов и целей анархизма. ФОРА больше соответствует идейному фукндаменту, чем классовому контексту», — писал в этой связи представитель испанской НКТ Херминаль Эсглеас (Esgleas, Germinal. Anarcosindicalismo: ¿Qué es el anarcosindicalismo?). В то же время, сами теоретики ФОРА считали ее профсоюзной организацией с анархистким содержанием и открыто анархистской идеологией. (Лопес Аранго, Э. Доктрина и тактика. Синдикализм и анархизм)

[2] LaFORA. El anarquismo en el movimiento obrero argentino. E.M.González; Ediciones Libertad, 2006, p.1.

[3] Abad de Santillán, Diego. La FORA, Ideología y trayectoria del movimiento obrero revolucionario en la Argentina, [1]

[4] Abad de Santillán, Diego. La FORA. Ideología y trayectoria

[5] Abad de Santillán, Diego. La FORA. Ideología y trayectoria

[6] «Группа трудящихся с оружием в руках окружила тело моряка Хуана Окампо, подняла его на плечи и сформировала кортеж; их было едва 300 человек, готовых на все. Похоронная процессия решительно двинулась по улицам города к помещению La Protesta на улице Кордова. Полиция несколько раз пыталась прервать манифестацию, по поняла, что на сей раз имеет дело не с безоружной толпой, а с решительно настроенной группой, готовой отразить любую агрессию, и ограничилась тем, что следила за шествием на расстоянии. Из помещения анархистской газеты тело Окампо было перенесено в Рабочую федерацию, на улицу Чили, гдн оно выставлено для прощания рабочего народа Буэнос-Айреса. Оказавшись перед этим помещением, полиция сконцентрировала в окрестностях крупные силы, намереваясь дать бой. Рабочие поняли, что новая бойня бессмысленна, и покинули помещение, и стражи порядка воспользовались этим для того, чтобы унести мертвеца и втайне похоронить его, с целью избежать кровавых последствий его публичных похорон» Abad de Santillán, Diego. La FORA. Ideología y trayectoria

[7]Ibid.

[8]Abad de Santillán, Diego. La Fora. Ideología y trayectoria

[9] Ibid.

[10] Ibid.

[11]Abad de Santillán, 1931

[12]Abad de Santillán, Diego. La Fora. Ideología y trayectoria

[13](La FORA. El anarquismo en el movimiento obrero argentino. E.M.González; Ediciones Libertad, 2006, p.1.

[14]Marotta III, pag. 373-374

[15]La FORA. El anarquismo en el movimiento obrero argentino. E.M.González; Ediciones Libertad, 2006, p.2.

[16]Abad de Santillán, D. La FORA. Ideología y trayectoria.

[17] Ibid.

[18] Ibid.

[19]Abad de Santillán, D. La FORA. Ideología y trayectoria.

[20]Godio, Julio. Historia del movimiento obrero argentino, 1870—2000, p. 174.[2]

[21]Pigna, Felipe; [Los inquilinos, en pie de guerra http://www.barracavorticista.com.ar/historia/conventillo/].

[22]Члены ФОРА IX конгресса называли себя «чистыми синдикалистами» и в идейном отношении выступали с позиций левого революционного синдикализма. Среди них были также коммунисты, социалисты и анархисты, включая одного из лидеров забастовки 1921 г. в Патагонии Антонио Сото. Ver Osvaldo Bayer, 2004 y Abad de Santillán, 2005.

[23]Рабочее общество различных профессий в Рио-Гальегос было образовано еще в 1918 г. и имело свою типографию и школу. Оно издавало газету 1° de Mayo. Общество направило делегатов во все поместья и сельские фирмы провинции и приступило к распространению рабочей литературы, способствуя организации трудящихся. Его несколько раз закрывали, а его членов арестовывали. Митинги общества постоянно запрещались и разгонялись полицией.(Osvaldo Bayer, La Patagonia Rebelde, Tomo I. Ed. Booket, Buenos Aires, 2004).

[24]Согласно историку Фелипе Пигна, «цены на шерсть и баранину особенно выросли в ходе Первой мировой войны, принеся значительное процветание помещикам, которые владели миллионами гектаров земли и огромными поголовьями овец в Патагонии. Это процветание никак не отразилось на трудящихся, которые по-прежнему получали мизерную зарплату и жили в нечеловеческих условиях. Но с окончанием войны сократился и спрос, и вместе с ним упала цена на экспортное сырье из Патагонии. В этих условиях помещики и владельцы мясохладобоен пожелали объединиться со своими работниками, конгечно же, с тем, чтобы те разделили их убытки с помощью одностороннегол снижения зарплаты». (Sangrientas huelgas patagónicas, Clarín, 12 de agosto de 2007.

[25]Зимой дни в Патагонии очень коротки, а в магазинах поместий за пакет свечей стоимостью в 5 сентаво требовали 80.(Osvaldo Bayer, La Patagonia Rebelde, Tomo I. Ed. Booket, Buenos Aires, 2004).

[26]Osvaldo bayer, La Patagonia rebelde, Tomo I. Booket, Buenos Aires, 2004.

[27]Прокламация Варелы гласила:

«Если вы согласитесь БЕЗОГОВОРОЧНО покориться в данный момент, передав мне пленных, всех лошадей, находящихся в вашем распоряжении, с имеющимся у вас вооружением, Я ДАЮ ВСЕ ГАРАНТИИ ВАМ И ВАШИМ СЕМЬЯМ, обещая проявить справедливость в отношении претензий, которые вы можете иметь в отношении властей, а также урегулировать жизненную ситуацию для всех трудящихся в целом. Если же в течение 24 часов после получения вами настоящего сообщения я не получу ответа о том, что вы согласны с безоговорочной сдачей всех забастовщиков, поднявшихся с оружием в руках на терриории Санта-Крус, я НАМЕРЕН предпринять следующее:

1. Привести вас к покорности силой, приказав армейским офицерам, командующим войсками, которые находятся в моем подчинении, чтобы они отнеслись к вам как к врагам страны, в которой они живут;

2. Возложить на вас ответственность за жизнь каждого из людей, какие в настоящее время удерживаются вами силой, в виде пленных, а равно за несчастья, какие могут произойти в населенных пунктах, которые вы захватили или можете захватить в будущем;

3. Любой человек, который будет встречен с оружием в руках и не будет иметь письменного разрешения, будет сурово наказан;

4. Тот, кто откроет огонь по войскам, будет расстрелян на месте;

5. Если для того, чтобы привести вас к повиновению, понадобится применение оружия со стороны войск, предупреждаю вас, что после начала боя уже не будет ни переговоров, ни перемирия.

Подполковник Варела, командир 10-го полка
(En Osvaldo Bayer, La patagonia Rebelde, Tomo II-La masacre. Booket, Buenos Aires, 2004, p.210.)

[28]En Sangrientas huelgas patagónicas. Felipe Pigna, Clarín, 12 de agosto de 2007.

ФОРА

Анархистское движение в Аргентине. История ФОРА

2009, источник: здесь

АНАРХО-КОММУНИСТИЧЕСКОЕ РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В АРГЕНТИНЕ:
ИСТОРИЯ ФОРА

Начало движения. Анархистская пропаганда.

Происхождение анархического движения в Аргентине остается малоизученным. Но можно проследить события по крайней мере, с 1872 года, когда в Буэнос-Айресе была создана секция I Интернационала. Существуют две версии этого события. По одной версии это прежде всего заслуга уругвайского анархиста А. Хуанеса, по другой - маленькой группы французских социалистов, вероятно, высланных после Парижской Коммуны. Вне зависимости от того, какая версия правильная, следует отметить, что своим происхождением анархистское движение обязано работе эмигрантов. Это положение сохранялось многие годы, и даже позднее, когда анархисты уже имели мощную поддержку среди масс аргентинских рабочих, правительство всё еще верило, будто для прекращения любых волнений в промышленности достаточно выслать из страны «кучку агитаторов».

К 1873г. Международная ассоциация трудящихся прочно укрепилась в столице. Сложилось три отдельные секции - рабочих, говорящих по-французски, по-испански и по-итальянски; в них состояло около трех сотен членов. В 1874 г. Была создана новая секция Интернационала, в провинции Кордова. В марте 1875г. многие ее члены были арестованы в связи с поджогом церкви но затем отпущены из-за недостатка улик... В то время в интернационале было два направления - авторитарный социализм Маркса и анархизм Бакунина. После раскола на Гаагском конгрессе 1872г. Марксисты и бакунисты пошли разными путями. В Аргентине произошло то же самое. Анархическая пропаганда оказывала влияние на наиболее мыслящих участников рабочих выступлений, равно как и на сами эти выступления. Только сами трудящиеся - говорили анархисты - организованные в собственные борющиеся объединения могут добиться улучшения условий жизни трудящегося класса. Причина болезни - бедность, единственное лекарство - революция. Газета «Ла Вердад», издававшаяся врачом Джоном Кригом, содержала мало политических оценок, сосредоточившись на сообщениях о борьбе рабочих и крестьян, о тяжелых условиях жизни, которыми были вызваны эти выступления. Анархистов мало интересовала политическая борьба, они не верили политикам. Прогресса, по их мнению, могли достичь только рабочие союзы с помощью самоуправляемой экономической и социальной борьбы. Это означало, что только такие союзы, свободные от бюрократии, пользующиеся местной автономией, и применяющие тактику прямого действия, смогут достичь цели - построить безгосударственный социализм (анархизм). В 1876г. Бакунисты создали собственный «Центр рабочей пропаганды»- (первый анархистский центр в Аргентине) и выпустили свою газету «Ла Вос дель обреро». Марксисты сделали то же самое, начав издавать «Ла Вангуардия». В 1879г. В Буэнос-Айресе начал выходить «Эль Декамисадо». Это был важный этап развития анархистского движения в Аргентине: ведь до сих пор всё пропагандистские материалы ввозились из Европы.

В 70е годы ХIХ века в страну приезжало около 8500 иммигрантов в год (в основном из Италии и Испании). В 80е это число увеличилось до 63 тысяч в год, а затем стабилизировалось в 90х на 32 тысячах ежегодно. В 1895 году 75% рабочего класса Аргентины составляли иммигранты. Они надеялись найти здесь дороги, вымощенные золотом, но нашли ту же нищету и те же бедствия, какие оставили за океаном. Поэтому многие приехавшие заинтересовались радикальными идеями - социалистическими и анархистскими.

С первой волной европейцев в страну приехал Этторе Маттеи... Он родился в Ливорно (Италия) в 1851г., как анархист активно участвовал в Интернационале после 1886г. Высланный из Италии за свою политическую деятельность, Маттеи безуспешно пытался осесть во Франции, но около 1884г. вынужден был покинуть ее и отправился в Аргентину. В Буэнос-Айресе он помог организовать влиятельный «Анархический коммунистический кружок» и долгие годы играл важную роль в движении. А в 1885г. в Аргентину приехал известный итальянский анархист Эррико Малатеста (в это время во Флоренции был выдан ордер на его арест). Он прожил в стране 4 года, реорганизовал «Анархический коммунистический кружок» в «Кружок социальных исследований», а 22 августа 1885г. начал выпускать свою газету «Ла Куэстасионе сосиаль», аналогичную по содержанию той, которую он основал в 1883г. в Италии. Газета имела относительный успех (вышло 14 номеров) и просуществовала год. В то же время выходило и множество других анархистских газет. В 1897г. в Буэнос-Айресе стала выходить ежедневная газета под названием «Ла Протеста» и она имела огромный успех - Пьетро Гори и Джон Криг помогли превратить ее в блестящий форум местных и международных новостей и комментариев. В 1894г. в Лухане и Буэнос-Айресе стал выходить «Эль Опримидо» - ежемесячник, издаваемый Джоном Кригом и имевший анархо-синдикалистскую ориентацию. Он вел оживленную полемику с теми, кто считал участие в профсоюзах «реформизмом» и с левыми диссидентами в соцпартии, которые сочувствовали синдикализму. В 1897г. «Эль Опримидо» закрылся, но в это же время укрепился основной анархо-синдикалистский журнал «Cьенсия сосиаль», имевший корреспондентов по всему миру. Постепенно складывалось аргентинское анархистское движение; в конце 90х анархизм уже был главной силой в рабочем движении. Пришло время для решительных действий.

Возникновение рабочего движения

Первой рабочей ассоциацией в Аргентине стало общество печатников, основанное в Буэнос-Айресе в 1857г. рабочими, которые находились под влиянием идей Сен-Симона. Общество имело контакты с анархистами в Испании и других странах, выпускало рабочую газету «Эль-Артесано», издававшуюся Бартолме Виктором-и Суаресом. В 1877г. общество переименовалось в союз печатников - это был первый профсоюз в Аргентине - и в 1878 году союз провел первую стачку с участием 1000 рабочих. Хотя выступление оказалось успешным (удалось добиться повышения зарплаты), пример распространялся медленно. Второй профсоюз - Союз плотников - появился только в 1885г. В 1886г. Малатеста убедил группу пекарей, многие из которых уже были анархистами, создать свой союз. В августе 1887г. он был избран его генеральным секретарем. Малатеста помог сформулировать цели и принципы союза, а позднее активно участвовал в его первой забастовке в январе 1888г. Решение бастовать было принято после того, как полиция разогнала профсоюзный митинг. Стачка закончилась успехом: предприниматели вынуждены были повысить зарплату на 30%, а цели и принципы союза пекарей, сформулированные при участии Малатесты, были позднее «заимствованы» многими другими союзами, придав последним революционный характер. В 1888г. примеру Союза пекарей последовали железнодорожники линии Буэнос-Айрес - Росарио и металлисты, объявившие забастовку. В следующем году число стачек с требованиями повышения зарплаты и улучшения условий жизни возросло до 15.

В апреле 1888г. Малатеста выступил за создание рабочей федерации, которая могла бы сплотить союзы. Но не всё анархисты откликнулись на это предложение с энтузиазмом. В отношении нового метода борьбы (революции через акции на производстве) движение раскололось на два лагеря. В одном оказались анархисты-коллективисты, которые безусловно поддерживали идею революционных профсоюзов (для них это был не только путь к анархистскому обществу, но и способ привлечь к борьбе массы рабочих). Другой составили анархо-индивидуалисты; это были не штирнерианцы, а последователи Равашоля и испанской группы «Дезерадос». Они отвергали идею профсоюзов как реформистскую, считая что в профсоюзах слишком много правил и регулирования. Индивидуалисты (сами они так себя не называли) предпочитали «настойчиво работать над революцией» с помощью создания сети групп и «пропаганды действием». Они выпускали различные издания, наиболее удачным из которых была, несомненно, «Эль Персегуидо». Регулярные призывы к применению динамита против угнетателей сделали ее самой популярной анархистской газетой тех дней. За шесть лет вышла сотня номеров; тираж постоянно рос; только 1 мая 1891г. было продано 7 тыс. экземпляров этой газеты. Кажется, с еще большим энтузиазмом звала к оружию франкоязычная «Ла Либерте». Одним из ее обычных авторов был Огюст Вайян, метнувший в последствии бомбу во французскую Палату депутатов.

К 1894г. многие анархо-коллективисты осознали необходимость создания рабочей федерации. В пользу этого высказался ряд газет. Несколько профсоюзов, находившихся под влиянием анархистов, подписали «Пакт солидарности», в надежде что он приведет к образованию федерации. Однако, эта попытка оказалась неудачной. Характерно, что и социалистам не удалось в это время создать собственную профсоюзную федерацию.

Если в 1893г. в Буэнос-Айресе было всего 12 профсоюзов, то к 1894г. их число выросло до 21. Количество стачек составило 19 в 1895г. Удачные забастовки приводили к тому, что движение росло как снежный ком, сознавая эффективность такого рода действий, рабочие массами вступали в профсоюзы. В то же время там, где стачки терпели поражение, имело место значительное сокращение числа членов профсоюзов. В 1896г. только в столице действовали 27 рабочих союзов. Анархисты были наиболее влиятельны в союзах текстильщиков и штукатурщиков, социалисты преобладали в союзах рабочих мясной, табачной, обувной промышленности, столяров-краснодеревщиков, пекарей. Часто обе тенденции существовали бок о бок. Например, союз каменщиков был основан анархистами в 1890г., а через несколько лет перешел под контроль социалистов, в 1895 г. положение снова изменилось: исполнительный совет решил исключить члена профсоюза за распространение анархистской литературы, но рабочие добились отмены решения на общем собрании. В апреле и июне 1896г. дюжина союзов, контролировавшихся анархистами организовала две конференции, где впервые была высказана идея всеобщей стачки. Через несколько месяцев идея была осуществлена на практике. Забастовали железнодорожники линии Буэнос-Айрес - Росарио. Стачка быстро охватила линию Буэнос-Айрес - Топоса, затем распространилась на Кампану и Хунин. В Росарио анархисты организовали всеобщую стачку всех профессий; это в свою очередь вдохновило рабочих Ла-Платы и Буэнос-Айреса сделать то же самое. 6 сентября 1896г. 25 тысяч рабочих участвовали в стачке солидарности. Анархисты делали всё, что могли, чтобы укрепить эту солидарность и хотя забастовка окончилась неудачно, она оказала огромное влияние на рабочее движение. Впервые в Аргентине проявился революционный потенциал стачек. Но и правящий класс извлек из происшедшего уроки, когда в декабре 1898г. вновь вспыхнули массовые забастовки, на их подавление была брошена армия, в ход пошли и штрейкбрехеры и «черные списки».

«Ла Протеста»

Вследствие своего антипрофсоюзного курса, в условиях мощных забастовок, «Эль Персегуидо» потеряла всякое влияние и с 1896г. больше не выходила. «Эль Опримидо» перестала выходить в 1897г., открыв дорогу к созданию новой анархистской газеты - «Ла Протеста умана», прославившейся уже после 1903г. как «Ла Протеста». Эта газета издается до сих пор. Она родилась как еженедельник 13 июня 1897г., в 1904 стала ежедневной и несомненно может считаться одной из самых удачных анархистских газет всех времен. В ее создании участвовали Х. Инглан Лафарга (плотник из Испании), Франсиско Берри (пекарь), Джон Криг и Э.Арана (оба - врачи), Хосе Прат (испанский журналист). Среди первых зарубежных корреспондентов были Рикардо Мелья и отец испанского анархо-синдикализма Ансельмо Лоренсо, регулярно писавшие статьи из Испании. Первоначально тираж составлял 2 тысячи, но по мере роста популярности газеты увеличился до 4 тысяч. С первого же номера газета выступила за создание «аполитичных» (т.е. свободных от политических партий) рабочих федераций, а в 1900г. опубликовала серию из 12 статей Антонио Пельисера Парайры, которая в немалой степени способствовала созданию в 1901г. Аргентинской Рабочей Федерации.

Создание ФОРА

Период 1900-1902гг. стал временем бурного роста числа стачек и участников рабочего движения. Например, 5 января 1900г. 5 тысяч портовых грузчиков в Буэнос-Айресе забастовали, требуя введения 8-часового рабочего дня, повышения зарплаты и улучшения условий труда. Стачка на две недели парализовала порт и распространилась на другие порты. В Байя-Бланка после успешной забастовки докеры добились 9-часового рабочего дня. Настало время для реорганизации борьбы. В конце 1900г. несколько союзов (краснодеревщиков, вагоностроителей, маляров, резчиков по камню, кожевников, механиков и графиков) договорились издавать совместную газету « Ла Организасьон». Вскоре после этого механики пригласили представителей других союзов на конференцию по созданию федерации. Конференция открылась 2 февраля 1901г. в Буэнос-Айресе, но приехало очень мало участников. Поэтому была назначена новая конференция. Она состоялась и собрала представителей 14 союзов. Участники призвали провести конгресс и разослали приглашения многим союзам. Наконец 25 мая состоялся конгресс с участием представителей 27 союзов на котором было принято решение о создании Аргентинской рабочей федерации ФОА (федерация обреро Аргентина) позднее переименованной в ФОРА (федерация обреро регионале Аргентина).

Организаторы рассматривали рабочую организацию как естественное орудие борьбы против государства, как средство для осуществления забастовок, прямого действия, актов «революционной гимнастики» (термин, употребляемый для 24-часовых всеобщих стачек, молниеносных стачек, разрушительных маршей и т.д.). Они не собирались скрывать свои анархистские убеждения и симпатии. В результате на 2 конгрессе ФОА социалистическое меньшинство покинуло федерацию. В октябре 1901г. вспыхнула забастовка на сахарном заводе в Росарио с участием 1 тысячи рабочих. Как и в ходе других стачек того времени, забастовщики требовали 8-часового рабочего дня и повышения зарплаты. Но прежде чем начались переговоры, полиция арестовала, одного из делегатов стачечного комитета Р. Овиди, и попыталась отвести его в участок. Вспыхнули столкновения, полицейские открыли огонь по рабочим, в результате чего был убит 30-летний Косме Будиславич. В начале полиция объявила его, иммигранта польско-австрийского происхождения «опасным анархистом», позднее она вынуждена была признать, что Косме Будеславич не состоял в какой-либо организации. Через 4 дня после убийства 6 тысяч человек демонстрировали в Росарио против полицейского насилия; ФОА организовала 24-часовую всеобщую стачку, во всех крупных городах страны. С января 1902г. ФОА организовала общенациональную компанию бойкота против пекарен «Ла Принсеса», поскольку компания отказывалась разрешить профсоюзную деятельность на своих пекарнях. Акция обещала быть успешной, и полиция немедленно арестовала 2 активистов ФОА в надежде сорвать таким образом бойкот. В ответ ФОА призвала к всеобщей стачке рабочих всех пекарен и 26 июля Буэнос-Айрес остался без хлеба. В стачке участвовали 7 тысяч рабочих. Трудящихся и их семьи снабжали хлебом рабочие кооперативы. 30 июля всеобщая стачка перешла в выборочные акции - забастовки проводились в тех пекарнях, хозяева которых отказывались удовлетворить требования бастующих. Штрейкбрехерам было разрешено применять оружие для «самозащиты». 19 августа 30 полицейских ворвались в помещение ФОА под предлогом расследования таинственной смерти нескольких штрейкбрехеров. Многие активисты ФОА были арестованы и подверглись пыткам. Стачка прекратилась 24 августа из-за нехватки средств на борьбу. Едва лишь закончилась стачка пекарей, как в конфликт вступили докеры Буэнос-Айреса, требуя ограничения веса перевозимых ими грузов. Результатом забастовки стали 2-дневные уличные бои между полицией и рабочими.

86 делегатов 2-го конгресса ФОА представляли уже 47 союзов. Здесь и произошел раскол между социалистами и анархистами. Представители 19 профсоюзов, находившихся под контролем социалистов, покинули конгресс. Они создали свою собственную федерацию - Всеобщий союз трудящихся (УХТ). Освободившись от раскольнических элементов, оставшееся большинство делегатов обсудило различные вопросы. Было выдвинуто требование отменить работу в ночные часы. 1 мая 1902г. ФОА организовала собственную демонстрацию, в которой приняли участие 15 тысяч трудящихся. Социалистическая колонна собрала только 5 тысяч.

Уже после откола социалистов в ФОА вступили 15 тысяч членов Союза водителей. В ноябре 1902 произошла еще одна крупная стачка - продавцов фруктов. К ним присоединились всё члены ФОА. В это же время правительство провело через парламент «Акт об иностранцах» (процедура принятия решений в аргентинском парламенте была в этом случае резко ускорена, дебаты продолжались только 4 часа) ; новый закон позволял полиции высылать из страны «нежелательных иностранцев». Так реагировали власти на волну стачек, захлестнувшую Аргентину. Шли массовые аресты рабочих активистов, помещения профсоюзов были захвачены полицией, анархистские газеты разгромлены патриотической толпой... Подлежавшие депортации, содержались в заключение вплоть до высылки. Издание «Ла Протеста» было преостановленно, ее редактор Лафарга скрылся. В декабре в условиях осадного положения были закрыты всё помещения ФОА и УХТ. Репрессии на время парализовали рабочее движение, большинство анархистских газет ушло в подполье. Другие, такие как «Сьенсия сосиаль», «Эль Ребельде», «Солидаридад» исчезли после того как их редакторы были брошены в тюрьмы и высланы из страны. Легально продолжало выходить только одно анархистское издание, «Эль Соль» - его редактор А. Гиральдо родился в Аргентине и не мог быть выслан из страны. В январе осадное положение было отменено, но массовые аресты продолжались.

В начале 1903г. Джон Криг помог в финансовом отношении возродить «Ла Протеста» и стал ее редактором. С 15 апреля по 15 июля в 42 профсоюза, входивших в ФОА вступили 15212 новых членов. За тот же период следующего года в ФОА вступило около 33000 человек, а число профсоюзов увеличилось до 66. Борьба против «Акта об иностранцах» была одним из центральных требований на первомайской демонстрации 1903г., которая, в свою очередь, вызвала новые репрессии, после принятия акта полиция рассматривала всех бастующих как преступников. 3-й конгресс ФОА открылся 6 июня 1903 г. в Буэнос-Айресе. Участвовали 80 делегатов. Главной темой было осадное положение и его последствия. Конгресс подверг резкой критике социалистов за отказ поддержать всеобщую стачку ФОА против ноябрьского закона. 16 декабря 1903г. 5 тысяч портовых работников Буэнос-Айреса начали самую большую стачку из всех, какие когда-либо видел это порт. После 4 дней забастовки хозяева обратились за помощью к правительству, и попросили разрешения доставить в порт 1200 штрейкбрехеров. ФОА ответило угрозой всеобщей забастовки докеров. Правительство игнорировало эту угрозу и 24 декабря под охраной полиции в порт прибыла первая группа штрейкбрехеров. Вспыхнули яростные столкновения, докеры - члены ФОА забастовали во всех портах. Стачка распространилась по реке Ла-Плата до самого Монтевидео в Уругвае. Наиболее ожесточенные столкновения произошли 4 января 1904г. в Буэнос-Айресе, когда штрейкбрехеры попытались разгрузить один из кораблей. Полиция вмешалась и взяла штрейкбрехеров под защиту, между вооруженными участниками забастовки и полицией вспыхнула перестрелка. Анархист Саполетти был, убит один из полицейских серьезно ранен. Последними словами Саполетти были: «Вива ла Анархия !»

1 мая 1904г. ФОА организовала демонстрацию с участием 50 тысяч человек. Марш начался на площади Конгресса, затем демонстранты вышли на площадь Мадзини, где выступали ораторы. Конная полиция врезалась в толпу, вспыхнула перестрелка. Были убиты один демонстрант и один полицейский, больше ста человек было ранено. На четвертом конгрессе в июле 1904г. ФОА сменила имя на Аргентинскую Региональную рабочую федерацию (ФОРА). Но главным событием стало утверждение «Пакта солидарности», в котором была впервые обозначена анархистская позиция Федерации; в нем впервые были выражены взгляды воинствующего рабочего анархизма в противовес тред-юнионизму:

«Мы не должны забывать, что профсоюз - всего лишь побочный экономический продукт капиталистической системы, порожденный потребностями соответствующей эпохи.. Сохранение его после революции подразумевало бы сохранение капиталистической системы, которая вызвала его к жизни. Мы, анархисты признаем профсоюзы в качестве оружия в борьбе и постараемся добиться, чтобы они как можно больше приближались к нашим революционным идеалам. Мы рекомендуем как можно более широкое изучение экономико-философских принципов анархистского коммунизма. Это просвещение, исходя из концентрации усилий на достижении 8-часового рабочего дня, освободит нас от духовного рабства и, как следствие, приведет к желаемой социальной революции».

20 ноября 1904 г. в Росарио забастовали помощники продавцов, требуя 8-часового рабочего дня и улучшения условий труда. Неизвестные лица разбили витрины магазинов неуступчивых хозяев, шеф городской полиции потребовал от местного движения ФОРА возместить убытки. ФОРА отказалась платить, 4 активистов были арестованы. В ответ стачка была превращена во всеобщую. В ходе последовавших столкновений полиция убила молодого работника пекарни... ФОРА взяла на себя организацию его похорон и продлила всеобщую стачку еще на 2 дня. Опасаясь новых столкновений с бастующими, полиция выкрала тело погибшего из морга и тайно похоронила его. Когда активисты ФОРА обнаружили, что произошло, 300 товарищей собрались у местного отделения и отправились на поиски тела. На них сразу же напала полиция, которая открыла огонь и убила 2 рабочих и 10-летнего мальчика, более тысячи человек было ранено. Когда весть о бойне дошла до Буэнос-Айреса, ФОРА и УХТ объявили всеобщую забастовку. Правительство, боясь народного восстания, мобилизовало 5 тысяч военнослужащих, военные корабли в порту навели свои пушки на город. Города Кордова, Мендоса, округ Санта-Фе были полностью парализованы стачкой. Государство отступило и заплатило компенсацию, чтобы на время охладить страсти. В 1904 г. было 188 забастовок. Чтобы сломить силу ФОРА, стали применять новые методы.

В январе 1905 г. католический священник создал штрейкбрехерский профсоюз докеров. Он назывался «Аргентинское общество» и имел задачу обеспечивать продолжение работы во время забастовки. Разумеется, с помощью полиции и армии.

После провала попытки военного переворота в феврале 1905 г. было снова введено осадное положение. Многие активисты ФОРА были арестованы и высланы, включая генерального секретаря Франсиско Жаке. Аресты, тюремные заключения, пытки, высылки стали обычным делом. Наступил отлив стачек. 11 августа 24-летний анархист Сальвадор Планас попытался убить направлявшегося в парламент президента. К сожалению, револьвер дважды «заело», и охранники успели схватить Планаса. Он был приговорен к 13 годам тюрьмы, но через 5 лет сумел бежать. На следующий день после покушения 3й конгресс УХТ, к удивлению многих, высказался за сближение с ФОРА. Но 5й конгресс ФОРА отклонил эту идею. Делегаты стоя устроили овацию отсутствующему Планасу; была принята резолюция, рекомендующая членам ФОРА не давать себя арестовывать. Конгресс единогласно решил объявить анархо-коммунизм идеологией ФОРА.

1906 - 1907гг. были бурными и беспокойными. В 1906г. бастовали 137 тысяч рабочих. Ко времени 6-го конгресса ФОРА (сентябрь 1906г.) в нее входили уже 105 профсоюзов. На этом конгрессе было принято решение бороться за 6-часовой рабочий день. 25 января 1907г. ФОРА и УХТ объявили 48-часовую всеобщую стачку солидарности с бастующими рабочими Росарио. Призыву последовали 150 тысяч человек, в том числе 80 тысяч только в одной столице. В Байя-Бланке во время забастовки штаб профсоюза докеров был атакован военно- морскими силами; один товарищ был убит. На его похоронах полиция застрелила еще одного человека. Всего в этом году было около 230 стачек. В том же году произошла стачка квартиросъемщиков в столице. Число иммигрантов росло, жилья не хватало. Квартиросъемщики полностью зависели от милости хозяев. Анархисты активно участвовали в борьбе за уменьшение платы за жилье, призывая квартиросъемщиков целого района не платить до тех пор, пока плата не будет снижена. Начавшись с малого стачка распространилась по всей столице, в ней приняли участие всё рабочие районы! Затем стачка перекинулась на другие города и в конце концов стала общенациональной. Бескомпромиссная борьба требовала жертв. В стычке с полицией погиб активист ФОРА Мигель Попе, многие активисты были высланы из страны за участие в стачке.

В начале 1908г. в попытке дискредитировать рабочее движение государство применило новую тактику. Во время полицейского рейда против профсоюза сапожников были «найдены» взрывчатые материалы, трое рабочих были арестованы. В том же месяце взорвалась бомба в поезде, перевозившем рабочих. Главными подозреваемыми были объявлены анархисты. Однако даже полиции не удалось объяснить, зачем анархистам понадобилось убивать собственных сторонников. 28 февраля молодой активист Солано Рельхис попытался убить президента. Однако ему не повезло: из-за нехватки денег он не смог достать качественные материалы, и его бомба не сработала. На суде Рельхис так объяснил причины покушения: «...перед лицом Закона о проживании в стране, который дискриминирует анархистов, рожденных вне страны, я, анархист, родившийся здесь и не подпадающий под этот закон, протестую против депортации моих товарищей...». Сегодня нам трудно себе представить, насколько ожесточенной была эта борьба. Забастовки и манифестации регулярно расстреливались армией и полицией и, тем не менее, анархистское рабочее движение росло. В 1907 году корреспондент одной европейской анархистской газеты замечал: «Можно сказать, что анархистское движение здесь уникальное. Здесь почти все рабочие - анархисты».

Первомай 1909г.

Шеф полиции полковник Фалькон прославился в 1909г. благодаря жестоким репрессия против анархистов и рабочего движения. Когда анархисты организовали Первомайскую демонстрацию в Буэнос-Айресе, полиция в присутствии Фалькона напала на анархистскую колонну и убила 8 человек, многих ранила. Возмущение действиями полиции было настолько велико, что даже Соцпартия, которая всегда выступала против анархистов и не участвовала в их демонстрации, присоединилась к ним на этот раз, призвав к всеобщей стачке. Эта стачка длилась 9 дней. В ней приняли участие 250 тысяч рабочих. 2 тысячи активистов были арестованы, большинство рабочих центров закрыто, полиция убила еще 4 рабочих. И всё же 8 мая правительство сдалось, освободив всех арестованных и снова открыв всё рабочие центры. В сентябре снова была предпринята попытка объединить ФОРА с УХТ. 7й конгресс ФОРА обсуждал этот вопрос в деталях и отверг объединение. Поэтому в « объединительном конгрессе» участвовали лишь немногие профсоюзы - члены ФОРА. Вместо распущенного УХТ была создана новая «Аргентинская региональная рабочая конференция» (КОРА).

14 ноября, две минуты по полудни, полковник Рамон Фалькон и его секретарь были убиты во время поездки по столице. Бомбу, убившую их, бросил молодой анархист российского происхождения Симон Родовицкий. На суде он сказал: «...Я убил полковника Фалькона, потому что по его приказу была устроена бойня против рабочих (1 мая 1909 г.)... Я сын трудового народа и брат тех, кто был убит буржуазией...»

Начались репрессии. Полиция захватила «Ла Протеста», типография, где печаталась газета была разрушена; рабочие центры постигла та же участь. В течение 48 часов тысячи людей были арестованы, многие были сосланы на Огненную Землю, иммигранты подвергались пыткам и высылались из страны. Было введено военное положение, сохранявшееся до января 1910г. Вооруженные банды «бдительных» разрушили помещения многих профсоюзов; генеральный секретарь ФОРА Хуан Бьянки был выслан из страны. Осадное положение было снято только 13 января 1910г. «Ла Протеста» стала выходить снова, после того, как члены ее редакции были освобождены из мучительного заключения на корабле «Гуардия Насьональ». В марте начала выходить еще одна ежедневная анархистская газета «Ла Баталья». В апреле ФОРА смогла провести свой 8-й конгресс. В мае отмечалось столетие независимости от Испании. Анархисты пригрозили провести 25 мая всеобщую стачку. 8 мая они потребовали, чтобы правительство отменило «Акт об иностранцах», освободило политзаключенных и амнистировало уклоняющихся от воинской повинности. 13 мая снова начались массовые аресты анархистов, были арестованы редакторы «Ла Протеста» и «Ла Баталья», члены генерального совета ФОРА и многие другие (даже члены ЦК КОРА). Вооруженные головорезы, члены патриотических лиг, нападали на конторы и залы собраний профсоюзов. Надо отметить, что несмотря на репрессии (всего было арестовано более 2000 тысяч человек, всеобщая стачка 25 мая всё же состоялась. Но удары со стороны государства оказались настолько тяжелыми, что следующие три года ФОРА вынуждена была действовать в подполье.

В «Театро Колон» взорвалась бомба. Жертв не было, поскольку здание театра в это время пустовало. Анархисты утверждали, что это дело рук полицейских агентов, просто правительству нужен был повод для ужесточения законодательства. Полиция нашла одного русского анархиста, которого и обвинили в организации взрыва (сам он не признал обвинения). Вскоре после этого был принят «Закон о защите общества», прямо направленный против анархистов. Членам анархистских групп запрещался въезд в страну, судовые компании отвечали за пассажиров и должны были везти назад всех, кому отказано во въезде. На проведение собраний как в помещениях так и под открытым небом, теперь требовалось специальное разрешение. Красный флаг был запрещен. Но Ла Протеста продолжала выходить нелегально тиражом от 7 до 10 тысяч экземпляров каждую неделю.

Тиски ослабли в 1913г. 20 июля Ла Протеста возобновила ежедневный выход. Страну вновь захлестнула волна стачек. В ноябре «Ла Протеста» опубликовала статью о Симоне Радовицком: из-за юного возраста он был осужден на пожизненное заключение, и подвергся в тюрьме жестоким пыткам и издевательствам. Статью написал Теодор Антилья. Полиция совершила налет на редакцию и конфисковала «подрывной» номер, Антильи был отправлен в тюрьму на 3 года, главный редактор - Аполинарио Баррера - на 18 месяцев.

Раскол

2й конгресс КОРА принял 26 сентября 1914г. решение о «массовом» вступлении в ФОРА. Большинство членов КОРА были настроены против анархистских идей и тактики, и это неизбежно должно было породить крупные проблемы. На 9-м конгрессе ФОРА из программных документов были устранены все ссылки на анархизм. Сразу же после 9-го конгресса анархисты, входившие в Федерацию, организовали собственный конгресс 2 мая и подтвердили анархистские цели и принципы. К ним сразу же присоединился 21 профсоюз. В феврале 1916г. произошел конфликт в редакции «Ла Протеста»: Барреру обвинили в получении денег от владельца пивоварни за сеянье смуты среди рабочих конкурента. В результате Гонсалес Пачеко, Антильи, О. Гонсалес и Альеи ушли из «Ла Протеста» и стали издавать «Ла Протеста умана».

1917 год оказался кровавым. 26 рабочих были убиты полицией во время демонстрации социалистов. Нападению подверглась и демонстрация ФОРА: 10 июня полиция застрелила многих рабочих во время анархистской демонстрации. Еще 10 рабочих погибли во время подавления забастовок. Российская революция оживила рабочее движение во всем мире. События в России произвели впечатление и на анархистов, хотя последние не были в отличие от многих других течений рабочего движения очарованы словами типа «диктатура пролетариата». Они слишком хорошо понимали, что большевистская «диктатура пролетариата» очень скоро превратится в «диктатуру над пролетариатом» и оказались правы в своем предвидении.

19 июля 1918г. анархистская ФОРА ( «5-го конгресса») объявила всеобщую стачку солидарности с железнодорожниками Южной и Тихоокеанской компаний. Неанархистская ФОРА («9-конгресса») называемая иногда «синдикалистской», не признала стачки. В ноябре 1918г. Баррера был снова арестован за организацию побега Радовицкого из тюрьмы в Ушуайе. Симон был схвачен в Чили и вместе с Баррерой возвращен в тюрьму.

Трагическая неделя

7 января 1919г. рабочие металлургического предприятия «Васена» начали забастовку с требованием сократить им рабочий день с 11 до 8 часов. Для того чтобы сломать забастовку, были использованы штрейкбрехеры под защитой полиции; бастующие и члены их семей встретили их градом камней. Полицейские открыли огонь, убив 4 человек и ранив около 20. Анархистская ФОРА призвала к бессрочной всеобщей стачке, неанархистская ФОРА к 24-часовой. 8 января состоялись похороны погибших; в них участвовали 200 тысяч рабочих. Полиция снова стреляла в толпу. Итог : 50 человек убито и сотни ранены. Антирабочие реакционные группы организовали террористические банды и нападали на помещения профсоюзов. Начались аресты рабочих, еврейские погромы. Рабочие сопротивлялись как только могли. Они нападали на полицию на улицах и разоружали ее. Фабрика «Васена» сгорела дотла. Отряды рабочих совершили рейд на оружейные склады и добыли оружие. Началась вооруженная борьба; в некоторых районах улицы патрулировала вооруженная рабочая милиция. На несколько дней Буэнос-Айрес превратился в одно сплошное поле боя.

9 января 1919г., в тайне от своих членов, лидеры неанархистской ФОРА подписали секретное соглашение с правительством о прекращении стачки. На следующий день полиция при поддержке новосозданной «Патриотической лиги Аргентины» напала на помещение «Ла Протеста». Президент Иригойен назначил генерала Луиса Х. Дельпиане, военным комендантом столицы, город был окружен 30 тысячной армейской группировкой. 11 января новость о тайной сделке меду правительством и неанархистской ФОРА стала известна, ее члены проигнорировали решение своего руководства и продолжали бастовать. Это было началом конца неанархистской ФОРА. Тем временем стачка распространилась на Мар-дель-Плату, Сан-Фернандо, Сан-Педро, Росарио, Санта-Фе, Байя-Бланку и Тукуман. Только 12-13 января забастовка медленно пошла на спад. И впервые стали известны масштабы ужаса, который вошел в историю под названием «трагическая неделя». Свыше 700 рабочих были убиты, более 2 тысяч ранены, 55 тысяч (!) арестованы; и всё это в течение одной недели. Были закрыты всё крупные левые газеты. Однако сломить сопротивление рабочих не удалось, движение не было деморализовано. В самой ФОРА мнения разделились. Одни союзы призывали к социальной революции, другие полагали, что такая попытка была бы преждевременна и, что даже в случае успеха будет подавлена мировой реакцией. Это спор затормозил движение в то время, когда хозяева предприятий, обезумев от угрозы революции, поспешили удовлетворить всё требования рабочих.

ФОРА в 20-е годы

(по различным источникам составил В. Дамье)

В конце сентября - начале октября 1920г. анархистская ФОРА созвала внеочередной конгресс в Буэнос-Айресе. Организация быстро росла ( в ней состояло около 125 тысяч человек). Своих представителей на форум прислали 400 входивших в ФОРА союзов, 56 автономных профсоюзов и 192 симпатизирующие организации. Участники съезда почти единодушно выступили за коммунистический анархизм и отвергли идею «диктатуры пролетариата». Конгресс выступил за возрождение антиавторитарного Интернационала. Обсуждался так же вопрос о возможности союза с другими рабочими организациями. Делегаты приняли решение, что любое объединение возможно только на основе признания принципа анархо-коммунизма. «Синдикалистская», параллельная ФОРА на словах была за единство. Но события горького и кровавого 1921 года показали реальную цену этих деклараций. В провинции Санта-Фе вспыхнула забастовка 20 тысяч рабочих; они не принадлежали к какой-либо профсоюзной федерации. Выступление было жестоко подавлено войсками и полицией; имелись жертвы. ФОРА предложила синдикалистам провести 5-го апреля акцию протеста, но синдикалисты хранили молчание до 10 апреля после чего ответили в неопределенных тонах. 1 мая в провинции Энтре-Риос несколько рабочих было убито во время демонстрации боевиками «Патриотической лиги». Анархисты снова предложили синдикалистам, вместе выступить 6-го мая. Те тянули с ответом до 12 мая; и вновь ответ был неопределенным. 26 мая патриотические банды напали на помещение профсоюза машинистов и кочегаров в Буэнос-Айресе; один член ФОРА был убит, многие ранены. Рабочие забастовали, но синдикалистская ФОРА снова отказалась от совместных действий. Тогда анархистская ФОРА решилась на самостоятельное выступление и объявила 31 мая бессрочную стачку. Последовали репрессии: уже накануне стачки были арестованы 180 рабочих, в том числе члены исполкома ФОРА, закрыты всё помещения профсоюзов и редакция «Ла Протеста». Тем не менее, борьба началась. Параллельная ФОРА вынуждена была через пару дней присоединиться к забастовке (ее лидеры были также арестованы), но, как заявили позднее лидеры анархистской ФОРА, опыт совместных действий с 31 мая по шестое июня был настолько болезненным, что понадобятся годы, прежде чем их организация снова решится на совместные выступления с кем либо еще.

В 1921г. вспыхнула волна стачек в Патагонии, стачки продолжались около года. Регион оказался в состоянии восстания. На подавление этого - одного из крупнейших и наболее героических в истории рабочего движения восстаний, была брошена армия под командованием, генерала Варелы. Погибли более 1100 рабочих. Но дни самого генерала Варелы были сочтены. 25 января 1923г. в Буэнос-Айресе анархист Курт Вилькенс, при помощи бомбы и револьвера покончил с патагонским мясником. 16 июня Курта убил в тюремном госпитале член «Патриотической лиги»...

Жестокие репрессии стали нормой в 20е годы, это была эпоха правления местных демократов - «Радикальной партии» во главе с первым демократом - Иригойеном. В 1918-1924 гг. ФОРА собирала по 100 тыс. песо в год на поддержку политзаключенных и жертв преследований. В июне 1923 г. организация сообщила, что только в течение последнего года в тюрьмах находилось 3100 ее членов. Но и в последующие годы на поддержку репрессированных товарищей собиралось по 40, 60, 70 тыс. песо.

Отдельные стачки были повседневным явлением в тогдашней Аргентине. Только в апреле 1923 г. ФОРА организовала 24 крупные забастовки. Они продолжались от нескольких дней до нескольких недель, а выступление металлургов длилось несколько месяцев. При этом большинство стачек заканчивались полным или частичным успехом, и только немногие были проиграны. В апреле 1924 г. ФОРА участвовала в 11 забастовках в столице (включая стачку 15-ти тысяч текстильщиков) и в 10 – в провинции. В конце 1924 г. была проведена стачка в Байя-Бланка. Она сопровождалась кровавыми столкновениями и полицейскими преследованиями. С января 1923 г. по январь 1925 рабочие-анархисты организовали 8 всеобщих стачек в различных секторах экономики, и 3 всеобщие общенациональные стачки: 7-9 июня 1923 г. – в знак протеста против высылки из Уругвая анархиста Сильвейры, 16-22 июня 1923 г. – против убийства Курта Вилькенса и 3-8 мая 1924 г. – против введения реакционной системы обязательного социального страхования. Всё 3 последних выступления бойкотировались противниками ФОРА из «Аргентинского синдикального союза» (УСА), который возник в 1922 г. в результате слияния потерпевшей фиаско «ФОРА 9-го конгресса», пробольшевистских элементов из ФОРА и ряда независимых профсоюзов. В дальнейшем между членами ФОРА, с одной стороны, и сторонниками УСА и анархо-большевиками, с другой, неоднократно вспыхивали столкновения.

По мере угасания «синдикалистской» ФОРА, анархистская ФОРА укрепляла свои ряды, несмотря на то, что ее покинули отдельные группировки анархо-большевиков и анархо-индивидуалисты. Только с сентября по ноябрь 1924 г. в ФОРА вошли 10 новых синдикатов. Во второй половине 20-х гг. в федерации состояли десятки тысяч человек: 20-40- тысяч регулярно уплачивающих членские взносы и 60-120 тысяч активистов. К концу десятилетия ФОРА оправилась от последствий раскола. Стала регулярно выходить газета «Организасьон обрера» и 20 газет отдельных синдикатов.

Важнейшим направлением деятельности ФОРА была международная солидарность. Аргентинские анархисты с конца 19 в. посылали деньги для европейской (прежде всего, испанской и итальянской) анархистской прессы. В частности, благодаря этой помощи Малатеста мог продолжать издавать газету итальянской федерации. В 1921 г. аргентинские анархисты, как и всё мировое рабочее движение, начали компанию солидарности с американскими анархистами Сакко и Ванцетти, приговоренными к смерти в США. В 1922 г. ФОРА послала делегацию на учредительный конгресс анархо-синдикалистского Интернационала – Международной Ассоциации Трудящихся. В марте - апреле 1923 г. 9-й конгресс ФОРА одобрил проведение референдума о вступлении в МАТ. Вопрос был решен положительно. На том же конгрессе аргентинские рабочие анархисты подтвердили, что они безоговорочно отклоняют «диктатуру пролетариата». В 1927 г. ФОРА попыталась созвать в аргентинской столице встречу анархистов и анархо-синдикалистов Латинской Америки. Она не состоялась, так как многим делегациям не удалось приехать. Следующая попытка в мае 1929 г. удалась. В организованном ФОРА конгрессе приняли участие также представители Парагвая, Боливии, Мексики, Бразилии, Гватемалы, Уругвая и Коста-Рики. Была создана Американская континентальная ассоциация трудящихся в составе МАТ. Секретариат АКАТ разместился в Буэнос-Айресе; здесь же стал выходить журнал Ассоциации. Отношения между различными направлениями и течениями в Аргентине в 20-е гг. оставались крайне напряженными. ФОРА вела острую полемику не только с анархо-большевиками, но и с небольшими группами, которые в разное время откололись от нее («аргентинским либертарным альянсом», группой «Ла Анторча» и др.) и с анархо-индивидуалистами. В 1923 г. возник конфликт между редакциями газет «Ла Протеста» и «Ла Анторча» (последняя, издававшаяся Антильи и Пачеко, защищала анархо-большевиков и индивидуалистов от критики). Взаимные нападки зашли так далеко, что ФОРА вынуждена была официально занять определенную позицию в этом споре и в сентябре 1924 г. призвала своих членов к бойкоту «Ла Анторча» и других изданий того же направления. Во второй половине 20-х гг. своей «пропагандой действием» прославился итальянский анархист-индивидуалист Северино Ди Джованни, приехавший в Аргентину в 1923 г. Он и его товарищи занимались подкладыванием бомб в центрах капиталистической системы в Буэнос-Айресе и вокруг него до тех пор, пока не были схвачены и казнены в 1931 г. Власти объявили Ди Джованни «врагом порядка №1». Однако его действия встречали резкую критику со стороны ФОРА и «Ла Протеста»...

Конец 20-х гг. в Аргентине снова оказался бурным. С11 по 16 августа 1928 г. ФОРА проводила свой 10-й конгресс – последний большой форум аргентинского рабочего анархизма. В 1929 г. страну охватила новая волна стачек. Докеры провели 24-хчасовую забастовку протестуя против действий «Патриотической лиги». В первые месяцы года бастовали пекари Буэнос-Айреса, затем – строительные рабочие Байя-Бланки, кирпичники в Ломас-де-Самора. Стачки захватили Авельянеду. 14 мая в Буэнос-Айресе во время забастовки строителей был убит член ФОРА Капутто. В июле забастовали портовые грузчики в Росарио; в течение недели стачка переросла во всеобщую. 400 человек были арестованы в это же время в ходе 10-месячной забастовки против «Дженерал моторс». 20 мая 1929г. ФОРА организовала 24-часовую всеобщую стачку с требованием освободить С. Радовицкого. В результате, этот самый долгий конфликт с государством за всю историю аргентинского пролетариата закончился победой рабочих: в апреле 1930 г. Радовицкий был освобожден. Но реакция наносила ответные удары: 25 октября 1929 г. при таинственных обстоятельствах был убит ведущий теоретик ФОРА, член профсоюза булочников и редактор «Ла Протеста» Эмилио Лопес Аранго. В его убийстве власти попытались обвинить его же товарищей по профсоюзу. Существует, однако, точка зрения, что Лопес Аранго был убит анархо-индивидуалистами, с которыми ФОРА находилась во враждебных отношениях.

6 сентября 1930 г. армия под командованием генерала Урибуру совершила переворот и установила военную диктатуру. Как и в предшествовавшие годы, ФОРА и другие анархисты были вынуждены уйти в подполье. Но на этот раз масштабы репрессий, очевидно, сломили рабочее движение. Многие активисты были убиты «эскадронами смерти», другие – государственными расстрельными командами. Распространителя «Ла Протеста» Пенину застрелили в Росарио за распространение «подрывной» литературы. «Ла Протеста» приостановила выход после того, как правительство запретило почте пересылать ее. ФОРА начала выпускать подпольную газету «Ребельон». В случае ареста любой распространитель анархистской прессы рисковал получить смертный приговор. Водители такси были приговорены к смерти за продажу своей газеты «Ла Вос дель шоффер», позднее приговор был смягчен до пожизненного заключения. Военный террор длился 18 месяцев – военное положение было отменено только в 1932 г. От этой волны репрессий ФОРА так никогда до конца и не оправилась.

ФОРА - как анархистская рабочая организация

ФОРА предпочитала определять себя скорее как организацию рабочего сопротивления, нежели как профсоюз. Термин «синдикализм» означал для ее активистов идеологическую нейтральность, которую они отвергали. Члены ФОРА объединялись не по отраслям экономики, а по профессиям или видам работы. Они предпочитали местные, а не отраслевые федерации. Общенациональные федерации предусматривались уставом, но на практике создавались редко – их было только две – транспортников и докеров. ФОРА отвергала идею о том, что профсоюзы – даже анархистские – должны предвосхищать новое общество. Ее члены считали рабочие организации всего лишь продуктом проблем, порожденных капиталистическим обществом. Подобно бакунистам, они провозглашали полное разрушение всей существующей системы, после чего должно было возникнуть общество на совершенно новой основе.

ФОРА определяла себя как анархистскую рабочую организацию. Входившие в нее объединения редко назывались профсоюзами. Они могли называться, например, «Общество сопротивления домашней прислуги» или «Союз рабочих-булочников». Они занимались главным образом, рабочей борьбой, повседневным сопротивлением эксплуатации, а также распространением анархистской идеи среди рабочих. В этом смысле ФОРА полностью выделялась из традиции либертарного движения, которая, следую Малатеста, разделяла профсоюзные (синдикалистские) организации и «специфические», анархистские группы. В 1907 году на конгрессе анархистов в Амстердаме Малатеста заявил: «Я не призываю к созданию анархистских профсоюзов, создание которых оправдывало бы и существование социал-демократических, роялистских и иных профсоюзов и более того, стало бы причиной усиления раскола рабочего класса. Яне желаю даже так называемых красных профсоюзов, потому что не хочу профсоюзов желтых. Я хочу, напротив, чтобы профсоюзы были широко открыты для всех трудящихся без различия взглядов, чтобы они были абсолютно нейтральными». Члены ФОРА отвечали на это: «В действительности ни в одной стране нет таких профсоюзов, которые были бы открыты для всех рабочих любых тенденций. Даже если они провозглашают себя политически нейтральными, они не являются независимыми от какой либо партии, системы идей или преобладающей тактики... Анархистам не разрешено пропагандировать свои идеи в профдвижении, которое связано с другими тенденциями, будь они реформистскими или революционными».

ФОРА не одобряла и создание анархистских философских групп, занимавшихся исключительно ведением пропаганды. По тем или иным причинам такие группы оказывались не в состоянии участвовать в общественных движениях. Там, где носителями анархизма были, в первую очередь философы, пусть даже таких масштабов, как Кропоткин, или пламенные пропагандисты вроде Эммы Гольдман или Иогана Моста, иными словами в Англии и в США, анархизм не получил большого развития. Напротив, в Испании и Аргентине было очень мало анархистских теоретиков, но сложилось мощное движение. ФОРА пришла к выводу, что анархизм сложно пропагандировать сверху вниз, от интеллигентов к народу. Лучше распространять его непосредственно в среде пролетариата, поскольку он соответствует его (пролетариата) глубинным устремлениям. «Для нас анархизм - это не лабораторное открытие, не плод размышлений гениальных мыслителей - это стихийное движение угнетенных и эксплуатируемых, которые пришли к пониманию... вреда привилегий и ненужности государства и хотят бороться за социальный строй, обеспечивающий человеку свободное развитие. Философия конкретизирует и формулирует эти скрытые чаянья бунтующих масс, но она не имеет права присваивать себе концепцию анархизма», писали Э. Лопес Аранго и Абад де Сантильян. Задача анархистов в том, чтобы пробудить в эксплуатируемых массах эти уже существующие тенденции. Если же либертарные активисты «отказываются от возможности действовать в сфере труда как автономная сила, довольствуясь монополизацией анархистского движения в маленьких пропагандистских группах, их будущее не обещает ничего хорошего». Поэтому для ФОРА теоретические разработки и рабочее сопротивление неразрывны.

Хотя отдельные члены ФОРА и участвовали в различных группах не связанных с массовым рабочим движением (например - в антимилитаристских группах), в целом такого рода деятельность организацией отвергалась. Предложенная ФОРА модель «интегральной» организации существенным образом отличалась от модели принятой после 1927 испанскими анархистами. В этой последней по словам историка ФОРА Х. Соломоноффа, поддерживалось «организованное разделение между идейно-политическими функциями анархического движения и его чисто профессиональными (корпоративными) функциями; наиболее характерным примером являются взаимоотношения между Иберийской Анархистской Федерацией (ФАИ) и испанской Национальной Конфедерацией труда (CNT). Другая позиция предполагает, что разработка идеологии и профсоюзное действие составляют неразрывное целое и что наличие специфической организации анархистов вне рабочего движения, неизбежно порождает авторитарные и аристократические отношения между этим «идеологическим ядром» и самим рабочим движением... ФОРА является наиболее законченным примером «слияния» между профсоюзной организацией и внешней идеологией». Специфические анархистские организации появились в Аргентине лишь в 20е годы («Аргентинский либертарный альянс») и ФОРА боролась с этими организациями.

ФОРА и революционный синдикализм

(по материалам «Ль’Аффранши», №9, 1994)

Революционный синдикализм появился в конце 19 в. как реакция на парламентаризм и реформизм социал-демократии. Согласно его принципам, профсоюз является наилучшей организацией, а синдикализм самодостаточен. Революционные синдикалисты исходили из мысли, что борьба рабочих является тренировкой, «гимнастикой», которая подготовляет всеобщую революционную стачку. В ходе ее трудящимся предстоит блокировать нервные узлы системы (транспорт, связь и т. д.), захватить средства производства и наладить работу экономики. При этом профсоюзные организации станут основой нового общества.

Сформулированный французскими рабочими активистами, среди которых были и анархисты (Пуже, Пеллутье и другие), после принятия в 1906 г. Амьенской хартии революционный синдикализм стал официальной доктриной французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). В хартии, в частности, говорилось: «ВКТ объединяет --- помимо любых политических школ – всех трудящихся, сознательно борющихся за ликвидацию патроната... В ходе борьбы за повседневные требования синдикализм добивается координации усилий рабочих, улучшения благосостояния трудящихся посредством осуществления таких немедленных улучшений, как сокращение рабочего дня, повышение зарплаты и т.д. Но эта задача – лишь одна сторона деятельности синдикализма; он подготовляет полное освобождение, которое может быть осуществлено только посредством экспроприации капиталистов. В качестве средства действия он отстаивает всеобщую стачку и заявляет, что профсоюз, который сейчас является ассоциацией сопротивления, в дальнейшем станет ассоциацией производства и распределения, основой реорганизации общества... Каждый член профсоюза вне профобъединения полностью свободен участвовать в любой форме борьбы в соответствии со своими философскими и политическими убеждениями, будучи ограничен требованием не привносить в профсоюз взгляды, которые он исповедует вне его... Организации ВКТ в качестве профобъединений не имеют никакого отношения к партиям и сектам, которые вне ВКТ и наряду с ней могут совершенно свободно вести борьбу за преобразование общества».

Настойчивое подчеркивание идеологической нейтральности профсоюзов в Амьенской хартии было связано с особой ситуацией, в которой оказалась ВКТ в 1906 г. Ее члены принадлежали к различным политическим течениям. Запрещая политическую пропаганду внутри ВКТ, революционно настроенные члены Конфедерального Бюро (среди них были и анархисты) получали поддержку реформистского крыла, которое стремилось ограничить роль профсоюзов чисто профессиональными вопросами. Таким образом революционные синдикалисты пытались преградить дорогу социалистам, выступавшим за сближение ВКТ с соцпартией.

По своему происхождению революционный, или «нейтральный» синдикализм не был продуманной доктриной. Он стал итогом повседневной деятельности группы профсоюзных активистов. Впоследствии его превратили в теорию марксистские интеллигенты, наиболее известным из них был Жорж Сорель. В отличие от активистов, возглавлявших ВКТ до 1909 г., Сорель не считал проект всеобщей стачки реалистическим. Для него он был полезным мифом, способным мобилизовать трудящихся на борьбу. Сорель разделял идею марксистов, что источником перемен, двигающих историю, являются конфликты, насилие, борьба классов. Сорель и его ученики считали парламентаристскую эволюцию социализма, идею завоевания власти у избирательных урн противоречащими учению Маркса. В первом десятилетии 20 века они видели в синдикализме средство спасения марксизма. Когда же ВКТ начала становиться всё более реформистской, сорельянцы сблизились с (профашистской) «Аксьон франсэз», надеясь заставить буржуазию преодолеть свою трусость и тем самым придать новый импульс классовой борьбе. В конце жизни Сорель объявил себя почитателем Ленина и русской революции. Часть его последователей эволюционировала к фашизму (так, Ю. Лагарделль стал министром труда при Пэтэне). В Аргентине, как и во многих других странах, под именем «революционного синдикализма» пропагандировались скорее идеи этих теоретиков, нежели рабочих активистов французской ВКТ. Именно против этих идей выступили члены ФОРА.

Аргентинские анархисты справедливо замечали, что «нейтральные» синдикалисты, отвергая любой компромисс с тем, что они именуют «догмами», разделяют фаталистическую концепцию марксизма. Они верят в индустриальный прогресс наций и в возрастающую способность капитализма формировать у народов и личностей свойства, необходимые для подготовки и осуществления революции. Члены ФОРА, напротив не верили в идею о том, что развитие капитализма порождает в его недрах смертельные для него противоречия. По их мнению, революция не является следствием развития капитализма. Наоборот, пролетариат «должен стать стеной, которая остановит экспансию индустриального империализма. Только таким образом, формируя этические ценности, способные развить в пролетариате понимание социальных проблем независимо от буржуазной цивилизации, можно прийти к закладыванию неколебимых основ антикапиталистической и антимарксистской революции – революции, которая разрушит режим крупной индустрии и финансовых трестов, промышленников и коммерсантов».

Не доверяя дело переустройства мира какой-либо внешней силе, члены ФОРА рассчитывали, в первую очередь, на силу своих идей и на боевой и творческий потенциал сознательного пролетариата. ФОРА отвергала тезис о том, что профсоюз может быть зародышем нового общества будущего, идею о замене власти государства властью профсоюзов, считая, что это противоречит антиавторитарным принципам. Ее члены выступали за свободную ассоциацию производителей и за свободную федерацию ассоциаций производителей и потребителей.

Члены ФОРА создавали рабочую организацию, но не идеализировали ее. Синдикализм был для них только средством, оружием, которое «не может обладать большим потенциалом созидания будущего, чем придадут ему люди, которые его используют. Помимо того, что синдикализм служит всем трудящимся для защиты от капиталистической эксплуатации, его организации служат анархистам средством для распространения их идеалов. Но анархисты не могут забывать о своем долге критиковать любые институты...». Эта критика распространялась и на саму ФОРА, в которой они отказывались играть организованную руководящую роль. Члены ФОРА заявляли даже, что в период революции рабочая организация может стать тормозом. И что стихийность действий угнетенных, если они разделяют либертарные ценности и закалены в повседневной социальной борьбе – самая лучшая гарантия успеха.

ДЕКЛАРАЦИЯ ПРИНЦИПОВ АРГЕНТИНСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ РАБОЧЕЙ ФЕДЕРАЦИИ

Мы исповедуем идеал наивысшей социальной справедливости. Отрицание законов и конституций буржуазных государств составляет наше идейное наследие, защите которого мы отдаем лучшие силы нашей воли и нашего разума.

Как либертарии, мы вступили в открытую схватку с существующим порядком, основанном на неравенстве прав, которое дает одним неограниченную возможность эксплуатировать силы других и обрекает этих других на угнетенное положение эксплуатируемых.

Мы - пламенные сторонники равенства по самому глубинному убеждению. Мы стремимся к уничтожению любых привилегий, которые разделяют людей, превращают их во врагов, чуждых по своим интересам. Такое разделение ведет к антигуманной, антагонистической борьбе и поэтому несовместимо с предназначением человечества.

Мы с гордостью повторяем славный девиз, оставленный нам Первым Интернационалом: «Нет прав без обязанностей, нет обязанностей без прав». Для достижения прекрасной действительности, начертанной мыслью наших первых интернационалистов, мы - сами являясь трудящимися - обещаем миру труда вдохновенно, неустанно и с верой в свои силы бороться за то, чтобы его будущее вышло за пределы системы, установленной этой проклятой кастой, которая в большинстве современных обществ узурпирует человеческий труд, оставляя ограбленным взамен голод и тиранию.

Наш идеал справедливости, заключающийся в освобождении труда, не является иллюзорным или платоническим. Он обладает силой научного вывода, который исходит из одних явлений и применяется по отношению к другим, отличным от них, но абсолютно соответствует принципам, установленным этим идеалом. Он рождает суждения и венчает их. Он самодостаточен и несет в себе элементы, содержащие необходимые средства для его осуществления. Идеал, сформированный рабочими организациями, имеет движущей силой те же объединения, что придают ему научное содержание. Ассоциация вырабатывает мысль, ассоциация ее осуществляет. Эта идея связана с каждодневными действиями ассоциированных трудящихся в ходе стачки, бойкота и иных форм борьбы, которые всегда служат силой противодействия капитализму и пламенным призывом к осуществлению общества равных.

Интересам трудящегося класса чуждо все, находящееся вне ассоциации трудящихся. Поэтому мы отвергаем институты, которые пытаются соединить трудящийся и паразитический классы, чтобы исказить цели свободы на благо самим себе и, следовательно, во вред трудящимся.

Вот почему мы являемся антипарламентариями и верим только в наши собственные методы действий, соответствующие нашему освобождению как трудящихся, несправедливо подчиненных режиму, которого мы не хотели и который существует благодаря насилию со стороны буржуазии.

Мы хотим нашими собственными силами добиться освобождения труда, освободив его от капиталистической опеки, которая под предлогом его мнимой защиты осуществляет один из самых обманных трюков. Мы считаем, что контролировать производство должны сами производители.

С точки зрения большей справедливости, роль буржуазии как паразитической касты не позволяет ей контролировать богатства, не ею созданные, накопленные даже не для мирного наслаждения, но, напротив, служащие для развязывания войн, несущих пролетарским семьям ужас и отчаяние. Значительная часть этих богатств направляется также на создание институтов тирании и оглупления трудящихся.

Вдохновленные нашим классовым достоинством и духом справедливости, мы хотим установить на развалинах буржуазного режима обязательство производить, строго связанное с правом потреблять. Оно устанавливает гармонию каждого человека и общества, все члены которого равны в присвоении произведенных благ. Все равны в сфере политики. Коммунизм в сфере экономики. Действенное братство между людьми единого класса трудящихся вольной земли.

РЕЗОЛЮЦИЯ V КОНГРЕССА АРГЕНТИНСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ РАБОЧЕЙ ФЕДЕРАЦИИ (1905 г.)

Пятый конгресс ФОРА, в соответствии с философскими принципами, которые придают смысл существованию рабочих федераций, постановляет:

Утвердить и рекомендовать всем своим членам как можно более широкие пропаганду и агитацию с тем, чтобы привить трудящимся экономико-философские принципы Анархического Коммунизма...

ДЕКЛАРАЦИЯ АРГЕНТИНСКОЙ РЕГИОНАЛЬНОЙ РАБОЧЕЙ ФЕДЕРАЦИИ (ФОРА) «О ВОЙНЕ»

(март 1941 г.)

Отвергая любую несправедливость и любые проявления варварства нынешнего социального режима, региональная конференция делегатов ФОРА точно таким же образом выражает самое энергичное осуждение войны, которая ныне охватила Европу, и заявляет, что организации, представленные на конференции, призывают международный пролетариат активизировать и расширить антивоенную и антимилитаристскую борьбу.

Перед лицом опасного смятения, вызванного пропагандой, которую ведут относительно мотивов нынешней войны политические фракции и различные антифашистские группировки, пытающиеся разделить народы на две непримиримо враждебные банды - тоталитарные и антитоталитарные, - организации ФОРА считают своим долгом заявить, что народы не должны участвовать в политических маневрах крупного капитала и государств, которые стремятся решить все проблемы нынешнего режима, втянув международный пролетариат в ужасающие войны и гражданские конфликты. Эти войны и конфликты никогда не смогут принести разрешение или изменения к лучшему в жизни трудящихся, тем более обеспечить прогресс человечества.

Борьба между нациями, определяемыми как тоталитарные, с одной стороны, и антитоталитарные, с другой, не отвечает ни интересам, ни каким-либо стремлениям народов, поскольку ни фашизм, ни антифашизм не выражают глубинные для всех народов чувства справедливости и свободы. Фашизм и антифашизм или тоталитаризм и антитоталитаризм, как уже было сказано, являются по сути ни чем иным, как непосредственным следствием принципа авторитета, в данном случае подчеркнутого и обостренного. Фашизм и антифашизм ведут борьбу между собой за сохранение кастовых привилегий. Победа любого из этих проявлений приведет только к укреплению государства со свойственными ему методами эксплуатации человека человеком и политического угнетения народов. Поэтому региональная конференция делегатов организаций ФОРА призывает трудящихся полностью порвать с политическими фракциями, которые пытаются приковать их к одной из обеих борющихся банд, чтобы запутать их и использовать в военных целях господствующих каст. Единственное спасение от войны, от всех войн - это революционное единство народов.

Не фашизм и не антифашизм, а свобода и широкая социальная справедливость для всех людей - вот единственный идеал , за который должны вести борьбу все народы.

ФОРА

Аргентинская FORA против «иллегалистов» (1927-1928)

2011, источник: здесь

Это«ячейка идиотов или неуравновешенных людей». «Можно не знать, если угодно, ту концепцию гуманности, которая заложена в наших идеях и не позволяет нам совершать акты, которые приводят к бесполезным и невинным жертвам.

Но в данном случае, даже не обладая этим главным атрибутом, коим является данная концепция справедливости, служащая мотивом для всех действий, следует признать, что рабочее и анархистское движение обладает чувством целесообразности. Можно было бы задаться вопросом, какую пользу может принести нашему движению такого рода акты? Нам, имеющим обязательства в кампании по освобождению Симона Радовицкого (1), акты в «Бостоне» и «Сити Банке» (2) не могут принести ничего, кроме вреда. Понятно теперь, почему мы говорили о подозрительном насилии. У нас имеются куда более веские основания подозревать наших открытых или скрытых врагов, чем у них – подозревать нас. Не может вызывать подозрения движение, которое разворачивается при свете дня, уверенное в занимаемой им позиции и преследуемых им справедливых целях. Подозрения, напротив, вызывает все, что скрывается в тени и оттуда перемещается и совершает безответственные действия. Как анархисты, мы всегда готовы защищать наши идеи со всей твердостью достойных людей, но наше движение не состоит из ячейки отчаявшихся людей, утерявших всякое представление о чем-либо. Мы не имеем ничего общего с кровожадными деяниями, выдающими систему насилия, которая исходит неизвестно откуда и имеет подозрительное происхождение» («Ла Протеста», 28 декабря 1927)(3)

«У нас нет необходимости определять нашу позицию по отношению к тому, что произошло в итальянском консульстве (4). Мы уже четко объясняли критерий нашего отношения, как анархистов, к этому анонимному и безответственному терроризму – отвратительному, поскольку он привел к случайным жертвам и ни в коей мере не может служить выражением высокого духа ясного революционного сознания. Террористические покушения, в какой бы форме они ни совершались, всегда имеют полицейское ответвление, которое представляет их как совпадающие с революционной пропагандой и действием пролетариата. Подобно тому, как нападение на североамериканские банки увязывалось с делом Сакко и Ванцетти, в намерении установить преемственность действий между протестом анархистов и проявлением анонимного и безответственного терроризма, теперь полиция и консервативная печать смогут пытаться провести связь между этим позорным инцидентом и событиями, которые произошли в ходе забастовки портовиков в провинции Санта-Фе… Анархизм – это не терроризм. Как может быть делом рук сознательного человека, революционера трусливый акт, вызывающий невинные жертвы, не проявляя ни с какой стороны каких-либо определяющих его политических мотивов? … Подобная месть вдохновляется моральной трусостью, что побуждает нас обратить внимание на провокаторский терроризм, который давно уже является сценарием капитала республики» (Статья «Терроризм» в газете «Ла Протеста», 25 мая 1928).

«Фашизм принес нам ментальность, склонную к крайнему и жестокому насилию в сочетании с невыразимой трусостью. В преступлениях фашизма есть все эти характерные черты: насилие и трусость. Поэтому они столь противны, поэтому у них нет больших апологетов, чем реакционеры с лакейскими душами, лакеи успеха в любой форме. Между революционным и фашистским актом (фашизм столь же может проявляться в антифашизме, как и в фашо Муссолини) лежит пропасть между ответственностью и безответственностью, между сознанием и дикостью.

Революционный акт всегда пропитан гуманностью, ясностью целей, чувством ответственности. Вилькенс (5) своим телом загородил ребенка от бомбы, брошенной им в подполковника Варелу, а затем повторил свой жест, объяснив мотивы, побудившие его пойти на крайние действия. Анархисты не ослабят усилия в защите со всей мыслимой страстью мстителя за бойню в Патагонии. Прошло несколько лет и пройдет еще больше, но анархисты будут всегда защищать память о Вилькенсе – и сторонники и противники индивидуального действия. Анархистское насилие? Нет. Анархисты понимают и оправдывают насилие, вытекающее из психологических и гуманных соображений, но не насилие трусливое и безответственное…

Сравните жест Вилькенса с бомбами в Бостонском банке и взрывом в итальянском консульстве – и вы поймете разницу. В первом случае был налицо дух самопожертвования, ясная цель, полное сознание ответственности, герой, который выступил с открытым лицом. Во втором мы видим негуманность, трусость, безответственность, зверство, короче говоря, чистой воды фашизм…

Мы – единственные, кто противопоставляет фашистскому насилию более высокий этический менталитет и призывает всех людей доброй воли и сознания сопротивляться сущности фашизма непобедимой рукой более возвышенного представления о жизни» (Статья «Эра фашизма» в «Ла Протеста», 25 мая 1928 г.)

(Эти акты) «не имеют никакого отношения к анархистскому движению; нет даже никакой психологической или духовной связи с ним… Терроризм – это не анархизм, пусть даже можно установить некоторую связь между индивидуальными актами определенного рода и некоторыми чертами духа мести, который побуждает людей с чутким темпераментом совершать, по своей собственной инициативе, определенные наказания против зримых виновников определенных коллективных преступлений. Но у нас есть моральная обязанность защищаться от инсинуаций продажной прессы в связи с нападением на итальянское консульство из-за его намерения пропагандировать старый нигилистический миф и приписать либертариям в целом методы борьбы, с которым прибегают наши злейшие враги» (Статья «Школа насилия» в «Ла Протеста», 26 мая 1928 г.)

«Чтобы совершить террористическое покушение… достаточно всего лишь, чтобы был тот, кто платит, и продажное орудие, которое исполняет. Мы всегда склонны видеть за терроризмом скрытую руку провокаторов на жаловании у полиции или какого-то иного учреждения правительств или капитализма… Голос невежества или злого умысла стремился связать взрыв в итальянском посольстве с анархией. Что до невежественных людей, то такая связь абсурдна. Но что касается злой воли, такая увязка преступна. Мы хотим как можно громче заявить, что кукловоды и исполнители этого покушения не могут не быть злейшими врагами анархии или ненормальными, которых мы в будущем обществе посадим в психиатрическую больницу, чтобы попытаться их вылечить». (Статья «Анархизм и бомбы» в «Ла Протеста», 26 мая 1928 г.)

Примечания

(1) О Симоне Радовицком - https://aitrus.info/node/505

(2) 24 декабря 1927 г. группа во главе с Северино Ди Джованни взорвала бомбы в помещениях американских банков "Ситибанк" и "Бостон банк" в Буэнос-Айресе. В качестве предлога она назвала месть против казни в США анархистов Сакко и Ванцетти. В результате 2 человек были убиты, 23 ранены.

(3) Газета "Ла Протеста" ("La Protesta") была фактическим органом Аргентинской региональной рабочей федерации (FORA).

(4) 23 мая 1928 г. группа Ди Джованни осуществила взрыв в итальянском консульстве в Буэнос-Айресе. Погибли 9 человек, 34 были ранены.

(5) В 1921г. вспыхнула волна стачек в Патагонии, стачки продолжались около года. На подавление этого - одного из крупнейших и наболее героических в истории рабочего движения восстаний, была брошена армия под командованием Варелы. Погибли более 1100 рабочих. Но дни самого Варелы были сочтены. 25 января 1923г. в Буэнос-Айресе анархист Курт Вилькенс, при помощи бомбы и револьвера покончил с мясником Патагонии.

ФОРА

Письмо ФОРА учредительному конгрессу МАТ 1922-го года

2010, источник: здесь

Меморандум,
представленный Аргентинской региональной
рабочей федерацией (ФОРА)
учредительному конгрессу Международной Ассоциации Трудящихся (МАТ)
в Берлине (декабрь 1922 г.)

Салют товарищам делегатам!

Прежде чем высказаться по вопросам, которые должны быть разрешены на конгрессе, мы хотели бы исполнить свой долг верности тому, что, как мы можем заявить, составляет ценность и почти смысл жизни нашей организации и что синтезируется в виде логичной и четко определенной позиции, которая характеризует наши действия.

Если бы даже этого долга верности не существовало, в любом случае оставался бы долг товарищеской преданности, и он побуждает нас представить нашу сущность конгрессу, прилагая усилия к тому, чтобы это представление было выражено в синтетических терминах, как можно более конкретно и иллюстративно с тем чтобы Аргентинская региональная рабочая федерация, ее рождение, ее история, отличающая ее концепция синдикализма и социальной цели могли быть приняты во внимание товарищами делегатами настоящего конгресса.

Рождение рабочей организации в Аргентине

Если не считать отдельные начальные зародыши рабочей организации, которые относились ко времени до 1883 г., можно утверждать, что существованию нашего рабочего движения в собственном смысле слова исполнилось 35 лет. Действительно, после 1885 г. оно быстро пошло вперед: с создания ряда рабочих обществ начался расцвет организации в Аргентине, расцвет, в который внесло весомый вклад множество товарищей, приехавших из других стран, среди них - Малатеста, а позднее Пьетро Гори.

Можно представить себе многочисленные трудности, с которыми сталкивались люди, преследуемые правящими и привилегированными силами, но взявшие на себя пламенную задачу нести лучи света в головы народа, страдающего от унижения и пассивности. Но новая правда пробивала себе дорогу, и хотя, конечно же, как логично себе представить, это движение ни в первые свои дни, ни даже после ряда лет своего существования не проявляло черты реальной силы, по крайней мере, оно открывало внушавшие надежду перспективы на будущее. Нашу рабочую организацию в первые годы ее жизни можно было сравнить с ребенком, который еле-еле передвигается из-за неуверенности в своих силах; но как в первых шагах ребенка уже заложена надежда на будущее, так и в этом пробуждении чувства солидарности среди трудящихся уже содержалась надежда, которая, исполняясь, привела к дням сегодняшним.

Таким образом, в мае 1901 г. в Аргентине собрался первый региональный конгресс трудящихся, на котором 40 обществ заключили пакт о солидарных отношениях между собой, основав Аргентинскую рабочую федерацию и в то же самое время ознаменовав собой то, что можно назвать вторым этапом в истории нашего рабочего движения.

Аргентинская рабочая федерация

Основание Аргентинской рабочей федерации не только придало мощь и необходимую связность организациям, объединившимся в федерацию, но и дало вошедшим в нее трудящимся эффективное и полезное средство практической солидарности. Спорадические движения до 1901 г. уступили место всеобщим стачкам, которые трудящиеся могли разрешать в свою пользу.

Пакт солидарности и последующие, собранные в брошюре, прилагаемой нами к этому меморандуму, избавляет нас от необходимости вдаваться в детали работы конгрессов Аргентинской рабочей федерации. Поэтому мы ограничимся тем, что затронем в общих чертах декларации и соглашения, которые, как мы считаем, имеют в данном случае наибольшее значение, - те, которые касаются системы организации, методов борьбы, концепции синдикализма и социальной цели, а также позиции нашей организации в отношении различных тенденций в рабочем лагере и всех политических партий.

Система организации и методы борьбы

По существу анархистская по своему духу, Аргентинская региональная рабочая федерация не может придерживаться иной системы организации, нежели такой, которая рекомендует максимально широкий федерализм, то есть организации снизу вверх. Организуются союзы, и, переходя всегда от простого к сложному, они образуют федерации в той или иной местности, в округе и провинции, а затем все они вместе составляют региональную федерацию.

Эта система, в соответствии с которой все индивиды, союзы и федерации пользуются широкой свободой, не только позволяет избежать одиозного централизма, порождающего бюрократическую функциональность. Она имеет то преимущество, что приводит в движение бесконечное множество федеральных элементов, разумно связанных между собой и ведущих в результате к положению, при котором вопросы организации находятся в руках как можно большего числа активистов.

В том, что касается методов борьбы, Аргентинская региональная рабочая федерация признает только те, которые проистекают из прямого действия трудящихся против капиталистов, отвергая любое введение внешних элементов и встречая возможности борьбы с позиций чисто революционного действия.

Концепция синдикализма и социальной цели

ФОРА видит в синдикализме только то, чем он в действительности и может быть: «средство», которое находясь в руках обездоленных, обращается против режима несправедливости, но средство, при детальном рассмотрении, в конечном счете, не перестает быть порождением этого же самого режима. Сформировавшись внутри буржуазного общества, среди авторитарных тенденций окружающей среды, синдикализм является оружием, которое, чтобы быть точным, может служить как делу добра, так и зла (и следует заметить, что оружие легче служит злу, чем добру).

В противовес тем голосам, которые провозглашают «Вся власть синдикату», Аргентинская региональная рабочая федерация, сознающая, какой вред причиняет любая власть, даже если она находится в руках тех, кто заявляет о приверженности идеалам полного освобождения, отвечает: «Никакой власти никому». А в противовес таким спорным утверждениям, как утверждение о том, что синдикализм самодостаточен и не нуждается в ценностях доктрины, которые вдыхают в него жизнь, - что синдикализм не может обладать свойством самодостаточности.

Кто-нибудь может быть удивлен такими оговорками в адрес синдикализма. Но в настоящий момент, когда революционные идеи возвещают конец буржуазной цивилизации, более чем когда-либо необходима дискуссия о ценностях. Когда в такой момент заявляется, что синдикализм должен играть «руководящую» роль в будущей революции вплоть до задачи «реорганизации» общества после разрушения буржуазии, Аргентинская региональная рабочая федерация полагает более чем когда-либо необходимым указать на опасности, таящиеся в синдикализме.

Тем не менее, ФОРА уже самим фактом его принятия признает в синдикализме единственное средство, находящееся в распоряжении трудящихся для того, чтобы противостоять чудовищной эксплуатации со стороны хозяев и защищаться от тирании государства; но она не ждет от синдикализма большего, нежели тот может дать - «оборонительного оружия». Она признает его как наиболее эффективное средство, позволяющее трудящимся осознать свои собственные силы, признает за ним возможность отстоять права труда перед лицом привилегированного мира и создать, используя психологический момент, даже сам материальный акт революции. Однако ФОРА не забывает о том, что синдикализм - это разновидность систематической организации, навязанной материальной необходимостью, простое средство, эффект, который должен исчезнуть параллельно с причиной, давшей ему жизнь: существующей социально-экономической системой.

Резюмируя свою концепцию синдикализма, ФОРА заявляет:

1. Что синдикализм есть эмбриональное проявление принципа солидарности, стержень, осуществляющий и материализующий первые пролетарские выступления бунтарства и что в этом смысле она признает его как средство сопротивления господствующему строю;
2. Что никто, в том числе и синдикализм, не имеет права играть «руководящую» роль в периоды революций.
3. Что органам синдикализма нечего делать после того, как революция ликвидировала капиталистическую систему и господство государства, и в качестве дополнения к нему и принципиального фактора, который вдохновляет ее концепцию синдикализма Аргентинская региональная рабочая федерация выдвигает социальную цель, рекомендованную в ее федеративном пакте - «анархистский коммунизм».

Действительно, только пропаганда среди трудящихся идеи, основанной на солидарности, может питать этот зародыш принципа солидарности, который мы видим в синдикате, избегая того, что происходит в чисто корпоративных организациях, где принцип солидарности исчезает, как только достигнуты немедленные улучшения.

Бунтарство, проявляющееся в синдикате, может дать хорошие плоды лишь в том случае, если оно вызвано глубоко революционной идеей, и только пропаганда широко-либертарной идеи, убивающая в людях принцип авторитета, в состоянии предотвратить опасность того, что органы синдикализма, приобретя «руководящие» позиции, удушат свободную инициативу в революционные периоды.

Принимая во внимание эти соображения, конгресс Аргентинской региональной рабочей федерации, собравшийся в 1905 г., принял следующую резолюцию, которая была подтверждена на последнем состоявшемся конгрессе:

«5-й конгресс ФОРА заявляет, что принимает и рекомендует всем своим членам пропаганду и как можно более широкое просвещение в духе внушения рабочим экономико-философских принципов Анархистского Коммунизма.

Это просвещение, препятствующее тому, чтобы остановиться на завоевании 8-часового рабочего дня, приведет их к их полному освобождению и, как следствие, у дальнейшему социальному развитию».

Раскол пролетариата в Аргентине. ФОРА перед лицом других тенденций в рабочем лагере

Хотя они развились в плоскостях, совершенно противоположных тем, которые они занимали в рамках Первого Интернационала, две тенденции, которые уже около полувека ведут борьбу за преобладание в мировом рабочем движении, сталкивались друг с другом в рамках Аргентинской региональной рабочей федерации, начиная с момента ее создания или с 1901 г. Мы говорим, что они развивались в плоскостях, противоположных тем, которые занимали в Интернационале, поскольку в нем революционные федералисты выступали в плоскости оппозиции против марксистской тенденции, сумевшей завладеть Интернационалом, в ФОРА же, наоборот, марксисты заняли плоскость оппозиции по отношению к федералистской и все более революционной тенденции, накладывающей отпечаток на нашу организацию.

Именно эти элементы, не обладавшие достаточным влиянием для того, чтобы затянуть ФОРА в лужу реформизма, создали в 1902 г. социалистический комитет, в рамках которых стали готовить раскол пролетариата - единственное средство, к которому им оставалось прибегнуть, чтобы создать рабочее движение, отвечавшее их политическим амбициям.

Зная однако о той враждебности, какую ощущала большая часть организованного пролетариата в отношении политики выборов, социалисты вынуждены были в принципе скрывать свои подлинные намерения. Они прибегли к иной тактике, чтобы осуществить свои раскольнические цели, и эта тактика нашла свое выражение в уловках и софизмах - орудиях, которые с большим мастерством используются детьми Маркса.

Тенденциозная работа, развернутая этими элементами неизбежно должна была породить раздоры среди трудящихся.

Пытаясь поколебать все более революционный престиж Аргентинской региональной рабочей федерации, клеветнически обвиняя защищавших ее людей в следовании вредным решениям и привлекая трудящихся панацеей легких завоеваний, социалисты обращались не столько к чувствам, сколько к желудку трудящихся. Они никогда не говорили о своих политических амбициях, изображая себя наполовину теми, против кого они выступали, но зато будучи уверены, что в такой форме они получат больше возможностей для триумфа, они подняли знамя грубого материализма, который составляет фундамент марксистской школы.

Размахивая знаменем «насущной необходимости» и подливая соус достижений на основе минимальных усилий, «всегда учитывающих реальности среды», социалисты смогли создать ядро инакомыслия, затем раскольнический комитет, и в 1903 г. их бесславный труд увенчался созданием организации под названием «Всеобщий союз трудящихся».

С этого момента тенденции, преобладавшие в рабочем лагере, были точно очерчены. С одной стороны, Аргентинская рабочая федерация, которая, в соответствии с ориентацией анархистов, продолжала развертывать свою борьбу на почве революционного действия, и с другой - Всеобщий союз трудящихся, ориентируемый социалистами, который предоставил в своих рядах убежище всем неопределившимся элементам рабочей среды и вступил в эту борьбу на разносторонней основе, что всегда было излюбленной тактикой реформистских организаций.

Понятно, что между двумя крайностями всегда есть место для среднего решения и что среднее решение всегда вырастает за счет той из крайностей, которая имеет меньше оснований для ее поддержки. В нашем движении две крайности составляют две тенденции, в которых они проявляются, и между этими крайностями среднему решению было не на что надеяться. За счет тех, кто составлял крайность, имевшую меньше оснований для ее поддержки, социалистов, выросло среднее решение, которое составили элементы, назвавшие себя синдикалистами. Но это значит также, что средние решения, после ряда зигзагов в той деликатной позиции, какую они занимают, заканчивают тем, что приходят к той крайности, за счет которой они и выросли. И синдикалисты, не имея возможности уклониться от этой логики, закончили тем, что примирились с реформистским характером Всеобщего союза трудящихся, в рамках которого они развернули сотрудничество с социалистами.

Оказавшись вне Аргентинской рабочей федерации, социалисты и синдикалисты не отказались от своих намерений завладеть ею. Они вели жалкое существование, и на Пятом конгрессе, проходившем в 1905 г., на котором наша организация приняла имя Аргентинская региональная рабочая федерация, выступили, предложив ей соглашение со Всеобщим союзом трудящихся. Обнаружив их намерения, конгресс отверг подобные предложения, и с тех пор ВСТ, организация более чем реформистская, стал орудием на службе властей и капиталистов.

Пока буржуазная и государственная реакция истребляли кадры ФОРА, арестовывая и высылая ее наиболее активных сторонников, социалисты и синдикалисты, не страдавшие ни от каких преследований, воспользовались моментом, когда предатели пролетариата собрали конгресс ВСТ, на который пригласили рабочие организации, дезориентированные репрессиями реакции против ФОРА и арестом лучших ее членов. На этом конгрессе они сменили имя своей организации, назвав ее «Аргентинская региональная рабочая конфедерация».

Но дух старой организации не умер. Пережив реакционный шквал, на время одолевший ее, ФОРА восстановила свои ряды, вернув в свой состав рабочие организации. которые в момент путаницы были поглощены реформистами и возродилась со всей своей революционной смелостью, чтобы снова противостоять репрессивным властям и посчитаться с предателями рабочего дела.
Эти последние. сгруппировавшись в то время в КОРА, продолжали маневры с целью завладеть нашей организацией, вплоть до роспуска реформистской структуры и ее сплоченного вступления в ряды ФОРА с тем чтобы было проще захватить руководство в ней.

Потерпев неудачу в своих новых намерениях, они прибегли к тому средству, которое могло дать наилучший результат в сеянии путаницы среди трудящихся. Организацию, называвшуюся вначале Всеобщий союз трудящихся, а затем Аргентинская региональная рабочая конфедерация, мы знаем сегодня под именем Аргентинская региональная рабочая федерация IX конгресса.

Рассказывать здесь о предательствах, совершенных этими элементами в ущерб трудящимся, было бы делом бесконечным. Документы, которые мы прилагаем к этому меморандуму, дают представление о деятельности, развернутой ФОРА IX конгресса, деятельности, которая не только носит реформистскую окраску, но и демонстрирует очевидное сотрудничество ее проводников с буржуазией вплоть до бесстыжего альянса с правительственной властью.

Реформистская организация наших хулителей сохранялась под этим именем вплоть до марта текущего года, когда коалиция, составленная из социалистов, синдикалистов, коммунистов и анархо-большевиков, после новой систематической кампании по захвату Аргентинской региональной рабочей федерации провела так называемый объединительный конгресс, на котором сменили имя своей организации в четвертый раз, назвав ее Аргентинским синдикальным союзом.

Мы в общих чертах обрисовали происхождение раскола пролетариата в Аргентине, а также деятельность, которую на протяжении почти 20 лет вели реформисты в ущерб революционной организации трудящихся этого региона.

Мы надеемся, что дали ясно понять в ходе данного сообщения, какую позицию в региональном плане занимает наша организация перед лицом всех иных тенденций в рабочем лагере.

Тысячекратно подвергаясь ударам со стороны привилегированных сил реакции и тысячекратно преданная ее вечными хулителями, Аргентинская региональная рабочая федерация пожинает опыт 22 лет своей революционной деятельности, противостоя режиму эксплуатации и тирании. Однако ФОРА противостоит и всем фракциям с реформистской тактикой и заявляет, что, «подобно тому, как она не расположена вступать в сделку с теми, кто угнетает пролетариат сверху, не расположена и вступать в сделку с теми, кто предает его снизу».

ФОРА перед лицом всех политических партий и концепции диктатуры пролетариата

ФОРА сознает, что все политические партии, включая те, которые именуют себя «крайне левыми», являются партиями правительства. Точно также она сознает, что все правительства были, есть и будут неизбежно врагами свободы.

Твердая в своей цели, ФОРА не только не ждет ничего от политических партий, но и противостоит им, невзирая на большую или меньшую широту их программы. Она безжалостно борется с ними, видя в них врагов свободы и народа.

В отношении «диктатуры пролетариата» или «правительства», осуществляемого трудящимися через посредство своих классовых органов, синдикатов, ФОРА заявляет, что, точно так же как она выступает против диктатуры, которую осуществляет какая-либо политическая партия во имя буржуазного класса через посредство правительства, она выступает равным образом и против этой концепции, агитирующей нас в пользу диктатуры, осуществляемой во имя пролетарского класса через посредство синдикатов.

Проблема, которую следует решить, чтобы достичь счастья, состоит не в освобождении одного класса; это проблема человеческого освобождения. И эта проблема не решается диктатурой того или иного класса, напротив, ее можно разрешить как раз только ликвидацией любой диктатуры.

ФОРА перед лицом Амстердамского профсоюзного Интернационала и Красного Интернационала профсоюзов

Чтобы показать, как оценивает Аргентинская региональная рабочая федерация обе эти международные организации, приведем часть циркуляра №1, разосланного в связи с перспективами восстановления революционного Интернационала нашим Советом рабочим организациям Америки. В этой части говорится следующее:

«Как будто недостаточно Профсоюзного Интернационала со штаб-квартирой в Амстердаме, организации чисто желтой, чтобы продемонстрировать, что революционному пролетариату мира недостает организации, которая оживила бы его в международном плане. Такой демонстрацией являются последние события, совершенные уже новым Профсоюзным Интернационалом со штаб-квартирой в Москве.

Оставив в стороне Амстердамский Интернационал во главе с Томасом, Жуо, Удегеестом, Гомперсом и т.д., чей контрреволюционный характер в достаточной мере проявился в бесчисленных случаях, остается лишь проделать небольшой анализ этого нового Интернационала со штаб-квартирой в Москве, чтобы убедиться, что, как мы говорили выше, что у революционных трудящихся мира нет организации. которая приняла бы их в себя.

В самом деле, невозможно спрятать надолго ту побудительную силу, которую придали созданию Красного Интернационала профсоюзов большевистские элементы. Точно так же невозможно скрыть централистский и жестко авторитарный характер этой организации. созданной элементами, сплотившимися в III Коммунистическом Интернационале, с явным намерением превратить Москву в центр тяжести, вокруг которого соединились бы трудящиеся всей Вселенной. Но самое худшее в этом намерении состоит в том, что все это делается с намеренной целью подчинить действие рабочих синдикатов эгиде коммунистических партий мира.

Таким образом, еще раз жажда революционного пролетариата к укреплению связей и координации его усилий на международном уровне была обманута.

Более того, следует сказать, что подобно тому, как ФОРА твердо определила свою позицию в отношении Амстердамского Интернационала, борясь с ним как с «желтой» корпорацией, точно так же она выступает сегодня против Красного Интернационала профсоюзов, в защиту федералистского синдикализма и поддерживаемой ею широкой либертарной цели.

На основе отмеченных соображений и обращая внимание на резолюции революционного пролетариата данного региона, Федеральный совет обращается к надлежащему органу, секретариату с тем, чтобы тот координировал совместное действие, призванное дать тело и жизнь новому Революционно-синдикалистскому Интернационалу, который будет противостоять Амстердаму и Москве, станет продолжением Первого Интернационала трудящихся, как его вдохновлял Михаил Бакунин: открыто революционным, широко федералистским и имеющим целью достижение режима равенства в экономическом строе и интегральной свободы в политико-экономическом строе».

Итак, как можно видеть из написанного, ФОРА занимает четко определенную позицию перед лицом упомянутых Интернационалов, позицию, которую она, с другой стороны, твердо намерена сохранить в будущем.

К реконструкции Бакунистского Интернационала
Предложения ФОРА

Что касается содержания предложений международного порядка, делаемых Аргентинской региональной рабочей федерацией, воспроизводим далее резолюцию, одобренную на сей счет конгрессом (чрезвычайным), состоявшимся в октябре 1920 г. Резолюция гласит следующее:

«Интернационал.
Учитывая, что с целью международной солидарности необходимо создать орган, который установит солидарные связи между революционными трудящимися мира, поручить Федеральному совету предпринять необходимую работу с целью реконструировать Революционно-синдикалистский Интернационал - который станет продолжением Первого Интернационала - состоящий из зарубежных профессиональных организаций, близких ФОРА».

В этом духе ФОРА уже направила рабочим организациям Америки циркуляр, упомянутый нами в другом месте, призвав их к сотрудничеству с целью дать возможность материализовать вдохновляющее ее предложение.

ФОРА перед лицом решений конференции, проведенной в Берлине революционными синдикалистами и индустриалистами в июне 1922 г.

Имея резолюции. принятые предварительной конференцией в Берлине, ФОРА может лишь заявить о своем полном согласии с тем, что касается организационной системы, а также с тем, что касается самих средств борьбы, - вещам, которые синтезированы соответственно в 4 и 8 пунктах первой резолюции, принятой в Берлине.

Точно так же ФОРА, в соответствии с социальной целью, рекомендованной в ее Федеративном пакте, объявляет о своей полной солидарности с решениями, содержащимися во 2, 5, 6 и 7 упомянутой резолюции.

Тем не менее, ФОРА выдвигает некоторые возражения, особенно в том, что касается функций, отводимых синдикализму в революционный период и после ликвидации капиталистической системы и господства государства.

Действительно, ФОРА не может принять, не отказываясь от своего происхождения и от самой своей цели, ту часть, которую можно прочитать в 1 пункте относительно цели, преследуемой синдикализмом и которая еще яснее синтезирована в 9 пункте комментируемой нами резолюции, где говорится следующее:

«Эта экспроприация может быть начата и доведена до успешного завершения только революционными экономическими организациями трудящихся. Защита революции также должна находиться в руках этих экономических организаций, а не военной организации или какой-либо иной, действующей вне экономических организаций».

Более того, в 10 пункте говорится:

«10. Только в экономических организациях рабочего класса, сосредоточена сила, способная осуществить его освобождение, и творческая энергия, необходимая для реорганизации общества на основе вольного коммунизма».

Как можно видеть, принятие подобного решения может привести к фундаментальной ошибке экономических организаций пролетариата, придавая им регулирующую и руководящую власть в революционные и послереволюционные периоды, что представляло бы серьезную опасность для непосредственного освободительного дела, к которому должна стремиться любая революция. Оно способствовало бы, даже независимо от своего намерения, формированию концепции «самодостаточности синдикализма» или же, что то же самое, отдало бы дань афоризму, провозглашающему «Вся власть синдикатам».

Синдикализм - это непременное оружие, которое трудящиеся принуждены использовать при существующем строе монополизированного производства, и этот синдикализм, являющийся выдающимся оружием, не может содержать в себе больше творчества будущего, нежели могут дать ему использующие его люди. Помимо службы, которую синдикализм оказывает всем трудящимся в защите от капиталистической эксплуатации, его органы служат анархистам эффективным средством для распространения своих идеалов. Но анархисты не должны забывать и о своем долге критики любых учреждений, а синдикализм, выполняющий задачу реорганизации нового общественного строя, был бы не более и не менее чем учреждением, расположенным в решающем месте. Мания государственной службы была бы заменена синдикальной бюрократией, и нормой нового учреждения стал бы аппарат железной централизации.

Резюмируя, 1. Экономические органы синдикализма не могут отрицать значения индивидов и групп, приводящих в движение революцию, потому только, что они развиваются вне их.
2. После ликвидации строя капиталистического производства и государственного господства синдикалистские экономические органы заканчивают свою историческую роль как особое оружие перед лицом строя эксплуатации и тирании. Как следствие, они должны уступить место свободной ассоциации и свободной федерации ассоциаций свободных производителей и потребителей.

Отраслевая система

Другое возражение ФОРА состоит в отраслевой концепции организации, которая, как кажется, формировала мнение на предварительной конференции.

Несомненно, что принятие этой системы организации вопреки имеющимся протестам федерализма, в конце концов приведет к централизму, то есть к противоположному тому, о чем мы думаем. Перед лицом этой отраслевой концепции ФОРА представляет систему организации. которая более соответствует федералистскому принципу.

Можно ожидать, что отраслевая система даст лучшие результаты для целей связи, которая должна существовать между трудящимися определенной отрасли. Но следует представлять, что связь не вырастает из систем. Связь проистекает из большей или меньшей степени духа солидарности, который вдохновляет трудящихся, и этот солидарный дух тем более не может быть достоянием систем, что мы можем видеть: когда дух солидарности между трудящимися не развит, любые организационные системы не работают.

Связь, разумность, единство для борьбы и т.д. - это вещи, созревающие среди трудящихся, когда в них есть чувство солидарности. Наилучшая форма пробуждения чувства солидарности у трудящихся - это образование их в либертарной школе, а в организационной материи либертарная школа представлена федерализмом.

Необходимо учитывать также, что опасность централизации, которую представляет отраслевая система, влечет за собой появление в качестве логического следствия другой опасности, состоящей в создании бюрократического функционализма. К нему вынуждена прибегать любая централистская организация во исполнение потребностей своего административного аппарата.

Берлинская конференция и Красный Интернационал профсоюзов: единый фронт?

Во 2-м пункте 2-й резолюции, принятой Берлинской конференцией, после объявления о создании Временного бюро, говорится следующее: «Кроме того, постановляется, что это бюро должно сообщить решения конференции исполкому Красного Интернационала профсоюзов, в надежде, что профцентры, входящие в этот Интернационал, примут участие в конгрессе, запланированном с тем, чтобы найти основы сосуществования в одной организации всех революционных синдикалистских сил мира».

Так вот: ФОРА заявляет о своем несогласии с этим темпераментом, наблюдавшемся на конференции. Невозможно разделять надежду, вдохновлявшую товарищей, которые приняли это решение; плохо, что есть желание придать Красному Интернационалу профсоюзов ценность, от которой он весьма далек в действительности.

Профсоюзные центры, которые будут в состоянии сотрудничать в создании нового Интернационала, - как раз именно те, кто окончательно порвал с Красным Интернационалом профсоюзов. Поэтому ФОРА не считает уместным, что товарищи, собравшиеся на конференцию, обращаются ни к кому-нибудь, а к исполкому организации в Москве, стремясь достичь революционные профцентры, существующие только в лихорадочном воображении Лозовского. Каково бы ни было намерение, которым руководствовалась Берлинская конференция, утверждая такое решение, ФОРА заявляет следующее:

I Что в рядах Красного Интернационала профсоюзов нет ни одного профцентра, который мог бы быть желательным при формировании нового Интернационала.

II. Что профцентрам, которые могут иметься в Красном Интернационале профсоюзов, никогда не нужен будет новый Интернационал, поскольку позиция, занимаемая в данном вопросе этими центрами, не позволяет им соответствовать условиям, необходимым для того, чтобы их принимали в расчет.

III. Что только организации, окончательно порвавшие с Красным Интернационалом профсоюзов и занимающие четкие революционные позиции, могут приниматься в расчет при создании проектируемого Интернационала.

IV. Что новый Интернационал должен противостоять как Красному Интернационалу профсоюзов, так и Амстердамскому Интернационалу, черпая только в этом процессе очищения, который должен развернуться в рабочем лагере, надежду на собственный рост.

V. Что ФОРА является непримиримым врагом «единых фронтов» на основе соглашений и считает поэтому, что конгресс, который должен состояться в Берлине, должен, вместо того, чтобы «искать основы сосуществования в одной организации всех синдикалистских сил», обратиться к созданию революционного Интернационала вместе с организациями, упомянутыми в пункте III, обращая внимание не на большую численность, а только на то, чтобы новая организация основывалась на четких революционных принципах.

Такова в общих чертах точка зрения ФОРА по этому вопросу.

Надеясь, что пункты, отмеченные в настоящем меморандуме, будут истолкованы в соответствии с их настоящим значением и приняты во внимание товарищами делегатами, и выражая пожелания успешной работы конгрессу, остаемся по-братски верными вам и анархистскому коммунизму.

От имени ФОРА

Федеральный совет

ФОРА

Дамье Вадим. 90-летие "трагической недели" в Аргентине

2009, источник: здесь. Из книги В.Дамье "Забытый Интернационал". Т.1. М., 2008. С.148-152.

Ко времени окончания Первой мировой войны Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА), несмотря на раскол 1915 г., отделивший от нее сторонников объединения с социалистическими профсоюзами и «чистых» синдикалистов (ФОРА-IX), оставалась наиболее значительной организацией в рабочем движении страны и одним из самых влиятельных профцентров Латинской Америки. Она пришла в мировое анархо-синдикалистское движение собственным путем, отличным от европейского революционного синдикализма. Провозгласив в 1905 г. своей целью «анархистский коммунизм», ФОРА считала себя продолжателем линии бакунистского крыла Первого Интернационала. Аргентинский исследователь Антонио Лопес отмечает явные черты сходства в содержании и даже в терминологии между резолюциями конгресса антиавторитарного Интернационала в Сент-Имье (1872 г.) и документами его испанской секции (Испанской региональной федерации трудящихся), с одной стороны, и основополагающими документами ФОРА («Пактом солидарности», «Организационной системой» и «Декларацией принципов»), с другой . ФОРА не испытала на себе непосредственного влияния французского революционного синдикализма и продолжала именовать свои рабочие союзы не синдикатами, а традиционным термином «общества сопротивления». Она не видела необходимости ни в каком «новом курсе».

В организационном отношении ФОРА представляла собой федеративное объединение таких рабочих обществ, созданных преимущественно на профессиональной основе и связанных узами солидарности и взаимопомощи. Ее «центральный» орган – Федеральный совет, согласно утвержденной системе, должен был быть всего лишь центром связи и посредником между ними.

В отличие от европейского революционно-синдикалистских профсоюзов, ФОРА была одновременно организацией профсоюзной и идейно-анархистской. Она вела борьбу теми же методами «прямого действия», что и революционный синдикализм (стачки, бойкот, саботаж и т.д.), но отвергала идейную нейтральность, выдвигая вместо этого недвусмысленно сформулированную анархо-коммунистическую цель. ФОРА была анархистским рабочим движением. Таким образом, она задолго до европейского анархо-синдикализма (и гораздо более последовательно) следовала принципу: анархизм – это цель, синдикализм – средство его достижения. Если сравнивать ее позицию с теми спорами, которые велись в европейском либертарном движении вокруг синдикализма, то станет очевидным, что аргентинские рабочие-анархисты не разделяли ни революционно-синдикалистского представления о самодостаточности революционных профсоюзов, ни концепции Малатесты об анархистской работе в единых профсоюзах при одновременном существовании отдельной организации анархистов. ФОРА, как она себя понимала, – «это ни анархистская «партия», ни синдикалистская организация..., она – конкретизация наших идей и наших надежд, принесенных в рабочее движение и поставленных на службу полному освобождению пролетариата..., движение угнетенных и эксплуатируемых, которое отвергает угнетение и эксплуатацию человека человеком, самая широкая человеческая концепция, которая только может существовать» .

Выступая за социальную революцию, свержение экономической системы капитализма, ликвидацию государственной власти и утверждение вольного коммунистического общества, ФОРА однако отказывалась давать какие-либо конкретные формулировки того, как должно или может выглядеть это общество. Теоретики ФОРА считали, что оно в любом случае не должно быть продуктом существующих общественных структур – будь то господствующих или тех, которые ведут с ними борьбу. Они верили в спонтанное революционное творчество масс, избавившихся от угнетения и вновь обретших стремление к солидарности, считая необходимым «дать жизнь чувствам, идеям, надеждам», а не «холодно рассчитанным планам». Свободные люди должны были сами придать новому обществу анархистского коммунизма его форму. «ФОРА отвергает издание законов относительно будущего, – подчеркивали ее активисты, – не изобретает способ будущей организации и заявляет, что невозможно предвидеть, какие формы примут будущие экономические и социальные органы свободной жизни» . Для них было скорее ясно, чем новое общество не должно было быть: рассеянные на страницах книг, изданий и документов ФОРА высказывания позволяют понять, что аргентинские рабочие-анархисты представляли себе его как систему без централизованной экономики и огромных индустриальных предприятий, без государства и классов, без денег. Все это следовало не передать в руки синдикатов, а сломать. Такой подход соответствовало основным положениям анархо-коммунизма, как они были сформулированы Кропоткиным. «Позитив» ФОРА высказывала в самой общей форме: автономные коммуны свободных людей и их ассоциации были для нее «элементарным принципом» ее идеологии, основой реорганизации общества, «подлинными ячейками социального организма». (...) Революция в России и окончание Первой мировой войны способствовали новому взлету рабочих выступлений. В ходе их синдикалистская ФОРА-IX нередко тормозила движение, ориентируясь на государственное посредничество. В 1917 г. власти с помощью арбитража прекратили всеобщую стачку железнодорожников. В том же году во время забастовки моряков профсоюз, входивший в ФОРА-IX, проголосовал за проведение всеобщей стачки, но лидеры федерации, во избежание конфликта, приняли арбитраж шефа полиции . 19 июля 1918 г. анархистская ФОРА призвала к всеобщей стачке солидарности с железнодорожниками Южной и Тихоокеанской компаний. ФОРА-IX сорвала забастовку.

7 января 1919 г. вооруженные гвардейцы открыли огонь по рабочим бастовавшей с декабря в столице металлургической фабрики «Васена», которые забрасывали камнями штрейкбрехеров. Рабочие требовали сократить рабочий день с 11 до 9 часов. В ходе возникшей перестрелки погибли 4 человека. На следующий день ФОРА и общество сопротивления металлургов объявили бессрочную всеобщую стачку; ФОРА-IX призвала к 24–часовой забастовке, но одновременно продолжала переговоры с администрацией фабрики. 9 января Буэнос-Айрес покрылся баррикадами, в ходе похорон погибших рабочих, в которых приняли участие около 200 тысяч человек, неоднократно вспыхивали столкновения и перестрелки с полицией (в результате, только на самом кладбище погибло до 50 человек, сотни получили ранения). Разгневанные трудящиеся атаковали и подожгли административное здание «Васена», церковь и монастырь. Город был полностью парализован, движение прекратилось, газеты, за исключением революционных изданий «Ла Протеста» и «Ла Вангуардиа», не выходили. Реакционные ультраправые группы нападали на помещения профсоюзов, хватали рабочих, начали еврейский погром. Трудящиеся разоружали полицию и вооружались. В различных частях города не прекращались перестрелки из пулеметов и ружей, рабочие отряды патрулировали улицы. Начались уличные бои. Стачка переросла в восстание. Реальным мотором движения была анархистская ФОРА.

Вечером 9 января шеф полиции Э.Гонсалес встретился с лидерами ФОРА–IX и пообещал удовлетворить требования рабочих «Васена» и приступить к постепенному освобождению заключенных в обмен на прекращение всеобщей стачки Те были готовы заключить соглашение в тайне от своих членов. На следующий день была оккупирована 30-тысячными силами армии, полиции и морской пехоты. Полицейские и ультраправые группы атаковали редакцию «Ла Протеста», помещения рабочих союзов и клубов. Тысячи человек были арестованы, некоторые высланы на остров в Рио-де-ла-Плате, среди них – секретарь ФОРА. 11 января руководство ФОРА–IX подписало соглашение о прекращении стачки. Но большинство рабочих продолжало борьбу по призыву ФОРА; стачка перекинулась на Мар-эль-Плату, Сан-Фернандо, Сан-Педро, Авельянеду, Росарио, Санта-Фе, Байя-Бланку и Тукуман. 14 января полиция разрушила типографию «Ла Протеста»; закрыты и другие либертарные издания – «Ла Обра», «Эль Бурро» и «Бандера роха». Наконец, 20 января рабочие «Васена» вернулись на работу, добившись удовлетворения своих требований.

Стачка и восстание января 1919 г., вошедшее в историю под названием «Трагической недели», были в конечном счете потоплены в крови. Погибли почти 1400 человек, 5 тысяч были ранены, 55 тысяч арестованы . Репрессии затронули и провинции страны. Так, в период «кровавой недели» в Кордове были арестованы и подверглись пыткам и избиениям свыше 600 активистов различных рабочих и политических организаций .

Удар, испытанный рабочим движением, был жестоким. Помещения и бюро ФОРА были закрыты, типографии захвачены войсками, собрания и митинги запрещены, множество людей подверглись арестам и депортациям. «Ла Протеста» вынуждена была приостановить издание. (...) Но рабочее движение быстро оправилось от полученного удара.

(Из книги В.Дамье "Забытый Интернационал". Т.1. М., 2008. С.148-152)

P.S. В подавлении рабочего восстания активное участие принимал будущий диктатор Аргентины - Хуан Перон

ФОРА

Дамье Вадим. Анархистское рабочее движение: ФОРА в Аргентине между двумя мировыми войнами

2013, источник: здесь. Из книги "Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами" (Т.1. М., 2006. С.44-45, 148-163, 474-489; Т.2. М., 2007. С.200-207, 566-567, 612-614)

В Аргентине в создании первых рабочих организаций принимали участие Малатеста и другие видные анархисты. В 1901 г. возникла общенациональная рабочая федерация (с 1904 г. - Аргентинская региональная рабочая федерация - ФОРА). Уже через год после создания из нее ушли социал-демократы, а в 1905 г. конгресс ФОРА рекомендовал всем своим членам пропагандировать среди рабочих «экономические и философские принципы анархистского коммунизма». Тем самым аргентинская организация трудящихся отвергла не только концепцию «самодостаточности» синдикализма, но и идею «нейтральных» профсоюзов (как французских революционных синдикалистов, так и Малатесты). ФОРА организовала ряд всеобщих забастовок и стачку квартиросъемщиков (1907 г.)[1]. «Надо сказать, что анархистское движение здесь - единственное во всем мире, - писал в 1907 г. один из корреспондентов европейских либертарных газет, - поскольку здесь почти все рабочие - анархисты»[2].

Аргентинская ФОРА в эпоху «кровавой недели» и Патагонского восстания

Ко времени окончания Первой мировой войны Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА), несмотря на раскол 1915 г., отделивший от нее сторонников объединения с социалистическими профсоюзами и «чистых» синдикалистов (ФОРА­-IX), оставалась наиболее значительной организацией в рабочем движении страны и одним из самых влиятельных профцентров Латинской Америки. Она пришла в мировое анархо-синдикалистское движение собственным путем, отличным от европейского революционного синдикализма. Провозгласив в 1905 г. своей целью «анархистский коммунизм», ФОРА считала себя продолжателем линии бакунистского крыла Первого Интернационала. Аргентинский исследователь Антонио Лопес отмечает явные черты сходства в содержании и даже в терминологии между резолюциями конгресса антиавторитарного Интернационала в Сент-Имье (1872 г.) и документами его испанской секции (Испанской региональной федерации трудящихся), с одной стороны, и основополагающими документами ФОРА («Пактом солидарности», «Организационной системой» и «Декларацией принципов»), с другой[3]. ФОРА не испытала на себе непосредственного влияния французского революционного синдикализма и продолжала именовать свои рабочие союзы не синдикатами, а традиционным термином «общества сопротивления». Она не видела необходимости ни в каком «новом курсе»[4].

В организационном отношении ФОРА представляла собой федеративное объединение таких рабочих обществ, созданных преимущественно на профессиональной основе и связанных узами солидарности и взаимопомощи. Ее «центральный» орган – Федеральный совет, согласно утвержденной системе, должен был быть всего лишь центром связи и посредником между ними.

В отличие от европейского революционно-синдикалистских профсоюзов, ФОРА была одновременно организацией профсоюзной и идейно-анархистской. Она вела борьбу теми же методами «прямого действия», что и революционный синдикализм (стачки, бойкот, саботаж и т.д.), но отвергала идейную нейтральность, выдвигая вместо этого недвусмысленно сформулированную анархо-коммунистическую цель. ФОРА была анархистским рабочим движением. Таким образом, она задолго до европейского анархо-синдикализма (и гораздо более последовательно) следовала принципу: анархизм – это цель, синдикализм – средство его достижения. Если сравнивать ее позицию с теми спорами, которые велись в европейском либертарном движении вокруг синдикализма, то станет очевидным, что аргентинские рабочие-анархисты не разделяли ни революционно-синдикалистского представления о самодостаточности революционных профсоюзов, ни концепции Малатесты об анархистской работе в единых профсоюзах при одновременном существовании отдельной организации анархистов. ФОРА, как она себя понимала, – «это ни анархистская «партия», ни синдикалистская организация..., она – конкретизация наших идей и наших надежд, принесенных в рабочее движение и поставленных на службу полному освобождению пролетариата..., движение угнетенных и эксплуатируемых, которое отвергает угнетение и эксплуатацию человека человеком, самая широкая человеческая концепция, которая только может существовать»[5].

Выступая за социальную революцию, свержение экономической системы капитализма, ликвидацию государственной власти и утверждение вольного коммунистического общества, ФОРА однако отказывалась давать какие-либо конкретные формулировки того, как должно или может выглядеть это общество. Теоретики ФОРА считали, что оно в любом случае не должно быть продуктом существующих общественных структур – будь то господствующих или тех, которые ведут с ними борьбу. Они верили в спонтанное революционное творчество масс, избавившихся от угнетения и вновь обретших стремление к солидарности, считая необходимым «дать жизнь чувствам, идеям, надеждам», а не «холодно рассчитанным планам». Свободные люди должны были сами придать новому обществу анархистского коммунизма его форму. «ФОРА отвергает издание законов относительно будущего, – подчеркивали ее активисты, – не изобретает способ будущей организации и заявляет, что невозможно предвидеть, какие формы примут будущие экономические и социальные органы свободной жизни»[6]. Для них было скорее ясно, чем новое общество не должно было быть: рассеянные на страницах книг, изданий и документов ФОРА высказывания позволяют понять, что аргентинские рабочие-анархисты представляли себе его как систему без централизованной экономики и огромных индустриальных предприятий, без государства и классов, без денег. Все это следовало не передать в руки синдикатов, а сломать. Такой подход соответствовало основным положениям анархо-коммунизма, как они были сформулированы Кропоткиным. «Позитив» ФОРА высказывала в самой общей форме: автономные коммуны свободных людей и их ассоциации были для нее «элементарным принципом» ее идеологии, основой реорганизации общества, «подлинными ячейками социального организма»[7].

Аргентинские анархисты приветствовали русскую революцию, но из-за отдаленности далеко не сразу смогли разобраться в происходящем. «Ла Протеста» выражала симпатию по отношению к революции и большевизму, но отнюдь не безоговорочную, а скорее выжидательную. Однако появилось и новое течение, получившее название «анархо-большевиков». Оно начало издавать газету «Ла Бандера роха» и сумело за короткий период времени довести ее тираж до 20 тысяч.

Революция в России и окончание Первой мировой войны способствовали новому взлету рабочих выступлений. В ходе их синдикалистская ФОРА-IX нередко тормозила движение, ориентируясь на государственное посредничество. В 1917 г. власти с помощью арбитража прекратили всеобщую стачку железнодорожников. В том же году во время забастовки моряков профсоюз, входивший в ФОРА-IX, проголосовал за проведение всеобщей стачки, но лидеры федерации, во избежание конфликта, приняли арбитраж шефа полиции[8]. 19 июля 1918 г. анархистская ФОРА призвала к всеобщей стачке солидарности с железнодорожниками Южной и Тихоокеанской компаний. ФОРА-IX сорвала забастовку[9].

7 января 1919 г. вооруженные гвардейцы открыли огонь по рабочим бастовавшей с декабря в столице металлургической фабрики «Васена», которые забрасывали камнями штрейкбрехеров. Рабочие требовали сократить рабочий день с 11 до 9 часов. В ходе возникшей перестрелки погибли 4 человека. На следующий день ФОРА и общество сопротивления металлургов объявили бессрочную всеобщую стачку; ФОРА-IX призвала к 24–часовой забастовке, но одновременно продолжала переговоры с администрацией фабрики. 9 января Буэнос-Айрес покрылся баррикадами, в ходе похорон погибших рабочих, в которых приняли участие около 200 тысяч человек, неоднократно вспыхивали столкновения и перестрелки с полицией (в результате, только на самом кладбище погибло до 50 человек, сотни получили ранения). Разгневанные трудящиеся атаковали и подожгли административное здание «Васена», церковь и монастырь. Город был полностью парализован, движение прекратилось, газеты, за исключением революционных изданий «Ла Протеста» и «Ла Вангуардиа», не выходили. Реакционные ультраправые группы нападали на помещения профсоюзов, хватали рабочих, начали еврейский погром. Трудящиеся разоружали полицию и вооружались. В различных частях города не прекращались перестрелки из пулеметов и ружей, рабочие отряды патрулировали улицы. Начались уличные бои. Стачка переросла в восстание. Реальным мотором движения была анархистская ФОРА.

Вечером 9 января шеф полиции Э.Гонсалес встретился с лидерами ФОРА–IX и пообещал удовлетворить требования рабочих «Васена» и приступить к постепенному освобождению заключенных в обмен на прекращение всеобщей стачки Те были готовы заключить соглашение в тайне от своих членов. На следующий день была оккупирована 30-тысячными силами армии, полиции и морской пехоты. Полицейские и ультраправые группы атаковали редакцию «Ла Протеста», помещения рабочих союзов и клубов. Тысячи человек были арестованы, некоторые высланы на остров в Рио-де-ла-Плате, среди них – секретарь ФОРА. 11 января руководство ФОРА–IX подписало соглашение о прекращении стачки. Но большинство рабочих продолжало борьбу по призыву ФОРА; стачка перекинулась на Мар-эль-Плату, Сан-Фернандо, Сан-Педро, Авельянеду, Росарио, Санта-Фе, Байя-Бланку и Тукуман. 14 января полиция разрушила типографию «Ла Протеста»; закрыты и другие либертарные издания – «Ла Обра», «Эль Бурро» и «Бандера роха». Наконец, 20 января рабочие «Васена» вернулись на работу, добившись удовлетворения своих требований. Стачка и восстание января 1919 г., вошедшее в историю под названием «Трагической недели», были в конечном счете потоплены в крови. Погибли почти 1400 человек, 5 тысяч были ранены, 55 тысяч арестованы[10]. Репрессии затронули и провинции страны. Так, в период «кровавой недели» в Кордове были арестованы и подверглись пыткам и избиениям свыше 600 активистов различных рабочих и политических организаций[11].

Удар, испытанный рабочим движением, был жестоким. Помещения и бюро ФОРА были закрыты, типографии захвачены войсками, собрания и митинги запрещены, множество людей подверглись арестам и депортациям. «Ла Протеста» вынуждена была приостановить издание. «Ла Бандера роха» пыталась продолжать свою деятельность, однако ее активисты были отданы под суд и сосланы в Ушуайю[12]. 4 мая анархистские издания были официально запрещены. Но рабочее движение быстро оправилось от полученного удара. Уже в июле при поддержке некоторых обществ сопротивления ФОРА стала выходить «Трибуна обрера», в октябре вновь появилась «Ла Протеста»[13].

Послевоенный революционный подъем способствовал росту популярности анархизма. Тираж «Ла Протеста» увеличился в два, а затем в три раза. Появились новые анархистские и синдикалистские издания. Работа анархистов не ограничивалась районом столицы, но ощущалось и в провинции. Так, в Кордове они в 1918–1919 гг. расширили свою деятельность и укрепили свое влияние в рабочих союзах[14].

Репрессии способствовали также росту духа примирения и сближения между сторонниками различных направлений в рабочем движении. В провинции Кордова профсоюзы различной идейной ориентации собрались в апреле 1919 г. по инициативе местного рабочего союза на провинциальный рабочий конгресс. На нем была создана провинциальная рабочая федерация, в руководство которой вошли анархисты, коммунисты, социалисты и беспартийные. Провинциальный профцентр постановил сохранять автономию перед лицом раскола движения в общенациональном масштабе, но поддерживал контакты как с ФОРА, так и с ФОРА-IX и объявлял о своей приверженности борьбе против буржуазии, в защиту интересов рабочего класса. Конгресс принял также резолюция с осуждением империалистической войны и приветствие российской революции. Провинциальное профобъединение возглавил ряд всеобщих и частичных забастовок с требованиями повысить зарплату, сократить рабочий день и улучшить условия труда. Ему удалось добиться сокращения рабочего сельскохозяйственных рабочих с 12 до 8 часов, повышения оплаты труда и признания профсоюзов хозяевами. К моменту проведения нового провинциального конгресса в июне 1920 г. в Кордовскую федерацию входило 80 профсоюзов[15].

В конце 1919 г. в ходе обновления состава Федерального совета ФОРА в него были избраны талантливые новички - Антонио Госальвес и Себастьян Феррер. Вскоре они заняли посты соответственно секретаря и вице-секретаря совета. Оба они питали симпатии к идее «диктатуре пролетариата», способствовали продвижению на посты в организации своих людей и выступали за сотрудничество с кругами, близкими к изданию «Ла Бандера роха». В качестве первого шага были организованы совместные выступления за возвращение сосланных в Ушуайю. В марте 1920 г. состоялась всеобщая стачка за освобождение политических заключенных. Ее подготовка сопровождалась ажиотажем, угрозами взрывов бомб в столице и многочисленными арестами. «Традиционалистские» анархисты в ФОРА и редакция «Ла Протеста» отнеслись к планам стачки с недоверием и опасались подчинения движения политическим целям. Однако, несмотря на то, что дискуссии еще не были завершены, новый Совет ФОРА провозгласил всеобщую забастовку. Плохо подготовленная, она закончилась полным провалом. Все бомбы были конфискованы полицией. Активисты, занимавшиеся подготовкой стачки, были арестованы. Через несколько месяцев обнаружилось, что за этими событиями стояла провокация полиции, агентом которой выступал Хуан Портас.

В конце сентября - начале октября 1920 г. в Буэнос-Айресе собрался чрезвычайный конгресс ФОРА, именовавшейся теперь «Коммунистическая ФОРА». В нем прияли участие представители 400 организаций, входивших в Федерацию, 56 автономных союзов и 192 организаций, разделявших принципы ФОРА. В ходе дискуссий некоторые высказывали симпатии к «диктатуре пролетариата», но эта позиция была отвергнута После долгих дебатов абсолютное большинство участников подтвердили решение V конгресса ФОРА 1905 г., которое рекомендовало в качестве цели организации «анархистский коммунизм»[16]. Делегаты подтвердили федералистское внутреннее устройство организации. Она включала в себя местные и окружные федерации различных профессий, объединенные, в свою очередь, в провинциальные рабочие федерации. На местах существовали местные синдикаты или федерации по профессиям, соединенные в местные федерации всех профессий. В сельскохозяйственных районах образовывались окружные советы и сельскохозяйственные федерации, которые входили в провинциальные рабочие федерации. Таким образом, идея общенациональных отраслевых федераций была отвергнута. Исключение делалось только для портовиков: для них создавалась своя отдельная общенациональная («региональная») рабочая федерация, входящая в состав ФОРА. При этом секции портовиков на местах входили одновременно в местные, окружные и провинциальные рабочие федерации. Были введены единые членские взносы в ФОРА, распределявшиеся следующим образом: 20% – в пользу местной организации, 25% – окружной, 25% – провинциальной и 30% – национальной («региональной») организации. Центральным органом ФОРА объявлялась газета «Органисасьон обрера»: Федеральный совет должен был выпускать ее так часто, как это позволяли «обстоятельства и средства». В случае проведения значительных выступлений и кампаний издания различных союзов ФОРА должны были образовать на местах временные комитеты связи, которые позволили бы координировать их усилия. Учреждались особые комитеты поддержки социальных заключенных: центральный в Буэнос-Айресе и подкомитеты в столицах провинций. Вводились взносы в фонд этих комитетов.

Конгресс постановил подавляющим большинством голосов, что в организации в принципе не должно быть освобожденных оплачиваемых функционеров. Вознаграждение отдельным лицам, которые «в определенные моменты окажутся необходимыми для секретарских услуг и прочих дел, связанных с организацией и пропагандой», было оставлено на усмотрение Федерального совета. В случае репрессий против членов Федерального совета, этот орган получал право временно пополнить свой состав путем кооптации.

Что касается тактических вопросов, конгресс высказался за то, чтобы кампании по бойкоту товаров и изделий предпринимателей, которые объявлялись в поддержку борющихся против них работников, организовывались более продуманно и сплоченно, с изучением всех обстоятельств в масштабах всей федерации. Это могло бы позволить избежать поражения в случае односторонних действий.

Работая в сельской местности, ФОРА сталкивалась со сложной социальной ситуацией: в деревне имелись не только помещики и батраки, но и крестьяне-арендаторы, некоторые из которых, в свою очередь, нанимали пеонов. Конгресс заявил о поддержке выступлений сельскохозяйственных батраков, но не счел возможным в настоящий момент объединять арендаторов. Делегаты решили развернуть среди последних особую пропаганду, разъясняя ошибочность эгоистических и буржуазных «иллюзий».

В центре внимания конгресса оказался вопрос о единстве рабочего движения. Прежде всего, участники высказались в поддержку «восстановления Революционного синдикального Интернационала» как «продолжения Первого Интернационала» и поручили Федеральному совету ФОРА предпринять необходимые действия в этой связи. Пока такое международное объединение родственных рабочих федераций еще не создано, указывалось в решении конгресса, необходимо оказывать поддержку любым акциям бойкота, кампаниям поддержки заключенных и международным стачкам, либертарным по духу и идущим на пользу «революционной рабочей фракции. Получила поддержку также идея проведения съезда синдикалистских организаций Южной Америки. Делегаты предоставили Федеральному совету полномочия созвать такой форум в подходящее время и одобрили проведение сбора средств внутри ФОРА для оплаты мероприятия.

Чрезвычайный конгресс высказался за установление «сердечных отношений» со всеми профсоюзными организациями страны, носящими «действительно революционный характер». Это позволило бы обеспечить эффективную солидарность в ходе рабочей борьбы против капитала и государства. Делегаты подчеркнули при этом, что речь может идти только о поддержке «синдикальной практики», свободной от легалистских и политических моментов[17].

Некоторые профсоюзы и группы продолжали добиваться объединения Коммунистической ФОРА с синдикалистской ФОРА IX конгресса, которая откололась в 1915 г. и отвергала анархо-коммунизм. Делегаты постановили, что «любое предложение об объединении со стороны синдикатов, групп автономных синдикатов и других организаций, представляющих различные профессии» будет рассматриваться лишь в том случае, если оно основано на принципах, не противоречащих «методам борьбы и социальной цели Коммунистической ФОРА». Если подобный проект выдвигался какой-либо организаций, входившей в состав ФОРА, Федеральный совет был обязан назначить референдум среди союзов Федерации. В случае одобрения этих предложений, они послужили бы основой для объединительного конгресса. Однако делегаты подчеркнули, что пока никаких ясных проектов на сей счет нет, обсуждать нечего и данную «идею следует полностью отвергнуть»[18].

В то же время, конгресс подтвердил, что различные фракции рабочего движения, независимо от их идейных разногласий, в определенных обстоятельствах могут заключать соглашение о совместных действиях. ФОРА–IX было предложено договориться о «Пролетарском согласии» в борьбе за освобождение заключенных участников социальных и рабочих выступлений, за отмену репрессивных законов, включая закон о проживании, за свободу рабочей и революционной печати и против любого наступления на организации трудящихся «со стороны капитализма, государства и другого консервативного учреждения»[19].

Опираясь на это решение, активизировали свою деятельность сторонники объединения ФОРА и ФОРА-IX. Их планы поддерживали и «анархо-большевики» из группы «Ла Бандера роха», амнистированные правительством. Против решительно выступала выходившая подпольно «Ла Протеста» и легальное издание ФОРА (с 1919 г.) «Трибуна обрера» («Трибуна пролетариа»)[20].

В феврале 1921 г. представители ФОРА были приглашены на конгресс ФОРА-IX. Направленные в качестве наблюдателей секретарь ФОРА Антонио Гонсальвес и его заместитель С.Феррер самовольно предложили синдикалистам осуществить объединение обеих федераций. Конгресс ФОРА-IX принял это предложение, образовал комитет по объединению рабочих и пригласил ФОРА принять в нем участие. Анархистская рабочая организация оказалась в сложном положении. С одной стороны, ее секретарь действовал единолично, не имея никаких полномочий выступать с подобным предложением, и Федеральный совет в изданном им циркуляре осудил действия Гонсальвеса. С другой, с учетом решений чрезвычайного конгресса, нельзя было просто отвергнуть участие в создаваемом комитете. Поэтому совет призвал синдикаты и организации ФОРА высказать свое мнение о возникшей ситуации[21].

В 1921 г. ФОРА предложила также синдикалисткой ФОРА-IX совместно поддержать бастовавших рабочих Ла-Форесталь в Чако, в большинстве своем не принадлежащих ни к одной из федераций. В этой стачке в провинции Санта-Фе приняли участие около 20 тысяч трудящихся. Забастовщики подверглись нападению со стороны армии и полиции, что повлекло за собой человеческие жертвы. ФОРА призвала синдикалистов к совместной акции 5 апреля. Однако те ответили только 10 апреля, причем в весьма неопределенных тонах, что сорвало намеченное выступление. Забастовка во Флорестале была жестоко подавлена. Когда 1 мая 1921 г. в столкновении с фашистами из «Патриотической лиги» в Гуалегайоу (провинция Энтре-Риос) был убит активист ФОРА-IX и несколько сторонников организации ранены, анархистская ФОРА вновь предложила синдикалистам провести совместное выступление протеста 6 мая. Те ответили только 12 мая, пообещав «обсудить» вопрос.

Тем временем, 26 мая 1921 г. фашистские группы внезапно напали на помещения проводившего стачку союза кочегаров и машинистов порта в Буэнос-Айресе, убили одного рабочего и нескольких ранили. Трудящиеся требовали ответить на это всеобщей забастовкой. Соблюдая решение чрезвычайного конгресса 1920 г., Федеральный совет ФОРА вновь предложил синдикалистам совместное выступление. В ходе переговоров между представителями обеих федераций была достигнута договоренность о создании совместного комитета по организации выступления. Но ФОРА-IX настаивала на предварительном проведении референдума среди профсоюзов по вопросу о забастовке, добивались соглашения с полицией и всеми силами тормозила акцию. Она направила «ноту» президенту, но тот не ответил на нее. Тогда 30 мая ФОРА решила объявить на следующий день всеобщую стачку самостоятельно. Однако в ходе подготовки полиция произвела аресты 180 рабочих, принадлежащих к различным направлениям; среди них были делегаты от всех синдикатов. Все помещения ФОРА и редакции «Ла Протеста» были закрыты. Арестованы были и лидеры ФОРА-IX. Тем не менее, стачка была объявлена, и после двух дней руководство синдикалистов вынуждено было под давлением рядовых рабочих присоединиться к ней. Она продолжалась до 6 июня. Ход выступления и поведение синдикалистов принесли «так много горьких разочарований, что должны пройти годы, прежде чем ФОРА может решиться на то, чтобы еще раз обсуждать и согласовать проведение совместных акций с другими организациями», - констатировали аргентинские рабочие анархисты в отчете II конгрессу анархо-синдикалистского Интернационала[22]. Большинство членов ФОРА было глубоко разочаровано в идеях «единого фронта» пролетариата. Сторонники объединения попытались еще издавать газету «Эль Трабахо», но она прекратила выходить спустя всего несколько недель[23].

Одним из крупнейших выступлений ФОРА в этот период стала борьба Рабочей федерации Рио-Гальегос против иностранных овцеводческих фирм в Патагонии (зона Санта-Крус). Многие из рабочих были иммигрантами из Европы и Чили. Пеоны требовали предоставления нормальных жилищных условий и гигиены, выделения помещений под рабочие собрания, регулярной выплаты зарплаты в аргентинской валюте и т.д. Помещики братья Кларк, владевшие 20 тыс. га земли, согласились было удовлетворить требования рабочих, но союз землевладельцев («Сельское общество») отверг их. В январе 1921 г. работники вынуждены были начать забастовку, которая продолжалась 3 месяца. Власти направили в район кавалерийский эскадрон численностью в 260 человек под командованием подполковника Эктора Варелы. Побудив стороны достичь соглашения, офицер вернулся в столицу. Рабочие прекратили забастовку, но 3 тысячи бастовавших разбили лагеря, которые превратились в вооруженные коммуны со своими собственными законами; все решения принимались на народных ассамблеях. Противостояние возобновилось, когда помещики, в нарушение соглашений, отказались выплатить зарплату за март 1921 г. 23 октября полиция арестовала и выслала активистов рабочего союза. Через неделю забастовка возобновилась. Организованные группы пеонов ходили от поместья к поместью, призывали трудящихся объединиться, конфисковали продовольствие, перерезали телефонные линии (на станции Тэуэльче). В первых рядах движения шли аргентинцы, испанцы и чилийцы Рамон Оторельо, Антонио Сото, Аргуэльес, Аренас, Эсубьере. Вильяфанье, Пинтос и Мануэль Лейва и бывший немецкий лейтенант, ставший анархистом. Участникам движения удалось занимать такие населенные пункты, как Пасо-Ибаньес с 1500 жителями, Канада-Леон и др. В ноябре власти вернули в район военные части. Правительственные силы численностью 10 полков включали кавалерию и военные суда, обстрелявшие один из городов, захваченных рабочими. Не обнаружив взбунтовавшихся пеонов в населенных пунктах, войска стали охотиться на них в открытом поле, как на диких зверей. В Пунта-Альта они окружили бунтарей и расстреляли их издалека. В Анита потребовали, чтобы те сложили оружие, после чего расстреляли 250 человек, отказавшихся выдать «зачинщиков». Других раздевали догола, привязывали на ночь колючей проволокой, а затем обливали горючим и сжигали живьем. Власти и помещики обвинили работников в «бандитизме», и им пришлось защищаться с помощью примитивного оружия. Под станцией Тэуэльче они во главе с каретником Хосе Фонтом вступили в бой с войсками. На одноименном предприятии владелец распорядился расстрелять 27 рабочих – по одному за каждую из потерянных им лошадей.

В конце концов трудящиеся вынуждены были сдаться. 7 декабря 1921 г. стачечная комиссия сообщила полковнику Вареле: «В нашей власти находятся 80 пленных, 3 тысячи лошадей, 450 единиц длинноствольного, 300 единиц короткоствольного оружия, 15 тысяч патронов для длинноствольного и 3 тысячи для короткоствольного оружия; все, что находится в нашем распоряжении, мы готовы передать армии в обмен на достаточную гарантию сохранения наших жизней». Но это не положило конец расправам. Всего в ходе стачки погибло 1500 рабочих, включая 600 чилийцев и 300 испанцев[24].

25 января 1923 г. анархист Курт Вилькенс бросил в полковника Варелу бомбу, а затем несколькими выстрелами добил его. Убийство организатора расправы в Патагонии, как сообщалось в анархистской прессе, вызвало ликование по всей стране. Его «приветствовал с воодушевлением весь пролетариат Южной Америки... Смерть Варелы не была воспринята как террористический акт; даже буржуазная пресса не осмелилась представить Вилькенса своим читателям, как террориста. Покушение, совершенное Вилькенсом против палача Варелы, можно рассматривать как искупление». Сам покушавшийся считал себя толстовцем и противником насилия, но полагал делом совести наказать убийцу. ФОРА открыто выразила свою симпатию Вилькенсу. По всей стране возникли комитеты защиты, которые приступили к сбору средств в помощь ему[25].

Репрессии и экономические трудности 1921 г., а также вызванный ими некоторый спад рабочего движения усилили размежевание в профсоюзном движении между сторонниками и противниками «единого фронта». Так, в провинции Кордова, где в начале года власти подавили ряд забастовок, арестовали около 300 активистов и закрыли многие профсоюзы, третий конгресс провинциальной рабочей федерации с участием 30 союзов высказался за объединение пролетариата в общенациональном масштабе, чтобы остановить наступление реакции. Было объявлено, что провинциальный рабочий союз окажет содействие созыву конгресса профсоюзного единства и присоединится к созданному на нем профцентре при условии, что он будет стоять на почве классовой борьбы[26]. Одновременно с попытками образовать «единый фронт» внутри страны, Гонсальвес и Феррер искали сближения с Советской Россией. Они - опять-таки самовольно - решили направить от имени ФОРА делегата на конгресс Профинтерна в Москве в июле 1921 г.[27] Представительство было возложено на австралийца Тома Баркера. Он не имел права принимать окончательное решение о вступлении в эту международную организацию, но должен был следовать цели ФОРА – «анархистскому коммунизму» и решениям конгресса Федерации 1920 г. Ему надлежало настаивать на автономии Профинтерна от Коминтерна, перевода его штаб-квартиры из Советской России и осуждении Амстердамского Интернационала. Профинтерн, указывалось в инструкциях, данных делегату Федеральным советом, должен быть «создан на коммунистических, либертарных и революционных принципах, быть действительно антиполитическим и антигосударственным»[28]. Баркер нарушил эти инструкции.

Кроме того, секретари распространяли преувеличенные данные о численности ФОРА, заявляя зарубежным рабочим организациям, будто в ней состоит 200-250 тысяч человек[29].

Самовольные действия секретарей вызвали негодование членов ФОРА. 20 августа 1921 г. была созвана конференция Федерации, которая резко осудила их. Она официально отвергла приглашение вступить в комитет по объединению и отмежевалась от решений об участии Коммунистической ФОРА в Профинтерне. Был избран новый состав Федерального совета.

По поручению конференции, Федеральный совет распространил соответствующее заявление. В нем говорилось, что в организацию «на ответственные места пришли элементы, которые под большевистским влиянием действовали вопреки четко изложенным принципам нашей организации». Совет обвинил бывших членов Секретариата ФОРА Хулио Р.Баркоса, Немесио Каналеса, Хесуса М.Суареса (Фернандо Гонсало), Алехандро Альбу (Сильветти), Энрике Гарсиа Томаса, Антонио Гонсальвеса и Себастьяна Феррера в злоупотреблении своим положением с целью «поддержки устремлений, диаметрально противоположным принципам нашей организации». Указанные лица были исключены из ФОРА. В ходе опроса из 139 синдикатов лишь 26 высказались против циркуляра, в котором излагались решения конференции. 110 повторили, что любое единство возможно лишь при условии признания коммунистического анархизма[30].

Сторонники социал-демократов, коммунистов и изгнанные из ФОРА образовали новую объединенную профсоюзную организацию - Аргентинский Синдикальный союз (УСА); в его руководстве оказались многие из «анархо-большевиков»[31]. Приверженцы «анархо-большевистской» группы «Ла Анторча» («Факел»), сообщал провинциальный союз профсоюзов Кордовы в Профинтерн, откалывали «от ФОРА все профсоюзы», находившиеся под их влиянием[32].

Учредительный конгресс УСА состоялся 6–13 марта 1922 в Буэнос-Айресе. В союз вошли ФОРА­-IX, большая часть независимых профсоюзов и некоторые союзы, входившие ранее в ФОРА, но заявившие о своем несогласии с ее курсом, враждебным «единству рабочих сил»[33]. В момент создания в УСА, по его собственным данным, насчитывалось до 90 тыс. членов, но его ряды быстро сокращались: к январю 1924 г. взносы платили лишь 35 тыс. членов и еще 10 тыс. не уплачивали их регулярно, в начале 1926 г. в УСА остались 16 тыс. членов, к лету того же года – 11 тыс.[34] Организация официально не присоединилась к Профинтерну, выступая за проведение международного конгресса по объединению рабочего движения. Однако в первый период ее существования в пользу членства в московском Интернационале высказывались не только коммунисты, но и многие анархисты, включая большинство групп «Либертарного альянса»[35].

В Кордове возникновение УСА было связано с расколом провинциального рабочего союза. Большинство союзов, находившихся под влиянием анархистов, откололось от провинциального объединения. Профсоюзы иной ориентации, а также меньшинство анархистов присоединились к УСА, и к 1927 г. образовывали единственное провинциальное профобъединение в его составе. В ноябре 1922 г. его четвертый конгресс высказал свои симпатии Профинтерну[36].

Внутри УСА существовали различные тенденции. Синдикалисты и анархисты–противники ФОРА имели большинство в руководстве УСА в целом, руководили профсоюзами портовиков, металлистов, рабочих гаражей и авторемонтных мастерских, маляров. Социалисты и реформисты (до выхода из УСА в 1926 г.) пользовались влиянием в объединениях железнодорожников, союзах муниципальных работников, деревообделочников, печатников. Коммунисты же стали самой крупной «сплоченной тенденцией» в УСА. Они удерживали большинство в крупных профсоюзах металлистов и портных, во множестве мелких союзов[37]. Отношения между ФОРА и УСА были натянутыми; дело доходило до физических столкновений. Так, в сентябре 1923 г. в Вилья-Ласа (провинция Буэнос-Айрес) в ходе рабочего собрания в одной из таких стычек погибли 2 человека[38].

Размежевание с «анархо-большевиками» означал, что ФОРА заняла непримиримую линию в отношению Москвы. Осенью 1922 г. она самым решительным образом отклонила приглашение руководства Профинтерна принять участие в работе его конгресса в Москве, как «особенно кровавую иронию». «Наша федерация, – говорилось в ответном послании Федерального совета, – не имеет никаких контактов с этим Интернационалом и не выказывала в отношении его никакой симпатии». Подтвердив, что ФОРА дезавуирует действия Том Баркера в качестве своего делегата на конгрессе Профинтерна в 1921 г., совет выразил «революционную верность всем угнетенным, включая нынешних рабов в большевистской России», и твердую решимость разорвать «недостойную связь с предателями и заговорщиками», которые «обезглавили русскую революцию», заменив ее «отвратительной диктатурой пролетариата» и «беспримерным абсолютизмом нынешнего марксистского государства». Профинтерн воспринимался аргентинскими анархистами как «рабский инструмент коммунистической партии, которая властвует над несчастным российским народом и чья главная цель – восстановить инквизицию и убить все анархистское движение». Ответ ФОРА был выдержан в тоне резкой отповеди: «... Вы нас с кем-то спутали. Наша позиция абсолютно противоположна вашему Интернационалу и тем более тому преступному делу, которое творится институтами российского правительственного механизма и направлено против всех тех, кто не принимает причастия в соответствии с темной религией, чей основной источник – в священном культе, почитаемом большевистской сектой и направленном, в первую очередь, против анархистов». Аргентинские рабочие анархисты обвинили большевизм и Профинтерн в том, что те «расставляют ловушки трудящимся, вносят смуту в пролетариат, сеют хаос и ведут борьбу иным, еще более отвратительным оружием». ФОРА выражала протест против репрессий в отношении анархистов в России, в том числе русского анархо-синдикалиста А.Шапиро[39].

16 октября 1922 г. представители рабочих союзов ФОРА собрались на конференцию с тем, чтобы выработать мандат для делегатов, посылаемых на Учредительный конгресс революционно-синдикалистского Интернационала в Берлине. В принятом заявлении содержалась резкая критика в адрес большевистского Профинтерна. ФОРА утверждала, что в нем нет ни одной организации, которая могла бы войти в революционный рабочий Интернационал, более того, что им «там нечего делать». В его создании, по мнению аргентинских рабочих анархистов, могли участвовать только те организации, которые «окончательно порвали с Красным Интернационалом профсоюзов и заняли ясную революционную позицию». Создаваемое международное объединение должно было противостоять как Московскому, так и Амстердамскому профсоюзным Интернационалам и способствовать пониманию трудящимися мира их реакционной роли. В заявлении вновь подчеркивалось, что ФОРА – открытый противник любого «единого фронта ценой уступок». Делегатам поручалось не искать «основу, на которой все революционно-синдикалистские силы могли бы объединиться в одном организме», а предпринять шаги по созданию нового Интернационала, обращая основное внимание не на количество участников, а на «ясность революционных принципов»[40].

Аргентинская ФОРА: последний взлет

Вопрос о вступлении в МАТ обсуждался на IX конгрессе ФОРА в марте – апреле 1923 г. Было принято решение об условном присоединении к международному анархо-синдикалистскому объединению и о проведении референдума в организации на эту тему. Недовольство ФОРА было вызвано, прежде всего, следующими обстоятельствами Прежде всего, ее возражения вызывали «уступки Москве, главной из которых был проект Комитета синдикалистской защиты Франции в духе продолжения сделок с целью поиска «договоренности» с вождями Красного Интернационала профсоюзов». Аргентинские анархисты вновь подвергли критике идеологию синдикализма и «единства рабочего класса» на основе экономических интересов, помешавшую «конгрессу принять твердые резолюции, позволяющие обеспечить независимость МАТ». Наконец, ФОРА оспаривала «концепцию послереволюционного синдикализма, идейное содержание которой мы отвергаем, поскольку оно воплощает скрытые этатистские намерения и содержит в себе в действительности авторитарную посылку: «Вся власть - профсоюзам»»[41]. Конгресс поручил Федеральному совету созвать по результатам референдума конференцию делегатов ФОРА для окончательного решения вопроса, а до тех пор поддерживать с новым Интернационалом «сердечные отношения».

Конгресс подтвердил приверженность «коммунистическому анархизму» и абсолютное неприятие «диктатуры пролетариата» или любой иной диктатуры в «революционный период» в качестве «временной или постоянной меры». Из наименования ФОРА было исключено определение «коммунистическая». Участие любых политических элементов в федерации по-прежнему не допускалось, напротив, члены анархистских групп имели право занимать в ней ответственные посты. Конгресс отклонил идею создания отраслевых федераций и высказался против общенациональных федераций по профессиям. Последнее решение отменяло резолюцию чрезвычайного конгресса 1920 г. о Региональной рабочей федерации портовиков. Что касалось проектов создания федерации железнодорожников, то его было решено обсудить дополнительно. Конгресс подтвердил поручение Федеральному совету подготовить проведение южноамериканского конгресса синдикалистов, провозгласил бойкот продукции пивоваренной компании «Бикерт» и отказался от создания профсоюзов сельскохозяйственных арендаторов, считая нужным ограничиться ведением идеологической пропаганды в их среде. (Последнее объяснялось, как и прежде, тягой этой категории работников к заключению коллективных соглашений с хозяевами)[42].

Рудольф Роккер попытался убедить аргентинцев отказаться от своих возражений в отношении МАТ. В статье, опубликованной в «Ла Протеста», он утверждал, что «анархизм и синдикализм дополняют друг друга как дух и тело. Без анархистской идеологии синдикализм - это всего лишь обычное профсоюзное движение для достижения временных улучшений в рамках существующего общества; а без экономической организации труда анархизм превратился бы в секту, которая защищает весьма красивые идеи, но не располагает средствами, чтобы осуществить их». Он настаивал на том, что Интернационал должен объединить различные синдикалистские течения: «В МАТ есть место для товарищей из ФОРА. которые по своим принципам являются чистыми анархистами, для тех, кого называют анархо-синдикалистами, и также для «чистых синдикалистов», защищающих ту точку зрения, что синдикализм самодостаточен»[43].

Отношения ФОРА с другими течениями либертарного движения оставались напряженными. Организация подвергла резкой критике «Аргентинский либертарный альянс», образованный в 1922 г. группой из 30-40 анархистских интеллектуалов. ФОРА обвиняла альянс в том, что тот далек от рабочего движения, сотрудничает в УСА и нашпигован полицейскими провокаторами (в 1923 г. были разоблачены в качестве агентов и исключены из рядов альянса его секретарь по интернациональным связям Хулио Амор и редактор газеты Давид Вальдес)[44]. Постоянная полемика шла между ФОРА и «Ла Протеста», с одной стороны, и группой во главе с Т.Антильей и Г.Пачеко, которая в 1916 г. покинула редакцию «Ла Протеста». Это последнее течение, питавшее определенные симпатии к анархо-индивидуализму, издавало собственную газету «Ла Анторча», которая широко предоставляла свои страницы оппонентам ФОРА - вплоть до «анархо-большевиков». ФОРА была возмущена также высказываниями «анторчистов» в связи с голодом в России. Сотрудники анархо-индивидуалистической газеты «Ла Пампа либре» напали на группу членов ФОРА и убили одного из них. Возмущенные рабочие штурмовали помещение редакции, в ходе столкновения 7 человек были убиты[45]. Состоявшаяся в августе – сентябре 1924 г. в Буэнос-Айресе «региональная конференция» ФОРА исключила группу сторонников индивидуалистов из групп «Ла Анторча», «Пампа либре» и «Идеас», обвинив их в «подрывной» деятельности и препятствии пропаганде анархо-коммунизма. Вместе с ними ушли и несколько синдикатов. Федерация призвала к бойкоту «Ла Анторча» и близких к ней изданий[46].

В 1923 г. ФОРА, несмотря на некоторое ослабление профсоюзного движения в стране, сохраняла влияние, прежде всего в столице, где ее опорой были союзы плотников, мойщиков автомашин, булочников, обувщиков, маляров, рабочих по гипсу, свинцу и сарайщиков[47]. Правда, сторонники Профинтерна сообщали в Москву, что ряды ФОРА редеют, и в ней остались всего 5 тыс. членов, из которых лишь 1,5 тыс. регулярно платят взносы[48]. Но эти цифры следует считать явно преуменьшенными.

Забастовочные выступления рабочих были для ФОРА не только способом сопротивления капиталу и государству и средством улучшения непосредственного положения трудящихся. Стачки воспринимались также как своего рода «революционная гимнастика», школа солидарности и путь формирования анархо-коммунистических ценностей.

Местные и частичные стачки были в Аргентине, как отмечалось в отчете Федерации II конгрессу МАТ, «перманентным состоянием». Так, например, в одном только апреле 1923 г. прошли забастовки работников предприятий по очистке в бронзировке и автомобильном деле, резиновой промышленности, официантов, нефтяников, картонажников, металлистов, вагоностроителей, текстильщиков, обувщиков (все - в Буэнос-Айресе), строителей (в Тигре-Виктория и Сан-Фернандо), пекарей (в Сан-Фернандо), жестянщиков (в Авельянеде), строителей в Ресистенсия, Чаке, Вилья-Марии, Кордове, Ла-Плате, Бужнос-Айресе и пекарей в Брегадо и Хандиле, столяров и полировщиков в Кордове, кожевников и изготовителей портфелей в Росарио, мозаичников, шоферов, работников ликерной промышленности и пивоварни «Бикерт», столяров и краснодеревщиков, работников прачечных, железнодорожников и т.д. Некоторые из них затронули по несколько предприятий. Средняя продолжительность выступлений составляла от нескольких дней и недель до нескольких месяцев (забастовка металлистов). В этот перечень не были включены совсем короткие или одиночные забастовки. Подавляющее число таких стачек заканчивалось успешно, лишь немногие были проиграны[49]. В отличие от европейских профсоюзов, которые придавали первостепенное значение финансовой поддержке бастующих, ФОРА ориентировалась на практическую солидарность. «Системы органически регулируемой материальной поддержки стачек в ФОРА не существует, - указывалось в отчете Федерации II конгрессу МАТ. - Мы усматриваем чрезвычайно большое значение солидарности в том, чтобы прикрыть тылы борющихся товарищей, стараясь всеми средствами изолировать в глазах всех рабочих штрейкбрехеров и желающих стать таковыми..., как зачумленных. Таким образом, ведущие борьбу делают это сами. Однако, разумеется, они и члены их семей добровольно защищаются от материальной нужды товарищами, там и тогда, где и когда длительность борьбы делает это необходимым»[50].

ФОРА широко использовала также метод стачки солидарности и всеобщей стачки протеста. Так, 7-9 июня 1923 г. проводилась всеобщая забастовка против высылки из Уругвая анархиста Сильвейры; синдикалисты из УСА саботировали выступление[51]. Почти сразу же за этим последовала новая стачка. 16 июня 1923 г. в тюрьме был убит анархист Курт Вилькенс, который в январе застрелил генерала Варелу, командовавшего расправой над рабочими Патагонии в 1921 г. Расправа над народным мстителем вызвала всеобщее негодование; рабочие стихийно покидали предприятия и собирались у мест, где они рассчитывали получить информацию. Газета «Ла Протеста» вышла экстренным выпуском. Первыми забастовали пекари Буэнос-Айреса, входившие в ФОРА, к вечеру того же дня стачка переросла во всеобщую, столица была парализована. Находивший под контролем реформистов и коммунистов профсоюз водителей трамваев отказался присоединиться к выступлению, но взбешенные рабочие стали поджигать трамваи, и те вынуждены были прекратить работу. 17 июня забастовка распространилась на всю страну, повсюду происходили кровавые столкновения с полицией, которая пыталась захватить помещения рабочих организаций. В Буэнос-Айресе в ходе уличных боев были убиты несколько полицейских и один офицер. Произведены массовые аресты: число арестованных только среди пекарей столицы превысило 200 человек, в Санта-Фе арестованы 20 человек и т.д. Продавцы газет отказывались распространять буржуазную прессу: продавали только анархистскую газету «Ла Протеста» и одно независимое издание. Коммунисты и реформисты выступили против ФОРА и приняли решение о прекращении забастовки с 18 июня, но рядовые рабочие на сей раз не последовали за своими «вождями». Стачка продолжалась. Вооруженная полиция напала на митинг, организованный ФОРА, и на помещение рабочей организации; в ходе столкновений имелись жертвы среди трудящихся и среди полицейских. Провокации властей только усилили движение протеста. Даже арестованные объявили голодную забастовку. Только 21 июня ФОРА призвала рабочих вернуться на работу во избежание дальнейших жертв. В провинции стачка за освобождение арестованных продолжалась еще несколько дней[52].

В ходе стачек и столкновений 1923 г. было арестовано всего 3100 человек. Большинство из них были освобождены, но некоторые получили жестокие приговоры. Так, в Буэнос-Айресе 13 человек были осуждены на сроки от 2,5 до 18 лет. В 1924 г. в тюрьмах вновь находились 3 тысячи человек[53]. ФОРА приходилось тратить крупные средства на помощь заключенным: если прежде на это уходило примерно 60-70 тысяч песо в год, то в 1918-1924 гг. более 100 тысяч ежегодно. Только в 1923 г. комитет помощи заключенным в столице помогал 3100 арестованным[54].

В 1924 г. волна забастовок не ослабевала. Всего в этом году в стране было 77 стачек с участием 277071 человека[55]. Многие из них были проведены союзами ФОРА. Только в апреле этого года бастовали металлисты, нефтяники, обувщики, столяры и краснодеревщики, вагоностроители, рабочие макаронной фабрики, предприятия по производству масла, кондитеры, текстильщики (в Буэнос-Айресе) шоферы (в Буэнос-Айресе и Авельянеде), рабочие железнодорожных мастерских в Сальте и Чили и в Тафи-Вьехо, кирпичники (в Ла-Плате, в течении 27 дней), рабочие Ломас-де-Саморра и Сиррас-Бахаса, пекари (в Хунине и в Мерседесе), работники прачечных (в Росарио), шахтеры (в Фаматине), и т.д. Наряду с частичными, организовывались и всеобщие забастовки лиц той или иной профессии: прошли выступления протеста против полицейского произвола в Жужуе, всеобщие стачки кирпичников, маляров и металлистов в столице, мозаичников в Буэнос-Айресе и Ломасе, машинистов в Сан-Фернандо[56].

Стачка, организованная ФОРА в Байя-Бланка, сопровождалась кровопролитными уличными боями. Организации в этом и соседнем районах подверглись полицейским преследованиям. В помощь арестованных рабочих собирались крупные средства. В фонд поддержки заключенных в Буэнос-Айресе только в течении года было внесено 40 тысяч песо. Некоторые профсоюзы, к примеру, многотысячный союз пекарей столицы, имели собственные фонды поддержки[57]. ФОРА ожесточенно сопротивлялась вмешательству государства в социальную сферу и трудовые конфликты. В 1924 г. она развернула активную забастовочную борьбу против принятия закона о страховании по старости и вообще против социального законодательства, которое анархисты расценивали как «реформистские уловки и обман рабочих», противопоставляя фискализации конфликтов прямое действие. Так, секретариат ФОРА и столичная федерация предпринимали меры для организации поддержки стачки текстильных рабочих, агитируя рабочий класс страны примкнуть к их борьбе. В заявлении по этому поводу разъяснялась тактика организации: «ФОРА доводит борьбу до ее заключительных последствий в соответствии с требованиями ситуации и призывает к применению собственных, испытанных средств борьбы за завоевания пролетариата»[58].

Федерация вела печатную и устную агитацию против закона о социальном страховании. В феврале 1924 г. она организовала стачку протеста в столице, в которой приняли участие 20 тысяч рабочих[59]. В апреле в Буэнос-Айресе была проведена всеобщая стачка 15 тысяч текстильщиков, также направленная против законопроекта[60]. Когда возникла угроза распространения движения на всю страну, власти отложили принятие закона, а затем неожиданно ввели его в действие 1 мая. В ответ на следующий день по призыву ФОРА вспыхнула всеобщая стачка, к которой не присоединились только входящие в реформистский Аргентинский синдикальный союз (УСА) профсоюзы печатников и муниципальных работников столицы. Наибольший размах выступление приобрело там, где были сильны позиции ФОРА: среди шоферов, сапожников, пекарей, столяров, электриков, металлистов столицы, а также в провинциях Буэнос-Айрес, Санта-Фе, Тукуман, Мендоса. Полиция ответила арестами ведущих активистов анархистской рабочей организации. Из членов УСА в забастовке приняло участие всего 20 тысяч человек, но реформистские синдикалисты сумели привлечь к себе внимание многотысячными митингами, а затем договорились с правительством об изменении формы закона. Возмутившись такими действиями за спиной рабочих, некоторые входящие в УСА профсоюзы покинули это профобъединение, но дело было уже сделано. В отличие от февральского движения, ФОРА на сей раз не удалось увлечь большинство трудящихся. Оставшись в одиночестве, она прекратила забастовку 9 мая[61].

ФОРА не только выступала против государственного вмешательства в трудовые отношения, но и отказывалась от применения практики коллективных договоров, заключаемых на определенный срок и, таким образом, связывающих руки работникам. Аргентинские рабочие-анархисты считали, что трудящиеся должны добиваться улучшений для себя в любой момент, когда это позволяет соотношение сил[62].

Тактика федерации способствовала росту ее популярности. В 1924 г. рост рядов ФОРА продолжался. В нее вступили, в частности, многотысячный союз шоферов Буэнос-Айреса, провинциальная федерация профсоюзов Сальты и др.[63] Только с начала сентября по ноябрь 1924 г. к федерации присоединилось не менее 10 новых рабочих обществ[64]. К началу 1925 г. в Аргентинской региональной рабочей федерации состояли 60 тысяч членов, однако практика систематических членских взносов отсутствовала, и взносы платили лишь 20 тысяч человек. Тем не менее, влияние организации выходило далеко за эти пределы. Формальные цифры мало что значили в Аргентине. ФОРА издавала ежедневную газету «Ла Протеста» и около 20 изданий для отдельных профессий, включая газеты пекарей «Эль Обреро панадеро» (основана в 1896 г.), столяров «Эль Карпинтеро» (основана в 1901 г.), металлистов, кочегаров и машинистов, работников автогаражей, поваров, официантов, сапожников, кирпичников, строителей и т.д. ФОРА собирала значительные средства с целью оказания помощи анархистам и анархо-синдикалистам в стране и за рубежом. Она издала за свой счет 126-страничную брошюру в поддержку МАТ, которая обошлась ей в 2 тысячи песо[65]. В 1925 г. рабочее движение снова получило возможность проводить легальные демонстрации. 1 мая ФОРА провела манифестацию в столицу с участием не менее 5 тысяч человек[66]. Федерация вела кампанию за 6-часовой рабочий день. Одним из направлений работы ФОРА был антимилитаризм. 2 августа 1925 г. по всей стране были проведены антивоенные демонстрации. Наиболее активное участие приняли местные организации ФОРА в Авельянеде и Тукумане, где состоялся крупный митинг[67]. В 1928 г. крупный митинг в связи с годовщиной начала Первой мировой войны был проведен столичной организацией ФОРА; был выпущен антивоенный манифест[68].

Ставя перед собой цель способствовать развитию среди рабочих духа солидарности, ФОРА постоянно вела борьбу в поддержку «заключенных участников классовой борьбы». Символической фигурой в этом отношении оставался Симон Радовицкий, молодой анархист, убивший в ноябре 1909 г. шефа полиции Фалькона – организатора расстрела первомайской демонстрации. Радовицкий был приговорен к пожизненному заключению, и ФОРА вела постоянную кампанию за его освобождение. В 1927 г. она призвала все организации МАТ проводить митинги солидарности[69]. В самой Аргентине ФОРА и газета «Ла Протеста» организовали с осени 1927 г. сотни митингов по всей стране, распространили плакаты и 40 тысяч брошюр[70]. С середины декабря 1927 г. столичная полиция запретила рабочим организациям и анархистским группам всякую устную и печатную агитацию за освобождение Радовицкого, включая распространение плакатов и листовок. Делегаты от рабочих организаций ФОРА столицы приняли в феврале 1928 г. решение о проведении всеобщей стачки протеста. 17 марта делегаты и центральные органы Федерации назначили выступление на 23 марта. 24-часовая забастовка, в которой участвовали ФОРА и независимые профсоюзы, парализовала жизнь и движение транспорта в столице; бастовали также 20 тысяч портовых рабочих[71]. Крупное выступление было организовано в 1928 г. союзом шоферов ФОРА. Он объявил всеобщую забастовку в поддержку стачки водителей автомобилей столицы. Рабочие добились успеха[72]. На борьбу трудящихся-анархистов власти отвечали новыми репрессиями. Так, 25 июня 1928 г. полиция напала на бюро ФОРА в столице, арестовала нескольких рабочих и секретаря местной федерации, однако через некоторое время вынуждена была отпустить их[73].

Активные выступления способствовали дальнейшему росту влияния и рядов анархистской рабочей организации. К лету 1928 г. в ФОРА входили 200 рабочих союзов, включая 2 федерации сельскохозяйственных рабочих, 12 местных и 4 провинциальные федерации. Она тесно сотрудничала с рядом независимых профсоюзов, которые разделяли ее цели и методы борьбы, и пригласила их на свой очередной конгресс[74].

Х конгресс ФОРА состоялся с 11 по 16 августа 1928 г. На нем были непосредственно представлены 103 рабочие организации; многие делегаты не смогли приехать из-за нехватки средств. 113 делегатов представляли 75 рабочих союзов, 8 местных федераций и 3 провинциальные федерации. Наиболее сильны позиции ФОРА были среди пекарей (в нее входили почти все рабочие пекарен страны) и докеров (в ней состояли, к примеру, 8 тысяч докеров Росарио). Участники приветствовали всех заключенных и преследуемых за социальную борьбу во всем мире и приняли решение продолжать энергичную устную, печатную, листовочную и забастовочную кампанию за освобождение Радовицкого, включая обращение к Секретариату МАТ с призывом провести международный митинг или стачку.

Делегаты обсудили тактические вопросы, в том числе проблему использования бойкота в качестве средства борьбы. Было отмечено, что 30-летняя практика использования этой формы борьбы в рабочем движении не дала существенных результатов. Поэтому было рекомендовано проводить бойкот только во время стачек в отношении фирм, где происходит забастовка. За такое решение было подано 45 голосов, 38 делегаций голосовали против, 6 воздержались, а 10 отсутствовали при голосовании.

Организационные решения включали прием в крестьянские синдикаты мелких арендаторов, не использующих наемный труд, и оформление участия железнодорожников в ФОРА. Делегаты постановили не создавать общенациональную федерацию, учредить «Комитет связи» местных организаций, которые должны были входить в местные федерации ФОРА. Резолюция в отношении иммиграции и безработицы осудила правительственную политику законодательного ограничения иммиграции в страну. Долгом всех членов ФОРА была провозглашена помощь приехавшим в Аргентину рабочим. Резолюция подтверждала лозунг 6-часового рабочего дня и подчеркивала необходимость ведения пропаганды на различных языках. Было решено также увеличить размер взносов в М.А.Т., фонд солидарности М.А.Т. и на панамериканскую работу[75].

Официальным органом ФОРА делегаты утвердили анархистскую газету «Ла Протеста», призвав также как можно скорее приступить к изданию «Органисасьон обрера».

Отдельная резолюция конгресса была посвящена борьбе с усилением «международной реакции». Осудив «предательство рабочих политических партий и реформистских организаций пролетариата в отношении дела освобождения труда», ФОРА рекомендовала более упорно вести «пропаганду фундаментальных идей интегральной анархии», борьбу с национализмом, милитаризмом, диктатурой и войной и искать средства сопротивления «экономической диктатуре» капитала. Она призывала также интенсифицировать противостояние попыткам проникновения церкви в школу и общественную жизнь, укреплять «дух истины в науке и дух бунтарства в искусстве», развивать международную солидарность с жертвами реакции и разоблачать «лицемерие демократии»[76].

1929 год ознаменовался новым подъемом анархистского рабочего движения в Аргентине. Страну охватила непрерывная волна стачек. Докеры провели 24-часовую забастовку, протестуя против действий фашистов из «Патриотической лиги». В первые месяцы года бастовали пекари Буэнос-Айреса, кирпичники в Ломас-де-Самора. Забастовки охватили Авельянеду. 20 мая ФОРА организовала в Буэнос-Айресе всеобщую стачку за освобождение Радовицкого; новые выступления солидарности прошли 25 августа.

Несмотря на то, что союз строительных рабочих ФОРА в Буэнос-Айресе объединял лишь меньшинство трудящихся, занятых в этой отрасли, престиж анархистской рабочей организации был настолько силен, что объявленная ею в мае стачка получила массовую поддержку в столице и в провинции Буэнос-Айрес и встретила симпатии со стороны населения. Забастовка продолжалась несколько месяцев и закончилась частичной победой рабочих, требовавших повышения зарплаты. Она сопровождалась арестами, и столкновениями с полицией, повлекшими за собой человеческие жертвы. Так, 14 мая был убит член ФОРА Капутто[77]. Многие рабочие остались, однако, недовольны исходом стачки. Этим воспользовались коммунисты, которые обвинили ФОРА в плохой организации выступления. Позднее им удалось расколоть профсоюз и создать собственный[78].

В июле 1929 г. центром забастовочного движения стал город Росарио - «аргентинский Чикаго». Стачку начали работники пекарни «Минетти и Ко» в Руфино, требуя введения 8-часового рабочего дня, повышения зарплаты и улучшения условий труда. Предприниматели прибегли к использованию штрейкбрехеров. В поддержку рабочих объявили забастовку солидарности другие работники фирмы. Работники порта Росарио отказались грузить продукцию фирмы; союз докеров ФОРА потребовал удались из порта штрейкбрехеров и, столкнувшись с отказом торговцев, также начал забастовку, парализовав экономическую жизнь города. К стачке солидарности примкнули портовики Санта-Фе, Вилья-Конститусьон, Габота, Сан-Лоренсо, Сан-Мартина. Власти пришли на помощь предпринимателям: они ввели чрезвычайное положение, объявили докеров Росарио «государственными служащими» и направили в город войска. После провала переговоров ФОРА провозгласила в Росарио всеобщую бессрочную стачку, к которой присоединились реформистские синдикалисты из УСА, ряд независимых профсоюзов и анархистский союз водителей трамваев, который в это время участвовал в собственном трудовом конфликте и теперь соединил свои требования с требованиями других бастующих. Всего в стачке приняли участие до 100 тысяч человек Полиция произвела массовые аресты; тюрьмы города были переполнены. После недели борьбы Федеральный совет ФОРА и локальная федерация Буэнос-Айреса пригрозили объявить с 1 августа общенациональную всеобщую стачку, если требования докеров Росарио не будут удовлетворены; правительство планировало объявить чрезвычайное положение. В самый последний момент Торговая палата Росарио приняла условия докеров, затем были удовлетворены и требования пекарей. Стачка водителей трамваев продолжалась еще некоторое время. В комментарии пресс-бюллетеня М.А.Т. стачка в Росарио была названа «уроком для Европы»[79].

Долгие месяцы продолжалась забастовка работников автомобилестроительного предприятий «Дженерал моторс» в Буэнос-Айресе. Она была организована союзом рабочих-металлистов ФОРА. Члены ФОРА на заводах явочным порядком ввели 8-часовой рабочий день; в ответ на их увольнение трудовой коллектив начал стачку солидарности, требуя сокращения рабочего времени, восстановления уволенных на работе, признания прав профсоюзов. После двухнедельной борьбы администрация приняла эти требования, но затем нарушила обещания, уволив нескольких участников забастовки. Стачком потребовал выполнения решений, в ответ все его члены были также уволены. Стачка возобновилась. В течение последующих месяцев администрация дважды соглашалась на переговоры, но категорически отказалась уволить взятых на работу штрейкбрехеров.

Борьба приобретала все более острые формы. ФОРА и независимые профсоюзы столицы оказывали бастующим моральную поддержку. Анархистская газета «Ла Протеста» регулярно сообщала о ходе борьбы и призывала трудящихся к солидарности. Было распространено около 1 миллиона плакатов и листовок. Профсоюз шоферов ФОРА объявил бойкот всех машин «Дженерал моторс». За время забастовки фирма понесла убытки на сумму в 50 миллионов песо. Каждый день происходили столкновения рабочих со штрейкбрехерами, иногда кровопролитные. В ходе стачки полиция арестовала не менее 456 рабочих, получивших приговоры общей продолжительностью в 5000 дней тюрьмы.

После 10 месяцев борьбы, в декабре 1929 г. фирма вынуждена была полностью принять все требования участников стачки. Она уволила штрейкбрехеров (автомобилестроителей и шоферов), восстановила на работе уволенных рабочих и водителей, согласилась на сокращение рабочего времени и повышения зарплаты и на равную оплату мужского и женского труда. Компания также уплатила союзам металлистов и шоферов компенсацию в размере 5 тысяч долларов[80].

Секретариат анархо-синдикалистского Интернационала в своем докладе за 1929 г. охарактеризовал ФОРА как «наиболее успешную секцию МАТ»[81]. Стачки способствовали дальнейшему укреплению ФОРА и значительному росту ее рядов. Наряду с забастовочной борьбой, аргентинские рабочие анархисты продолжали активную пропаганду либертарных идей через ежедневную газету «Ла Протеста», многочисленные органы отдельных рабочих союзов и провинциальную прессу. Издавалось также множество теоретических книг и специальные двухнедельные приложения к «Ла Протеста». Победа рабочих «Дженерал моторс» вызвала отклики и на других заводах, где трудились металлисты Буэнос-Айреса. Рабочие фабрики «Оксигена» выдвинули те же требования, что и их победившие товарищи, и фирма приняла их[82].

Серьезным ударом по Федерации стало убийство 25 ноября 1929 г. в Буэнос-Айресе Эмилио Лопеса Аранго – ее главного теоретика, редактора «Ла Протеста» и одного из создателей Американской континентальной ассоциации трудящихся, организованной по инициативе ФОРА. Его похороны вылились в огромную демонстрацию[83]. И все же начало 1930 г. аргентинское анархистское рабочее движение встретило, полное надежд. Ничто не предвещало катастрофы. Рабочие союзы ФОРА одерживали блестящие успехи в экономической борьбе против предпринимателей. Заработки трудящихся существенно повысились, рабочий день был сокращен, хозяева вынуждены были признать рабочие организации. Рабочие-металлисты вели решительную борьбу с администрацией компании «Форда». В длительные и упорные трудовые конфликты были вовлечены рабочие союзы строителей, пекарей, шоферов, докеров[84].

Особенно острый характер приобрела борьба пекарей столицы. В ходе конфликта и сопровождавших его столкновений были убиты 7 предпринимателей и 8 рабочих, ранены 7 предпринимателей, 8 рабочих и 1 частное лицо (не считая еще 24 человек, получивших тяжелые телесные повреждения и 10 легко раненых). На вызов полиции и использование штрейкбрехеров рабочие отвечали актами саботажа: были произведены 21 взрыв, 14 поджогов в пекарнях, 375 повреждений весов для муки. Было арестовано и отдано под суд около 400 рабочих[85].

Ряд рабочих союзов (печатников, металлистов и др.) развернул практическую подготовку к введению явочным порядком 6-часового рабочего дня[86]. Очередным успехом ФОРА стало освобождение после более чем 20-летнего заключения Радовицкого в апреле 1930 г.[87] Аргентинские рабочие анархисты проводили также акции солидарности с трудящимися других стран. Они организовали в Буэнос-Айресе митинги протеста против смертного приговора, вынесенного 9 боливийским рабочим правительством президента Силеса[88]. По инициативе «Ла Протеста» была создана Аргентинская антимилитаристская ассоциация.

В 1930 г. членские взносы в ФОРА уплачивали 40 тысяч человек. Однако в действительности в ее работе участвовало в три раза больше трудящихся[89]. Во второй половине года в стране стало ощущаться воздействие мирового экономического кризиса. Федерация призвала ответить на него введением 6-часового рабочего дня. В условиях кризиса правящие слои не могли больше терпеть подъем рабочего движения. 6 сентября 1930 г. армия совершила военный переворот и установила в стране военную диктатуру во главе с генералом Урибуру[90]. Официально путч был направлен против правительства радикала Иригойена, защищать которого у ФОРА не было никаких оснований.

Переворот застал аргентинских анархистов врасплох. «Движение ФОРА и анархисты в целом, – признавалось в заявлении Секретариата Американской континентальной ассоциации трудящихся (АКАТ), объединявшей анархо-синдикалистов Латинской Америки, – не отреагировало на сложившуюся ситуацию однородно. Эта однородность в оценке возникла позднее, когда удары диктатуры начали разрушать наше движение. Отсюда проистекало отсутствие непосредственного действия перед диктатурой с целью предотвратить ее, или когда она еще не успела консолидироваться. В целом анархистское движение реагировало на конфликт, приведший к нынешней ситуации, с абсолютной отстраненностью». Причем, у одних это была отстраненность пассивная (полное отсутствие какой-либо реакции), у других – «активная». Последнюю Секретариат АКАТ характеризовал как «желание действовать собственными силами, поиск поддержки со стороны трудящихся масс» для предотвращения диктатуры. Соответствующие декларации делали ФОРА и издатели «Ла Протеста». Как бы то ни было, организовать единую эффективную коллективную акцию не удалось[91].

Новые власти нанесли тяжелейшие удары по рабочему движению. Было немедленно введено военное положение и смертная казнь за воровство. Либертарное движение не сумело оказать эффективное сопротивление и было рассеяно.

Все либертарные газеты были запрещены; особо жестокие меры были приняты против «Ла Протеста». Уже 11 сентября номер газеты был конфискован, помещения заняты войсками, а издание закрыто. В конце сентября выпуск газеты удалось возобновить, но он продолжался только 3 дня. Члены редакции были арестованы, однако сторонники продолжали распространение. 10 октября газета была закрыта снова. После этого ее стали издавать как нелегальный еженедельник. «С отсутствием ежедневной газеты, – отмечал Секретариат АКАТ, – был нанесен удар по внутреннему единству нашего рабочего и анархистского движения. Отсутствовала необходимая связь... Наше движение до известной степени стало распыленным и бессвязным»[92]. Позднее издание «Ла Протеста» перенесли в соседний Уругвай. Помимо «Ла Протеста», власти закрыли и другие анархистские издания, включая «Ла Анторча».

Убийства активистов ФОРА начались сразу же после переворота. Через 2 дня после путча в Росарио был арестован и «исчез» известный анархист Хоакин Пенише: в действительности он был убит. В те же дни печать сообщала о расстреле в Росарио трех анархистов.

5 и 6 октября 1930 г. начались массовые аресты рабочих активистов ФОРА, которые затем продолжались ежедневно. Сотни членов организации были арестованы, помещения рабочих союзов закрыты. Среди задержанных оказались члены Федерального совета и Совета Федерации Буэнос-Айреса, органов отдельных союзов. Систематические обыски и облавы не прекращались месяцами. 90 задержанных поместили на военный корабль «Патагония». Арестованы были секретарь АКАТ Мануэль Вильяр и казначей Беренгер. Другой секретарь АКАТ Д.Абад де Сантильян смог укрыться в Уругвае[93].

Воспользовавшись установлением диктатуры и разгромом рабочих организаций, предприниматели уволили 2 тысячи металлистов. Нелегальный временный совет столичной организации ФОРА, созданный вместо арестованного Совета, объявил 7 октября о проведении 24-часовой всеобщей стачки протеста, ставшей первым выступлением против военного режима. Несмотря на огромные организационные и информационные трудности, к выступлению присоединились шоферы, кучера, все работники транспорта (кроме водителей трамваев), докеры и небольшое число строителей. Профсоюз докеров УСА заявил о выходе из реформистского профобъединения и заключил соглашение с ФОРА[94].

Сразу после стачки военный режим приступил к массовой ссылке рабочих активистов. 40 человек были изгнаны из страны. Лино Барбетти и Тулио Кардамоне были депортированы в фашистскую Италию. Среди высланных были члены Федерального совета ФОРА, Совета АКАТ, редакции «Ла Протеста», такие видные активисты, как Херонимо Родригес, Авелино Лопес, Флорентино Карвальо, Рамон Кахиде, Эдмундо Вендрель, Томас Гарсиа, Хулио Стефани, Альварес Нието, Эдуардо Васкес, Хуан Карраско, Хосе Менендес, Мануэль Сервиньо, Мануэль Ортега, Франсиско Диас, Рохелио Лопес, Томас Фрейре, Телесфоро Мартин, Хосе Боррего, Мануэль Гонсалес, Пабло Эрреро, Рамиро Мендес, Теофанос Собрино, Антонио Родригес, Мануэль Бритос, Хорхе Рей Вильяльба, Сильвестре Агра, Аурелио Эрнандес и др.[95] Сосланных убивали в местах ссылки. Только в ссылке в Ушуайе (Патагония) с 7 октября 1930 г. по 19 февраля 1932 г. были убиты не менее 17 заключенных. (Pressedienst... 2.06.1932. Nr.7(148)).

21-22 октября 1930 г. подпольный Федеральный совет ФОРА попытался организовать общенациональную всеобщую стачку; наиболее активно в ней участвовали снова шоферы и докеры. К выступлению примкнули независимые профсоюзы и даже коммунисты. Рабочим удалось полностью парализовать порт столицы и передвижение по реке Рио-де-ла-Плата. В Мар-дель-Плата стачка оказалась полной, в Байа-Бланка и Санта-Фе ее поддержало множество трудящихся. Ответом стали новые массовые аресты в столице, Санта-Фе, Байя-Бланке и Мар-дель-Плате[96]. 6 декабря 1930 г. на улицах столицы произошли вооруженные столкновения между рабочими и полицией. Арестованные рабочие были приговорены к смерти, но позднее приговор был заменен на каторжные работы[97]. Прошли студенческие стачки в Буэнос-Айресе, Ла-Плате, Кордове и Росарио, демонстрации женщин[98].

Власти поставили перед собой задачу «полностью уничтожить ФОРА»[99]. Напротив, реформистские профсоюзы пользовались снисходительным отношением со стороны военной диктатуры.

Аргентинская ФОРА в условиях подполья и полуподполья

Военная диктатура генерала Урибуру, установившаяся в Аргентине в 1930 г., обрушила на Аргентинскую региональную рабочую федерацию (ФОРА) и других анархистов беспрецедентные удары. Анархист-толстовец Пенина был схвачен, когда писал листовку против переворота, и немедленно расстрелян. Трое членов Союза шоферов были осуждены на смерть, но затем сосланы на Огненную землю. Затем последовали суды над пекарями, шоферами, кирпичниками и другими рабочими: как членов подпольных союзов, их обвиняли в создании запрещенных законом ассоциаций. Обвиняемые были приговорены к многолетним срокам тюремного заключения. В августе 1931 г. около ста активистов ФОРА были арестованы полицией в городе Брагадо (провинция Буэнос-Айрес) по обвинению в совершении покушения. Заключенные подверглись избиениям и пыткам, а трое из них (Паскуаль Вуотто, Сантьяго Маинини и Реклю де Диаго) были осуждены на пожизненное заключение. Множество анархистов и членов ФОРА было убито, многие – при «попытке к бегству»[100]. Всего было арестовано ок.12 тыс. человек (многие из них были анархистами).

Несмотря на государственный террор, ФОРА продолжала в 1931 г. нелегально выпускать и распространять листовки, манифесты и газеты[101]. Однако диктатуре удалось в значительной мере парализовать деятельность анархистской рабочей организации. Тысячи ее членов оставались в тюрьмах и ссылках. Пытался продолжать работу союз шоферов, входивший в ФОРА. В течение года он выпустил тысячи листовок против диктатуры, издавал газету. Большинство других союзов вынуждено были ограничиваться попытками сохранить свои структуры и поддержанием «либертарного революционного духа»[102]. В то же самое время, власти вполне терпимо относились к новому объединенному профцентру – Всеобщей конфедерации трудящихся (ВКТ), созданной в 1930 г. синдикалистами, социал-демократами и коммунистами.

В начале 1932 г., казалось, наметился перелом. Удалось возобновить выпуск анархистской газеты «Ла Протеста» под руководством Абада де Сантильяна – сначала один, затем два раза в неделю, а с 20 марта ежедневно. Были освобождены некоторые заключенные. ФОРА сумела сплотить ряды сопротивления и стала готовиться к проведению нового конгресса[103]. Но из 100 анархистских рабочих обществ, существовавших до переворота, уцелели лишь 24 союза[104]. Весной 1932 г., после официальной отмены осадного положения, ФОРА попыталась реорганизоваться, открыла помещения в различных городах и стала проводить митинги за освобождение заключенных, создав комитет защиты. В страну возвращались эмигранты. Почти во всех городах и отраслях промышленности, несмотря на экономический кризис, вновь вспыхивали социальные конфликты. В Коммодоро-Ривадавия бастовали нефтяники. В Буэнос-Айресе сапожники отвергли правительственный арбитраж и начали забастовку. С помощью стачки удалось добиться выполнения своих требований пекарям столицы. Шоферы, металлисты и докеры Буэнос-Айреса приступили к пересмотру коллективных договоров, установленных при режиме диктатуры. В Росарио пришли массовые митинги и выступления докеров и водителей трамваев. В Мар-дель-Плате полиция обстреляла бастующих докеров, в их бюро была взорвана бомба. Помимо экономических требований отдельных союзов, ФОРА в целом выдвигала моральные и политические требования: отмены всех законов и постановлений диктатуры, закрытия тюрьмы в Ушуайе, освобождения всех политзаключенных, полной свободы печати и союзов, введения 6-часового рабочего дня. Она проводила митинги в столице, вызывавшие значительный отклик среди общественности, и рассчитывала в течение нескольких месяцев увеличить свои ряды до 150 тысяч членов. Организация повела энергичную агитацию за захват трудящимися и безработными помещичьих земель, ликвидацию арендаторства и социализацию земли с ее коллективной обработкой сельскохозяйственными общинами. В этом движении ФОРА видела «срочное решение проблемы растущей безработицы»[105]. Аргентинские коммунисты сообщали Интернациональному комитету металлистов Профинтерна, что ФОРА имеет свой собственный профсоюз металлистов, опирающийся на работников автомобилестроительных предприятий. По их данным, он был не меньше прокоммунистического и участвовал во многих забастовочных выступлениях[106].

В период репрессий 1930–1932 гг. в ФОРА стали проявляться некоторые идейные и тактические разногласия[107]. Активно участвовавший в деятельности ФОРА в этот период Абад де Сантильян в 1932 г. выпустил (вместе с Хуаном Ласарте) книгу «Социальная реконструкция: основы для нового здания аргентинской экономики», а в 1933 г. – книгу о ФОРА. Теперь он подчеркивал значение европейского революционного синдикализма в противовес непримиримым идеологическим традициям «форизма»[108]. «Ла Протеста», вновь выходившая под руководством Абада де Сантильяна, стала выступать за пересмотр традиционной для ФОРА позиции по вопросу о прекращении функций рабочих союзов после революции. В статье, опубликованной в газете 21 апреля 1932 г., подчеркивалась необходимость «подготовки революции» и утверждалось, что «следующая революция не будет осуществлена анархией». Ее результатом должно быть преобразование экономической социальной жизни, позволяющее «всем людям жить плодами своего труда и обладать социальными богатствами». Рабочие союзы, писала «Ла Протеста», должны стать в этой революции «единственными формами организации, с помощью которых мы сможем взять руководство экономической жизнью из рук капиталистов и передать его в руки рабочих». Им надлежит, таким образом, «придти на смену капитализму». В том же духе была выдержана и передовая статья в номере от 22 апреля. В ней содержалось утверждение, что профсоюзам следует в будущем «приобрести более широкую социальную основу», стать «тиглем, в котором выплавятся новые идеи и новая структура грядущей экономической жизни», поэтому они должны уже сейчас готовиться к будущему управлению производством. В бюллетене МАТ эти статьи были расценены как «приближение к позиции европейских анархо-синдикалистов»[109]. Последующее развитие событий показало, что большинство членов ФОРА не разделяло эти идейные «новшества».

Улучшения ситуации в стране оказались недолгими. С лета 1932 г. реакция снова перешла в наступление. Власти приступили к насильственному подавлению забастовочного движения. В июле в Тукумане была расстреляна стачка рабочих сахарной промышленности, 4 человека были убиты. В Сантьяго-дель-Эстеро полиция открыла огонь по сельскохозяйственным рабочим, убив 7 человек. Была подавлена забастовка в Росарио, что вынудило ФОРА обсуждать возможность проведения 24-часовой забастовки протеста. В ряде провинций власти ввели чрезвычайное положение[110].

В воззвании, выпущенном местной федерацией ФОРА в Буэнос-Айресе, указывалось, что полиция систематически нападает на помещения ФОРА и арестовала более 500 рабочих, а судебные власти дали санкцию властям на подавление забастовочного движения. Тюрьма Вилья-Девото, печально известная в период диктатуры 1930–1931 гг., вновь заполнилась «социальными» заключенными – участниками классовой борьбы. «Капитализм атакует со всех сторон, пытается заставить замолчать наше либертарное слово и покончить с войной, которую сознательный и боевой пролетариат ведет против привилегий». ФОРА призвала трудящихся защищаться «на всех участках и всеми средствами», дать властям почувствовать «силу нашей организации» и с помощью «действий снизу» разгромить фашизм и «полицейское варварство». 2 июля союз шоферов ФОРА объявил всеобщую забастовку в знак протеста против репрессий и чтобы «предотвратить наступление реакции». Местная федерация ФОРА призвала свои союзы, автономные профсоюзы и все рабочие организации выйти на улицу и требовать освобождения арестованных, прекращения преследований и обеспечения свободы собраний и пропаганды[111].

Выпуск «Ла Протеста» был снова приостановлен. Хотя затем его удалось возобновить (газета стала выходить 2 раза в неделю), в конце года бюллетень МАТ сообщал, что «возрождение рабочего движения идет медленно»[112]. Собрать новый конгресс ФОРА так и не удалось.

Уже в 1933 г. подавление рабочего движения снова приняло формы, похожие на те, которые использовались в период диктатуры Урибуру. Вновь закрывались помещения рабочих союзов (к примеру, пекарей, шоферов и мойщиков машин в Буэнос-Айресе); активисты подвергались арестам, тюремному заключению на срок до 4 лет и ссылкам. Власти заявили о раскрытии «анархистского заговора», вновь ввели осадное положение, закрыли штаб-квартиры рабочих союзов и анархистские издания. Через несколько месяцев осадное положение было снято, но полиция продолжала препятствовать нормальной работе союзов и изданию «Ла Протеста» с помощью систематических налетов и арестов[113].

От репрессий 1930-х гг. федерация так и не смогла до конца оправиться. В 1934 г. три ведущих рабочих союза ФОРА в столице – пекарей, шоферов и мойщиков машин – оставались под запретом, их ведущие активисты находились в тюрьмах и ссылках[114]. Пекари ФОРА организовали в 1933 г. ряд успешных забастовок на небольших пекарнях, запугав их владельцев актами саботажа[115]. Однако в конечном счете союз пекарей был настолько ослаблен репрессиями, что реформистам удалось захватить контроль над ним. Шоферы и мойщики продолжали проводить забастовки, организовывали новые группы, но не имели возможности вести активную агитацию. Тем не менее, местной федерации ФОРА в столице сумела поднять рабочих на всеобщую стачку против прихода в порт корабля с нацистскими агитаторами из Германии. В выступлении участвовали также студенты, независимые профсоюзы и даже некоторые организации ВКТ. Забастовка продолжалась в течение двух дней, рабочие на сутки задержали выгрузку нацистов на берег.

ФОРА выпускала издания отдельных союзов и вела специальную кампанию против преследования «незаконных организаций», добиваясь освобождения своих членов, осужденных на сроки от 2 до 4 лет тюрьмы и каторги. Однако ей «не удавалось вести движения с общими требованиями, поскольку рабочие из ВКТ не следовали за ней»[116].

Отношения между рабочими анархистами и другими профсоюзными и политическими организациями оставались напряженными. В 1933 г. сообщалось, что члены союза каменщиков Авельянеды, входившего в ФОРА, напали на каменщиков-коммунистов из конкурирующего профсоюза, пытавшихся устроиться на работу на их предприятии, и порвали их членские билеты. Коммунисты жаловались на то, что аналогичный инцидент произошел на собрании рабочих мозаичников, а также на кампанию, которую федерация развернула против коммунистов и их профсоюзов[117]. В 1935 г. союз каменщиков ФОРА, в который, как заявляли коммунисты, входило 300 членов, отказался поддержать забастовку, организованную прокоммунистической Федерацией строительных рабочих. Эта федерация приняла правительственное посредничество и даже подчеркивала его значение как нового и позитивного факта в классовой борьбе[118].

В сентябре – октябре 1934 г. ФОРА смогла созвать в Росарио «региональную» (то есть общеаргентинскую) конференцию. Трудности, в которых работали аргентинские анархистские рабочие союзы, проявились уже в том, что делегаты не стали обсуждать отчет Федерального совета, а передали его на рассмотрение местных организаций. Конференция вынуждена была заключить, что «средства и элементы, на которые может рассчитывать в своей деятельности наше движение, недостаточны для осуществления широкого плана реорганизации по всей стране». Участники призвали сделать упор на реорганизацию в тех провинциях и местностях, где ФОРА сохранила влияние. Так, создавались пропагандистские зоны с центрами в Санта-Фе, Тукумане и Сан-Хуане. В каждый из этих центров Федеральный совет назначал своего делегата, который должен был обеспечивать связь и действовать в тесном контакте с местными союзами. Средства на организационную и пропагандистскую работу согласовывались с делегатами, но находились под контролем местных союзов; совет должен был также участвовать в расходах по мере возможности.

Рабочие-анархисты подтвердили прежний курс: никаких пактов по каким-либо вопросам (включая профсоюзную деятельность, борьбу с реакцией и фашизмом и т.д.) «со всеми рабочими секторами, которые своим молчанием соучаствуют в мероприятиях государства и своими легальными действиями поддерживают и узаконивают их». Никаких союзов с теми, кто «не идентифицирует себя с движением ФОРА». В то же время, участники конференции заявили, что проявляют терпимость в отношении «тактических» соглашений, навязанных «обстоятельствами самой борьбы». В качестве примеров последних были названы стачка, совместно организованная федерацией обувщиков ФОРА и обувщиками из Всеобщей конфедерации труда, и общие выступления ФОРА и автономных профсоюзов. Для утверждения такого рода временных договоренностей должны были собираться специальные собрания делегатов.

Основными проблемами, с которыми сталкивалось в этот период рабочее движение, были безработица и государственные репрессии. Конференция рекомендовала развернуть кампанию в пользу всеобщей стачки за освобождение «социальных» заключенных и сосланных, за прекращение арестов и депортаций. В качестве таких заключенных признавались «трудящиеся, которые прямо или косвенно принимают участие в конфликтах между капиталом и трудом и в актах протеста против класса угнетателей, в устной или письменной пропаганде или которые получают и распространяют периодические издания, брошюры, манифесты и т.д., поддерживающие принципы ФОРА или близкие к ним». Их поддержка организовывалась «комитетами в поддержку заключенных и депортированных».

С целью борьбы с безработицей ФОРА вновь призвала добиваться шестичасового рабочего дня и ликвидации сдельщины. В рамках ее профессиональных организаций должны были быть образованы «биржи труда».

На конференции отмечалось ухудшение отношений между ФОРА и другими анархистскими группами в стране. В одной из резолюций указывалось, что эти группы «отклонились от принципов и методов борьбы ФОРА». Другая подчеркивала, что газета «Ла Протеста», долгие годы служившая органом движения, также «отклонилась» от его траектории, «утратила доверие» ФОРА и не может больше рассчитывать на поддержку ее активистов. Органом федерации была объявлена газета «Органисасьон обрера», издаваемая Федеральным советом[119].

При консервативных правительствах (1932–1943 гг.) репрессии приобрели более «обыденный» характер. ФОРА работала, по существу, в условиях полуподполья, ее активисты подвергалась постоянным преследованиям. Так, в 1935 г. в связи с социальным конфликтом были арестованы 5 активистов из Сан-Мартина. Их обвинили в поджоге. В 1942 г. им вынесли окончательный приговор к пожизненной каторге[120].

Тем не менее, анархистское и синдикалистское движение в стране продолжало действовать[121]. ФОРА сохраняло некоторое влияние среди пищевиков, портовиков, таксистов и водителей, части строителей (водопроводчиков, кораблестроителей) и т.д. Аргентинский синдикальный союз еще удерживал некоторые позиции среди телефонистов, табачников, строителей и других рабочих[122].

+ + +

Испанская революция вызвала среди анархистов Аргентины восторженную реакцию. Но очень скоро среди них выявилась разница в подходе к оценке действий испанской НКТ. ФОРА выражала солидарность с Испанской революцией, но критиковала вступление испанских либертариев в правительство и их сотрудничество с Народным фронтом. Созданная в 1935 г. Анархо-коммунистическая федерация и другие организованные анархисты, напротив, встали на сторону НКТ. Они приняли участие в создании в Буэнос-Айресе отделения «Международной антифашистской солидарности» и «Комиссии помощи испанскому народу». Хотя официально в Аргентине был восстановлен конституционный режим, репрессии продолжались, и анархистское и синдикалистское движение в стране продолжало действовать полуподпольно, не имея возможности сколько-нибудь расширить сжавшийся круг своих активистов[123]. ФОРА сохраняла некоторое влияние среди пищевиков, докеров, таксистов и водителей, части строителей (водопроводчиков, кораблестроителей) и т.д.[124] Аргентинский синдикальный союз (УСА), также объявлявший себя «революционно-синдикалистским», еще удерживал некоторые позиции среди телефонистов, табачников, строителей и др. В марте 1938 г. ФОРА смогла созвать «региональную» (т.е. общеаргентинскую) конференцию» в Диаманте. Участники выступили с обращением ко всем заключенным – жертвам репрессий во всем мире. Было решено начать кампанию в поддержку заключенных в Аргентине и против «закона о проживании», дававшего властям право высылать из страны «нежелательных иностранцев». Делегаты постановили организовать по всей стране пропагандистские турне, а там, где это невозможно – вести печатную пропаганду. ФОРА поставила перед собой задачу реорганизовать движение. Предполагалось создать комитеты по связям на всех уровнях, организовать межпрофессиональные рабочие союзы. Участники конференции вновь высказали критическую солидарность с анархистами Испании: «Независимо от альтернатив борьбы, которые поддерживают наши товарищи в Испании... и от критики, которую они заслуживают за их сотрудничество с государством и пакты с другими, авторитарными тенденциями, необходимо продолжать помогать НКТ и народу, следующему за ней в борьбе до конца (не переставая критиковать то, что заслуживает критики)...»[125].

В июле 1938 г. организация выпустила манифест «К трудящимся и народу», в котором осудила попытки властей разрушить ФОРА, продолжающиеся ссылки активистов, а также маневры политиков[126]. В 1939 г. ФОРА продолжала действовать в ситуации, близкой к подполью. В Байя-Бланка полиция захватила помещение союза рабочих-кирпичников ФОРА и произвела аресты. Газета ФОРА «Организасьон обрера» в №4 за февраль 1939 г. сообщала о новых судебных процессах против членов организации. Издание призывало развернуть пропагандистскую кампанию, чтобы способствовать возвращению к легальным формам. Оно подчеркивало необходимость «вновь завоевать улицу и вернуть наши помещения», распространять манифесты, чтобы иметь возможность оказывать влияние на общественное мнение, особенно в столице[127]. Весной 1939 г. были отданы под суд 14 активистов союза рабочих-пекарей: в итоге власти вынуждены были освободить их, но один из них был выслан в Чехословакию[128].

16 мая 1939 г. правительство издало декрет, обязывающий профсоюзы предоставлять властям информацию о себе и своих членах. Несмотря на постоянные тяжелые преследования, ФОРА вела кампанию за независимость профсоюзов от влияния государства. Федеральный совет опубликовал манифест в связи с ростом вмешательства государства в профсоюзные вопросы, отметив, что этот процесс нарастает со времени переворота 1930 г. В заявлении ФОРА подчеркивалось, что профсоюзы должны быть органами рабочих, с помощью которых они могли бы решать все спорные вопросы с предпринимателями, без вмешательства со стороны каких-либо государственных органов. Аргентинские рабочие анархисты оказывали помощь беженцам, которые прибывали из Испании и других европейских стран. ФОРА энергично выступала против нарушений права на убежище в отношении беженцев и протестовала против практики высылки. Местная федерация ФОРА в Буэнос-Айресе опубликовала воззвание в поддержку беженцев. Организация собирала средства в фонд солидарности МАТ и в конце 1939 г. переслала Интернационалу крупную сумму денег в помощь им[129].

+ + +

С 22 по 30 марта 1941 г. аргентинская ФОРА провела конференцию делегатов в Росарио. Среди обсуждавшихся тем был вопрос о взаимоотношениях с МАТ. Была принята жесткая резолюция о приостановке отношений между ФОРА и международной организацией. Решение должно было быть изучено последующим конгрессом ФОРА. Оно мотивировалось наличием серьезных расхождений во мнениях и определенных базовых концепциях между аргентинской организацией и Интернационалом.

Секретариат МАТ направил ФОРА послание, в котором попросил объяснить, как и каким образом МАТ, по мнению аргентинцев, изменила свою принципиальную позицию в решениях последнего интернационального конгресса. В ответе ФОРА, согласно отчету Секретариата МАТ за 1941 г., указывалось на следующие пункты:

«1. Решение МАТ стремиться к соглашению с реформистским Интернационалом профсоюзов.

2. Изменение параграфа 7 декларации принципов; прежде всего ей [ФОРА, – В.Д.] претит следующее: «Революционный синдикализм борется с милитаризмом и войной; он выступает за пропаганду против войны и за замену постоянных армий, инструментов контрреволюции на службе у капитализма, рабочими милициями под контролем профсоюзов во время революции.

3. Изменение статутов МАТ, прежде всего в том, что касается пропорционального голосования.

4. Решение пригласить ФОРА участвовать в создании молодежного синдикалистского Интернационала»[130].

В письме, направленном ФОРА в Интернационал, в частности, говорилось: «Вступление ФОРА в МАТ, попросту говоря, всегда носило, так сказать, условный характер, поскольку мы никогда не видели в МАТ более или менее эффективную гарантию тех принципов, которые являются базовыми для нашего движения, или скорее того мнения, которого наше движение придерживается в отношении рабочего движения в целом. ФОРА всегда считала МАТ организацией, которая открывает для нее наибольшие возможности для пропаганды ее собственной концепции рабочего движения. Но ни на минуту мы не могли считать эту международную организацию тем органом, в котором ФОРА могла бы жить, не сталкиваясь с повседневными заботами, связанными с вопросами принципа, тактической линии и доктрины в рамках самой МАТ». «ФОРА, – заявлялось далее в письме, – всегда вела борьбу против идеи отдать власть профсоюзным организациям, каковы бы они ни были и какие бы доводы при этом ни приводились. Это было бы, по крайней мере, по мнению нашего движения, разновидностью синдикализма, который присваивает себе квази-революционные качества, в противоречии с анархистскими принципами, усвоенными ФОРА. Мы тем более не можем согласиться с введением пропорционального голосования в Интернационале, поскольку это означало бы возмутительную несправедливость в рядах самой МАТ. И мы не согласны с тем фактом, что нас ставят в открытую оппозицию против МАТ, предлагая создать анархо-синдикалистский молодежный Интернационал, с которым мы ведем борьбу в Аргентине по причине позиции нашего движения в этом вопросе»[131].

В ответ на заявление ФОРА, Секретариат МАТ сделал следующие замечания по спорным 4 пунктам:

«1) что решение МАТ стремиться к отношениям сотрудничества с профсоюзным Интернационалом, принятое на ее Парижском конгрессе 1938 г., не противоречит статутам МАТ, но, наоборот, полностью соответствует им. Оспариваемое решение было принято с целью вызвать международное прямое действие в помощь борющимся испанским рабочим.

2) что взятие рабочих милиций под контроль рабочими профсоюзами согласуется с принципами МАТ, поскольку МАТ является революционно-синдикалистским Интернационалом.

3) что изменение статутов в данном отношении до сих пор имело чисто теоретическое значение и что ФОРА имеет возможность требовать пересмотра на следующем конгрессе.

4) что приглашение, сделанное ФОРА в отношении создания молодежного синдикалистского Интернационала основывалось на решении интернационального конгресса. Конгресс, равно как и Секретариат, сочли, что молодежь должна сама заняться организационной работой. Наконец, мы выражаем надежду, что это расхождение между ФОРА и МАТ исчезнет, как только между двумя организациями вновь установятся нормальные отношения»[132].

В последующие годы ФОРА продолжала поддерживать c МАТ чисто информационные контакты[133] и вернулась в Интернационал лишь после войны, когда возмутившие ее решения были пересмотрены.

Что касается Второй мировой войны, то конференция ФОРА в 1941 г. подтвердила прежнюю линию: против всех воюющих сторон, за социальную революцию. Война, с точки зрения аргентинских рабочих анархистов, шла между различными группами государств и капиталистов, которые сражались за свое господство и привилегии; она никоим образом не отвечала надеждам и чаяниям народов в борьбе за свободу и справедливость. ФОРА видела в идеологии антифашизма лишь прикрытие для интересов капитала одной из групп воюющих государств, поэтому она призвала народы мира не поддерживать войну под флагом и предлогом антифашизма и провозгласила лозунг: «Ни фашизм, ни антифашизм». Выступив за усиление антивоенной и антимилитаристской работы, конференция заявила: «Единственное решение против войны, против всех войн – это революционный союз народов!»[134].

Однако «фористам» было не до того, чтобы пытаться организовать какой-либо самостоятельный международный центр. ФОРА по-прежнему находилась в крайне трудной ситуации, поставленная перед необходимостью сопротивляться государственной политике и законодательству, которое ставило своей целью навязать принудительное разрешение трудовых конфликтов сверху. Это навлекало на аргентинских анархистов постоянные репрессии. Как сообщала местная федерация ФОРА в Буэнос-Айресе, многие части движения были принуждены работать нелегально, что усугубляло организационные трудности[135]. Рабочие анархисты активно участвовали в выступлениях трудящихся против ухудшения экономического положения, роста безработицы и правительственных мер по использованию излишков кукурузы в качестве топлива (чтобы не допустить снижения цен на продовольствие)[136]. Но положение федерации осложнилось еще больше после внутреннего раскола в начале 1943 г.[137] и особенно – в результате военного переворота 4 июня того же года. Военная хунта произвела массовые аресты, установила государственный контроль над профсоюзами, закрыла помещения ФОРА и рабочие библиотеки. Вплоть до 1945 г. федерация вновь принуждена была работать нелегально[138].

В.В. Дамье

Из книги: "Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами" (Т.1. М., 2006. С.44-45, 148-163, 474-489; Т.2. М., 2007. С.200-207, 566-567, 612-614)

Примечания:

[1] См.: Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925; Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. T.1, 2. Buenos Aires, 1987.

[2] Цит. по: Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero... P.20-21.

[3] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo 1. Buenos Aires, 1987. P.13.

[4]См.: Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero… P.10.

[5] Ibid. P.7–8.

[6] Ibid. P.113–114.

[7] Ibid. P.65.

[8] Colombo E. La FORA. Le «finalisme» révolutionnaire // L`autre future. Paris, 2001. P.119–120.

[9] Yerril P., Rosser L. Revolutionary syndicalism in Latin America: The FORA in Argentina. London / Doncaster, 1987. P.26.

[10] Yerril P., Rosser L. Op. cit. P.26–27; Colombo E. Op. cit. P.120–123.

[11] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.185.

[12] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.99-101.

[13] Colombo E. Op. cit. P.123.

[14] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.183.

[15] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.185–186.

[16] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.99-101; Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo 1. P.124–125.

[17] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo 1. P.121–126.

[18] Ibid. P.122–123.

[19] Ibid. P.123–124.

[20] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.99-101.

[21] Ibid. S.102–103.

[22] Ibidem.

[23] Ibid. S.103–104.

[24] Vitale L. Historia Social Comparada de los pueblos de America Latina. Tomo. 3. P.82–83 - http://mazinger.sisib.uchile.cl/repositorio/lb/filosofia_y_humanidades/ vitale/obras/sys/aaml/a/t3s.pdf; Der Syndikalist. 1923. Nr.21.

[25] Der Syndikalist. 1923. Nr.21.

[26]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.187.

[27] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.104.

[28] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo 2. P.161–162.

[29] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.106.

[30] Ibid. S.104; Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo 1. P.127.

[31] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.105.

[32]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.183.

[33]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.4–6.

[34]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.127, 70, 134.

[35] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.242, 66.

[36] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.188–190.

[37] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.109–111, 127, 134–138.

[38] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.110.

[39]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.7–8.

[40] Der Syndikalist». 1923. Nr.7. Beilage.

[41] Las Internacionales. Algunas objeciones a Berlin // La Protesta. 8.04.1923. No.4370.

[42] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo.1. Buenos Aires, 1987. P.127-129.

[43] Rocker R. Sobre cosas de la Asociacion Internacional de los Trabajadores // La Protesta. 1.07.1923. No.4440.

[44] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.106-107.

[45] Ibid. S.107.

[46] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo.1. P. 67; Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.107.

[47] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.55.

[48] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.70.

[49] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.108-109.

[50] Ibid. S.108.

[51] Ibid. S.109.

[52] Presse-Dienst herausgegeben vom Sekretariat der IAA. 13.09.1923. Nr.15.

[53] Presse-Dienst... 1.03.1924. Nr.6 (25).

[54] Bericht des II. Kongresses der Internationalen Arbeiter-Assoziation // Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.40.

[55] Vitale L. Historia Social Comparada de los pueblos de America Latina. Tomo. 3. P.52 - http://mazinger.sisib.uchile.cl/repositorio/lb/filosofia _y_humanidades/vitale/ obras/sys/aaml/a/t3s.pdf.

[56] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.106-107, 109.

[57] Abad de Santillan D. Südamerika: Die letzte Entwicklung der revolutionären Bewegung // Die Internationale. 1925. Januar. Nr.4. S.38.

[58] Presse-Dienst... 1.03.1924. Nr.6 (25).

[59] Presse-Dienst... 9.07.1924. Nr.14 (33).

[60] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.109.

[61] Presse-Dienst... 9.07.1924. Nr.14 (33). В отчете ФОРА II конгрессу МАТ называются числа с 3 по 8 мая, см.: DieInternationale. 1925. Juni. Nr.5. S.110.

[62]Presse-Dienst... 5.04.1930. Nr.4 (119).

[63]Presse-Dienst... 3.05.1924. Nr.10 (29). Источники Профинтерна утверждали, что в союзе шоферов было всего 200 членов, см: РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.136.

[64] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.108.

[65] Bericht des II. Kongresses der Internationalen Arbeiter-Assoziation // Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.37, 39-40; Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.111-113.

[66] Presse-Dienst... 25.06.1925. Nr.9 (51).

[67] Presse-Dienst... 17.10.1925. Nr.15 (57).

[68] Presse-Dienst... 15.09.1928. Nr.11 (101).

[69] Presse-Dienst... 1/01.1928. Nr.1 (91).

[70] Presse-Dienst... 24.03.1928. Nr.4 (94).

[71] Presse-Dienst... 12.05.1928. Nr.6 (96).

[72] Presse-Dienst... 12.10.1928. Nr.12 (102).

[73] Presse-Dienst... 31.07.1928. Nr.9 (99).

[74] Ibid.

[75] Presse-Dienst... 12.10.1928. Nr.12(102); Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo.2. Buenos Aires, 1987. P.129–133.

[76] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. (Anexo documental). Tomo.2. Buenos Aires, 1987. P.131–133.

[77] Presse-Dienst... 1.03.1930. Nr.2 (117).

[78]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.73. Лл.89–90-об.

[79] Presse-Dienst... 28.09.1929. Nr.8 (111).

[80] Presse-Dienst... 31.12.1929. Nr.11/12 (114/115).

[81] Presse-Dienst... 1.03.1930. Nr.2 (117).

[82] Presse-Dienst... 5.04.1930. Nr.4 (119).

[83] Presse-Dienst... 31.12.1929. Nr.11/12 (114/115).

[84] Presse-Dienst... 1.04.1931. Nr.5 (132).

[85] Presse-Dienst... 24.10.1930. Nr.11 (125).

[86] Presse-Dienst... 16.08.1930. Nr.8 (122).

[87] Presse-Dienst... 19.07.1930. Nr.7 (121).

[88] Ibid.

[89] IV Weltkongress der Internationalen Arbeiter-Assoziation. Madrid, vom 16. bis 21. Juni 1931. Berlin, 1931. S.10.

[90] Presse-Dienst... 1.04.1931. Nr.5 (132).

[91] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. No.60. Asociacion Continental Americana de los Trabajadores. Al proletariado de America y del mundo. La dictadura militar en la Argentina. P.2.

[92] Ibidem.

[93] Ibid. P.2–4.

[94] Presse-Dienst... 29.10.1930. Nr.13 (127).

[95] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. No.60... P.3.

[96] Ibidem; Presse-Dienst... 17.01.1931. Nr.14 (128).

[97] Service de Presse... 5.06.1932. No.147.

[98] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. No.60... P.3.

[99]Presse-Dienst... 17.01.1931. Nr.14(128).

[100]См.: Colombo E. La FORA. Le «finalisme» révolutionnaire // Pour un autre future. «Actes» du colloque international. De l`Histoire du mouvement ouvrier révolutionnaire. Paris, 2001. P.130. Трое «узников Брагадо» были освобождены после многолетней кампании протестов лишь в 1942 г.

[101] Presse-Dienst... 4.03.1931. Nr.4 (131).

[102] Presse-Dienst... 10.04.1932. Nr.5 (146).

[103] Presse-Dienst... 1932. Nr.6 (147).

[104] La FOR A dans le mouvement syndical argentin. [Paris], ed. Partage noir., s.d.

[105] Presse-Dienst... 2.06.1932. Nr.7 (148).

[106]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.73. Л.61-об.

[107] Presse-Dienst... 1932. Nr.6 (147).

[108]См.: Abad de Santillan D. La FORA. Ideologia y Trayectoria del Movimiento Obrero Revolucionaria en la Argentina. Buenos Aires, 1933.

[109] Presse-Dienst... 2.06.1932. Nr.7 (148).

[110] Presse-Dienst... 8.08.1932. Nr.10 (151).

[111]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.73. Л.47.

[112] Presse-Dienst... 8.08.1932. Nr.10 (151); 10.12.1932. Nr.14 (155).

[113] Presse-Dienst...1.11.1933. Nr.168.

[114] Presse-Dienst... 15.11.1934. Nr.182.

[115]РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.73. Л.77.

[116] Presse-Dienst... 15.11.1934. Nr.182.

[117] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.73. Л.86–86-об.

[118]Тамже. Л.98-об., 100.

[119]См.: Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. Tomo 2. Anexo documental. Buenos Aires, 1987. P. 133-137.

[120] IISG. Amsterdam. IWMA Archive. No.32. Annual reports, rules and regulations. AIT: Rapport sur 1942. P.1-2.

[121] IISG. Amsterdam. IWMA Archive. Extraordinary Congress. Paris, 1937. No.21. Rapport moral par P.Besnard, membre du sécretariat. P.36.

[122] Madajulau G. Observaciones acerca del sindicalismo peronista // Interrogations. 1976. Mars. No.6. P.49.

[123] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Extraordinary Congress. Paris, 1937. No.21. Rapport moral par P.Besnard, membre du sécretariat. P.36.

[124] Madajulau G. Observaciones acerca del sindicalismo peronista // Interrogations. 1976. Mars. No.6. P.49.

[125] Service de Presse... 1.07.1938. No.7; Цит. по: Anexo documental // Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. Tomo 2. Buenos Aires, 1987. P. 137–138.

[126] Service de Presse de l`AIT. 15.09.1938. No.12.

[127] Presse-Dienst... 1939. März. Nr.4.

[128] Service de Presse... 1939. Mai. No.6.

[129] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Bericht über die Tätigkeit der IAA im Jahre 1939. S.5–6; Service de Presse... 1939. Septembre. No.11; 1940. Février. No.16.

[130] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1941. P.3.

[131] Ibid. P.3–4.

[132] Ibid. P.4.

[133] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur 1942. P.1–2.

[134]Цит. по: Anexo documental // Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. T.2. Buenos Aires, 1987. P.138–141.

[135] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1940. P.3.

[136] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1941. P.3.

[137]См.: IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur l`année de 1943. P.4; Lopez A. Op.cit. P. 142-143; Yerril P., Rosser L. Revolutionary unionism in Latin America. The FORA in Argentina. London; Doncaster, 1987. P.34.

[138] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lannée de 1943. P.4; Rapport sur lannée de 1944. P.7–8; No.33. Rapport sur 1945. P.3-4.

ФОРА

Дамье Вадим. "Вы нас с кем-то спутали..." Аргентинские анархисты и Российская революция 1917 года

2017, источник: здесь. Опубликовано в книге Левая альтернатива в Латинской Америке. М.: Аквилон; ИВИ РАН, 2016. С.80-99.

Революция 1917 г. в России произвела колоссальное впечатление на анархистские и синдикалистские движения и организации по всему миру. Активист Аргентинской региональной рабочей федерации (ФОРА), крупнейшего профобъединения, которое стояло на анархистских позициях, В. Аладино позднее вспоминал: "... победивший в России большевизм смог до такой степени повлиять на рабочую и революционную среду всех стран, что в результате стало материально невозможно делать что-либо независимо от русского феномена. Чтобы понять это, нам достаточно напомнить о том, что организации, до тех пор остававшиеся верными принципам, которые Бакунин отстаивал в споре с Марксом, и другие, принявшие синдикалистскую концепцию Пуже и Пеллутье и подписавшиеся под Амьенской хартией, настолько пострадали от влияния, исходившего из Москвы и пронизавшего все умы, что сочли для себя приемлемым вступить в Коммунистический Интернационал. Так произошло с Национальной конфедерацией труда Испании, Итальянским синдикальным союзом и фракцией меньшинства во французском синдикализме...". Чувства солидарности с революцией в России (которая отождествлялась с большевизмом) и "симпатии, которые вызывали такие идеи"совета", "диктатуры пролетариата", "коммунистического государства" и т.д., облегчили большевикам их намерения..." (1).

Информация о революционных событиях в России стала докатываться до Южной Америки на фоне общей ситуации, которая складывалась под воздействием Первой мировой войны на этот континент, удаленный от главных театров боевых действий. Война оказала неоднозначное влияние на южноамериканские страны. Большинство из них сохраняли официальный нейтралитет; Бразилия формально выступила против Германии, но реально в боевых действиях не участвовала. Потребности рынка воюющей Европы в сырье и продовольствии, отрезанность от поставок из Европы – все это способствовало развитию промышленности государств Южной Америки, строительству новых фабрик, увеличению числа наемных работников. Но экономический бум и увеличение прибылей предпринимателей не сопровождались подлинным ростом уровня жизни трудящихся. Они все больше страдали от стремительно разворачивавшейся инфляции, волны всеобщего подорожания товаров и услуг, расцвета спекуляции. Рабочих становилось все больше, они все явственнее ощущали свою силу, а положение их ухудшалось. В годы войны по многим странам континента прокатились волны массовых протестов и забастовок против роста цен на основные продукты и товары. Эти социальные движения сопровождались усилением радикальных настроений, распространением анархистских взглядов и революционно-синдикалистских методов действий.

Рабочее движение на континенте в те годы было весьма пестрым в идейном отношении. «...Сохраняли свое влияние анархизм и анархо-синдикализм, агитировали социалисты, воспитанные в духе авторитетов II Интернационала, делал первые шаги национал-реформизм, питавший трудящийся люд надеждами на защиту народных интересов всевластными президентами и диктаторами» (2). Мексиканская революция 1910–1917 гг. и начавшаяся в 1917 г. революция в России усиливали бунтарские настроения. В 1918–1923 гг. практически вся Латинская Америка переживала бурный социально-революционный подъем. Анархисты шли в первых его рядах. Они занимали ведущие позиции в рабочем и профсоюзном движении в Аргентине (несмотря на откол в 1915 г. от ФОРА синдикалистско-социалистического профцентра "ФОРА IX конгресса) (3), Бразилии (где под их влиянием находилось большинство профсоюзов Бразильской рабочей конфедерации) (4) и Уругвае (5). Существенным влиянием пользовались анархисты также в Чили (6), Перу (7), Боливии (8), Парагвае (9), Эквадоре (10).

Многие анархисты Южной Америки были очарованы Русской революцией не меньше, чем их товарищи в Европе – точнее, даже больше, в силу географической удаленности и отсутствия достоверной информации. Тем сильнее оказывался соблазн воспринять заявления и действия большевиков не как то, чем они были в реальности, не как установление нового авторитарного режима, но как нечто, соответствовавшее желаемому – как решительный шаг на пути к установлению справедливого и безгосударственного строя анархистского коммунизма. Немало число либертариев на континенте эволюционировало к "анархо-большевизму", а затем и просто к большевизму. Отношение к "российскому опыту" глубоко раскололо латиноамериканский анархизм и поставило его перед решающим выбором. В этой статье мы попытаемся рассказать о том, как реагировали анархисты Аргентины на большевистский соблазн.

* * *

Ко времени окончания Первой мировой войны Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА), несмотря на раскол 1915 г., отделивший от нее сторонников объединения с социалистическими профсоюзами и "чистых" синдикалистов (ФОРА¬-IX), оставалась наиболее значительной организацией в рабочем движении страны и одним из самых влиятельных профцентров Латинской Америки. Она пришла в мировое анархо-синдикалистское движение собственным путем, отличным от европейского революционного синдикализма. Провозгласив в 1905 г. на V конгрессе своей целью «анархистский коммунизм», ФОРА считала себя продолжателем линии бакунистского крыла Первого Интернационала. Аргентинский исследователь Антонио Лопес отмечает явные черты сходства в содержании и даже в терминологии между резолюциями конгресса антиавторитарного Интернационала в Сент-Имье (1872 г.) и документами его испанской секции, с одной стороны, и основополагающими документами ФОРА («Пактом солидарности», «Организационной системой» и «Декларацией принципов»), с другой (11). ФОРА не испытала на себе непосредственного влияния французского революционного синдикализма и продолжала именовать свои рабочие союзы не синдикатами, а традиционным термином "общества сопротивления". В организационном отношении ФОРА представляла собой федеративное объединение таких рабочих обществ, созданных преимущественно на профессиональной основе и связанных узами солидарности и взаимопомощи. Ее «центральный» орган – Федеральный совет, согласно утвержденной системе, должен был быть всего лишь центром связи и посредником между ними.

В отличие от европейских революционно-синдикалистских профсоюзов, ФОРА была одновременно организацией профсоюзной и идейно-анархистской. Она вела борьбу теми же методами "прямого действия", что и революционный синдикализм (стачки, бойкот, саботаж и т.д.), но отвергала идейную нейтральность, выдвигая вместо этого недвусмысленно сформулированную анархо-коммунистическую цель. ФОРА была анархистским рабочим движением. Таким образом, она задолго до европейского анархо-синдикализма (и гораздо более последовательно) следовала принципу: анархизм – это цель, синдикализм – средство его достижения. ФОРА, как она себя понимала, – "это ни анархистская «партия», ни синдикалистская организация..., она – конкретизация наших идей и наших надежд, принесенных в рабочее движение и поставленных на службу полному освобождению пролетариата..., движение угнетенных и эксплуатируемых, которое отвергает угнетение и эксплуатацию человека человеком, самая широкая человеческая концепция, которая только может существовать" (12). Теоретики ФОРА представляли себе будущее общество без централизованной экономики и огромных индустриальных предприятий, без государства и классов, без денег. Все это следовало не передать в руки синдикатов, а сломать. Такой подход соответствовало основным положениям анархо-коммунизма, как они были сформулированы Кропоткиным. «Позитив» ФОРА высказывала в самой общей форме: автономные коммуны свободных людей и их ассоциации были для нее "элементарным принципом" ее идеологии, основой реорганизации общества, "подлинными ячейками социального организма" (13).

Революция в России и последовавший за ней революционный подъем в мире, вспоминал Д. Абад де Сантильян, бывший до 1930 г. одним из теоретиков ФОРА, встретили "живой отклик в Аргентине, и всё это превратило ФОРА V конгресса в центр притяжения больших масс [трудящихся]. Русская революция и окончание войны пробудили здесь организационную лихорадку; на протяжении нескольких месяцев поднялись профсоюзы с тысячами и тысячами членов; рост был чрезвычайно быстрым, и [движение] оказалось неподготовленным к такому стремительному притоку" (14).

Газета "Ла Протеста", которая фактически являлась главным изданием анархистского движения и неформальным органом ФОРА, приветствовала революцию в России как продолжение и триумф долгой традиции всемирного движения за свободу, отмечая, что "полный разгром государственного режима самим же правительством" открывает новые перспективы для анархизма. Она стала "последним краем тропы, проложенной эпохой жестокости и преступлений", началом новой эры во всем мире, когда люди смогут построить новое, свободное общество, как начало мировой революции (15). Видя в событиях в России то, что они хотели увидеть, авторы "Ла Протеста" пытались по-своему истолковать и большевистскую "диктатуру пролетариата". "Диктатура пролетариата, первое следствие социальной революции, инструмент прогресса, который применяют народы для разрушения всех общественных анахронизмов и который послужит основой для организации, строящейся на гуманном принципе свободного производства и вольного коммунизма", – писала газета 5 марта 1919 г. (16) Такая диктатура необходима для разрушения сопротивления угнетательских классов и преодоления консервативного духа среди части трудящихся. Иными словами, "диктатура пролетариата" истолковывалась не как политический правительственный режим, но как непосредственное революционное насилие со стороны трудящихся в ходе самого социального переворота.

Для анархистского движения Аргентины 1919-й и последующие годы были временем тяжелых и острых конфликтов с властью. В январе 1919 г. расстрел гвардейцами рабочих бастовавшей в Буэноc-Айресе металлургической фабрики "Васена", которые добивались сокращения рабочего дня, привел к организованной ФОРА всеобщей забастовке и баррикадным боям в столице страны. В ходе этих событий, получивших название "Трагической недели", погибло от 700 до 1400 человек, 5 тысяч были ранены, 55 тысяч арестованы (17). Репрессии затронули и провинции страны. Так, в период "Трагической недели" в Кордове были арестованы и подверглись пыткам и избиениям свыше 600 активистов различных рабочих и политических организаций (18). Удар, испытанный рабочим движением, был жестоким. Помещения и бюро ФОРА были закрыты, типографии захвачены войсками, собрания и митинги запрещены, множество людей подверглись арестам и депортациям. Анархистские газеты вынуждены были на несколько месяцев закрыться. Однако движение быстро восстановило и даже умножило свои ряды и влияние. За послевоенные годы тираж "Ла Протеста" увеличился в два, а затем в три раза; появились новые анархистские и синдикалистские издания. Работа анархистов не ограничивалась районом столицы, но ощущалось и в провинции. Так, в Кордове они в 1918–1919 гг. расширили свою деятельность и укрепили свое влияние в местных рабочих союзах (19). Острота социального противостояния и репрессии не способствовали прояснению позиции анархистов по отношению к событиям, происходившим в далекой России.

Тем не менее, по мере того, как информации о Русской революции становилось все больше, среди анархистов Аргентины стали раздаваться первые критические голоса. Стимулом к пересмотру прежней позиции стала и деятельность созданной в 1918 г. в Аргентине Интернациональной социалистической партии (впоследствии – Коммунистической партии Аргентины): она служила напоминанием о партийном и государственническом характере большевизма.

Известный анархист Теодоро Антильи уже в 1919 г. выступил с развернутой статьей "Коммунизм и анархия", в которой указывал на то, что большевики отнюдь не заменяют партии и политические институты власти вольными Советами, но заменяют буржуазный режим другим, государственническим. Он и другие авторы газеты "Трибуна пролетариа" оценивали большевизм как продолжение этатистской социал-демократии, с ее концепцией "переходного государства" и сотрудничеством с буржуазией, и заявляли, что он отнюдь не является переходным шагом к свободе и может быть устранен лишь новой революцией. Большевистский, марксистский коммунизм не имеет ничего общего с анархистским коммунизмом, поскольку марксизм "всегда мечтает о централизации и диктатуре ради утверждения в такой форме коллективистского государства". Соответственно, "диктатура пролетариата" есть, по сути, диктатура большевистских вождей над пролетариатом, а Советы – отнюдь не революционный комитет, а инструмент демократии, орудие партии (20).

На противоположном фланге сложилось течение "анархо-большевиков", издававшее газету "Ла Бандера роха" ("Красное знамя"). Ее тираж быстро вырос до 20 тыс. экземпляров. Как отмечает исследователь Р. Питталуга, это направление стремилось извлечь свои уроки из российского опыта и заимствовать его, не только переформулировав политико-теоретические принципы анархизма, но и внеся изменения в политическую практику. "... Анархо-большевики увидели в Русской революции подтверждение и легитимацию – помимо новых теоретико-практических элементов – для реализации практики, имеющей более открытую классовую ориентацию, чем имел до тех пор анархизм на Ла-Плате, и это вело их к большей централизации конфликтов вокруг контроля над процессом труда, к стремлению добиться единства рабочего движения и создать особую политическую организацию анархизма..." (21). Такая организация (по существу, политическая партия) могла бы, по их мысли, оказывать решающее влияние на объединенное рабочее движение, в котором объединились бы анархистская ФОРА и синдикалистская ФОРА-IX.

Для достижения своих целей аргентинские "анархо-большевики" воспользовались тем, что репрессии способствовали росту духа примирения и сближения между сторонниками различных направлений в рабочем движении. Примером такой тяги может служить ситуация в провинции Кордова. Там профсоюзы различной идейной ориентации собрались в апреле 1919 г. по инициативе местного рабочего союза на провинциальный рабочий конгресс. На нем была создана провинциальная рабочая федерация, в руководство которой вошли анархисты, коммунисты, социалисты и беспартийные. Провинциальный профцентр постановил сохранять автономию перед лицом раскола движения в общенациональном масштабе, но поддерживал контакты как с ФОРА, так и с ФОРА-IX и объявлял о своей приверженности борьбе против буржуазии, в защиту интересов рабочего класса. Конгресс принял также резолюцию приветствия в адрес русской революции. К июню 1920 г. в Кордовскую федерацию входило 80 профсоюзов (22).

Опираясь на тенденции к объединению, "анархо-большевики" добились в конце 1919 г. в ходе обновления состава Федерального совета ФОРА избрания секретарем организации Антонио Гонсальвеса, а его заместителем – Себастьяна Феррера. Оба они питали симпатии к идее "диктатуре пролетариата", способствовали продвижению на посты в организации своих людей и выступали за сотрудничество с кругами, близкими к изданию "Ла Бандера роха". В качестве первого шага были организованы совместные выступления за возвращение сосланных в Ушуайю редакторов этого издания. В марте 1920 г. состоялась всеобщая стачка за освобождение политических заключенных. Ее подготовка сопровождалась ажиотажем, угрозами взрывов бомб в столице и многочисленными арестами. Более "традиционалистские" анархисты в ФОРА и редакция "Ла Протеста" отнеслись к планам стачки с недоверием и опасались подчинения движения политическим целям. Однако, несмотря на то, что дискуссии еще не были завершены, новый Федеральный совет ФОРА провозгласил всеобщую забастовку. Плохо подготовленная, она закончилась полным провалом. Все бомбы были конфискованы полицией, а активисты, занимавшиеся подготовкой стачки, – арестованы. Через несколько месяцев обнаружилось, что за этими событиями стояла провокация полиции, агентом которой выступал Хуан Портас (23).

В конце сентября – начале октября 1920 г. в Буэнос-Айресе собрался чрезвычайный конгресс ФОРА, именовавшейся теперь «Коммунистическая ФОРА». В нем прияли участие представители 400 организаций, входивших в Федерацию, 56 автономных союзов и 192 организаций, разделявших принципы ФОРА. В ходе дискуссий некоторые высказывали симпатии к "диктатуре пролетариата", но эта позиция была отвергнута После долгих дебатов абсолютное большинство участников подтвердили решение V конгресса ФОРА 1905 г., которое рекомендовало в качестве цели организации "анархистский коммунизм" (24). В то же время, к эмблеме ФОРА – рукопожатию – были добавлены символы Русской революции – серп и молот.

В центре обсуждения на конгрессе оказался вопрос о единстве рабочего движения. Прежде всего, участники высказались в поддержку "восстановления Революционного синдикального Интернационала" как "продолжения Первого Интернационала" и поручили Федеральному совету ФОРА предпринять необходимые действия в этой связи. Пока такое международное объединение родственных рабочих федераций еще не создано, указывалось в решении конгресса, необходимо оказывать поддержку любым акциям бойкота, кампаниям поддержки заключенных и международным стачкам, либертарным по духу и идущим на пользу "революционной рабочей фракции". Получила поддержку также идея проведения съезда синдикалистских организаций Южной Америки. Делегаты предоставили Федеральному совету полномочия созвать такой форум в подходящее время.

Конгресс высказался за установление "сердечных отношений" со всеми профсоюзными организациями страны, носящими "действительно революционный характер". Это должно было обеспечить эффективную солидарность в ходе рабочей борьбы против капитала и государства. Делегаты подчеркнули при этом, что речь может идти только о поддержке "синдикальной практики", свободной от легалистских и политических моментов (25).

Сторонники "анархо-большевизма" и ряд профсоюзов добивались объединения с синдикалистской ФОРА IX конгресса, которая отвергала анархо-коммунизм. Но в это вопросе они не добились успеха. Делегаты постановили, что "любое предложение об объединении со стороны синдикатов, групп автономных синдикатов и других организаций, представляющих различные профессии" будет рассматриваться лишь в том случае, если оно основано на принципах, не противоречащих "методам борьбы и социальной цели Коммунистической ФОРА". Если подобный проект выдвигался какой-либо организаций, входившей в состав ФОРА, Федеральный совет был обязан назначить референдум среди союзов Федерации. В случае одобрения этих предложений, они послужили бы основой для объединительного конгресса. Однако делегаты подчеркнули, что пока никаких ясных проектов на сей счет нет, обсуждать нечего и данную "идею следует полностью отвергнуть" (26).

В то же время, конгресс подтвердил, что различные фракции рабочего движения, независимо от их идейных разногласий, в определенных обстоятельствах могут заключать соглашение о совместных действиях. ФОРА–IX было предложено договориться о "Пролетарском согласии" в борьбе за освобождение заключенных участников социальных и рабочих выступлений, за отмену репрессивных законов, включая закон о проживании, за свободу рабочей и революционной печати и против любого наступления на организации трудящихся "со стороны капитализма, государства и любого другого консервативного института" (27).

Это последнее решение позволило "анархо-большевикам" и другим сторонникам объединения продолжить свои усилия в этом направлении, несмотря на растущее сопротивление со стороны анархистов, группировавшихся вокруг "Ла Протеста" и "Трибуна пролетариа". В феврале 1921 г. представители ФОРА были приглашены на конгресс ФОРА-IX. Направленные в качестве наблюдателей Гонсальвес и Феррер самовольно предложили синдикалистам осуществить объединение обеих федераций. Конгресс ФОРА-IX принял это предложение, образовал комитет по объединению рабочих и пригласил ФОРА принять в нем участие. Анархистская рабочая организация оказалась в сложном положении. С одной стороны, ее секретарь действовал единолично, не имея никаких полномочий выступать с подобным предложением, и Федеральный совет в изданном им циркуляре осудил действия Гонсальвеса. С другой, с учетом решений чрезвычайного конгресса, нельзя было просто отвергнуть участие в создаваемом комитете. Поэтому совет призвал синдикаты и организации ФОРА высказать свое мнение о возникшей ситуации (28).

Одновременно с попытками образовать "единый фронт" внутри страны, группа Гонсальвеса и Феррера искала сближения с Советской Россией. Они – опять-таки самовольно – решили направить от имени ФОРА делегата на конгресс Профинтерна в Москве в июле 1921 г. (29) Представительство было возложено на активиста "Индустриальных рабочих мира" (ИРМ) Тома Баркера. Родившийся в Британии, Баркер с 1909 г. работал в Новой Зеландии, вступил в ИРМ и социалистическую партию, в 1914 г. после преследований переехал в Австралию, где редактировал печатный орган ИРМ, "Дайрект экшн". Арестованный за антивоенные выступления, он был в 1918 г. выслан в Чили, а затем отправился в Буэнос-Айрес, где выступил одним из организаторов профсоюза моряков (30). В декабре 1920 г. Баркер уже представлял ФОРА на международной синдикалистской конференции в Берлине, где, по оценке историка У. Торпа, проявил "путаницу и утомленность" в теоретических вопросах. С одной стороны, он заявил, что ФОРА стоит на бакунистских позициях, ничего хорошего не ждет от государственного переворота, даже если тот именует себя "пролетарским", и, по ее мнению, лишь профессиональные, а не политические организации трудящихся могут служит основой для социальной революции. С другой, Баркер объявил себя марксистом в вопросах экономики, уточнил, что он "за Москву, но против государства", и призвал "покончить со всякими теориями" (31). Отправляя Баркера на конгресс Профинтерна, ФОРА выдала ему мандат, в соответствии с которым делегат не имел права принимать окончательное решение о вступлении в эту международную организацию, но должен был следовать цели ФОРА ("анархистскому коммунизму") и решениям конгресса Федерации 1920 г. Ему надлежало настаивать на автономии Профинтерна от Коминтерна, переводе его штаб-квартиры из Советской России и осуждении Амстердамского Интернационала, созданного профсоюзами, которые ориентировались на социал-демократию. Профинтерн, указывалось в инструкциях, данных делегату Федеральным советом, должен быть "создан на коммунистических, либертарных и революционных принципах, быть действительно антиполитическим и антигосударственным" (32). Однако Баркер нарушил эти инструкции: он голосовал против резолюции о связи между Коминтерном и Профинтерном, на которой настаивали большевики, но выразил свою личную поддержку Профинтерну (33).

Отношение к революции в России в ФОРА и среди большинства анархистов в Аргентине резко ухудшилось к середине 1921 г., когда в Южной Америке стали известны детали подавления Кронштадтского восстания и разгрома анархистского движения в России большевистской диктатурой. Большую роль в информировании аргентинских либертариев сыграли статьи и брошюры таких видных представителей международного движения, как немецкие анархо-синдикалист Рудольф Роккер и Аугустин Сухи, американские анархисты Эмма Гольдман и Александр Беркман и др. (34) Еще одним источником информации о положении в России служили сообщения русских анархистов, публиковавшиеся в выходившем с 1920 г. в Буэнос-Айресе журнале "Голос труда", органе Федерации российских рабочих организаций Южной Америки, и распространявшиеся Рабочей издательской группой в Аргентине (35).

Еще одним фактором, который ослаблял позиции "анархо-большевиков", стала неудача в деле практического взаимодействия с ФОРА-IX в социальных конфликтах. Так, в 1921 г. ФОРА предложила синдикалисткой ФОРА-IX совместно поддержать бастовавших рабочих Ла-Форесталь в Чако, в большинстве своем не принадлежащих ни к одной из федераций. В этой стачке в провинции Санта-Фе приняли участие около 20 тысяч трудящихся. Забастовщики подверглись нападению со стороны армии и полиции, что повлекло за собой человеческие жертвы. ФОРА призвала синдикалистов к совместной акции 5 апреля. Однако те ответили только 10 апреля, причем в весьма неопределенных тонах, что сорвало намеченное выступление. Забастовка во Флорестале была жестоко подавлена. Когда 1 мая 1921 г. в столкновении с фашистами из "Патриотической лиги" в Гуалегайоу (провинция Энтре-Риос) был убит активист ФОРА-IX, а несколько сторонников организации ранены, анархистская ФОРА вновь предложила синдикалистам провести совместное выступление протеста 6 мая. Те ответили только 12 мая, пообещав "обсудить" вопрос. Тем временем, 26 мая 1921 г. фашистские группы внезапно напали на помещения проводившего стачку союза кочегаров и машинистов порта в Буэнос-Айресе, убили одного рабочего и нескольких ранили. Трудящиеся требовали ответить на это всеобщей забастовкой. Соблюдая решение чрезвычайного конгресса 1920 г., Федеральный совет ФОРА вновь предложил синдикалистам совместное выступление. В ходе переговоров между представителями обеих федераций была достигнута договоренность о создании совместного комитета по организации выступления. Но ФОРА-IX настаивала на предварительном проведении референдума среди профсоюзов по вопросу о забастовке, добивались соглашения с полицией и всеми силами тормозила акцию. Она направила "ноту" президенту страны, но тот не ответил на нее. Тогда 30 мая ФОРА решила объявить на следующий день всеобщую стачку самостоятельно. Однако в ходе подготовки полиция произвела аресты 180 рабочих, принадлежащих к различным направлениям; среди них были делегаты от всех синдикатов. Все помещения ФОРА и редакции "Ла Протеста" были закрыты. Арестованы были и лидеры ФОРА-IX. Тем не менее, стачка была объявлена, и после двух дней руководство синдикалистов вынуждено было под давлением рядовых рабочих присоединиться к ней. Она продолжалась до 6 июня. Ход выступления и поведение синдикалистов принесли "так много горьких разочарований, что должны пройти годы, прежде чем ФОРА может решиться на то, чтобы еще раз обсуждать и согласовать проведение совместных акций с другими организациями", - констатировали аргентинские рабочие анархисты в отчете II конгрессу анархо-синдикалистского Интернационала (36). Большинство членов ФОРА испытали глубокое разочарование в идеях "единого фронта" пролетариата. Сторонники объединения попытались еще издавать газету "Эль Трабахо", но она прекратила выходить спустя всего несколько недель (37). Сторонники "Ла Протеста" с июня 1921 г. начали кампанию против "анархо-большевиков".

Сочетание внешних и внутренних факторов, информация о реальном положении дел в Советской России, попытки большевиков подчинить синдикалистские профсоюзы компартиям, ширящееся в рядах ФОРА недовольство результатами сотрудничества с ФОРА-IX и самовольными действиями и заявлениями секретарей и делегата на конгрессе Профинтерна привели к тому, что 20 августа 1921 г. была созвана конференция Федерации, которая резко осудила деятельность избранных представителей организации. Участники официально отвергли приглашение вступить в комитет по объединению и отмежевались от решений об участии Коммунистической ФОРА в Профинтерне. Был избран новый состав Федерального совета. По поручению конференции, Федеральный совет распространил соответствующее заявление. В нем говорилось, что в организацию "на ответственные места пришли элементы, которые под большевистским влиянием действовали вопреки четко изложенным принципам нашей организации". Совет обвинил бывших членов Секретариата ФОРА Хулио Р. Баркоса, Немесио Каналеса, Хесуса М. Суареса (Фернандо Гонсало), Алехандро Альбу (Сильветти), Энрике Гарсиа Томаса, Антонио Гонсальвеса и Себастьяна Феррера в злоупотреблении своим положением с целью "поддержки устремлений, диаметрально противоположным принципам нашей организации". Указанные лица были исключены из ФОРА. В ходе опроса из 139 синдикатов лишь 26 высказались против циркуляра, в котором излагались решения конференции. 110 повторили, что любое единство возможно лишь при условии признания коммунистического анархизма (38).

В августе издания "Ла Протеста", "Трибуна обрера", "Ла Анторча" (Т. Антильи), "Идеас", издательство "Ла Аргонаута", Лига рационалистического образования, Аргентинский анархистский коммунистический союз и Коммунистическая ФОРА выступили с совместным манифестом "Об удушении анархистской пропаганды в России". С сентября 1921 г. тон критики в адрес большевиков и Советской России становится еще жестче: "диктатура пролетариата" определяется как новая государственная власть и, следовательно, – отрицание свободы, а репрессии против анархистов оцениваются как проявление и следствие марксистской идеологии. Со страниц "Ла Протеста" аргентинские либертарии обвинили большевиков в обмане и предательстве. Ленин "поднял знамя Бакунина", чтобы поднять трудовой народ на революцию, говорилось в еженедельном приложении к газете от 27 февраля 1922 г., поскольку "русский народ склонялся к формам жизни без правительства"; однако затем партия узурпировала власть и отняла все достижения, завоеванные "в первый либертарный период" борьбы. Страной управляет "новая каста, выросшая из коммунистической партии", утверждалось в статье, опубликованной в приложении от 16 января 1922 г. (39)

Радикализм ФОРА был подкреплен событиями, разыгравшимися в 1921 г. в южном регионе Патагония. Там Рабочая федерация Рио-Гальегос возглавила борьбу против иностранных овцеводческих фирм в зоне Санта-Крус. Многие из рабочих были иммигрантами из Европы и Чили. Пеоны требовали предоставления нормальных жилищных условий и гигиены, выделения помещений под рабочие собрания, регулярной выплаты зарплаты в аргентинской валюте и т.д. В ходе всеобщей забастовки в районе в конце 1920 – начале 1921 г. работникам удалось заручиться поддержкой со стороны подполковника Э. Варелы, командира армейской части, направленной из столицы, он заставил стороны сесть за стол переговоров и достичь соглашения. Рабочие прекратили забастовку, но 3 тысячи бастовавших разбили лагеря, которые превратились в вооруженные коммуны со своими собственными законами; все решения принимались на народных ассамблеях. Однако помещики, нарушив соглашение, отказались выплатить долги по зарплате, и противостояние возобновилось. Когда в октябре полиция арестовала и выслала активистов рабочего союза, вновь разгорелась забастовка. Организованные группы пеонов ходили от поместья к поместью, призывали трудящихся объединиться, конфисковали продовольствие, перерезали телефонные линии и занимали целые населенные пункты. В ноябре власти вернули в район военные части. Правительственные силы численностью 10 полков включали кавалерию и военные суда, обстрелявшие один из городов, захваченных рабочими. Не обнаружив взбунтовавшихся пеонов в населенных пунктах, войска стали охотиться на них в открытом поле, как на диких зверей. В Пунта-Альта они окружили бунтарей и расстреляли их издалека. В Анита потребовали, чтобы те сложили оружие, после чего расстреляли 250 человек, отказавшихся выдать "зачинщиков". Других раздевали догола, привязывали на ночь колючей проволокой, а затем обливали горючим и сжигали живьем. Власти и помещики обвинили работников в "бандитизме", и им пришлось защищаться с помощью примитивного оружия. Под станцией Тэуэльче они вступили в бой с войсками. На одноименном предприятии владелец распорядился расстрелять 27 рабочих – по одному за каждую из потерянных им лошадей.

В конце концов трудящиеся вынуждены были сдаться. 7 декабря 1921 г. стачечная комиссия сообщила полковнику Вареле: "В нашей власти находятся 80 пленных, 3 тысячи лошадей, 450 единиц длинноствольного, 300 единиц короткоствольного оружия, 15 тысяч патронов для длинноствольного и 3 тысячи для короткоствольного оружия; все, что находится в нашем распоряжении, мы готовы передать армии в обмен на достаточную гарантию сохранения наших жизней". Но это не положило конец расправам. Всего в ходе стачки погибло 1500 рабочих, включая 600 чилийцев и 300 испанцев (40).

Характерно, что делегат, направленный в Санта-Крус ФОРА-IX, выступил с критикой акций рабочих Юга и поддержал губернатора провинции, назначенного президентом-радикалом И. Иригойеном. Напротив, делегат ФОРА, член общества сопротивления строителей и корреспондент "Ла Протеста", тайно проник в зону, был схвачен военными и расстрелян (41).

Размежевание с "анархо-большевиками" и разрыв с ФОРА-IX означали, что ФОРА заняла непримиримую линию в отношению Москвы. Осенью 1922 г. она самым решительным образом отклонила приглашение руководства Профинтерна принять участие в работе его конгресса в Москве, как "особенно кровавую иронию". "Наша федерация, – говорилось в ответном послании Федерального совета, – не имеет никаких контактов с этим Интернационалом и не выказывала в отношении его никакой симпатии". Подтвердив, что ФОРА дезавуирует действия Том Баркера в качестве своего делегата на конгрессе Профинтерна в 1921 г., совет выразил "революционную верность всем угнетенным, включая нынешних рабов в большевистской России", и твердую решимость разорвать "недостойную связь с предателями и заговорщиками", которые "обезглавили русскую революцию", заменив ее "отвратительной диктатурой пролетариата" и "беспримерным абсолютизмом нынешнего марксистского государства". Профинтерн воспринимался аргентинскими анархистами как "рабский инструмент коммунистической партии, которая властвует над несчастным российским народом и чья главная цель – восстановить инквизицию и убить все анархистское движение".

Ответ ФОРА был выдержан в тоне резкой отповеди: "... Вы нас с кем-то спутали. Наша позиция абсолютно противоположна вашему Интернационалу и тем более тому преступному делу, которое творится институтами российского правительственного механизма и направлено против всех тех, кто не принимает причастия в соответствии с темной религией, чей основной источник – в священном культе, почитаемом большевистской сектой и направленном, в первую очередь, против анархистов". Аргентинские рабочие анархисты обвинили большевизм и Профинтерн в том, что те "расставляют ловушки трудящимся, вносят смуту в пролетариат, сеют хаос и ведут борьбу иным, еще более отвратительным оружием". ФОРА выражала протест против репрессий в отношении анархистов в России, в том числе русского анархо-синдикалиста Александра Шапиро (42).

16 октября 1922 г. представители рабочих союзов ФОРА собрались на конференцию с тем, чтобы выработать мандат для делегатов, посылаемых на Учредительный конгресс революционно-синдикалистского Интернационала в Берлине. В принятом заявлении содержалась резкая критика в адрес большевистского Профинтерна. ФОРА утверждала, что в нем нет ни одной организации, которая могла бы войти в революционный рабочий Интернационал, более того, им "там нечего делать". В создании подлинного Интернационала, по мнению аргентинских рабочих анархистов, могли участвовать только те организации, которые "окончательно порвали с Красным Интернационалом профсоюзов и заняли ясную революционную позицию". Создаваемое международное объединение должно было противостоять как Московскому, так и Амстердамскому профсоюзным Интернационалам и способствовать пониманию трудящимися мира их реакционной роли. В заявлении вновь подчеркивалось, что ФОРА – открытый противник любого "единого фронта ценой уступок". Делегатам поручалось не искать "основу, на которой все революционно-синдикалистские силы могли бы объединиться в одном организме", а предпринять шаги по созданию нового Интернационала, обращая основное внимание не на количество участников, а на "ясность революционных принципов" (43).

В свою очередь, сторонники социал-демократов, коммунистов и изгнанные из ФОРА образовали новую объединенную профсоюзную организацию – Аргентинский синдикальный союз (УСА); в его руководстве оказались многие из "анархо-большевиков", а также приверженцев группы "Ла Анторча", которые, как сообщал провинциальный союз профсоюзов Кордовы в Профинтерн, откалывали "от ФОРА все профсоюзы", находившиеся под их влиянием (44). Учредительный конгресс УСА состоялся 6–13 марта 1922 в Буэнос-Айресе. В союз вошли ФОРА¬-IX, большая часть независимых профсоюзов и некоторые союзы, входившие ранее в ФОРА, но заявившие о своем несогласии с ее курсом, враждебным "единству рабочих сил" (45). Организация официально не присоединилась к Профинтерну, выступая за проведение международного конгресса по объединению рабочего движения. Однако в первый период ее существования в пользу членства в московском Интернационале высказывались не только коммунисты, но и многие анархисты, включая большинство групп "Либертарного альянса" (46). Внутри УСА существовали различные тенденции. Синдикалисты и анархисты–противники ФОРА имели большинство в руководстве УСА в целом, руководили профсоюзами портовиков, металлистов, рабочих гаражей и авторемонтных мастерских, маляров. Социалисты и реформисты (до выхода из УСА в 1926 г.) пользовались влиянием в объединениях железнодорожников, союзах муниципальных работников, деревообделочников, печатников. Коммунисты же стали самой крупной "сплоченной тенденцией" в УСА. Они удерживали большинство в крупных профсоюзах металлистов и портных, во множестве мелких союзов (47).

Отношения между ФОРА и УСА были натянутыми; дело доходило до физических столкновений. Так, в сентябре 1923 г. в Вилья-Ласа (провинция Буэнос-Айрес) в ходе рабочего собрания в одной из таких стычек погибли 2 человека (48).

Отныне пути анархистов из ФОРА и промосковских коммунистов разошлись навсегда. ФОРА, отказавшись от приставки "коммунистическая" и сняв со своей эмблемы серп и молот, но сохранив приверженность анархистскому коммунизму, пошла своим путем. В 1920-х гг. ее теоретики расширили и углубили критику марксизма, с его линейной философией истории и идеей прогрессивности капиталистической индустриализации. Они выступили не только за ликвидацию государства и капитализма, но и за слом их основы – индустриальной формы организации производительных сил: фабричной системы с ее иерархией, централизации производства, отраслевой специализации и жесткого разделения труда (49). УСА, в котором коммунисты окончательно взяли верх над "анархо-большевиками" и "чистыми синдикалистами", в 1930 г. влился в новый крупнейший профцентр – Всеобщую конфедерацию труда (ВКТ), ставшую после 1945 г. официальным профобъединением перонистского режима.

Примечание

(1) Aladino B. La Asociación Internacional de los Trabajadores // Certamen Internacional de "La Protesta" en ocasión del 30 aniversario de su fundación. 1897 – 13 de junio – 1927. Buenos Aires, 1927. P.149, 150.

(2) Калмыков Н.П. Коминтерн и коммунистическое движение в Латинской Америке // История Коммунистического Интернационала 1919–1943. Документальные очерки. М., 2002. С.387–388.

(3) Oved I. El anarquismo y el movimiento obrero en Argentina. Mexico, 1978; Yerril P., Rosser L. Revolutionary Unionism in Latin America: FORA in Argentina. London; Doncaster, 1987; Alexander R.J. History of organized labor in Argentina. Westport; London, 2003; Suriano J. Auge y caída del anarquismo. Argentina, 1880–1930. Buenos Aires, 2005; и др.

(4) Rodrigues E. Alvorada operária: os congresos operárias no Brasil. Rio de Janeiro, 1979.

(5) Mantero Alvarez R. Historia del movimiento sindical uruguayo. Montevideo, 2003.

(6) Solar F. del, Pérez A. Anarquistas. Presencia libertaria en Chile. Santiago de Chile, 2008.

(7) Hirsch S.J. Peruvian anarcho-syndicalism: adapting transnational influences and forging counterhegemonic practices, 1905–1930 // Anarchism and syndicalism in the colonial and postcolonial world, 1870–1940: the praxis of national liberation, internationalism, and social revolution. Leiden, 2010. P.227–271.

(8) Rodrígues Garcia H. La choledad antiestatal. El anarcosindicalismo en el movimiento obrero boliviano (1912–1965). Buenos Aires, 2010; Родригес Гарсиа У. Анархизм в боливийских Андах в первой половине ХХ века // Латиноамериканский исторический альманах. 2014. №14. С.246–265.

(9) Duarte C. El sindicalismo libre en Paraguay. Asunción, 1987.

(10) Páez A. El Anarquismo en el Ecuador. Quito, 1986.

(11) Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. Tomo 1. Buenos Aires, 1987. P.13.

(12) López Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el moviniento obrero. Barcelona, 1925. P.7–8.

(13) Ibid. P.65.

(14) Abad de Santillan D. La F.O.R.A.: ideología y trayectoria del movimiento obrero revolucionario en la Argentina. Buenos Aires, 1971. P.242.

(15) Цит.по: Pittaluga R. De profetas a demonios: Recepciones anarquistas de la Revolución Rusa (Argentina, 1917–1924) // Sociohistórica. 2002. No.11-12. P.73–75.

(16) Цит.по: Ibid. P.77.

(17) Yerril P., Rosser L. Revolutionary Unionism... P.26–27; Colombo E. La FORA. Le "finalisme" révolutionnaire // De l`histoire du mouvement ouvrier révolutionnaire. Actes du colloque international "Pour un autre future". Paris, 2001. P.120–123. Подробнее о "Трагической неделе" см.: Bilsky E. La Semana trágica. Buenos Aires, 1986.

(18) РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.185.

(19) Там же. Л.183.

(20) См.: Antilli T. Comunismo y anarquía. Toda la tendencia humana es al comunismo y la anarquía (1919). Buenos Aires, 2014.

(21) Pittaluga R. De profetas... P.80.

(22) РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.185–186.

(23) Bericht der "Federacion Obrera Regional Argentina" – "Regionale Arbeiterföderation Argentiniens" zum zweiten Kongreß der "Internationalen Arbeiter-Assoziation" (I.A.A.) // Die Internationale. 1925. Nr.5. Juni. S.99–101.

(24) Ibidem; Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. Tomo 1. P.124–125.

(25) См. тексты резолюций конгресса: "Relaciones Internacionales", "La Internacional", "Gira y Congreso de Sud America", "Relaciones Regionales": Lopez A. La FORA...Tomo 1. P.123, 124.

(26) См. текст резолюции конгресса "La fusón": Ibid. P.122–123.

(27) См. текст резолюции "Entente proletaria": Ibid. P.123–124.

(28) Bericht der "Federacion Obrera Regional Argentina"... S.102–103.

(29) Ibid. S.104.

(30) См.: Burgmann V. Revolutionary Industrial Unionism: The Industrial Workers of the World in Australia. Cambridge; New York; Melbourne, 1995. P.71, 271.

(31) Thorpe W. "The Workers Themselves": Revolutionary Syndicalism and International Labour, 1913–1923. Dordrecht; Boston; London, 1989. P.154.

(32) Instrucciones del Consejo Federal de la FORA a Tom Barker, delegado al Congreso Constituyente de la Internacional Sindical Roja – Moscú – 1920 // Lopez A. La FORA...T.2. P.161–162.

(33) Thorpe W. "The Workers Themselves"... Р.195.

(34) См.: Rocker R., Goldman E., Berkman A., Kropotkin P. ¿Soviet o dictadura? Buenos Aires, 1920/1921; Souchy A. Viaje a la Ucraina revolucionaria. Buenos Aires, 1921; Rocker R. Bolchevismo y anarquismo. Buenos Aires, 1922; др.

(35) См., например: Руденко П. На Украине. Повстанчество и анархическое движение. Буэнос-Айрес, 1922. Ряд материалов русских анархистов был переведен на испанский язык: Nabat. Primera Conferencia de las Organizaciones Anarquistas en Ukrania. Buenos Aires, 1922; Gorelik A. Los anarquistas en la revolución rusa. Buenos Aires, 1922.

(36) Bericht der "Federacion Obrera Regional Argentina"... S.102–103.

(37) Ibid. S.103–104.

(38) См.: Ibid. S.104. Текст резолюции см.: Descalificación // Lopez A. La FORA...T.1. P.127.

(39) Цит. по: Pittaluga R. De profetas... P.90–91.

(40) См.: Fiorito S. Las Huelgas de Santa Cruz (1921–1922). Buenos Aires, 1985 (цитата: P.38). См. также: Bayer O. Los Vengadores de la Patagonia trágica. Vol.1–4. Buenos Aires; Frankfurt a.M., 1972–1974; 1979; Усмирение Патагонии. Буэнос-Айрес: Издание Рабочей издательской группы в Аргентине, 1923; и др. Организатор расправы над рабочими Варела был убит анархистом Куртом Вилькенсом 25 января 1923 г.

(41) Colombo E. La FORA... P.123–124.

(42) РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Лл.7–8.

(43) Der Syndikalist. 1923. Nr.7. Beilage.

(44) РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.72. Л.183.

(45) Там же. Лл.4–6.

(46) Там же. Лл.242, 66.

(47) Там же. Лл.109–111, 127, 134–138.

(48) Bericht der "Federacion Obrera Regional Argentina"... S.110.

(49) См., например: López Arango E. Doctrina y tactica // Certamen internacional de "La Protesta"... P.91–99; Idem. La oposición al marxismo en el movimiento obrero // Idem. Sindicalismo y anarquismo + otros artículos. Buenos Aires, 1975. P.7–13. Подробнее о взглядах аргентинских рабочих анархистов 1920-х гг. и их критике марксизма см.: Дамье В.В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.1. М., 2006. С.623–626; Его же. История анархо-синдикализма. Краткий очерк. М., 2010. С.84–90; Его же. Идеи Кропоткина и международное анархистское движение в 1920–1930-х гг. // Петр Алексеевич Кропоткин. М., 2012. С.266–299.

Опубликовано: Левая альтернатива в Латинской Америке. М.: Аквилон; ИВИ РАН, 2016. С.80-99

ФОРА

Дамье Вадим. Наследники Бакунина. ФОРА: рабочий анархизм в Аргентине

2009, источник: здесь. Прямухинские чтения 2005 года. Тверь, 2006. С.159–166.

Конец 19 века был в европейском анархизме периодом т.н. «пропаганды действием». Начавшись в 1870-х гг. как практика анархистского повстанчества, быстро и беспощадно подавленная, эта тактика постепенно все больше сводилась к индивидуальным покушениям на венценосных особ, министров, представителей государственного аппарата и просто «богачей». «О том значении, которое современные взрывчатые вещества имеют для настоящего и будущего социальной революции, сегодня нечего больше добавить», – писал германо-американский анархист Йоганн Мост (Most J. Revolutionäre Kriegswissenschaft. O.O., o.J. S.3). Те, кто прибегал к бомбам и револьверам, стремились не запугать общество, а разбудить его. Они наивно полагали, что народ уже готов к революции, и подняться ему мешает только правительственный террор и собственная инерция. Нужна лишь пара красивых и громких жестов, чтобы все стало на свои места.

Путь «пропаганды действием» завел европейский анархизм в тупик и только изолировал его от трудящихся, от реальных социальных движений. Рабочие союзы оказались в большинстве стран в руках социал-демократии. «Это иллюзия думать, что можно победить коалицию эксплуататоров нескольким фунтами взрывчатки», — подчеркивал Кропоткин в статье, опубликованной в «Револьте» (Цит. по: Castel A. De la Premiere Internationale à l`Association Internationale des Travailleurs. Marseille, 1995. P.14–15). Понадобился подъем революционного синдикалистского движения в начале 20 века, чтобы европейское либертарное движение отказалось от бесполезных и бессмысленных покушений и вновь нашло дорогу к массам.

Совершенно иным путем пошел анархизм Аргентины. Здесь в создании первых рабочих организаций принимали участие соратник Бакунина итальянец Эррико Малатеста и другие видные анархисты. Они принесли с собой на южноамериканскую почву дух Интернационала, дух массового, социального анархизма. В 1901 г. возникла общенациональная рабочая федерация (с 1904 г. называлась Аргентинской региональной рабочей федерацией — ФОРА). Вскоре после создания из нее ушли социал-демократы, а в 1905 г. конгресс ФОРА рекомендовал всем своим членам пропагандировать среди рабочих «экономические и философские принципы анархистского коммунизма» (Цит.по: Lopez A. La FORA en el movimiento obrero /1. Buenos Aires, 1987. P.84). Тем самым аргентинская организация трудящихся отвергла не только синдикалистскую концепцию «самодостаточности» синдикализма, но и идеи о «нейтральных» профсоюзах, открытых для всех наемных работников, независимо от их идейных взглядов. ФОРА считала себя продолжательницей бакунинского крыла I Интернационала, и исследователи отмечают явное сходство ее документов с резолюцией конгресса в Сент-Имьс 1872 г. (Ibid. P.12).

ФОРА организовала множество всеобщих и частичных забастовок, а также – впервые в мировой истории – стачку квартиросъемщиков (1907 г.) (См.: Yerril P., Rosser L. Revolutionary unionism in Latin America. The FORA in Argentina. L.; Doncaster, 1987; Suriano J. La huelga de inquilinos de 1907. Buenos Aires, 2005). «Надо сказать, что анархистское движение здесь – единственное во всем мире, – писал в начале 20 века корреспондент европейских либсртарных газет, – поскольку здесь почти все рабочие – анархисты» (Цит.по: Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925. P.21).

В организационном отношении ФОРА представляла собой федеративное объединение рабочих обществ, созданных преимущественно на профессиональной основе и связанных узами солидарности и взаимопомощи. Ее «центральный» орган – Федеральный совет, согласно утвержденной системе, должен был быть всего лишь центром связи и посредником между ними.

Ко времени окончания Первой мировой войны Аргентинская региональная рабочая федерация, несмотря на раскол 1915 г., который отделил от нее сторонников объединения с социалистическими профсоюзами и «чистых» синдикалистов (ФОРА-IX), оставалась наиболее значительной организацией в рабочем движении страны и одним из самых влиятельных профцентров Латинской Америки.

В 1922 г. она приняла участие в создании анархо-синдикалистского Интернационала, Международной ассоциации трудящихся (МАТ), рассматривая этот шаг как восстановление антиавторитарного Первого Интернационала. В то же время, ФОРА оговорила особую позицию по ряду вопросов. Так, она категорически отвергла идею о том, что профсоюзы – орган, возникший при капитализме как ответ на порождаемые им обстоятельства и служащий потому наилучшим средством рабочего сопротивления против государства и капитала –превратились в ходе революции в основу и руководящий орган нового общества. «С ликвидацией капиталистического производственного строя и господства государства синдикалистские экономические органы заканчивают свою историческую роль как особое оружие в борьбе с эксплуататорским строем и тиранией. Вследствие этого они должны уступить место свободной ассоциации и свободной федерации ассоциаций свободных производителей и потребителей», – отмечали аргентинские рабочие анархисты в меморандуме, направленном европейским анархо-синдикалистам (Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis, Amsterdam. International Working Men`s Association Archive. 1st. Congress of IWMA. Berlin, 1922. No.3. Memorandum de la FORA pour le Congrès syndicaliste et industrialiste de Berlin). ФОРА выступала против индустриальной (отраслевой) формы организации, считая, что она копирует капитализм. Наконец, она категорически отвергла любую форму «единого фронта» с профсоюзами, возглавляемыми коммунистами или социал-демократами.

К концу 1920-х гг. ФОРА насчитывала до 120 тысяч членов и сторонников, считалась образцовой секцией МАТ и проводила успешные всеобщие и частичные забастовка, добиваясь введения 6-часового рабочего дня. Однако военный переворот 1930 г. и последовавшие затем преследования нанесли организации тяжелейший удар, от которой та так и не смогла оправиться.

В том, что касается идей, ФОРА предложила одна из первых в 20 веке целостную критику марксистско-индустриалистского взгляда на историю, современный капитализм и социальную революцию. Прежде всего, она отвергла теории линейного прогресса и марксистского исторического материализма, утверждая (вслед за Кропоткиным), что развитием человечества движут не столько экономические закономерности, сколько эволюция этических представлений и «идей-сил». В силу этого аргентинские рабочие анархисты резко осуждали экономический и исторический детерминизм, отрицали прогрессивность капитализма и его экономической организации. Теоретики ФОРА воспринимали хозяйственную структуру индустриально-капиталистического общества (фабричную систему, отраслевую специализацию, жесткое разделение труда и т. д.) как «экономическое государство» – наряду с «политическим государством», то есть властью. Новое, свободное общество должно не вырастать из закономерностей старого, а быть решительным, радикальным разрывом с ним, с самой его логикой. В его основе должны лежать вольная коммуна и свободная ассоциация, его лозунг не «Вся власть синдикатам!» а «Никакой власти никому!». Система анархического коммунизма ни в коем случае не должна строиться «в недрах» старого социального организма, иначе его ждет судьба русской революции, – предупреждал ведущий идеолог ФОРА Эмилво Лопсс Аранго (Lopez Arango E. Doctrina y tactica // Certamen internacional de “La Protesta”. Buenos Aires, 1927). Пролетариат «обязан стать стеной, которая остановит экспансию индустриального империализма. Только так, создавая этические ценности, способные развить в пролетариате понимание социальных проблем независимо от буржуазной цивилизации, можно придти к созданию неразрушимых основ антикапиталистической и антимарксистской революции – революции, которая разрушит режим крупной индустрии и финансовых, промышленных и торговых трестов» (Lopez Arango E., Abad de Santillan D. El anarquismo en el movimiento obrero…). Чисто экономические интересы пролетариев при капитализме вполне реализуемы в рамках существующей системы, прежде всего, за счет других пролетариев, поэтому единый пролетарский фронт невозможен. Важно распространение навыков и идей солидарности и свободы; произойти это может и в ходе экономического прямого действия, но при этом никогда не следует упускать из виду цель. Поэтому анархистская рабочая организация должна быть открыта не просто «для всех трудящихся», а, в первую очередь, для тех, кто разделяет идею анархистского коммунизма.

Выступая за социальную революцию, свержение экономической системы капитализма, ликвидацию государственной власти и утверждение вольного коммунистического общества, ФОРА однако отказывалась давать какие-либо конкретные формулировки того, как должно или может выглядеть это общество. Теоретики ФОРА считали, что оно в любом случае не должно быть продуктом существующих общественных структур – будь то господствующих или тех, которые ведут с ними борьбу. Они верили в спонтанное революционное творчество масс, избавившихся от угнетения и вновь обретших стремление к солидарности, считая необходимым «дать жизнь чувствам, идеям, надеждам», а не «холодно рассчитанным планам». Освободившиеся люди должны были сами придать новому обществу анархистского коммунизма его облик. «ФОРА отвергает издание законов относительно будущего, – подчеркивали ее активисты, – не изобретает способ будущей организации и заявляет, что невозможно предвидеть, какие формы примут будущие экономические и социальные органы свободной жизни» (Ibid. P.113–114). Для них было скорее ясно, чем новое общество не должно было быть: рассеянные на страницах книг, изданий и документов ФОРА высказывания позволяют понять, что аргентинские рабочие-анархисты представляли себе его как систему без централизованной экономики и огромных индустриальных предприятий, без государства и классов, без денег. Все это следовало не передать в руки синдикатов, а сломать. Такой подход соответствовал основным положениям анархо-коммунизма, как они были сформулированы Кропоткиным. «Позитив» ФОРА высказывала в самой общей форме: автономные коммуны свободных людей и их ассоциации были для нее «элементарным принципом» ее идеологии, основой реорганизации общества, «подлинными ячейками социального организма».

Выступая за анархистский коммунизм, теоретики ФОРА, в то же самое время, вверяли его осуществление стихийным революционным действиям масс, проникнутых анархистскими идеями. Поэтому они возражали против того, чтобы анархисты разрабатывали какие-либо конструктивные программы и схемы функционирования будущего свободного общества, в том числе и синдикалистские модели социального устройства. Теоретики ФОРА критиковали революционный синдикализм как полу-«марксистский» по своей сути и европейский анархо-синдикализм как попытку синтезировать анархизм и революционный синдикализм. Они оспаривали представления о синдикальном устройстве послереволюционного общества и о едином классовом фронте пролетариата. «..Любое ограничение творческой спонтанности революционной волны есть авторитарная конфискация плодов революции и свободы». Регламентация неминуемо потребует создания нового аппарата власти, объяснял представитель ФОРА Абад де Сантильяв в статье «Сегодняшние и завтрашние проблемы», опубликованной в 1923 г. (Цит.по: Gomez Casas J. Historia de la FAI. Madrid, 2002. P.86–89).

ФОРА обосновала сdою собственную теорию анархистского движении. Она выступала против разделения на «специфические» (идейные) анархистские группы и широкое синдикальное движение, открытое для рабочих с различными взглядами. Аргентинские анархисты отстаивали концепцию массового анархистского рабочего движения. «ФОРА изначально всегда была синдикалистской организацией с ясно выраженной анархистской тенденцией, как Юрская федерация, Испанская федерация [Первого] Интернационала и т.д. И характерно, что в Аргентине никогда не смогла появиться анархистская идея без синдикалистской тенденции, как мы сегодня наблюдаем, к примеру, в Италии, во Франции, в скандинавских и германских странах, где существуют подчеркнуто анархистские организации, которые... своей замкнутостью наносят ущерб своей деятельности в рабочем движении в целом, – подчеркивалось в докладе ФОРА II конгрессу МАТ в 1925 г. – ФОРА проделала здоровое развитие к чисто анархистскому мировоззрению, поскольку се членами были частью анархисты, частью – симпатизировавшие анархизму рабочие». В результате все анархистское движение образовало единую «среду», «гармоничное, взаимопроникающее целое»: «ФОРА рассматривает все движение, питаемое либертарными идеями, как свое собственное излучение. Границы между синдикатами, группами и отдельными членами, все из которых рассматривают анархизм как свою конечную цель, не различимы» Напротив, европейскую теорию синдикализма, изложенную в Амьенской хартии французской ВКТ, аргентинцы воспринимали, как возникшую «под покровительством социал-демократии», и заявляли о своей «очистительной оппозиции» по отношению к ней. (Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.97).

Одновременно они подвергли критике и концепцию отдельной «идейно-политической» организации анархистов, «извне» работающей в рабочем движении (как это предлагали Малатеста, с одной стороны, и «платформисты», с другой). В противовес этому ФОРА выдвинула модель «анархистской организации трудящихся», построенной как синдикат, но выросшей не из строго экономических задач, а из идеи солидарности, взаимопомощи и анархистского коммунизма.

Таким образом, в отличие от европейских революционно-синдикалистских профсоюзов, ФОРА была одновременно организацией профсоюзной и идейно-анархистской. Она вела борьбу теми же методами «прямого действия», что и революционный синдикализм (стачки, бойкот, саботаж и т.д), но отвергала идейную нейтральность, выдвигая вместо этого недвусмысленно сформулированную анархо-коммунистическую цель. ФОРА была анархистским рабочим движением. Таким образом, она задолго до европейского анархо-синдикализма (и гораздо более последовательно) следовала принципу: анархизм – это цель, синдикализм – средство его достижения. Если сравнивать ее позицию с теми спорами, которые велись в европейском либертарном движении вокруг синдикализма в начале 20 века, то станет очевидным, что аргентинские рабочие-анархисты не разделяли ни революционно-синдикалистского представления о «самодостаточности» революционных профсоюзов, ни концепции Малатесты об анархистской работе в единых профсоюзах при одновременном существовании отдельной «политической» организации анархистов. Кроме того сам принцип разделения на идейно-политическую организацию анархистов и массовую рабочую организацию, в которой действуют организованные либертарии, сторонники ФОРА считали авторитарным в партийным. «Этот дуализм, – подчеркивал Абад де Сантильян, – обрекает анархизм на бессилие, поскольку антиавторитарные экономические организации никогда не согласятся на то, чтобы ими руководили организации, автономно работающие вне их рамок и не могущие избавиться от известных партийных интересов» (Abad de Santillan D. La Asociacion Internacional de los Trabajadores: su historia, sus ideas, su porvenir // La Revista Internacional Anarquista. 15.04.1926. P.133–134). ФОРА, как она себя понимала, – «это ни анархистская «партия», ни синдикалистская организация..., она – конкретизация наших идей и наших надежд, принесенных в рабочее движение и поставленных на службу полному освобождению пролетариата.., движение угнетенных и эксплуатируемых, которое отвергает угнетение и эксплуатацию человека человеком, самая широкая человеческая концепция, которая только может существовать» (Lopez Arango E., Abad de Santillan D. Op.cit. P.7–8).

Следует отметить, что, призывая к радикальной социальной революции, ФОРА одновременно считала нужным вести борьбу за непосредственное улучшение положения трудящихся, здесь и сейчас: за сокращение рабочего времени до 6 часов, за повышение зарплаты, улучшение условий труда и т.д. В борьбе за такие требования она организовала сотни частичных забастовок. Но сама борьба за повседневные требования воспринималась ФОРА не как самоцель, ибо аргентинские рабочие анархисты прекрасно понимали, что индустриально-капиталистическую систему реформировать нельзя Эти выступления рассматривались как своего рода революционная гимнастика, как обретение трудящимися забытой или задавленной капитализмом социальности, навыков солидарности и взаимопомощи. Эти навыки могли, наряду с идейной и культурной работой, по мнению ФОРА, помочь трудящимся преодолеть горизонты существующего общества и развить понимание «идеи-силы» социальной революции и анархистского коммунизма. Важно лишь, чтобы эта борьба велась на основе самоорганизации, прямого действия и самоуправления, без политических партий и бюрократов. Это есть, по сути, триада: сопротивление – самоорганизация – самоуправление.

Концепции ФОРА содержали блестящую по своей прозорливости критику отчуждающего и разрушительного характера индустриально-капиталистической системы и предложения, которые не только на полвека предвосхитили рекомендации и рецепты современных социальных движений, но и открывают путь для выхода современного анархизма из кризиса, в который его завели этатизм и реформизм.

Аргентинские рабочие-анархисты не отрицали применения насилия в ходе социальной борьбы – в качестве обороны от репрессий, террора и преследований «сверху». Митинги, организуемые ФОРА, неоднократно подвергались нападению полиции и войск, в ходе расстрелов манифестаций и стачек имелось множество жертв. Рабочие нередко отстреливались. 5-й конгресс Федерации рекомендовал членам оказывать всемерное сопротивление в случае ареста или задержания (Yerril P., Rosser L. Op.cit. P.21). К индивидуальным покушениям и экспроприациям как тактике организации ФОРА относилась отрицательно. «Систематический террор, – объяснял Абад де Сантильян, – не имеет нашей теплой и солидарной симпатии. Мы не видели смысла в ежедневном убийстве хозяев, не верили, чтобы этот метод имел действительно революционную сущность. Мы не порицаем (такое) убийство..., но так же мало его одобряем» (Усмирение Патагонии. Буэнос-Айрес, 1923. С.10). В то же время, аргентинские рабочие анархисты с пониманием относились к актам личной мести палачам и угнетателям.

Вот, для примера, история двух символов-мучеников аргентинского анархизма. 1 мая 1909 г., по приказу начальника столичной полиции полковника Фалькона, полиция расстреляла рабочую демонстрацию, убив 8 и ранив 40 человек. В ноябре того же года анархист Симон Радовицкий бросил бомбу в экипаж полковника и убил его. На суде он заявил, что это был акт мести: «...Я убил полковника Фалькова, потому что он приказал убивать рабочих... Я – сын трудового народа и брат тех, кто был убит буржуазией». Радовицкий был приговорен к пожизненной каторге, и ФОРА в течение последующих 20 лет вела непрерывную кампанию за его освобождение. После всеобщей 24-часовой стачки в мае 1929 г. его удалось освободить. (Yerril P., Rosser L. Op.cit. P.22–23, 30).

В 1921 г. войска под командованием полковника Варелы устроили кровавую расправу над забастовочным движением сельскохозяйственных рабочих Патагонии; погибло свыше 1100 человек. В январе 1923 г. немецкий анархист Курт Вилькенс застрелил полковника. Вилькенс зачитывался Толстым и отрицательно относился к насилию, но считал устранения палача делом своей совести. ФОРА также организовала мощную кампанию солидарности с «мстителем Юга». Абад де Сантильян писал в этой связи: «Ничто больше не чуждо его натуре, как террор; его культура, его чувства отталкивали этот способ пропаганды. Убийство полковника Варелы не сеть никоим образом террористический акт, совершенный экзальтированным или фанатиком... Вилькенс убил полковника Варелу, как всякий человек с человеческими чувствами убил бы вредное животное, которое было бы опасно для человеческого общежития. Акт Вилькенса не есть акт террористический, не есть плод какой бы то ни было конспирации, не был совершен, чтобы повлиять и напугать правящие классы. Полковник Варела был страшнейшим преступником по отношению к рабочим, и Вилькенс, который был сильно возбужден трагедией «разбойников Юга», лишил его жизни, действуя серьезно и выполняя этот акт, как свою человеческую обязанность...» (Усмирение Патагонии... С.9–10).

Характерно, что подавляющее большинство трудящихся страны симпатизировало Вилькенсу и его мести. «Ни один рабочий Аргентины ни момента нс сомневался, никто не ставил себе вопроса, должен ли он солидаризироваться с Вилькенсом, или нот. Немедленно, как только стало известно о смерти Варелы, все пролетарские сердца радостно забились и выразили тут же свою солидарность и восхищение мужественным товарищем, который пожертвовал своей жизнью, чтобы отомстить (за) страшное преступление... Симпатия к Вилькенсу – не умственная; она создалась внезапно, из сердца, не омраченная ни малейшей тенью сомнения. Акты чисто террористические не встречают такой единодушной и такой искренней солидарности, как та, которую встретил Вилькенс среди рабочих Аргентины» (Там же. С.11).

Люди, признающие за государством абсолютное и суверенное право вершить правосудие от имени народа, конечно, никогда не согласятся с такой оценкой мести. Для них это – в лучшем случае безответственный «индивидуалистический» самосуд. Но такая реакция соответствовала менталитету аргентинца начала 20 столетия. Он не доверял правительству и не считал его, органы и службы «своими». Для него, наследника гаучо, государство было врагом. Вот что отмечал по этому поводу великий писатель Хорхе-Луис Борхес:

«Аргентинец, в отличие от североамериканцев и почти всех европейцев, не отождествляет себя с Государством... Гегелевская мысль о государстве как воплощении нравственной идеи, покажется ему неудачной шуткой. Фильмы, снятые в Голливуде, зачастую с восторгом излагают историю, в которой человек... завязывает дружбу с преступником, чтобы затем передать его в руки полиции; аргентинец, для которого дружба – это страсть, а полиция – своего рода мафия, воспринимает такого героя как отъявленного мерзавца... Аргентинский национальный герой – одиночка, сражающийся против многих – теперь..., в будущем и в прошлом».

Прямухинские чтения 2005 года. Тверь, 2006. С.159–166

ФОРА

Аранго Эмилио Лопес и Абад де Сантильян Диего. Позиция в отношении анархизма и синдикализма

2010, источник: здесь. Перевод с испанского: Вадим Дамье. E. Lopez Arango, D.A. de Santillan. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925. P.37-76.

Мы считаем, что можно было бы избежать значительной части полемики, идущей уже много лет между анархистами — сторонниками деятельности в рабочем движении и их противниками, если бы дело начали с определения значения основных терминов. Защитникам деятельности анархизма вне и помимо рабочего движения весьма просто брать слово «синдикализм» и синдикалистскую теорию и противопоставлять их требованиям анархизма, впадая в соблазн определять все рабочее движение как синдикализм. Между тем, как слово «синдикализм», так и соответствующая теория возникли значительно позднее, чем анархизм и — более того — чем современное движение организованного пролетариата.

Мы не смешиваем произвольно рабочее движение с синдикализмом. Для нас синдикализм — это революционная теория, которая возникает на пути революции чтобы замаскировать ее цели или подрезать крылья боевому идеализму масс. Совершенно ясно, что мы ни на минуту не можем усомниться в нашем выборе между этой теорией и анархизмом, поскольку считаем, что к свободе можно придти только через свободу и что революция может быть только анархистской, то есть либертарной, или ее не будет вовсе.

Можно ссылаться на то, что синдикализм в своих истоках вдохновлялся анархизмом. Можно приводить имена Пеллутье и его товарищей. Мы не ставим под сомнение их добрую волю и не собираемся разбирать их небольшие ошибки. Но правда в том, что уже у Пеллутье можно было обнаружить некую основу того, что впоследствии нашло свое выражение в известной Амьенской хартии 1906 года. В ней говорилось:

«ВКТ объединяет вне всякой политической школы всех трудящихся, сознающих необходимость вести борьбу за исчезновение наемного труда и патроната... Конгресс заявляет, что эта декларация есть признание классовой борьбы, которую ведут на экономическом поприще трудящиеся, восстающие против любых форм эксплуатации и угнетения, как материальных, так и моральных, осуществляемых капиталистическим классом против рабочего класса.

Конгресс уточняет это теоретическое заявление по следующим пунктам. В ходе борьбы за повседневные требования синдикализм стремится к координации усилий рабочих, к повышению благосостояния трудящихся посредством осуществления немедленных улучшений, таких как сокращение рабочего времени, повышение заработной платы и т.д.

Но эта задача есть лишь один из аспектов работы синдикализма. Он подготавливает полное освобождение, которое может быть осуществлено только посредством экспроприации капиталистов. В качестве метода действий он использует всеобщую стачку и считает, что профсоюз, являющийся в настоящее время объединением сопротивления, станет в перспективе группой по производству и обмену, основой преобразования общества.

Конгресс заявляет. что эта двойная задача, в настоящем и в будущем, проистекает из положения наемных работников, которое тяжелым грузом лежит на рабочем классе и побуждает всех трудящихся, вне зависимости от их взглядов, их политической или философской тенденции, присоединяться к основному объединению, коим является профсоюз.

Вследствие этого, в том что касается индивидуальных лиц, конгресс объявляет полную свободу для члена профсоюза участвовать, помимо его профессионального объединения, в тех формах борьбы, которые соответствуют его философской или политической концепции, накладывая на него, в свою очередь, ограничение: не вносить в профсоюз мнения, которые он исповедует вне его.

В том что касается организаций, конгресс постановляет, что для максимальной эффективности синдикализма экономическое действие должно осуществляться непосредственно против патроната. Поэтому организации, входящие а конфедерацию, будучи профсоюзными группами, не занимаются партиями и сектами, которые вне их и рядом с ними могут иметь полную свободу бороться за преобразование общества».

Амьенская хартия до сих пор считается наиболее полным выражением синдикалистского учения. Оценивая ее так без какой-либо пристрастности, мы не можем не удивляться, как ее могли поддерживать анархисты и как ее можно обсуждать в наших собственных рядах. Увещевание Малатесты, призвавшего не смешивать анархизм с синдикализмом, кажется нам излишним. Ведь если эта амьенская декларация не есть полное отрицание анархизма, то уж не знаем, что она такое.

Французская ВКТ находилась посреди борьбы между анархистами и алеманистами, с одной стороны, и гедистами и другими тенденциями реакционных социалистов, с другой. Амьенская декларация под предлогом освобождения пролетариат от последствий споров между анархистами и гедистами намеревалась закрыть двери перед обеими тенденциями. Но в действительности она закрыла их для анархизма, которому современное французское рабочее движение обязано своим существованием. Последующие события, вплоть до наших дней, четко продемонстрировали, что Амьенская декларация имела лишь один эффект — исключение анархистского влияния из организованного рабочего движения. И за такое исключение выступили сами анархисты!

Сравним деятельность французских товарищей, которые мечтали о создании политически нейтральной среды в рядах пролетариата, с примером анархистов Аргентины, которые ценою громадных жертв отстаивали либертарные цели рабочего движения. Помимо последней по времени атаки 1920-1922 гг., отбитой нами с напряжением всех сил, мы столкнулись, например, с атакой 1915 года, в связи с IX конгрессом ФОРА, когда противники нашего движения, в массовом порядке вступившие в организацию в 1914 году, чтобы легче доминировать в ней, смогли на время сколотить большинство, проголосовавшее за исключение рекомендации в пользу анархистского коммунизма из статутов федерации. Меньшинство с первого же момента понимало, что без анархистской цели и анархистского вдохновения рабочему движению будет недоставать революционной ценности. И прежде всего оно не сможет стать инструментом действия и пропаганды в пользу полной свободы. Понимание этого положило начало долгим месяцам упорной борьбы, пока явно деструктивные решения не были отменены.

Еще более четко, чем во французском синдикализме, как нам кажется, проявилось некогда намерение двигаться по пути идейной нейтральности на профсоюзной почве в Испании. В этой стране, бастионе анархистского рабочего движения, в 1888 году возникло намерение объединить всех организованных трудящихся под общей шапкой, исключая особые политические тенденции. Это была несчастливая идея, порывавшая со всеми революционными традициями, и, конечно же, она не могла привести к успеху. Рабочее движение в Испании, весь организованный пролетариат, с момента своего возникновения сознавало свои силы и смысл своей борьбы, поэтому было безумием уводя тысячи трудящихся от их освободительных идей в катастрофу количественного роста сил рабочей организации. За 2 года до «синдикалистского» конгресса в Барселоне в манифесте барселонской локальной федерации, опубликованной 11 мая 1886 г. а «Бандера сосиаль», говорилось: «Цель социальной революции охватывает следующие три пункта. Ликвидация государства. Экспроприация тех, кто присвоил себе всеобщее достояние. Организация общества на основе труда тех, кто способен заниматься производством; помощь тем, кто на это не способен, и тем, кто утратил способность к этому; интегральное физическое и научное образование для будущих производителей». В забвение этих целей, предусматривавших в первую очередь ликвидацию государства, в мае 1888 г. была создана Федерация сопротивления капиталу. Создатели были убеждены в том, что само сопротивление капиталу служит достаточно крепкой нитью, связующей различные части рабочего движения. Между декларацией принципов, принятой на этом конгрессе и несомненно написанной самими анархистами, и синдикализмом, победившем в Амьене, огромная разница. Но и здесь анархизм как непосредственный вдохновитель рабочего движения оказался под угрозой. Вот почему знаменитая Федерация сопротивления капиталу, базировавшаяся, без сомнения, на куда более ясных идеях, чем французский синдикализм, влачила всего лишь жалкое существование и прекратила его, распавшись и расчистив место для рабочего движения, которое гордится своими анархистскими идеями. Организованный пролетариат дошел уже до такого уровня своего духовного развития, что от него потребовали отказа от своих идей ради борьбы против якобы общего врага — капитализма. Это все равно что требовать от честных верующих тысячелетней давности отказаться от различия в концепциях о божественной природе ради создания общего единого фронта для борьбы с атеистами.

Если бы анархизм был просто философской концепцией, литературной школой или религиозным мифом, лишенным реального содержания в народной жизни, было бы нетрудно выработать идейный синтез. Достаточно было бы, чтобы некий гений по примеру древних пророков создал евангелие от свободы и чтобы учитель обзавелся достаточным количеством учеников, чтобы распространить свои доктрины в мире верующих.

Люди верят в то, чего вне реальности. Вера — великий вдохновитель социального прогресса. Те, кто верит, всегда одерживают победу над скептиками. Но сохранение человеческого религиозного духа в социальных доктринах имеет гибельные последствия — их превращение в поклонение идолам. Результатом становятся отказ от личности, отрицание индивидуального прогресса, духовное рабство человека, который доверяет дело изменения мира внешней по отношению к нему силе.

Мы часто слышим от товарищей, верящих в синтез анархистского идеала, что не могут правильно истолковать анархизм те, кто не разбирается в доктринах учителей. Они устанавливают, таким образом, две категории сторонников: те, кто знаком с философскими основами и умеют отличить Прудона от Кропоткина и Бакунина от Толстого, и верующие, неспособные разобраться в различных трудных мыслительных абстракциях. И, естественно, среди первых все больше тех, кто удаляется от социальной борьбы или все чаще погружается в плачевные противоречия, а вторые с их верой и энтузиазмом, напротив, сохраняют анархистский дух и завоевания, достигнутые народами в длительной борьбе с господствующим деспотизмом.

Реальное выражение нашей борьбы и предначертание новых моральных завоеваний на трудном пути человечества состоит в том, что анархизм отличается от религиозных верований и политического мессианства. Анархист — человек веры: он верит в прогресс, в культуру, в качества, отличающие человеческое существо от других животных. Но он не вверяет никакому гению решение проблем жизни. Он ориентируется на свой идеал — Справедливость; его культ — это Свобода; его надежда — общее благо. И чтобы завоевать эти человеческие атрибуты он стремится к всеобщему счастью, веря только в свои собственные силы и не рассчитывая только на силу других индивидов.

* * *

Люди, которые верят в то, что они обладают анархистской верой и продолжают дело учителей, пытаются сойти с пути революционной пропаганды среди пролетариата. Оказавшись в окружении социального движения после добровольного ухода из наших рядов, они претендуют на то, чтобы соединить две крайности социализма — авторитарный и либертарный социализм.

Единственный аргумент, который они приводят — это опыт прерванной революции. Они основывают свою проповедь на реальности исторического движения, на неизбежной жестокости, порожденной господством людей и классов, на моральной дезориентации, вызванной войной и истерией тех, кто хотел бы питать свою изголодавшуюся личность плодами жестокой бойни.

Для обновленцев, ослепленных милитаризацией пролетариата и обманутых красной волной, завершившей трагедию 1914 г., события 1917 года полностью изменили ход истории, опровергли пророков, которым верили больше всего, и разрушили веру народов в освобождение, не повторяющее ужасы религиозного деспотизма и государственной жестокости. Революция, заявляют они, — это проблема силы, диктатуры, авторитарности. А анархизм, находящийся в фундаментальной противоположности к организации насилия и сохранению диктаторских властей, которые ограничивают человеческую свободу и превращают пролетариат в своеобразного палача, не понимает, по их мнению, опыт войны и связанные с этим насущные потребности настоящего момента.

Эти обращенные в идеал диктатуры, в политическое мессианство и государственническую теологию сходятся с верующими в марксизм. Но чтобы удержать свои старые, добровольно оставленные позиции, они настаивают на своем отличии от ортодоксальных марксистов. Мы, заявляют они, согласны с диктатурой пролетариата только если она осуществляется через экономические органы пролетариата. Этой небольшой деталью они отличаются от тех, кто требует политической власти для рабочего класса, власти, которая должна вершиться авангардной политической партией. Однако анархо-большевики, как и диктаторские коммунисты поддерживают необходимость государства временного характера с целью организации сил революции и выступления единым фронтом против сил контрреволюции.

Они хотят сделать анархизм соучастником этих очевидных искажений, этого авторитарного извращения рабочего движения, вдохновленного порученцами Третьего Интернационала и диктатом Москвы. Чтобы оправдать защиту единых фронтов с большевистскими партиями, они ссылаются на аргументы, надерганные из статей Малатесты, Фаббри, Фора и многих других современных активистов. И чтобы заставить борющихся в наших рядах трудящихся поверить, будто большевистский феномен находит свое объяснение в доктринах предшественников, они искажают мысль Кропоткина и Бакунина, превращая их размышления над проблемами революции в вульгарное оправдание политической власти, затеянное коммунистами-государственниками.

Бесстыдство фарисеев в их отступлении перед марксистским сектором не знает границ. Согласно им, Кропоткин предвидел возможность переходного государства,... управляемого анархистами, а Бакунин проповедовал веру в диктатуру, упоминая о возможности рабочей диктатуры в конвульсивный период революции. Малатеста, Мелья, Фор, Фаббри, Роккер, Неттлау и т.д. также были якобы согласны признать за неизбежность авторитарное извращение революционного движения, порожденного русской революцией. Конечно же, дела всегда имеют большую ценность, нежели слова. От русской революции не осталось даже маски диктатуры пролетариата. Рабочее государство превратилось в буржуазное, а коммунизм — в политическое и экономическое проявление новой привилегированной и правящей касты. Какой же опыт могут почерпнуть из этой революции обратившиеся в большевизм? Не желая признать свою ошибку и разорвать компромиссы с московскими диктаторами, они настаивают на отличии их анархо-большевизма от диктаторского коммунизма. Но они остаются при фундаментальной ошибке, доверяя диктатуре миссию преобразования буржуазного мира и победы над капитализмом милитаризованной силой пролетариата.

Провал российского коммунизма означает в то же самое время упадок идеи диктатуры пролетариата и рабочего государства. Если большевики потерпели провал в своем намерении преобразовать общество сверху, то потому, что они использовали дурные средства. И нельзя защищать систему пропаганды, имевшую столь трагические последствия для революционного движения, полагая, что другие люди при тех же обстоятельствах придут к иным результатам.

* * *

Практика парламентаризма — хотя бы уже потому что она обособляет соглашательскую деятельность социалистов и все больше отдаляет их от позиции социалистической стороны — служила для утверждения в общественном движении всех стран нынешних доктринальных установок. Тех, кто признает политику как средство перехода к классовому сотрудничеству и «хорошему правительству», называют реформистами; тех, кто основывает триумф революции на прямом действии, — революционерами.

Возможно, эти определения служили на протяжении длительного периода относительного спокойствия, который закончился с объявлением европейской войны, чтобы отличать друг от друга различные движения по форме тактического использования классовой борьбы. Однако вначале великая бойня, а затем и русская революция — мощные ферменты диктатур, управляемых марксистским авторитаризмом, — лишили основания всякое оправдание старой концепции революции. Могут ли отвечать надеждам анархистов доктринальные туманности синдикализма, который объявляет себя нейтральным перед лицом борьбы тенденций, преобладающих в рабочем движении?

Необходимость реагировать на авторитарные проникновения в революционную пропаганду обязывает анархистов защищать свою доктринальную позицию и вступать в серьезные конфликты с теми, кто кажется идейно близким к ним. И первая школа, на которую натыкается анархизм, возобновив свое продвижение после короткого периода нерешительности, — это как раз классический синдикализм, эта аполитическая теория, поставленная в центр революционного движения.

Аполитические реформисты встали на дорогу диктатуры. Они противопоставляют коммунистической формуле «диктатуры пролетариата» и рабочего государства классическую оговорку: «вся власть синдикатам». Однако в действительности, исключая политическую тенденцию коммунистов и их явные диктаторские рецепты, нейтральный синдикализм фактически признает все сущностные элементы марксизма: он основывает на экономическом господстве капитализма осуществление экономических целей, исключающее любую политическую и идеологическую определенность.

Вот он, менее известный выразитель реформизма! На протяжении многих лет социал-демократические вожди, которые одновременно руководили (и руководят) менее активным, но в количественном отношении более многочисленным пролетариатом, пытались разделить рабочий лагерь на две различные зоны влияния. Себя они именовали партийными социалистами и старались стать депутатами, сенаторами и даже министрами в реакционных правительствах, осуществляя классовое сотрудничество в ущерб самым элементарным правам трудящихся. И в то же самое время в профсоюзах они делали вид, что защищают экономические улучшения, вырванные у капитализма, и определяли ориентацию профдвижения, будучи бывшими рабочими, которые были завоеваны капиталистической средой, оказались фактически в лагере реакции и превратились в безликих лакеев капитализма.

Причины упадка революционного рабочего движения — группы, менее многочисленной, но более активной, которая до европейской войны удерживала свои авангардные позиции, пытаясь с помощью критики препятствовать любым шагам социал-демократических вождей, — реформистского отклонения тенденции, казавшейся результатом нашей пропаганды и солидной работы, проделанной анархистами на протяжении полувека революционной агитации и героической борьбы, мы должны искать в туманности доктрин чистого синдикализма. Синдикализм не смог стать доктриной, несмотря на усилия некоторых теоретиков, стоявших на пограничной полосе, отделяющей марксизм от анархизма. Поэтому он подвергался и подвергается воздействию со стороны всех политических провалов и всех претендентов на лидерство в рабочих профсоюзах. Должны ли мы упорствовать в нейтралистской ошибке, настаивая на сохранении гибридной тенденции, которая отрицает основы анархистской доктрины и пытается найти революционные мотивы в экономическом факторе, исключая любую моральную или политическую идею?

Аполитичность — это отрицание любой веры в будущее человечества, которое может быть осуществлено только через идеи. Ведь идеи конкретизируют надежды, и подавить идеи в нашей индивидуальной или коллективной жизни означало бы пытаться вычеркнуть из нашего сердца всякие надежды и стремления к справедливости, свободе и благополучию. Нейтральные синдикалисты, систематически отвергающие любой компромисс с тем, что они именуют «догмами», следуют фаталистической концепции марксизма: они верят в индустриальное развитие наций и во все более растущую и всепоглощающую способность капитализма создавать в народах и отдельных людях свойства, необходимые для подготовки и осуществления революции. Но сам исторический материализм объясняется экономической реальностью и прежним социальным опытом, которому недоставало этического содержания свободного человека для того, чтобы пропагандировать новую жизнь. Поэтому трудящиеся никак не могут использовать этот капиталистический инструмент в сложном и трудном деле преобразования нынешнего мира рабов в мир свободных людей.

Тенденции, отвергающие «пристрастные» идеи и находящиеся на занимают половинчатую позицию в социальном вопросе, никогда не смогут довести до конца революционную работу универсального плана. (Универсальным в данном случае является то, что охватывает человека и общество в их этических и материальных основах). А синдикализм, который даже не стоит на половинчатой позиции с того момента, как стал пытаться сохранить нейтральное положение по отношению ко всем идеологиям, тем более не может превратить трудящихся в революционную силу, действующую в соответствие с политическими и экономическими условиями социальной среды, и выработать в сознании человека новые ценности, идеи свободы и справедливости, коим надлежит избавить народы от первородного греха — рабства.

Повторяя ошибки социал-демократии и усвоив программу политических вождей реформистского синдикализма, большевики создали свое собственное профсоюзное движение, подчиненное их партии. В действительности Красный Интернационал (профсоюзов, — прим. перевод.) — ни что иное как экономический придаток Третьего Интернационала. Для российского коммунистического правительства синдикализм — это политическое средство, которое облегчает его влияние в рабочем движении и дает ему могучее оружие для нейтрализации воздействия революционной пропаганды анархистов. Разве Красный Интернационал не выполняет для правительства Москвы ту же самую роль, что и «желтый» Амстердамский Интернационал, служащий реакционным инструментом европейских правительств?

Вот почему для освобождения трудящихся из-под влияния предателей, нашедших прибежище в Амстердамском Интернационале, недостаточно придать синдикализму революционную ориентацию. Москва также является штаб-квартирой перебежчиков к диктатуре и реакции, лакеев мирового капитализма. Если мы подтверждаем этот упадок так называемого революционного рабочего движения, если констатируем, что Москва следует той же самой реформистской линии, что и Амстердам, — зачем настаивать на освобождении рабочих профсоюзов для влияния реформистов, которые симулируют революционные намерения для того, чтобы обратить трудящихся в свою веру и эксплуатировать их незнание в пользу якобы революционной политической партии?

Причину частых отклонений синдикализма следует искать в его идеологическом сиротстве. Классовый интерес не создает у трудящихся высших этических понятий, не освобождает их от заразы различных видов авторитаризма, которые носятся в воздухе. И единство рабочих существует только пока спор идет о чисто экономических вопросах. Материальное развитие наций, капиталистическая концентрация, технические усовершенствования и т.д. развили продуктивные способности и качества в пролетариате. Но этот индустриальный прогресс, чьи успехи идут на пользу привилегированного меньшинства, не создает сам по себе революционных ценностей в сознании рабов.

Если мы не придем к логическому заключению, что трудящиеся не смогут освободиться от ига наемного труда, если освободятся морально от господства религий, чьим насильственным и угнетательским синтезом служит государство, нам трудно будет объяснить контраст между материальным прогрессом человеческих обществ и малым этическим прогрессом народов.

* * *

Тому, кто хотел бы сделать из синдикализма отдельную доктрину, нейтральное поле, которое заключает в себе и одновременно отрицает любые политические и философские теории, должен послужить уроком опыт последних лет. Наиболее мощные в количественном отношении рабочие организации оказались неспособны к решительному действию перед лицом революционных событий. И было достаточно, чтобы на сцене оказалась политическая тенденция, основавшая на массовом активизме триумф новой диктаторской системы, чтобы рабочее движение сбилось с курса и пошло в направлении, намеченном оппортунистами.

Чтобы объяснить неудачу синдикализма, погрязшего в политической борьбе различных марксистских групп, говорят, что вожди предали массу. Но где же доктрина этого нейтрального синдикализма, которая не давала бы трудящимся попасть под влияние профессиональных политиков? И в чем коренится сила организации, основанной на экономических потребностях, если это классовое условие не мешает рабочим действовать на почве, противоположной синдикализму, и помогать политическим движениям, которые соблюдают верность экономическому рабству и увековечивают его?

Профсоюз — не доктрина, это средство действия, хорошее или плохое, в зависимости от того, какие идеи обсуждаются в его рядах и определяют его ориентацию. Профсоюзы, созданные на экономической основе капитализма, занимаются экономическими проблемами, имеющими простое решение: борьбой за лучшую зарплату, за сокращение рабочего времени и т.д. И только при условии, что эти органы организованного труда соглашаются с революционной идеологической направленностью, они становятся действительным героическим оплотом лучшего мира.

Фундаментальные проблемы революции не обсуждаются внутри профсоюзов только потому, что входящие в них принадлежат к тому или иному предприятию или профессии. Орган может объединять в целом трудящихся для достижения непосредственной цели: борьбы против эксплуатирующего их буржуа. И здесь начинается и заканчивается классовая солидарность... Только трудящиеся как люди мысли, на основе своих идей и своего духа ставят действительную проблему революции и превращают синдикальный лагерь в почву, пригодную для любых политических и экономических попыток.

Признавая рабочее движение как средство борьбы, нельзя впадать в путаницу и недопонимание в отношении различных и антагонистических политических и философских тенденций. Но если из синдикализма хотят сделать костяк для любых социальных теорий и каждая фракция роется в его абстрактных декларациях, чтобы обрести поддержку и захватить руководство профсоюзами, расхождения не смягчаются, а выступают все резче, и ожесточенная борьба всегда заканчивается распадом организаций-мастодонтов, которые удерживаются на основе дисциплины и диктатуры.

Синдикалистская теория — о самодостаточном синдикализме — находится в постоянном противоречии с фактами. Рабочие организации, которые провозглашают политическую и идеологическую абстрактность и доходят до исключения из своих рядов недисциплинированных, впавших в грех критики действий вождей, не являются свободными. В любом унитарном профсоюзе, в любой унитарной федерации легко обнаружить преобладание той или иной политической фракции — обычно более реформистской — которая навязывает свою точку зрения всем членам и втайне попирает это классовое единство, стремясь превратить синдикализм в простое политическое средство.

Подчиняясь господству социал-реформистских вождей, наиболее крупные рабочие организации в Европе подыгрывали буржуазии во время последней войны. И те же самые профсоюзные организации, вопреки своей идеологической «нейтральности», ведут чисто политическую работу, забывая о своей роли экономических органов борьбы против капитализма.

Большевистский и фашистский феномен — два взаимодополняющих проявления одной единой диктаторской тенденции — стал возможен только вследствие неспособности пролетариата разрешить кризис капитализма в свою пользу. Провал абортированной русской революции объясняется не отсутствием революционных сил. Она дегенерировала в чисто политическое движение, поскольку рабочие организации находились под влиянием марксистских вождей и служили вывеской для профессиональных политиков.

Организованному трудящемуся классу могло хватить силы для совершения дворцовой революции, но дворцовая революция — это не социальная революция. Своей организованной силой синдикализм оказал помощь установлению диктатуры — большевистской в России и фашистской в Италии. И та же самая активность пролетариата перед триумфом реакции — разве не демонстрирует нам она импотенцию синдикализма как революционной доктрины?

* * *

Некоторые анархисты упорно пытаются «сконструировать» «экономическую доктрину», синдикализм, который не основан на классовом интересе и борьбе классов. Чтобы отличить их синдикализм от реформистских рабочих организаций, они добавили к нему определение «революционный». И полагают, что тем самым они установили разницу в доктрине, в то время как всего лишь отметили разнообразие «средств» действий синдикализма для достижения его ограниченных экономических целей.

Революционный синдикализм, синдикализм прямого действия, даже когда он провозглашает социально-революционные намерения и отрицает историческую преемственность с капиталистическим государством, остается ничем иным как формой борьбы пролетариата против класса хозяев. Он отличается от марксистского корпоративизма по средствам, которые он использует для достижения привилегированных уступок: прямой стачке, признаваемой вплоть до своих крайних последствий, саботажу, бойкоту и другим средствам, отвергаемым социал-реформистами, врагами любого акта, могущего повредить интересам класса хозяев и угрожать стабильности государства.

Анархист не может уклониться от возможностей борьбы на экономической почве и должен отдавать значительную часть своих сил профессиональным организациям пролетариата. Поэтому революционный синдикализм, синдикализм прямого действия является для него «хорошим» средством революционной пропаганды и революционного действия. Именно благодаря его концепции социальных проблем, его революционному темпераменту революционная форма синдикализма противостоит марксистскому корпоративизму и коллаборационистским маневрам рабочих вождей.

Но этот революционный синдикализм, сохраняющий свой подрывной характер и революционную ориентацию, свою непримиримость и не идущий на политику сотрудничества, действует не потому, что является некоей социальной целью и выдвигает специфическую формулу настоящей революции. Он действует только потому что воплощает намерение вести непрерывную борьбу и продолжать сопротивление против капиталистического господства. Если забывают о том, что синдикализм — это «средство» и в то же самое время следствие нынешнего экономического режима, если социальная цель рабочих организаций основывается на определении «революционный» при очевидном забвении политических и этических факторов, не подчиненных этой реальности капиталистической системы, — не утрачивает ли эта доктрина всякую силу и не нарушаются ли принципы анархизма?

* * *

Если освободительная борьба народов — всего лишь результат экономической необходимости, то синдикализм — выражение биологических сил, придающих импульс массам к чисто инстинктивной борьбе — содержит в себе, как движение реакции против привилегированного класса, и революционный «метод» и революционную «доктрину». Он находит решение социальных проблем с помощью насильственного акта, который принуждает капиталистов отказаться от своей опеки над наемными работниками. Но мы, анархисты, знаем, что рациональное решение человеческой проблемы не в этом, не в пролетаризации нынешних хозяев. Если с помощью революции, совершенной на манер государственных переворотов или политических раскатов, рабочие организации устанавливают контроль над промышленностью, торговлей и финансами, исчезает ли в результате этого наемный труд? Нет. Исчезает классический капитализм, старая каста привилегированных, нынешний класс хозяев; но на их месте утверждается капитализм профсоюзов.

Мы не должны забывать, что профсоюз как экономическое следствие капиталистической организации — это социальный феномен, порожденный необходимостью соответствующей эпохи. Сохранять эту структуру после революции — значит то же самое, что сохранить причину, ее породившую — капитализм.

Мнимая доктрина революционного синдикализма — это фикция. Мы, анархисты, признаем синдикаты как средство борьбы и стремимся по возможности вписать их в наши революционные концепции. Но подчинять поэтому наши идеи этой экономической побудительной силе на большом протяжении было бы провалом в глубокую бездну, из которой нечего было бы и пытаться выбраться. Ведь мы стали бы отрицать сами себя как люди с высшими идеалами и взглядами, не ограниченными созерцанием болезненной панорамы, открываемой нам «классовой борьбой». То есть: мы не хотим, чтобы над нами духовно господствовал профсоюз; мы хотим доминировать в профсоюзе. Иными словами: использовать профсоюз для пропаганды, защиты и утверждения наших идей в рядах пролетариата.

Чтобы смочь объять дело народа, чтобы он не страдал непосредственно от кнута тирании или от жестокого и убийственного голода, необходимо, чтобы мозг находился в согласии с тем, что диктует сердце. Чувство играет свою принципиальную роль в борьбе против деспотизма. Вот почему анархизм более чем когда-либо — это стремление к справедливости, а справедливость — продукт этического сознания . Она утрачивает свою силу при кодификации в результате упрощенных и утилитарных критериев эгоистов и сбившихся с пути.

Проблема состоит в том, чтобы дать жизнь чувствам, идеям и надеждам. Теоретики, предлагающие нам готовую, просчитанную холодной головой систему, могут лишь истолковывать возможности эпохи. В их теориях нас вдохновляет преимущественно именно эмоциональная сторона, а не импровизации материального порядка, являющиеся некоей догматической структурой. И вот почему мы, анархисты, хотя и ценим экономические теории предшественников и почти грезим, читая описания воображаемого общества будущего, представленные нашими писателями, гораздо большее значение придаем этическому фундаменту анархизма, чем наброскам анархистской жизни на бумаге...

Нужно жить минутными движениями и прилагать к фактам метод, выведенный из анархистской цели. Необходимо создать на основе широкого социального сценария базу для творческой деятельности. Нужно нашими действиями придать ценность делу, призванному заложить фундамент революционной пропаганды в ее упорном побуждении к ниспровержению. Для этого у нас есть идеал свободы и справедливости, который более чем когда-либо является чувственным идеалом. И этот ориентир, направляющий наши шаги, не позволяет нам погрязнуть в скользкой трясине политики и попасть в ловушки, в которые нас ведут те, кто торгует рабочим освобождением.

Невозможно доверить «чистой доктрине», которой не придают ценность повседневное индивидуальное и коллективное поведение, миссию разрушения этических преград, препятствующих прогрессу революции. Во имя идей свободы создают новый деспотизм. С помощью лозунга экономического освобождения пролетариата так называемые социалисты навязывают пролетариату диктатуру меньшинства. Происходит подрыв концепций свободы и справедливости, подчиняемых выгодам партии и интересам камарилий, поддерживающих ее право вершить судьбы мира.

* * *

Рабочее движение — наиболее широкий сценарий социальной борьбы — следует той же путанице, что и перед великой войной в различных странах с преобладанием индустриального развития. Можно сказать, что последний опыт нимало не способствовал прояснению идей и тактики борьбы, несмотря на то, что именно профсоюзы самым непосредственным образом страдают от влияния социальных тенденций, преобладающих в развитии революционных событий послевоенного периода.

Объяснение этого феномена следует искать в политических тенденциях, которые вредят пролетарским организациям и превращают рабочую массу в пассивную и дисциплинированную силу, способную лишь на поддержку их притязаний на власть. Однако свой вклад в эту идейную путаницу — основу и причину духовного бессилия пролетариата — вносят и те анархисты, которые считают профсоюз нейтральным лагерем, свободным от идейных антагонизмов и пригодным только для споров экономического порядка.

Не существует никакой равноценности в действиях и пропаганде между анархизмом и синдикализмом. Нейтралисты верят в то, что пролетариат как класс необходимым образом вынужден бороться против буржуазии и содержит свою идеологию в себе самом: чтобы найти этот путь достаточно сделать простую декларацию об антикапиталистической и, следовательно, антигосударственнической вере. И мы находим сегодня, что, как это произошло с диктаторским коммунизмом и социал-демократическим реформизмом, существуют различные виды капитализмов и государств, хотя в основе этих «новых систем» воплощена та же самая политическая и экономическая цель: господство привилегированного класса, который берет власть от имени пролетариата и сохраняет исторические институты, наносящие вред большинству наемных тружеников.

Ориентиром служит материалистический миф. Он ведет ослепленную иллюзиями ложных решений и мало знакомую с анархизмом рабочую массу по пути революционных событий, которые, кажется, означают окончательное крушение капиталистических институтов. Однако большинству пропагандистов либертарной идеи не удается раскрыть авторитарную и консервативную основу тенденций, захвативших инициативу в революции. Почему же стал возможным триумф контрреволюции как раз в тот момент, когда кризис государства и падение принципа авторитета казались столь близки?

Захватить руководство пролетариатом марксистам позволила не только революционная инициатива, но и распространение в рабочем движении их идеологии. Наиболее крайние профсоюзные тенденции на самом деле вступили на путь государственного социализма. Что значили либертарные декларации, с боем включенные в статуты некоторых рабочих организаций, если анархисты оказались первыми среди тех, кто капитулировал перед экономической необходимостью и профсоюзными интересами, отказавшись от любой идеологической борьбы из опасения нарушить хрупкое единство класса? Материалистический миф преградил путь идеям, угрожавшим профсоюзной дисциплине, поскольку больше считался с непосредственным интересом рабочей массы, нежели с ориентацией пролетариата и будущим революционных организаций.

Можно считать совершенно определенным, что марксистское влияние преобладает в большинстве рабочих профсоюзов Европы. Несмотря на провал российского коммунизма, пролетариат не решился сломить дисциплину, которая привязала его к политическому игу новых правителей. Иллюзия диктатуры пролетариата, фарс московского лозунга «Вся власть Советам» нашли адептов и верующих. Революционные синдикалисты, прибегнув к обходным маневрам, пытаются избежать открытой диктатуры, заявляя, что в момент революции вся власть должна осуществляться профсоюзами. Но в этом легко увидеть оживление авторитарной тенденции: материалистический миф, который превращает трудящихся в верующих в этот мнимый индустриальный прогресс, согласно Марксу и его ученикам, сам собой вызывает падение капитализма и облегчает наступление коммунистического общества.

* * *

Не всякое рабочее движение, оппозиционное социал-демократии, вдохновляется анархистской доктриной. Мы должны помнить о том, что Москва присвоила определение «революционный» в противовес социалистическому реформизму. И однако же речь идет всего лишь о фарсе, призванном заменить в марксистском словаре вышедшие из употребления слова реформистского жаргона.

Точно также действуют те, кто намерен обновить потерпевшую крах тенденцию нейтрального синдикализма. Они украшают его эффектными фразами, чтобы создать впечатление, что за ними скрывается нечто новое. Но они повторяют материалистическую ошибку, сохраняют все дегенеративные пороки социал-демократии и идут по тому же самому пути диктатуры и реформизма.

Организация «Индустриальных рабочих мира» (ИРМ) США и некоторые прочие убогие индустриалистские попытки в странах без индустрии дают нам курьезный пример непоследовательной революционности. Верующие в принципы, не могущие определить степень сознательности и способность трудящихся этой «системы», придерживаются ее мифа — декларации, которую они принимают как догму. Вся идеология ИРМ ограничивается этой декларацией: «Несправедливость в отношении одного есть несправедливость в отношении всех». А дополнением служит тенденция к созданию большого рабочего союза, который охватывает весь земной шар и связывает трудящихся тесными узами индустрии.

Для ИРМ эта декларация — нечто вроде священной реликвии. Она стала предлагаться в качестве опоры для верующих в нее и публиковаться как дело чести во всех индустриалистских изданиях. Но как же пытаются осуществлять руководители и ориентаторы ИРМ то, что записано в преамбуле к ее декларации принципов?

Организация так называемых Индустриальных рабочих мира основывается на процессе индустриального развития США. Их идеология выросла из этой экономической реальности, их тактика зависит от конкретных обстоятельств. ИРМ вносят марксизм в рабочую организацию; они — исторические материалисты, поскольку связывают триумф революции с фатальностью индустриального развития и питают энергию своих боевых организаций потенцией капитализма.

В этом декларации революционеров из ИРМ — а их члены являются революционерами по своему темпераменту — ценны как выражение определенного состояния либертарного сознания. Рабочий индустриализм стремится в качестве цели к руководству промышленности. И он не идет дальше этого материалистического дела, не выдвигает иной декларации кроме намерения заменить в управлении и администрации промышленностью ее нынешних руководителей.

Вот почему понятно, что рабочему движению настоятельно необходимо ясно и определенно определить свою ориентацию. Мы, анархисты, должны знать, чего мы хотим, и какую революционную функцию мы отводим профсоюзам до революции, во время и после нее.

* * *

Теоретики этого синдикализма, основанного на материалистической концепции истории, идущего в хвосте капитализма, копируя его модальность и усваивая «средства», которые он создал в ходе индустриального развития, полагают, что, заявляя о своей вере в либертарные идеалы и отвергая старую практику марксистского функционализма и политическое действие парламентаристов, они утверждают основополагающую разницу между профсоюзами и партиями. Но в действительности разница эта чисто формальная. Политическое действие авторитарных социалистов, как они сами заявляют, также вдохновляется так называемой классовой борьбой. Синдикализм ежедневно осуществляет эту классовую борьбу, добиваясь в качестве немедленной цели улучшения экономических условий пролетариата, а в качестве социальной цели — разрушения капиталистического общества. Используя различные средства, синдикалисты различных оттенков и авторитарные социалисты имеют в конечном счете одно и то же теоретическое стремление: силой отобрать политическую власть у буржуазии и экспроприировать у нынешних владельцев орудия производства и «средства», служащие для регулирования потребления. Иными словами, синдикализм, о котором мы здесь говорим, — ни что иное как марксизм, привнесенный в рабочие общества реформистскими политиками. И можно возразить также, что если рабочее движение «фатальным образом» обречено следовать этому материальному развитию капитализма, невозможно выдвинуть теорию, противостоящую «историческому материализму», взятому как основа экономических организаций пролетариата. Но мы в данном случае не обсуждаем «намерения» «революционных синдикалистов» — намерения, сформулированные в виде идеологического синтеза в преамбулах, организационных хартиях, пактах солидарности и декларациях принципов, вдохновленных либертарными идеями. Тем более мы не принимаем материалистическую исключительность Маркса. Мы не считаем, что рабочие организации должны следовать процессу индустриального развития, копируя внешние формы капитализма и ища в экономической структуре современного общества конструктивные элементы будущей организации народов.

Ставя вопрос в этих терминах, мы должны установить фундаментальную разницу, которая отделяет анархистов от марксистов. И поскольку в общем считается, что проблема является чисто формальной и почти абстрактной — сводимой к определенным революционным декларациям и различным аспектам, выходящим за рамки непосредственной борьбы против государства и капитализма -, мы хотим обнаружить убедительный пример в наиболее типичном выражении нынешнего революционного движения: в профсоюзном действии трудящихся.

Ориентиры синдикализма подчинены капиталистическому развитию — историческому материализму. Его теоретики видят в индустриальном процессе буржуазии элементы суждений для создания собственной революционной теории. Иными словами, синдикализм использует средства, предоставляемые ему капиталистической организацией и, вдохновляясь исключительно принципом классовой борьбы, преследует цель установления капиталистической организации, руководимой трудящимися. И этот абсурд — который немалым числом наших считается само собой разумеющимся утверждением — содержится в формуле: «Вся власть профсоюзам» и в следующей посылке: «создать новое общество в скорлупе старого».

Анархистская концепция применительно к той же самой экономической организации трудящихся выглядит совершенно иначе, чем этот «конструктивный синдикализм».

Невозможно игнорировать элементарный принцип нашей идеологии: коммунистическая организация общества свободных людей не должна забывать основу реорганизации — коммуну. Синдикализм не принимает во внимание наличие таких автономных групп индивидов, действительных ячеек социального организма, поскольку для «исторических материалистов» этические и этнические различия подчинены взаимосвязям, созданным между народами одного или различных регионов какой-либо индустрией. Отсюда следует, что базой синдикалистской организации в принципе служит индустриальная централизация — а не децентрализация этих чудовищных предприятий и финансовых трестов, которые разрушают основные черты коммунальной жизни. С этим связано намерение создать после революции синдикалистское государство, ячейками которого станут отрасли индустрии, сформировавшиеся в рамках нынешней капиталистической системы.

Игра слов, с помощью которой революционные синдикалисты пытаются отождествить свои теории с либертарной концепцией коммунизма, не может служить опорой для прояснения двух этих противоположных ценностей: коммунализма и синдикализма. Анархисты, если они хотят быть последовательными в своих идеях и сохранить целостность перед лицом отклонений, уводящих рабочее движение от источников его либертарного вдохновения, не должны забывать, что экономические организации пролетариата носят переходный характер и отвечают только и исключительно «необходимости», созданной капиталистическим развитием и навязанной убогими условиями, в которых живет трудящийся класс.

Можно быть коммуналистом — сторонником организации, следующей линии, отмеченной различными коммунальными организмами, не обращая внимания на процесс капиталистической централизации или «специализацию», созданную индустриализмом, — и отстаивать синдикальную организацию трудящихся для сегодняшних конфликтов. Важно сохранять латентный дух независимости пролетариев и противопоставить сознательную силу подчиняющей власти капитализма, подрывая его великолепный экономический организм, чтобы полностью вывести его из строя, не надеясь воспользоваться им в ходе революции или после нее. Ведь подобно тому, как мы должны стремиться не к завоеванию государства, а к разрушению его, точно также мы можем хотеть не завоевания экономической системы капитализма, а ее устранения из жизни общества.

Анархисты, которые считаются со всеми резонами «исторического материализма» и возлагают на рабочие профсоюзы задачи, выведенные из мнимого преобладания экономического фактора над этическими причинами, вызывающими рабство народов, способствуют укреплению синдикалистской доктрины, стремящейся втиснуть жизнь в строгие рамки профсоюза. И если эти анархисты, претендующие на то, что они совершают величайшее открытие, представляют нам индустриализм ИРМ или его синдикальные производные — фабричные советы, организацию по предприятиям, разделение труда в рамках той или иной индустрии и иные новшества марксистского образца, веря, что они таким образом нашли решение социальной проблемы, — им следует напомнить, что ничто так не противоречит анархистским идеям и концепции коммунизма, как эта теория, возникшая в мозгу капитализма.

Мысль о том, что эти новые формы организации синдикализма порождены «необходимостью», — это обман, который могут принимать и поддерживать только «исторические материалисты». Главная проблема, которая волнует народы, вызывает народное недовольство и превращает человеческий протест в революционные движения, имеет своими первоочередными (а в реальности — единственными) причинами актуальные аспекты эксплуатации и господства человека над человеком. Капитализм — это один из аспектов — наиболее современный и возможно даже наиболее унизительный — вековой системы, которая регулирует жизнь народов. И поскольку революционеры существовали еще до того, как буржуазия поднялась до ранга привилегированного класса и современное государство явило нам свою ужасную экономическую и политическую мощь, легко заключить, что дух, воодушевляющий человечество на трудном пути в будущее, предшествовал «необходимостям», созданным для пролетариата индустриальным развитием капиталистического общества.

Планируя либертарную организацию будущего, мы всегда отдали бы преимущество коммуне перед индустриальной основой.

Характерные черты каждого народа не создаются искусственными законами или «капризами» природы. Анархизм обращает большее внимание на эти этические и физические характеристики, которые демонстрируют нам, что разнообразие — это наиболее известный естественный закон. Авторитарный социализм, напротив, обращает внимание на посылки «исторического материализма», выводит человеческую проблему из развития капитализма и подчиняет экономической необходимости этические факторы, которые определяют уровень культуры каждого народа.

Рабочий индустриализм — это констатация «исторического материализма», поставленная на почву классовой борьбы. И этот революционный камуфляж должен быть разрушен анархистами, хотя бы уже потому что он окутывает творческую бесплодность больших масс, подчиненных руководству политических и профсоюзных вождей, стремящихся к диктатуре пролетариата.

* * *

Немалое число активистов нашего движения и тех, кто с большой настойчивостью защищает внедрение идей в рабочие профсоюзы, полагают, что возможно в известной мере различать средства борьбы и цели революции. Этот критерий безоговорочно определяет влияние социальной среды, в которой мы находимся, императивы экономической необходимости и растущее развитие капитализма, эти факторы материального порядка, заставляющие трудящихся запасаться новым оборонительным оружием, чтобы противостоять все более могущественному врагу.

Применяя необходимость приведения рабочих организаций в соответствие с необходимостями сегодняшнего дня, многие анархисты, которые работают в профсоюзах, усвоили то, что мы называем структурой синдикализма. Мы не говорим уже о тех, кто принимает любое новшество и заимствует «марксистский опыт», веря в то, что заимствованием индустриалистской тактики они укрепляют революционное рабочее движение. Эти верующие в силу в интеллектуальном отношении сохраняют точку соприкосновения с анархизмом, но на практике являются самыми чванливыми разрушителями доктринальной работы, проведенной наиболее умными защитниками либертарных идей.

Из-за забвения социальных целей, преследуемых анархистами, — ради предпочтения, отдаваемого большинством активистов тактике борьбы, которые являются детищем сегодняшней необходимости, ни в коем случае нельзя подчинять их императивам теоретические выводы, проистекающие из изучения фактов и понимания переживаемых нами событий, — и из-за этой склонности рассматривать феномены индустриального процесса капитализма как эквивалент прогрессу человечества рабочее движение примиряется с экономической структурой буржуазного общества. По мере того, как осуществляется индустриальная централизация, финансовые интересы крупных трестов переплетаются, машинизм берет в плен трудящийся класс своими стальными щупальцами, профсоюзное движение концентрируется и заимствует тактику самого удушающего централизма. Экономическая необходимость, угнетательская сила капитализма, интернационализирующегося через посредство этой гигантской трестификации производственной деятельности, определяет индустриалистскую систему, которую трудящиеся копируют с буржуазии.

В то время как внешняя видимость, как кажется, демонстрирует нам необходимость следовать в этой гонке за капитализмом к тому, что марксистские социалисты именуют кульминационным пунктом его развития, мы должны всеми возможными средствами сопротивляться восприятия рабочим движением экономической структуры буржуазного общества. Опасная иллюзия видеть в силе, организованной согласно строгому биологическому критерию — связанной узами экономической необходимости — решение социальных проблем. Еще опаснее было бы принять как реальные те обстоятельства, которые определяют нынешние характерные черты рабочего движения, загнанного индустриальной и финансовой инфляцией в тупик индустриалистского корпоративизма. Какая тактика борьбы не нарушит принципы и не будет противоречить революционным целям, преследуемым анархизмом? Существует опасность, что практика этого чисто материалистического синдикализма приведет к подчинению давших ему жизнь идейных течений данной «необходимости». Предав забвению этические проблемы, которые в действительности направляют протест пролетариата и указывают народам путь к их освобождению, организации, которые некогда были боевыми, сегодня оказываются в руках первого политикана, вышедшего на арену социальной борьбы, чтобы проделывать делишки, чуждые интересам пролетариата. И эта чуждая анархизму пропаганда встречает широкую поддержку как раз в крупных классовых организациях, созданных по индустриалистскому образцу.

Для оправдания применения тактики, противоречащей анархистским идеям, ссылаются на необходимость поставить пролетариат в положение, когда он сможет эффективно защищаться против атак капитализма. Под этим понимается организация на военный манер: как широкая мобилизация сил, каталогизированных в соответствии с качеством труда каждого работника, и подчинение этих разнообразных видов труда единому экономическому принципу (в рамках одной определенной отрасли или специализации определенной коммерческой фирмы), с точкой концентрации и руководства, которая позволяет ей в определенный момент двигаться наподобие часового механизма. Эта дисциплина должна якобы способствовать лучшей защите трудящихся от класса хозяев и привести в действие силы, распыленные системой синдикатов по профессиям, которой недостает математической мобильности. Однако с помощью такого рода действий, которая не всегда соответствует определенному коллективному определению и не работает, приводясь в движение четко определенным намерением, невозможно развить у трудящихся революционные привычки, ни тем более сделать их способными к стихийной, альтруистической борьбе за широкие либертарные цели.

Иллюзия организованной силы — которая диаметрально противоположна свободной организации сознательных сил пролетариата — способствует тому, что в рабочем движении торжествует марксистский критерий, доверяющий индустриальному процессу задачу пробуждения трудящихся к реальности социальной борьбы. Отсюда проистекает предание профсоюзам по отраслям — всегда являющимся импровизированным детищем капиталистического развития в каждой стране и различающимся по своей форме в отдельных регионах в соответствии с экономическим удобством — чудесного свойства превращать в мыслящее целое людей, которые в сумме своей движутся под давлением категорической необходимости или преходящего бунтарского волнения.

Мы должны выступить против иллюзорности грубой силы, которая всегда содержится в профсоюзных организациях, основанных на критериях, навязанных экономикой. Естественная организация трудящихся происходит в классических формах синдикатов по профессиям, в мастерской, на фабрике, связанных в местные федерации и увязанных между собой через населенные пункты и провинции в региональную организацию связи.

Мы, анархисты, возлагаем свои надежды на солидарность как осуществление любого революционного намерения, вдохновляется ли оно необходимостью сегодняшнего дня или соответствует надежде на будущее. Вопрос состоит не в том, чтобы поставить трудящихся в положение конкуренции тактики их организаций с капиталистической организацией, в, а в том, чтобы развить в них дух борьбы, понимание солидарных целей их движения, сознание своей творческой способности и возможности управлять своими собственными судьбами. Означает ли это согласие с марксистской тактикой (пусть даже без парламентской политики), состоящей в сужении всех действий пролетариата к велениям индустриального прогресса, вместо того, чтобы в этой борьбе играли решающую роль идеи, которые хотим придать ей мы, анархисты?

Любая индустриалистская (отраслевая, — прим. перевод.) рабочая организация покоится на экономическом принципе, служившем Марксу для установления его теории исторического материализма. И поскольку индустриальный прогресс колеблется в частых случаях кризиса, вызываемого капитализмом, и именно таково воздействие этой абсурдной политико-экономической организации, происходит так, что рабочее движение отдается на произвол маневров буржуазии, на милость подъемов и спадов финансовых операций, которые увеличивают размеры капиталов в руках немногих ценою самой черной нищеты народов.

Чтобы сохранить сплоченность трудящихся, совершенно не нужно связывать их, как веревкой, пуповиной отраслей. Главное — это развивать в них зародыш чувств солидарности, как в мастерской, так и вне ее, как в месте, где они живут, так и в других населенных пунктах, поверх всех границ и океанов, создавая таким образом интернационализм переживаний, чувств и идей.

В основе федерализма лежит автономия отдельных людей и свободных организаций, могучие узы, которые позволяют им связываться между собой и приходить к пониманию общности своих интересов. И анархизм не может отвергнуть этот принцип, не отрицая себя самого как высшей революционной идеи.

* * *

Так называемый теоретический «анархизм» сегодня не предлагает конкретного, достаточно ясного и определенного революционного намерения. Необходимо заложить основу действий и состояния войны против иных революционных течений, конкретизировать в виде боевой программы — а это все что угодно, только не политические программы с их тенденцией материализовать социализм в виде завоевания власти — надежды пролетариата и па практике отличать наше движение от реформистских и авторитарных течений, которые — как в своих аспектах ориентации на классовый принцип, так и в своих демократических выражениях — конкретизируют идею государства.

В самом начале социализма, когда идея интернационализма означала для всех трудящихся страстную жажду социального освобождения и братства поверх всех родин и границ, было легко определять словом «социализм» все революционное движение. Все социалисты были врагами буржуазного режима: пролетарии, которые противопоставили частной собственности — социализацию жизненных средств, а исторической несправедливости, представленной государством, — пока еще неопределенное понимание справедливости. Девиз Первого Интернационала «Освобождение трудящихся должно быть делом самих трудящихся» означал путь борьбы классов. И, как эксплуатируемый класс, великая семья труда еще легко могла провозглашать всеобщее братство...

Через полвека пропаганды и борьбы социализм стал страдать от фундаментального изменения его основополагающих теорий. В этическом, умственном и психологическом плане пролетариат развивался по-разному, и традиция единства Первого Интернационала была сожжена неминуемым столкновением различных тенденций.

Для нас борьба, которую вел Бакунин в недрах Международной ассоциации трудящихся для того, чтобы воспротивиться влиянию Маркса, соответствовала необходимости, порожденной развитием самого пролетариата. Это лишь внешне враждовали между собой два человека, охваченные ненавистью и личной неприязнью. В основе же лежала идейная проблема, которая рано или поздно должна была очертить в интернациональном рабочем движении две тенденции социализма, и примирить их было невозможно. Должен ли был Бакунин пожертвовать своими личными идеями ради того, чтобы не разрушать единство организованного рабочего класса? Вот вопрос, который заслуживает обсуждения и анализа со стороны приверженцев и противников единства рабочего класса.

Маркс доминировал в руководящем Генеральном совете Интернационала. Он поднял над движением флаг своего течения и стал навязывать организациям-членам такую норму поведения, которую не принимали их наиболее активные участники. И стерпеть Маркса, позволить отклониться от цели означало бы фактически отказаться от революционного девиза Интернационала.

Бакунин сделался выразителем мнения, которое еще не вполне определилось, но вступило в борьбу с официальным социализмом. Он стал глашатаем революционного сознания и либертарных чувств части пролетариата. Таким образом удалось увести часть Интернационала от банкротства марксизма и избежать горечи полного краха. Мы допускаем, что борьба Бакунина и его друзей разрушила единство Интернационала, что непримиримость латинских секций М.А.Т. способствовала неудаче первой попытки всемирного братства трудящихся. Но мы обязаны признать, что в этом разделении организации состояло спасение идей куда более важных, чем сама организация.

Сегодня невозможно представить себе однородную организацию всех трудящихся. Между парламентским социализмом и анархизмом нет точек соприкосновения. Теория единства класса теряется во все большем разнообразии мнений и тенденций. Дошло до того, что и оба течения — авторитарное и либертарное — разошлись в различных направлениях, предлагая такие аспекты теории, которые служат отрицанием однородности примитивного классового критерия.

Для государственных социалистов, социализм — это политический метод, подчиненный немедленным задачам сегодняшнего дня. Так доктрина утрачивает свою революционную значимость, отрывается от теоретических выводов предшественников и превращается в электоральный ресурс. Есть только цель марксизма: завоевание власти, не с тем чтобы разрушить государство, а просто чтобы превратить его в инструмент господства трудящегося класса... Но возможно ли взаимопонимание между социал-демократом, который стремится к тому, чтобы такое завоевание осуществилось легальным путем, и большевиком, провозглашающим необходимость революционного действия ради сокрушения власти буржуазии? Оба исходят из одной и той же посылки, но прибегают к различным методам достижения цели.

В том, что касается теории, анархизм определяет свой собственный революционный курс. К анархистам относятся все те, кто признает необходимость экспроприационной и уравнительной революции: те, кто ведут борьбу против авторитарных и реформистских тенденций и выдвигают в качестве программы на будущее разрушение государства, всех угнетательских форм авторитета и экономического господства. Но одно дело — принимать анархистскую теорию, а другое — становиться на почву борьбы, на поле анархистского действия.

В сфере же практики анархисты также разделены. Что общего, помимо приверженности к идеям, с которыми отождествляют себя все анархисты, между индивидуалистом и коммунистом, между сторонником рабочей организации и тем, кто отвергает это орудие борьбы и противиться любым контактам с пролетариатом? Утверждают, будто анархизм — это чисто духовное движение, культурное и нацеленное на самосовершенствование, которое не снисходит до схваток голодных и споров вокруг зарплаты. Но подобное заявление может лишь объяснить существование секты, но не революционного движения, с его стремлением полностью разрушить некую социальную систему и преобразовать этические, социальные, экономические и политические основы человеческих обществ.

Идеи имеют ценность, в зависимости от их конкретизации как надежды и от завоеваний, осуществляемых в области духа. И если мы возлагает на данный идеал миссию преобразования мира, очень важно действовать в соответствии с ним и утвердить его вопреки рутине невежд и косности тех, кто заинтересован в сохранении существующего порядка вещей.

Анархисты — это все те, кто принимает постулат свободы и справедливости. Но анархизм — это не религиозный миф, не духовный культ, чуждый по отношению к тому, что делает и думает каждый человек, признающий его как свое кредо. Он ценен тем, практически делают его защитники, влиянием, которое оказывают его идеи на рабочую массу и человечество, сопротивлением злу, которое оказывают организации, вдохновляющиеся его целями. И без этой ценности действия и сознания невозможно отличить анархиста от верующих, что признают культ равенства, но ничего не делают со своей стороны, чтобы завоевать его.

E. Lopez Arango, D.A. de Santillan. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925. P.37-76.

ФОРА

Аранго Эмилио Лопес. Доктрина и тактика

2009, источник: здесь. Перевод с испанского: Вадим Дамье. Certamen Internacional de La Protesta. Buenos Aires, 1927. P.90-99.

1

Вторую тему Международной встречи, организуемой газетой «Ла Протеста» по случаю 30-летия со дня ее основания, составляют различные вопросы, касающиеся теории и тактики анархизма. Они представляют эту тенденцию как гуманистическую философию и как революционное движение. Было бы интересно широко обсудить наиболее животрепещущие и насущные проблемы, связанные с развитием различных социальных концепций, в которых запечатлено определяющее направление исторического процесса. Но подобная попытка превосходила бы наши силы и вышла бы за рамки времени и места, которыми мы сейчас располагаем.

Ограничимся поэтому кратким критическим очерком о различных аспектах анархизма и различных тенденциях рабочего движения — политических и идейных течений, действующих на почве социальной борьбы, — сделав особенный упор на ошибку нейтрализма и классового единства. Разве не этот вопрос больше всего обсуждается в последние годы в революционных кругах Европы и Америки?

Есть немало анархистов, которые отстаивают существование специфически-анархистских организаций — чистого анархизма или по его темам (антимилитаризм, рационализм, вегетарианство, антиалкоголизм и т.д.), но не согласны на соответствующую рабочую организацию. Именно эта, уже не раз отмеченная нами противоречивость заставляет нас снова настаивать на точке зрения, изначально выражающей деятельность боевого анархизма Аргентины.

2

Нам кажется все более противоречивой позиция анархистов — сторонников специфически-анархистской организации. Их анархизм уклоняется от сути доктрины и останавливается на следствиях. Противоречивость этой тактики проявляется не только в делах, но и в доктрине. Она в эластичности политической концепции, прилагаемой к движению, которое стремиться быть универсальным, но не желает замечать факторы, определяющие нынешнее положение вещей.

Партикуляризация (разбиение на частности) революционных действий заводит в теснины догматизма. Особый анархизм, исключительно свой у каждой секты, который смешивает следствия с причинами социального зла, неизбежно не вмещается в мощные движения, которым придают импульс и ориентацию анархисты, обладающие широким пониманием. Подобные заботы прекрасно уживаются в кружках, заполненных душевной ленью, в мышлении, сформированном химерами и абстракциями, в среде, где слова значат больше, нежели дела.

Чтобы выработать такие идеи относительно социальной действительности, которые не подчинят нас сиюминутным потребностям, а помогут создать новое всеобщее сознание, необходимо, чтобы анархисты спустились к народу и стали истолкователями коллективной боли, нищеты, коллективных стремлений. Может ли этот реализм в пропаганде и революционном действии подорвать философскую сущность анархизма или исказить провозглашаемые нами критерии? Некоторые говорят об опасности «пролетаризации» Анархии. Они полагают, будто философские теории, выдвинутые основоположниками нашего движения, непостижимы для менталитета работников физического труда. Они не знают, что Бакунин, Кропоткин, Реклю, Сальвочеа и другие шли к пролетариату, чтобы популяризировать свои принципы и что большинство пропагандистов либо сами были трудящимися, либо полностью отождествляли себя с трудящимся классом.

В тенденции видеть в анархизме философское занятие, доктрину, стоящую поверх всех повседневных проблем, принцип, недоступный менталитету среднего человека, как раз и содержится отрицание этических ценностей этой доктрины. Невозможно вычертить траекторию движения за социальное обновление, отворачиваясь от пролетариата или относясь к нему, как к простому объекту изучения и кабинетных экспериментов. Революционные идеи должны утвердиться в народной душе, передавать коллективные стремления, заключать в себе всю совокупность человека со всеми его страданиями, несчастьями и надеждами.

Практика партикуляристского анархизма, который избегает главной проблемы — борьбы против капитализма и государства, того чем они являются в истории, а не в каждый ее период в отдельности — и концентрирует свою критику на определенных аспектах социальной проблемы, ведет при ее применении к отрицанию любых коллективных действий. У всех анархистов есть общая база: борьба против принципа авторитета, против закона и против экономической системы. Именно эти факторы служат главными причинами организованного насилия и угнетения. Как можно не знать столь реальной и животрепещущей вещи? Отказываться от участия в трудовых конфликтах из опасения, что соприкосновение с рабочей массой запятнает чистоту одеяний идеала, — означает превратить анархизм в философствование или в литературный мотив.

Есть анархистские школы, которые замуровывают себя в догму, революционные тенденции, которые обособляются по отдельным темам, видя в социальных проблемах лишь то значение, которое вытекает из их собственной специфики... С одной стороны, — индивидуалисты, кичащиеся своей сверхчеловечностью и с презрением взирающие на быдло, затем — специфические организации, такие как антимилитаристские, вегетарианские, антиалкогольные, рационалистские и т.д., которые связывают будущее человечества исключительно с решением «их проблемы». Такая партикуляризация универсального движения, сужающая горизонты революционной пропаганды, — не есть ли это предрассудок буржуазного интеллектуализма и капиталистической демократии?

Мы не отрицаем того значения, которое может иметь систематизация антимилитаристской, антиалкогольной, вегетарианской и т.п. пропаганды в определенные моменты и в среде, повышенно склонной к конкретным коллективным порокам и пристрастиям. То, с чем мы боремся, как с отходом от революционной доктрины — это анархические отклонения, которые обособляют вторичные факторы единого социального феномена, создавая, таким образом, отдельные доктрины со своей собственной тактикой и сектантской исключительностью.

Этому легко противопоставить синтез анархистского движения посредством универсализации всех политических, экономических и этических факторов, которые совместно определяют облик известной общей причины — эксплуатации человека человеком. Именно на основе этой социальной реальности, а не отдельных аспектов проявления того же самого факта анархизм должен разрабатывать линию своей пропаганды и революционного действия.

Проблема, по нашему мнению, состоит в том, чтобы выработать общий сценарий всех анархистских действий. Как нейтральный синдикализм не может стать основой всего рабочего движения, так и антимилитаризм, антиалкоголизм, рационализм и т.д. не могут быть единственным выражением анархистской философии.

Вот почему мы пришли к такому заключению. Мы можем быть одновременно синдикалистами и анархистами, то есть работать как часть пролетарской организации, ведущей экономическую борьбу, и в то же время пропагандировать в синдикате (профсоюзе) идеи, которые расширяют сферу действия в области так называемой классовой борьбы. Чтобы выполнить эту двойную работу — чтобы повседневные нужды не превалировали всегда над идеологическими задачами, — необходимо ввести наши принципы в рабочее движение и придать импульс борьбе трудящихся в самом широком революционном смысле. Синдикаты, ориентируемые анархистами, должны быть школами, объединениями, форумами, центрами культуры, выразителями всех надежд, которые сливаются в решении общей проблемы — преобразования современного общества.

Трудности в выработке синтеза общей идеологии состоят не столько в различии культуры, темперамента, вкуса и т.д., сколько в нехватке понимания, способного охватить весь комплекс социальных проблем. Эта преграда существует повсюду; особенно в Европе она образует стену, непреодолимую даже для анархистов в рабочем движении.

Из понимания процесса эволюции социалистических идей на протяжении полувека и из изучения борьбы пролетариата за тот же период времени выросла концепция анархистского рабочего движения Аргентины. В этой стране нет сущностных различий между синдикатом и (анархистской) группой; они выполняют одинаковую миссию в деле пропаганды, даже если действуют в различной манере. Синдикаты образуются работниками одной и той же профессии; группы выполняют функции пропаганды там, где, по какой-либо причине, рабочая организация отсутствует. Но, за исключением некоторых дополнительных задач, специфическое объединение почти всегда уступает место синдикату в пропагандистской работе. Вот почему доктринальная пропаганда и действия органов трудящихся дополняют друг друга.

Мы опираемся на опыт движения, которое обособляет отдельные аспекты социальной проблемы, но и не оставляет их без внимания. Именно этот опыт вдохновляет нашу критику анархизма ниточек и сект, существующего в большинстве стран с революционной традицией.

Не приведет ли понимание этого момента анархистами к нахождению общей основы их будущих действий, как в рабочем движении, так и в специфических организациях, не занимающихся экономическими задачами?

3

Мы подчеркиваем значение возвращения боевого анархизма к деятельности в рабочем движении, что выражает наше желание продолжить идти путем с той точки, где была прервана революционная традиция Первого Интернационала. Но при этом мы не хотим опираться на ту классовую концепцию, которая вдохновляла первые попытки братского союза всех жертв капиталистического ига. Мы ищем в интернационализме пятидесятилетней давности не инстинктивную силу, черпаемую им из революционных проявлений, а именно доктрину, которая внушила различные ориентации объединению людей, сходящихся только в необходимости удовлетворить самые насущные потребности. Иными словами, мы видим в Бакунине выразителя концепции, противостоящей марксистскому доктринаризму и проявленной авторитариями тенденции к подчинению этических проблем экономическому фактору.

Однако мы признаем, что бакунизм не является готовой доктриной. Напротив, именно на основе бунтарского духа Бакунина, а не на основе его варьировавшей тактической концепции — почти всегда результата переходного состояния социальных явлений, которые могли пробудить его неугасимый энтузиазм и его необыкновенную смелость -, мы должны укрепить восстановленный Интернационал и нашу пропаганду в рабочем движении. Мы хотим отметить следующий факт: раскол Первого Интернационала был неизбежен, независимо от личных конфликтов, сопровождавших его на протяжении всей его короткой истории. Даже без вражды между Марксом и Бакуниным произошел бы раскол между авторитариями и либертариями, сосуществовавшими в одних и тех же организациях, но не объединенными подлинными узами солидарности.

Мы сознаем, что унитарная политика Первого Интернационала сегодня неприменима к рабочему движению. Этическая эволюция пролетариата происходит не по суровым догмам, а в виде самых различных духовных проявлений. В эпоху детства социализма было просто организовать трудящийся класс под одним знаменем. Существовала лишь самая элементарная классовая концепция, которая выражала скорее желание улучшить свое экономическое положение, нежели сознательное стремление к социальному освобождению. Возможно ли, с другой стороны, превратить синдикализм в некую промежуточную доктрину, равноудаленную от марксизма и от анархизма? Работник не может быть чем-то одним в соответствии со своей едой и чем-то совсем другим в соответствии со своим мышлением. И то, что так называемые классовые интересы существуют только в той мере, в какой их выделяет «частный интерес» сознательного меньшинства — это доказанный факт.

Рабочее движение развивается параллельно идеям. Экономическая реальность, ежедневно навязываемая наемным рабам, может вызывать лишь оборонительное действие рабочего класса против диктата этой чудовищной системы. Но тот факт, что трудящиеся организуются в соответствии с экономической структурой капитализма, не означает, что в этом чередовании наступательных и оборонительных тактических мер и содержится цель революции.

Разделение среди пролетариата происходит именно на уровне истолкований. Люди, подверженные действию одного и того же жестокого закона наемного труда, могут иметь общие потребности и одинаковые стремления к немедленному улучшению своего положения; с одинаковой страстью все организованные трудящиеся сражаются на почве классовой борьбы; одну и ту же ненависть питают они на равных к эксплуатации и тирании. Но в какой форме должна быть разрушена эта эксплуатация и эта тирания? И здесь немедленно возникают трудности с пониманием. Социалист всегда попытается избежать острых конфликтов: он будет предлагать согласительные меры арбитража, защитительные законы, унизительные сделки. Анархист, напротив, будет выступать за продолжение борьбы в прямой форме — пока на это есть энергия — , не только против прямого эксплуататора, против капиталиста, вовлеченного в конфликт, но и против законов, охраняющих его жадность, и против властей, защищающих его действия. Остается еще промежуточная тенденция — синдикализм. К каким действиям прибегают синдикалисты перед лицом непосредственных социальных конфликтов? Они всегда вверяют их разрешение экономическим случайностям, страшась оторваться от реальности, понимая реализм исключительно в его материалистических проявлениях.

Доказательство этих фактов приводит нас к следующему заключению: в рабочем движении невозможна единая тактика, еще труднее найти общую основу для тенденций, которые сегодня разделяют пролетариат. В результате мы считаем, что синдикализм не работает как доктрина — как классовый принцип, стоящий за рамками или поверх социальных тенденций -, прежде всего потому, что он не признает превалирование идей над материальными факторами и над экономической функцией капиталистического режима. Возможна ли сегодня нейтральная организация, чуждая моральным заботам человека, вне подлинного революционного движения, путь которого начертан духовной эволюцией всего человечества? Такая возможность противоречила бы человеческой природе.

Согласно нейтралистской теории, покоряясь интерпретации исторического материализма, синдикалистские течения и предполагаемые революционные движения внезапно появляются и заканчиваются, приспосабливаясь к повседневной тяжелой экономической ситуации. Провал этих популистских течений, определяемых преходящими бунтарскими импульсами, показывает, что одинаковые потребности не означают одинаковой склонности понять цели революции.

Работник ищет в другом работнике совпадение надежд на борьбу против эксплуатации и тирании; они организуются для защиты своих самых элементарных прав, стараясь осуществить на практике часть того, что записано в их программе. Поэтому мы имеем сегодня столько национальных и интернациональных рабочих организаций, сколько доктринальных течений выделилось в обширном и все более расширяющемся пространстве социальной борьбы.

В настоящее время на международном уровне существуют три четко определившихся сектора социализма — амстердамская Федерация свободных профсоюзов, московский Интернационал красных профсоюзов (Профинтерн) и берлинская Международная ассоциация трудящихся; их доктрины, соответственно, — социал-демократия, большевизм и анархизм. И это этическое разделение не исчезает. Другие политические и конфессиональные авторитарные тенденции господствуют над частью пролетариата, и классовое сознание не разоблачает перед наемными рабами ложь демагогов из комитетов и с кафедр.

Если мы учтем, что в таких странах, как Голландия и Германия, в рабочем движении представлены все этические группы — имеются католические, протестантские, социалистические, большевистские, анархистские и синдикалистские организации — и что эти организации в известной мере принимают классовую борьбу, не совпадая в теории и в тактике действий, — какую ценность может иметь для нас проповедь защитников рабочего единства поверх всех людей и идей?

Не обязательно искать примеры в Европе, чтобы продемонстрировать обманчивость политики единства. В Америке мы тоже можем встретить представителей всех течений рабочего движения. Интернационализм выступает в двух основных тенденциях — авторитарном и либертарном. Но есть и тенденции, не представляющие какое-либо четко определенное идеологическое направление: промежуточные организации, которые не следуют никакому доктринальному течению, поскольку они в действительности подчинены процессу капиталистической индустриализации.

Мы, анархисты Аргентины, боремся за то, чтобы придать рабочему движению анархистскую интерпретацию. Мы не упорствуем в игнорировании действительности и в искажении фактов с помощью тщетных химер единства. Тем более мы не проводим политики соглашения со скрытыми или явными врагами анархизма. Вот почему, наряду капиталистической опасностью, мы обращаем внимание на опасную тенденцию марксистского авторитаризма и на склонность нейтральных синдикалистов смешивать термины социальной проблемы с ее историческим реализмом...

4

Бесспорно, что в рабочем движении существует преобладающая марксистская тенденция, которая использует бунтарскую фразеологию и под давлением обстоятельств даже перенимает наиболее острые аспекты классовой борьбы. Эта тенденция не имеет никакого особого внешнего обозначения и в целом смешивается с революционными течениями синдикализма, поскольку избегает «политической проблемы» — парламентаризма, с которым обычно связывается марксистская доктрина — в стремлении привлечь в экономической сфере организованных трудящихся, вне либо поверх доктрин партийных течений.

Но не просто разобраться в двойной игре последователей Маркса. Критика парламентского социализма основывается на практике социал-реформистских партий и на очевидной беспомощности политических реформ. Но марксизм есть не только в парламентах и в парламентских формах. Мы можем сказать, что он существует и в рабочих организациях, где сильно проявляется материалистическая доктрина именно потому, что они следуют процессу индустриальной централизации и на этой основе вырабатывают в пролетариате менталитет, который точно укладывается в рамках этой капиталистической цивилизации. Иными словами, подчинение трудящегося класса материальным факторам — всем обстоятельствам развития крупной индустрии — совершает подлинный процесс авторитарной доктрины — превращения наемных тружеников в бессознательный придаток экономической машины, а существующего режима — в естественное следствие оков Истории.

Из этой «исторической реальности» вытекает фатальность процесса индустриальной экспансии и централизации, и трудящиеся «не могут» прервать его по воле своего сознания и силой своих организаций. И рабочее движение — это не столько полюс, противоположный развитию капитализма, сколько его проявление и содержание. Вот почему, согласно последователям Маркса, рабочие организации подчиняются фатальным законам, избегнуть которых невозможно.

В теории так называемые революционные синдикалисты не признают реформистскую практику марксизма. Но на деле они согласны с материалистической тенденцией, так как не только подчиняют рабочее движение процессу капиталистической централизации, но и настаивают на необходимости сохранять в синдикатах абсолютную идеологическую нейтральность. Унитарный синдикализм, «самодостаточный», рассматривающий действие пролетариата как борьбу экономических интересов и видящий все решение социальной проблемы в замене нынешних хозяев — разве это не практика авторитарной тенденции в ее примитивных концепциях, без парламентской политики, без депутатов и рабочих правительств?

Социал-реформисты, выступая в роли профсоюзных руководителей, заявляют, что профсоюзы не должны заниматься политическими вопросами. Однако, пытаясь уклониться от моральной проблемы в экономической сфере, согласно классовой школе в рабочем движении, они не собираются отказываться от своих политических целей в управлении корпоративной системой. Она находит свой настоящий триумф в подчинении трудящегося класса индустриальному развитию крупных капиталистических держав.

Вот как смотрят на проблему индустриализации рабочего движения марксистские теоретики:

«Известно, что, согласно Марксу, современная рабочая ассоциация является неизбежным следствием возникновения крупной промышленности; процесс ее развития приводит ко все большей концентрации. Форма рабочей организации должна определяться формой организации индустрии, и этот факт сегодня трудно оспаривать. Более того, этот принцип часто прославляется в самой рабочей среде, в том числе как пропагандистское средство, а в качестве стимула для организации пролетариата приводятся достижения класса хозяев в его организациях, которые противостоят требованиям трудящихся».

Из этого следует, что рабочее движение не может быть независимым от процесса капиталистического развития — от индустриальных конфликтов, выросших на почве конкуренции, и последующих кризисов, порожденных спекуляцией, — если оно не освободиться на деле от марксистских концепций и не будет искать решение человеческих проблем в революционных идеях. Как можно поддерживать независимость синдикализма, который всего лишь шаг за шагом следует экономическим путем, предначертанным в социальном сценарии капиталистической системы?

Для марксистов, включая тех, кто не участвует в парламентской деятельности, важно руководить государственной машиной. Экономический марксизм, противник завоевания политической власти, считает необходимым для развития рабочих организаций следующий исходный пункт, также принадлежащий к предпосылкам государственнического социализма:

«Едва только зародившаяся индустрия отличается от совершенствования отдельной ремесленной специальности. На этом этапе развития уже закладываются в зародыше специализация и дифференциация различных специальностей, которые характерны для едва лишь возникшей крупной индустрии. Здесь и там появляются различные фабрики, которые мало-помалу на опыте приходят к необходимости установить между собой связи, чтобы решать общие проблемы снабжения сырьем и оборудованием, завоевания рынков и т. д. Этому состоянию индустриального развития приблизительно соответствует рабочая организация со слабым и недифференцированным центральным национальным органом, дополняющим структуру организации в целом в случае наиболее крупных требований и наиболее сложных конфликтов.

По мере прогресса в концентрации индустрии, рабочая организация также должна развиваться в сторону большей сложности, специализации функций, концентрации и унификации ее организационной жизни. За концентрацией индустрии, слабо различающейся по отдельным специальностям, должна примерно следовать и рабочая организация в форме национальных федераций по профессиям, как более совершенные органы, нежели изолированные синдикаты в составе общенационального органа.

Концентрации крупной промышленности, различающейся по отдельным профессиям, в сфере рабочей организации должно соответствовать появление национальных федераций по отраслям индустрии, способных, с точки зрения труда, решать те проблемы, которые крупные предприниматели решают в интересах капитала».

Таков синтез марксистской тенденции, преобладающей в рабочем движении. И как это ни покажется странным, его разделяет немалое число анархистов и синдикалистов, влюбленных в гигантские корпорации, в дисциплинированные армии рабочих, в чудовищный индустриальный прогресс и в катастрофические революции... в соответствии с индустриалистским методом: создания нового общества по матрице старого[1].

5

Мы не понимаем анархизм тех, кто желает быть историчными и научными, и чье единственное отличие от марксистских теорий состоит в оппозиции государству, которое предстает как чисто политическая сущность. Теория аполитичного синдикализма не выражает с достаточной ясностью цели социальной революции. Это означает, что можно вести борьбу с историческим государством, противостоять реформистской пропаганде социал-демократов, отрицать эффективность законов и даже доходить до разрушительной критики парламентаризма, но что это бунтарское действие не обязательно предполагает атаку на основы капиталистической системы. Если политически мы отрицаем эффективность марксистской тактики, но в сфере экономики согласны с ней — то есть перенимаем из марксизма так называемую историческую науку: фатальность развития капитализма в духе односторонности — как можем мы создать революционное движение, способное вырваться из замкнутого круга, в котором вращаются в настоящее время все рабочие партии? И если пролетариат — всего лишь результат социального процесса, действующего без его участия, если его идеи — плод необходимости, а все его действия регулируются экономическим фактором — каким образом смогут анархисты перерезать удавку, привязавшую трудящийся класс к чреву буржуазии?

Для социалистов существует параллельный процесс централизации политической власти и индустриальной централизации. Именно в этом состоит историческая наука Маркса. Отсюда те, кто выступает за необходимость завоевания государства трудящимся классом, выводят из этого завоевания то, что они называют руководство экономикой, то есть социализацию капитализма. Совершенно ясно, что мы имеем дело с социологическим софизмом, противоречащим фактам, так как правительство пролетариата — точнее, партии, осуществляющей власть от его имени — то же самое, что правительство народа и для народа или деспотизм меньшинства, опирающегося на пассивность тех, кто всегда оказывается в роли эксплуатируемых жертв тирании.

Мы говорили о марксистской логике, которая, если не на деле, то по крайней мере в теории выражает материалистические чаяния. Но как понимать ошибку, в которую впало немалое количество анархистов, которые, выступая за разрушение политического государства, защищают — разумеется, под другим именем — государство экономическое?

Поясним различие между этими двумя понятиями, которые кто-нибудь может счесть одинаковыми. Под политическим государством мы понимаем совокупность законов, навязывающих народам насильственный социальный договор. Под экономическим государством — совокупность организаций, представленных капиталистическим режимом, которые сохраняются даже после изменений в юридической системе и переживают все политические революции. Мы хотим сказать этим, что можно разрушить всю социальную организацию, уничтожить историческое государство, экспроприировать буржуазию и ликвидировать частную эксплуатацию, но эти изменения не обязательно будут означать окончательное падение капитализма.

Россия дает нам пример выживания капиталистической организации после поражения буржуазии. Государство, сохраненное большевиками, сделало возможным возвращение к капитализму. Российский феномен стал чрезвычайной формой роста неразвитых капиталистических органов, что, в соответствии с теориями Маркса, как раз и предполагало вмешательство в этот процесс «пролетарского менталитета». В результате диктатура пролетариата пыталась развить экономическую систему, которая оправдывала ее существование. Трудящийся класс в России является определяющим фактором капитализма, а не его неизбежным управляющим.

Недостаточно, чтобы анархисты боролись с идеей государства, принципом авторитета, реформистскими политическими формулами. Реформизм проявляется в подчинении пролетариата национальному экономическому развитию, в превалировании материальных факторов над способностями и сознанием рабочих, в синдикалистской исключительности, которая выводит триумф революции из технического умения трудящихся, как будто бы проблема равенства и свободы народов заключена в экономическом механизме. К каким заключениям может привести нас подобная логика рассуждения и какие последствия может иметь ее приложение к рабочему движению?

Мы утверждаем, что подчинение рабочих организаций процессу каптализации и в особенности индустриальному централизму, не помогая пролетариату добиться постоянных экономических решений, стремится превратить наемных тружеников в добровольных рабов режима, который кажется им неизбежным, хотя и абсурдным. Политическое действие народов, подчиненное экономическим императивам, ограничивается сменой правящих каст; революция понимается как силовой акт, который разрушает юридические системы с тем, чтобы приспособиться к «новым социальным необходимостям». Что означает для пролетариата приведение политического режима в соответствие с экономической системой? В общем, превращение его в руководящий и администрирующий класс в надежде, что капитализм выполнит историческую функцию, соответствующую его нуждам.

Поэтому было бы ошибкой предлагать два разных критерия для того, чтобы бороться с одной и той же несправедливостью и разрушить одно и то же зло. Невозможно достичь разрушения политического государства, сохраняя в действии экономическое государство. Второе есть сущность первого, правительства возникают, чтобы подогнать под его требования структуру общества и регулировать ее согласно законам функционирования капиталистических органов.

Когда правительство рушится, быстро происходит замена. На базе индивидуальных интересов и соглашений правящие касты, с помощью разного рода привилегий, чередуются у власти. Что толку, если революционная ситуация даст пролетариату правительственную инициативу? Перед лицом свершившегося факта поступят в соответствии с классовым критерием и выберут в администраторы общественных дел тех, кто должен будет, в первую очередь, поддерживать работу экономической машины. Так, по-революционному, восстановится государство на базе капитализма, поскольку менталитет синдикалистов не признает других решений, не укладывающихся в рамки «естественного порядка вещей», то есть условий, созданных режимом наемного труда, широкомасштабной эксплуатации, экономикой, определяемой законом спроса и предложения, монополией и торговлей.

Вот почему следует задать вопрос: можно ли придти к коммунизму через капитализм? Ни один анархист не будет поддерживать такой абсурд.

Чтобы разработать в настоящем этические и экономические основы коммунистического общества, необходимо разрушить в трудящихся дух и привычки рабства, культ закона и почтение к представителям принципа авторитета. И эту работу плохо выполнят анархисты, которые применяют к рабочему движению «научные» теории Маркса, поддерживая как непререкаемую революционную необходимость подчинение синдикализма формам капиталистического развития. Чтобы придти к анархистскому коммунизму, необходимо будет разрушить капиталистическую организацию и все ее революционные копии...

6

Ничто так не противоречит реалиям революционного рабочего движения, как теория единства. Если концепция рабочего единства означает амальгаму людей, связанных необходимостью и непостоянным оборонительным инстинктом, его возможность состоит в зависимости каждого отдельного человека от общего интереса, преобладающего над их страстями и эгоизмом. Но социальный прогресс идет под знаком партикуляризации, а точнее говоря, индивидуализации; он действует путем частичного развития способностей, а не в соответствии с единообразным процессом классового отбора. Вот почему экономические классы не соответствуют в точности тем моделям, которые приписывают им марксистские теологи.

Рабочее единство по-своему объясняется различными апостолами классовой революции. Для государственного социализма эта концепция важна для подтверждения исторического материализма. Если человек есть результат социальной среды, в которой он живет, а его идеи и воля не определяют человеческий прогресс, то явственно признается, что способность людей к изменению формируется экономическими сущностями. Люди всегда остаются несознательными, продуктами неведомых им причин...

Нас не убеждает эта материалистическая метафизика. Какую ценность имеет для развития мира этот чисто инстинктивный, биологический импульс, который должен стать единственным определяющим фактором рабочей организации? Человек ведет борьбу за хлеб, за удовлетворение своих потребностей, но в этой борьбе почти всегда заложен альтруистический импульс: желание обеспечить хлеб для всех людей. Именно таков побудительный мотив бунтарства, более высокий, нежели настоятельные потребности и разделения на классы.

В результате мы убеждены, что за политикой рабочего единства — квинтэссенции классовой теории — скрываются намерения господствовать и подчинить рабочее движение авторитету политических вождей, действующих в профсоюзной сфере. Те, кто эксплуатируют потребности пролетариата для своих избирательных целей, объявляют войну иным идеологиям... Однако навязывают собственную идеологию пролетарским организациям, которые они держат под своим контролем.

Если мы, анархисты, часто говорим о борьбе классов, то делаем это, чтобы указать на реальные контрасты в интеллектуальных, этических и экономических условиях существования людей, составляющих одно и то же общество, но разделенных непреодолимым антагонизмом интересов и привилегий. Но если бы мы попытались обосновать этим классовую теорию, подчиненную экономическому процессу капитализма, мы бы впали в ошибку, приписав революционную ценность преходящему недовольству голодных. Мы не отрицаем значения для развития народов голода, эпидемий и войн. Но мы против выражения процесса эволюции в виде прямой линии, связанной с этими феноменами и независимой от идей. Нищета, толкающая на восстание одно население, подавляет другое. Война, которая вызывают бунты в одном народ, истощает другой. И бывают судороги гнева, жесты энергии, смутное беспокойство о еде, которые доводят людей до отчаяния и бессилия.

Революции, определяемые завоеванием хлеба, могут идти различными путями. Движения трудящегося класса всех стран не развиваются параллельно, даже там, где социальные и экономические условия кажутся одинаковыми, потому что ориентацию революции определяют этические факторы, превалирующие над непосредственным интересом.

Социальные идеи действуют против мнимого единообразия человеческого прогресса. Вот почему антагонистические секторы рабочего движения выступают все более рельефно. Даже в периоды агитации, когда организации, кажется, приспосабливаются к непосредственным задачам, они следуют этому процессу этической дифференциации, который определяет поведение отдельных людей. Все трудящиеся могут испытывать те же самые потребности, одинаково страдать от несправедливости, зависеть от того же самого хозяина; но не все они обладают одинаковой культурой, способностью, не все имеют одни и те же идеи. И, как логическое следствие, возникает проблема на уровне истолкования: как приступить к коллективному действию, чтобы покончить с царством эксплуатации и позора.

На основе истолкований, то есть не того, «почему» существует эксплуатация, а того, «как» положить конец этой системе, возникают секторы рабочего движения со своими особыми доктринами... Совпадение интересов не означает совпадения мнений, идей, воль. Эти последние всегда стоят выше первых, поскольку человек борется, вдохновляясь скорее мыслями, нежели чувствами... Надо сказать, что масса нуждающихся может, следуя импульсу своих непосредственных потребностей, идти по пути революции. Но как только она удовлетворяют чисто физические потребности, она останавливается, образуя заторы, и оказывается парализованной. Только меньшинство сохраняет способность не прекращать борьбу после достижения непосредственной цели, и на этом завоевании основывается возможность полного освобождения.

Такое различие в мотивах и целях предопределяет расслоение профсоюзных конгломератов, «органически» поддерживаемых с помощью дисциплины. Являются ли разнообразие и дифференциация, вносимые идеями в рабочее движение, злом? Некоторые анархисты настаивают на игнорировании этого естественного факта, считая соединение всей энергии пролетариата в едином представительном классовом органе «настоятельной необходимостью». В действительности же они отрицают собственную индивидуальность и исключают сами себя из процесса, который предопределяет развитие настоящего революционного движения.

Противоречие, вырастающее из двух этих позиций, мы должны искать в самом рабочем движении. Распространилась вера в то, что синдикализм, не будучи отдельной доктриной, есть лишь составляющая экономического развития буржуазного общества, и в силу экономических императивов трудящиеся обязаны действовать в соответствии с необходимостями, созданными капитализмом.

Согласно «историческим материалистам», из необходимостей, преобладающих в капиталистической экономике, императива индустриализации и капитализации труда неизбежно вырастает классовое сознание — которое, будучи по происхождению материалистическим, неспособно увидеть революционное решение социальной проблемы (справедливость и равенство поверх всех каст и классов). Чего же хотят тогда защитники классового единства? Только одной вещи: изнутри и извне руководить рабочим движением.

Различные секторы рабочего движения представляют в сценарии так называемой классовой борьбы разнообразие революционных мотивов, степеней сознательности, идеологических стадий. И трудящиеся вносят свой вклад в борьбу своим мнением, инициативой, идеей — вопреки классовому униформизму... Ведь истолкование социальных проблем неодинаково для католиков и социалистов, авторитариев и либертариев, пассивных и бунтарей.

7

Предшествовавшие соображения приводят нас к частичному пересмотру тактики анархистов, по крайней мере, в том что касается позиции большинства либертарных активистов в рабочем движении.

Нам скажут, что наше движение охватывает всю совокупность проблем, которые ставит перед человеком опыт его социальной жизни, а потому невозможно конкретизировать совокупность революционной идеологии в виде какого-либо устоявшегося принципа. Мы можем согласиться с тем, что сила анархизма состоит в разнообразии тем, истолкований, темпераментов. Но разве нельзя конкретизировать в виде единого метода пропаганды и действия поведение всех анархистов в том, что касается коллективной работы, отнюдь не игнорируя предпочтений каждого человека в деле просвещения масс, в привлечении сторонников, будь то в группе, синдикате или в школе?

Мы не можем требовать от индивидуалиста, чтобы он согласился с компромиссом коллективного порядка, если это нарушает его индивидуальность... Тем более мы не должны требовать помощи от антипрофсоюзно настроенных групп в деле пропаганды с непосредственной целью организации пролетариата. Но мы вправе рассчитывать на моральную поддержку тех и других, которая состоит в этом случае в том, отказаться от враждебности по отношению к нам и от намерений разрушить то, что, в конце концов, не требует от них никаких жертв.

Мы слишком хорошо знаем, что идейный интегрализм пока невозможен для анархистов. Но это не будет чересчур большим препятствием для общей пропаганды, которая станет разветвляться на различные сферы приложения, но совпадать в революционной цели.

Все различные истолкования анархизма сталкиваются между собой на почве практики — в экспериментальной сфере революционных теорий. Все мы согласны, когда речь заходит об оценке общего феномена, который нам продемонстрировала российская революция. Все мы, анархисты, сходимся перед лицом большевизма — сегодня, когда его определяют как часть государственнической и авторитарной идеологии, поскольку речь идет о борьбе с диктатурой, восстановлением государства, бюрократическим централизмом и возвращением к капиталистическому режиму в России. Однако, когда заходит речь о том, чтобы противопоставить социал-реформизму четкую революционную концепцию и силу, способную сдержать его наступление, согласие далеко не столь полно. Большинство товарищей в Европе, даже признавая необходимость защищать в рабочем движении старое разделение между авторитаприями и либертариями, продолжает поддерживать необходимость нейтральности профсоюзов в том, что касается тенденций, не следующих никакой из идеологий, выступающих в социальной борьбе. Синдикализм, заявляют они, является чисто экономическим и должен развиваться за рамками политических влияний, внешних по отношению к этим необходимым императивам... И эта тактическая ошибка, которая оставляет пролетариат игрушкой политических авантюристов и профсоюзных функционеров, исключает анархистов как фактор, влияющий на ориентацию рабочего движения, чем пользуются в своих избирательных целях социалистические политиканы.

Этой позиции, в целом разделяемой анархистами большинства стран, мы противопоставляем тактику рабочего движения с либертарной ориентацией. В чем состоит наш идейный интегрализм? В деле революционной пропаганды, в целом, мы не делаем различий между рабочим и служащим, между работником физического и умственного труда. Мы не считаем, что экономический фактор сам по себе предопределяет восстание пролетариата, тем более, что этого достаточно для освободительной борьбы. Мы признаем важность этого фактора, но не подчиняем его проявлениям другие факторы, которые тоже способствуют превращению человека в мыслящее целое. С другой стороны, если в политическом и экономическом строе существует тесная взаимосвязь между всеми проявлениями социального зла, если все несправедливости проистекают из одного и того же принципа и находят свое историческое выражение в государстве, зачем же настаивать на разделении следствий одной и той же причины и применять различные средства для лечения симптомов общего заболевания?

Повторяя тактику социал-демократов и действуя политическим методом, те, кто ищут частичных лекарств для исторического зла, всего лишь попадают в замкнутый круг марксизма. Вместо того, чтобы охватить весь комплекс социальных проблем в универсальном революционном движении, пришлось бы создать столько движений, сколько аспектов имеет так называемый социальный вопрос. И этот партикуляризм привел бы нас к нынешнему распылению сил, ослабляя сопротивление анархизма перед лицом общего врага.

Необходимо противостоять распылению энергии и воли. Анархизм может выработать основу интегрального действия, так чтобы сторонникам различных отдельных доктрин не пришлось ради этого отказываться от своих особых точек зрения. Если есть общая цель, какое значение имеет то, что средства ее достижения не являются абсолютно одинаковыми? Достаточно того, чтобы либертарный дух вдохновлял борьбу тех, кто сделал своим дело свободы и эмансипации пролетариата, и придавал импульсы этой борьбы.

8

Суммируя наши мысли, мы приходим к следующим выводам:

Мы предпочитаем синдикальную организацию специфически-анархистской группе не потому, что эта первая является рабочей, а, скорее, потому что она позволяет привлечь к кругу своего влияния большое количество людей и открывает наиболее широкое поле для революционного действия. Отвергая исключительный характер синдикализма, который, согласно теоретикам этой псевдодоктрины, не признает ничего, кроме защиты интересов наемного труженика, и понимая пролетарскую организацию как интегральное движение народа, анархизм перестает быть «особой» доктриной, внешней по отношению к трудящимся и ютящейся на обочине или поверх профсоюзов.

Предпочитая профсоюз идеологической группе и в целом отвергая особую организацию анархизма, мы не заявляем, что придаем важность исключительно экономическому вопросу. Мы хотим порвать с синдикалистской традицией и превратить анархизм в нерв рабочего движения. И наше наибольшее стремление — покончить с разделением на пропаганду в двух различных и все более расходящихся сферах — синдикалиьного экономизма и чистой доктрины.

* * *

Для революционеров пятидесятилетней давности было сравнительно просто выработать общую основу для деятельности в рабочем движении. Девиз Первого Интернационала «Трудящиеся всех стран, объединяйтесь!» служил широкой программой действий. Социализм, классовый идеал, еще не приобрел своих «научных» формул. Непосредственные интересы объединяли всех организованных трудящихся единой целью. И революция, понимаемая как силовой акт, направленный против капиталистов, представляла совокупность экономических интересов, определяемых исключительно на основе социального контраста и силы антагонизма, который существовал между эксплуатируемыми и эксплуататорами.

С развитием идей изменились и методы борьбы. Выражение «Освобождение трудящихся должно быть делом самих трудящихся» хотя и продолжает служить девизом социализма, утратило силу первоначального воздействия. Трудящиеся могут искать своего освобождения прямыми, революционными средствами; однако, согласно марксистским теоретикам, они смогут добиться его гораздо проще и меньшей ценой, реализуя свой гражданский суверенитет, посылая депутатов в парламент, усиливая кризис капитализма поэтапным завоеванием власти. И эта тактика, плод авторитарной теории, которая насчитывает миллионы сторонников, сильнейшим образом влияет на ориентацию пролетариата и парализует революционные силы демократическими иллюзиями.

Синдикализм не является автономной доктриной, чуждая столкновениям политических и философских тенденций, на которые разделен пролетариат. Это средство действия, подчиненное социальному процессу развития народов и заимствующее у различных социалистических школ метод пропаганды и программу возможных мер.

* * *

Разделение на тенденции существует во всех странах, и борьба за ориентацию рабочего движения, которую ведут различные политические и доктринальные секторы, захватывает максимум энергии социализма и анархизма. В результате тактическая проблема состоит не в том, что для организации пролетариата используются те или иные средства, а именно в принятии «особой методологии» с тем, чтобы довести до конца работу по привлечению сторонников, которую ведет каждый из секторов активистов. Партикуляризм выражается в доктринах, которые однако могут обобщаться и распространяться на значительное число трудящихся, и именно под действием «особых» мнений и концепций рабочий создает свои методы борьбы, выковывает свое боевое оружие за пределами или поверх так называемого классового интереса.

Подчинять все социальные проблемы экономической функции или утверждать, что у рабочих есть только материальный интерес бороться против капитализма и государства, — значит отрицать само существование идей. Если мы примем, что материалистический детерминизм подчинен относительности процесса морального развития народов, то должны признать логичным наличие доктринальных антагонизмов между людьми, даже связанных одним и тем же экономическим интересом. То, что мы защищаем этот принцип, ни в коей мере не означает, что мы отрицаем возможность взаимопонимания между рабочими для борьбы с общим врагом. Но сообщество в нищете и несчастье не предопределяет, что все эксплуатируемые в равной мере способны к борьбе, напротив. Это проявляется в различии теоретических и тактических истолкований в рабочем движении.

(Certamen Internacional de La Protesta. Buenos Aires, 1927. P.90-99).

Примечания

[1] На IV конгрессе Международной Ассоциации Трудящихся в 1931 г. делегат Американской континентальной ассоциации трудящихся Д. Абад де Сантильян заявил: «на конгрессе представлены два различных мнения. Большинство европейских делегатов делает ставку только на доверие к индустриальным проблемам.. Это можно понять перед лицом преобладания индустрии в Европе. Но не следует забывать, что большая часть человечества состоит из сельского населения. По этой причине было бы по меньшей мере односторонним рассматривать кризис только через призму городской индустриальной точки зрения. Не только политический фашизм, но и капиталистический индустриализм является опаснейшей формой тирании. Товарищи полагают, что экономический вопрос один имеет решающее значение. Однако капиталистический аппарат, если он останется, как есть, и в наших руках никогда не станет инструментом освобождения человека, подавленного гигантским механизмом. Экономический кризис вызван огромным развитием машин и рационализации, он не ограничивается только городской индустрией, но распространяется и на сельской хозяйство, это универсальный кризис, который может быть решен только социальной революцией». Поэтому латиноамериканские делегаты выступили против предложенного французскими синдикалистами реорганизации международного анархо-синдикалистского движения в виде всемирной структуры индустриальных синдикатов, способных в случае революции перенять управление существующей системой индустриального производства. Сантильян заявил: «Индустриализация не является необходимой. Люди тысячелетия жили без нее, жизненное счастье и благосостояние не зависят от индустриализации». Он «не против подготовки революции; мы ежедневно готовим революцию духовно и материально, но каждому течению при этом должна быть предоставлена полная свобода, которую не должны ограничивать другие течения. Не следует полагать, что грядущая революция раз и навсегда все разрешит. Следующая революция не будет последней. В буре революции все приготовления будут выброшены за борт, революция создает себе свои собственные формы жизни». По словам аргентинского делегата И. Марти, французские синдикалисты «совершают ошибку, пытаясь механизировать М.А.Т. Надо думать не исключительно о производстве, а больше о самих людях; главная задача — не организация хозяйственной системы, а распространение анархистской идеологии». Марти выступил против рационализации, поскольку «не человек существует для общества, а общество для людей. Он хотел бы призвать чистых синдикалистов: назад к простоте природы, к сельскому хозяйству, к коммуне. Только следуя этим принципам, можно преодолеть рыночное производство и перейти к системе свободного распределения» (IV. Weltkongress der Internationalen Arbeiter-Assoziation. Madrid, vom 16. bis 21. Juni 1931. Berlin, 1931. S. 14-15, 17, 18.)

По мнению аргентинских анархистов, пролетариат «должен стать стеной, которая остановит экспансию индустриального империализма. Только так, создавая этические ценности, способные развить в пролетариате понимание социальных проблем независимо от буржуазной цивилизации, можно придти к созданию неразрушимых основ антикапиталистической и антимарксистской революции: революции, которая разрушит режим крупной индустрии и финансовых, промышленных и торговых трестов» (E. Lopez Arango, D. Abad de Santillan. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925, p. 49).

Аргентинские анархисты выступили против идеи синдикального общественного устройства при сохранении индустриальной системы против социальной революции. В «Концепции синдикализма и его социальных задач» ФОРА отмечалось, в частности: «Тем, кто провозглашает «Вся власть синдикатам» ФОРА осознанно возражает, напоминая о том, что всякая власть есть зло — «Никакой власти никому»... ФОРА признает, что синдикализм является единственным средством, которым обладает рабочий класс для борьбы с эксплуатацией, патронатом и государством. Однако — не более, чем средством защиты, наиболее активным средством, которое может вызвать факт революции.

Однако это, в то же время, форма организации, рожденная из материальной необходимости, которой предстоит исчезнуть вместе с причинами ее создания, то есть существующей социальной и экономической системой...

Заявляя, что синдикальная организация может быть определена только как средство борьбы — наилучшее — против капитала и государства, мы не исключаем возможности ее революционных функций в конструктивный период. Но мы исключаем любую идею навязать ее нам в качестве заданной, предопределенной линии действий, предоставляя организованным трудящимся в момент осуществления революции полную свободу определять формы структурирования и организации».

ФОРА

Аранго Эмилио Лопес. Оппозиция марксизму в рабочем движении

2015, источник: здесь. Перевод с испанского: Вадим Дамье.

I

Теоретической базой анархизма служит отрицание государства. Эта предпосылка принимается всеми решительными противниками принципа авторитета. Но недостаточно заявить, что революционеры должны вести, в качестве первостепенной задачи, упорное и непрерывное наступление на этот орган тирании на службе привилегированного класса, который находит свое воплощение и сохраняется при всех изменениях системы рабства рабочего и подчинения гражданина власти повелителей. Этатизм существует даже в менее известных формах экономического порядка, будучи причиной и следствием эксплуатации человека человеком.

Мы привыкли видеть в государстве строго определенную организацию, неизменную и подчиняющуюся определенной цивилизационной концепции. Мы полагаем, будто оно существует потому что существует капитализм, которые придает ему его экономическую основу и нынешнее юридическое обоснование, и что достаточно лишить капиталистов их привилегий, чтобы исчез и сам принцип авторитета, который поддерживает всю государственническую конструкцию. Хорошо известно, что любое изменение экономических условий общества меняет структуру государства, но это не приводит к исчезновению природы этатизма.

Существует тесная связь между тем, что, в среднем, может народ, и теми юридическими, политическими и социальными формами режима, который он терпит. точно так же существует неизбежная параллель между оборонительной способностью пролетариата и наступательной мощью капитализма. Государство подвержено изменениям под нажимом непрерывной игры революций и реакции; оно видоизменяет свои внешние аспекты под давлением сил, которые представляют противоположные полюса общественной динамики, становится сильнее или слабее, в зависимости от импульса, подаваемого течениями общественного мнения.

Но политические изменения не меняют по сути порядка вещей, так же как положение грабителя не меняется с узаконением грабежа. При демократии лишь еще больше усиливается юридический принцип государства, и рабочий превращается в гражданина, иными словами, становится сознательным винтиком государственной машины. При государственническом социализме проявляется стремление к слиянию всех властей в единый и абсолютный организм: политика и экономика, искусство и наука, идеи и потребности объединяются в один единый орган господства. И, под влиянием марксистских теорий, которые сводят человека к условиям существования машины, пролетариат усваивает все предрассудки окружения и даже начинает думать, будто его счастье состоит в том, чтобы просто отнять у нынешних хозяев те привилегии, которыми они обладают.

Чтобы отринуть государство, необходимо отвергнуть марксистскую идеологию. Именно в этом состоит теоретический фундамент анархизма. Но способен ли синдикализм, будучи марксистским в экономике, даже если он отказывается от политики и отрицает полезность государства, сам претендовать на организацию будущего общества? Разве профсоюз не является недавним по времени органом, связанным с экономическим фактором, законным дитятей капитализма, который вливает в его нутро, вместе с отчаянием покорных, фермент новой несправедливости? С простой экспроприацией капиталистов еще не разрушается сам капитализм. Если для рабочих сохранится старая экономическая машина и сохранятся усложненные зубчатые колеса индустриализма, если они не будут обладать достаточной способностью к разрушению этой социальной организации в самих ее исторических основах, то после революции они вернутся к тому же самому исходному пункту. Из профсоюза разовьется государство, поскольку для того чтобы регулировать производство и потребление потребуются официальные органы, директорский корпус, технические службы, которые мало помалу начнут выполнять роль политических и экономических органов, разрушенных революцией. Классовая ошибка состоит не только в сохранении деятельности нынешних капиталистических учреждений, но и в их продолжении под другим именем. И синдикализм, понимаемый как экономическая система будущего, претендующий на контроль и руководство капиталистической экономикой после революции, предполагает необходимость государства, которое сам же отрицает в теории, что обличает его авторитарную природу.

II

Если мы обнаруживаем сходство политико-экономических следствий в доктрине марксистских партий и профсоюзов, которые вращаются вокруг влияния социал-демократии, то речь идет о том, что те и другие делают в настоящее время и что они планируют на будущее. Но это не означает, что мы смешиваем синдикализм с простой профессиональной организацией. Партии – это политические силы, которые в действительности вырабатывают будущих негодяев: это инструменты господства в руках группы амбициозных лиц.

Напротив, профсоюзы, которые следуют курсом, независимым от государственнических замыслов, представляют из себя постоянный фермент революции, как раз потому что, действуя в экономической сфере, они следовать ходу повторяющихся кризисов капитализма. Констатация того, что рабочий профсоюз открывает широкое поле для революционной пропаганды и служит великолепным средством для того, чтобы вести борьбу трудящихся, объединяя в себе их лучшие элементы для серьезного сопротивления капитализму и государству, не должна приводить нас к крайности – восприятию его как социальной теории, независимой от различных общественных тенденций. Синдикализм – это не корпус выдвинутых доктрин: он не самодостаточен, как пытаются заставить нас поверить чистые синдикалисты. Он может открывать революционные возможности, как действие сил, отвечающих требованиям необходимости; но его содержанию недостает идейной однородности, и он склонен рассыпаться при первом серьезном столкновении, проистекающем из столкновения мнений.

Необходимо всегда учитывать взаимосвязь между рабочим движением и развитием капитализма. Профсоюзы изменяют свою тактику по мере того, как развивается индустрия и растет власть крупных финансовых групп. Возникновение трестов порождает трестовскую форму профсоюзного движения, которую теоретики классовой борьбы считают необходимой для защиты завоеваний наемных работников. И этот феномен показывает, что профсоюз не столько определяющий фактор тактики борьбы, сколько сам определяется эволюцией капитализма. Как же, с учетом параллели между индустриализмом и рабочими организациями, основанными на индустриально-отраслевом типе, что подразумевает подчинение наемного работника сиюминутной необходимости и, как следствие, периодическим кризисам капитализма, – как же тогда профсоюзы могут сами по себе совершить широкую социальную революцию?

Из революционного движения может вырасти изменение в направлении капиталистической экономики, с превращением рабочих профсоюзов в органы контроля над отраслями промышленности, экспроприированными у тех, кто ныне присвоил их себе. Более того, существует опасность того, что синдикализм, приспособленный к нуждам и механизмам буржуазной цивилизации, сохранит в действии политическую машину государства. Мы не занимаемся предположениями. Мы выводим эту возможность из фактов и теорий, которые формулируют некоторые анархисты, находящиеся в плену иллюзий синдикалистской революционности. Вот почему мы говорим, что безрассудно возлагать на орган защиты, приспособленный к фактам и нужда сегодняшнего дня, послереволюционные функции.

Синдикализм родился вместе с капитализмом – как и политические являются отростками государства – и должен исчезнуть вместе с ним. В противном случае, капиталистическое наследие будет подхвачено кастой избранных выходцев из рабочего класса, точно так же как буржуазия унаследовала привилегии феодальных сеньоров и дворян, побежденных революцией минувшего века. Мы не хотим сказать тем самым, что отрицаем революционную значимость профсоюза. Чего мы не принимаем, так это ту историческую функцию, которые ему приписывают так называемые чистые синдикалисты и анархисты – сторонники нейтральности профсоюзов, потому что мы убеждены, что организация жизни при коммунизме должна работать, разрывая железное кольцо индустрий, то есть, возвращаясь к источникам сообщества, чье выражение невозможно обнаружить в современном капиталистическом хаосе.

Революция может вырасти из игры событий, в момент кризиса, наподобие того, какой сотрясал Европу после великой войны. Предположим, что наиболее активные силы состоят в профсоюзах, и инициатива принадлежит организованным трудящимся, а не авангардной политической партии (к примеру, большевикам) – гарантирует ли это триумф трудящегося класса? Утверждается, что эту миссию могут осуществить профсоюзы. Но надо иметь в виду, что в рабочем движении действуют силы, расходящиеся в оценках революционных действий, и экономических реалий недостаточно для того, чтобы обусловить коренную смену капиталистической системы. Вот почему мы рассматриваем профсоюз в качестве инструмента борьбы в нынешнем обществе, но не обладающего достаточными доктринальными элементами для того, чтобы организовать жизнь после революции.

III

Не существует доктрины рабочего движения, независимой от политических, религиозных, моральных и экономических тенденций, которые берутся человеком как материал для оценки, чтобы оправдать или отвергнуть смысл существования социальных привилегий власти, государства, буржуазии. Существует мобильный материал – необходимо бороться за кусок хлеба, и эта борьба подчинена различным и прямо противоположным истолкованиям.

Чистый синдикализм, несмотря на тот культ, которым его сторонники окружают все революционные посылки, есть набор негативных теорий. Исторически профсоюзы идут дорогой, размеченной вехами индустриального прогресса. В настоящее время он выполняет лишь задачу заботиться об улучшении материальных условий, не обращая внимания на обоснование этической проблемы, а потому при этом и возникает столь устрашающее расхождение мнений, чувств, идеологий. На какой же основе могут синдикалисты осуществить радикальную смену капиталистической системы, если они сами обладают лишь экономическим методом индустриальной техники, органической программой, повторяющей при иных обстоятельствах старые либеральные и реформистские программы?

Чтобы понять весь абсурд, в который впадают анархисты, ограничивающие революцию сменой ролей в трагедии мира, необходимо попытаться стряхнуть с себя миражи капиталистической цивилизации и увидеть в истории событие, в большей мере отождествляющее индивид с природой. Привыкшие приспосабливать наши желания к нуждам сегодняшнего дня, влюбленные в материальный процесс, который делает жизнь приятнее, когда нам перепадает часть выгод от него, будучи, каковы мы есть, детьми этой железной цивилизации, мы не в состоянии интерпретировать жизнь вне ограничивающих нас рамок и вне все большего гнета под стальной пломбой индустриальных городов.

Отсюда и эта идеология буржуазного экономизма, приукрашенная абстракциями марксистскими политиками, которые нацеливают действие пролетариата на достижение сиюминутных интересов и подчиняют процесс революции росту индустрии, игре финансов и производительной мощности социальной системы, основанной на расточительности и отсутствии равенства в распределении. Индустриализм – это раздувание потребностей, потому что наиболее производительные отрасли индустрии служат роскоши, праздности, чувственности и войне. И следуя вере в то, что любой прогресс полезен – поскольку швыряет куски хлеба голодным и дарит наслаждение умирающим от скуки и обжорства – трудящиеся гонятся за химерой получить возможность управлять машиной, которая рвет их на куски, питая темное и мстительное желание швырнуть между жерновами монстра нынешних обладателей привилегий. Средний менталитет рабочего воспринимает такое изменение функций экономической машины как нечто естественное.

Синдикализм индустриализируется, то есть шаг за шагом следует за ростом индустрии, усваивает потребности, создаваемые праздной буржуазией, ищет в капитализме оружия для подготовки революции. А трудящиеся сохраняют то, что помогают разрабатывать: они считают, что их сфера деятельности необходима, даже если работают на верфях и в военных арсеналах, отдают себя возведению тюрем или лишаются здоровья, работая с металлами, служащими для украшения хозяев.

Если современный рабочий отрывается от земли, если он все больше и больше превращается в раба индустриальной системы, если он не представляет себе иного решения, кроме обозначенного марксизмом, – какие революционные ценности может открыть нам синдикализм? Отсюда проблема, которую должны разрешить мы, анархисты. Экономическим реалиям и материалистическим заботам, которые преобладают в рабочем движении, мы должны противопоставить революционную концепцию. Как? Реагируя против влияния среды, борясь с классовыми предрассудками, демонстрируя, что человек должен начать освобождаться от оков так называемых потребностей.

Есть только одна потребность – жить, и эта потребность должна контролироваться разумом. Искусственность цивилизации делает всех людей рабами животных аппетитов: привилегированный не довольствуется своим обжорством, а голодный завидует тем, кто лопается от пресыщенности.

Наиболее чистый источник анархистской идеологии находится в коммунализме. Но об этом уже позабыло большинство революционеров. Сегодня говорят о коммунизме, но при этом не пытаются вскрыть историческую основу сообщества. Большевистские политики – коммунисты в теории. Синдикалисты предлагают нам рецепт индустриального коммунизма. У первых государство – центр тяжести абсурдной организации привилегий и каст, где человек теряет любой контакт с природой и превращается в простое колесико экономической машины, управление которой переходит в руки избранного меньшинства. У вторых централизованная организация всех отраслей индустрии представляет панацею коммунизма, лишенного всяких человеческих чувств, а рабочий является колесиком сложной машины, руководимой техническими бюро индустрии. Где же обнаруживаем мы сегодня выражение этого коммунизма, столь упоминаемого и игнорируемого? Только в деревне.

Рурализм открывает больше коммунистических возможностей, чем индустриализированный город. Жизнь в сельской местности свободна от тех забот, что делают из рабочего раба капиталистического режима. Остается только внушить париям земли идеалы преодоления. Либертарный дух, который вдохновлял первых пропагандистов анархизма. Для нас завоевание коммунизма возможна только с разрушением экономической машины, собранной буржуазией.

Профсоюз не может осуществить эту миссию, поскольку он является продуктом индустриального развития, воздействуя на следствия, а не причины капиталистической эксплуатации. Чтобы трудящиеся смогли осуществить эту разрушительную работу, необходимо, чтобы они обладали созидательным идеалом: чтобы они имели критерии суждений для осуществления тех социальных преобразований, которых жаждем мы, анархисты. И необходимо также, чтобы пропаганда анархистов в профсоюзе ориентировала действие пролетариата в соответствии с анархистско-коммунистической идеологией. А для этого надо начинать бороться с иллюзиями трудящихся, которые надеются завоевать свое счастье, превратившись в хозяев, экспроприировав капиталистов, но сохранив, вместе с духом капитализма, экономическую систему, порабощающую людей.

IV

В боях пролетариата проявляются три различных процесса: реформа, революция, консервация. Они соответствуют различным формам рабочего движения, которые истолковывают в различных идеологиях так называемую классовую борьбу. Первая питает идеологов марксизма. Социалистические партии стремятся к реформе социального режима, чтобы консервировать государство и экономическую машину, построенную капитализмом. В историко-материалистической тенденции не существует революционного импульса, поскольку история подчиняется хронологическому методу, который переносит на настоящее, как и все повторяющиеся вещи, противоречия, унаследованные от прошлого. В этом вкратце суть всей революционной теории Маркса, его учеников и продолжателей.

Когда чистые синдикалисты возводят профсоюз в последнее слово истории – намереваясь замкнуть социальный процесс в этот экономический шаблон – они, сами того не желая, соглашаются с материалистическими заключениями марксизма. Они пользуются историческим методом Маркса для объяснения процесса развития человеческих обществ и пытаются с помощью прошлого выработать теорию на будущее. Уйти от этого вопроса невозможно. Политическая реформа не меняет порядок материальных факторов, которые предопределяют экономическое рабство свободного гражданина...

Но следует также учитывать то, что реформизм выражается не только в формах власти – в изменениях, которым подвержена юридическая структура государства, – но имеет и известные проявления в передаче богатств и привилегий, присвоенных меньшинством. Феодальные сеньоры и владетельная знать были вынуждены допустить к своему столу буржуазный класс, завладевший политической властью. Революция 18 столетия нанесла смертельный удар феодализму. Но социальная проблема осталась не затронутой этим переходом власти и титула собственности в другие руки.

Может ли пролетариат посредством силового акта, который передаст ему контроль над капиталистической машиной, разом устранить все классовые и кастовые различия? Не окажется ли куда более возможным то, что, с применением исторического метода марксистов, в его недрах возникнут новые привилегированные и новые управляющие, которыми станут как раз политические шефы или профсоюзные функционеры?

Говоря о чистом синдикализме, мы хотим подчеркнуть значение подчинения этой анти-идеологической тенденции материальным факторам, – подчинения, с которым согласно немалое число анархистов. Нейтральный профсоюз, то есть такой, который принимает во внимание только борьбу классов, зависит от процесса, которому следует капитализм. В организационном отношении это карикатура на индустриальную организацию. Его сила связана с наступательным потенциалом капитала, и он силен лишь тогда, когда буржуазия ослаблена.

Марксисты, в соответствии с т.н. исторической наукой, считают реальным завоевание политической власти, в результате народного потрясения либо используя орудие выборов. Они считают возможным придти к демократии, сохранив существующую экономическую организацию, поскольку вверяют государству задачу контролировать развитие реформированного общества.

Утверждают, что революционный синдикализм должен преследовать цель разрушения государства. С негативной точки зрения, это так. Государство – это юридическая организация, которая устанавливает нормы для жизни человека. И фундамент государственничества не в абстрактной политике; он находит свое материальное воплощение в экономическом взаимодействии. Если синдикалисты отрицают необходимость государства, но в то же время вручают рабочим профсоюзам миссию организовать общественную жизнь на следующий день после революции – что предполагает продолжение функционирования экономической машины – они что, не понимают в действительности основы системы, связанной со своими классовыми интересами и поэтому обладающей исполнительной силой, законами, авторитетом и привилегиями?

Опасно наделять профсоюзы послереволюционными функциями. Так же опасно, как доверять задачу организации жизни в ходе или после революции политической партии, совету или учредительному собранию. Чтобы поднять значение действия пролетариата, мы, анархисты, должны нести в профсоюзы наши идеи. Воинственность анархистов в рабочем движении послужит противовесом господству марксистских политиков и, что еще важнее, поможет разрушить в умах рабочих веру в социалистические формулы, которые соответствуют тому же самому историческому абсурду: сохранению капиталистического режима, используя метод подрыва, который оставляет в стороне суть проблемы человека, ибо сохраняет изначальные причины человеческого рабства – политическое государство с его суррогатом, экономическим государством нейтральных синдикалистов.

(Перевод В. Дамье)

https://es.wikisource.org/wiki/La_oposici%C3%B3n_al_marxismo_en_el_movim...

ФОРА

Аранго Эмилио Лопес. Синдикализм и анархизм

2010, источник: здесь. Перевод с испанского: В.Граевский. Из еженедельного приложения к «La Protesta», 13 июля 1925 г.

На этих же страницах мы публикуем перепечатанную из римского журнала «Пенсьеро и Волонта» статью товарища Малатесты, в которой говорится о взаимоотношениях между анархизмом и синдикализмом, в теории и на практике. Упомянутый товарищ ставит вопрос о противоречии между обоими понятиями, по-своему объясняет функции рабочего движения и деятельность анархистов внутри и вне синдикатов (профсоюзов), и в заключение острит по поводу слов, которые, как он говорит, отобрал в газете «Ла Протеста».

Статья Малатесты делает обобщения в отношении проблемы, все еще недостаточно обсужденной и проясненной. Он объясняет свою точку зрения, которая, на наш взгляд, вызывает максимальное уважение, хотя мы со всей очевидностью не разделяем некоторые из утверждений. Мы поспешим отметить их с единственной целью: набросать наш тезис по этому вопросу. Но замечание, сделанное товарищем Малатестой в конце его статьи, побуждает нас разъяснить значение некоторых слов, которые, возможно, имеют различный смысл в Италии и в Аргентине, хотя определенные, модные ныне понятия часто приводят к плачевным ошибкам.

Говоря о культурной работе политического анархизма, мы не хотим утверждать, будто особые анархистские организации (такие, например, как итальянская и французская) ограничиваются ведением пропаганды с помощью книг, брошюр и периодических изданий или завоеванием сторонников с помощью лекций, проводимых в центрах социальных исследований, Атенеос и др. Мы не собираемся также ошибочно приписывать их активистам намерение готовить к социальной революции прежде всего рабочих. Отметим существование культурного движения, растворенного в окружающей его среде, неясного в своих формах деятельности, с тенденцией пронизать все человечество освободительными идеалами. И поскольку мы не верим в эффективность этого средства, которое по причине своей неясности не воспринимается самими же трудящимися, мы выступаем против систематического ведения пропаганды в профсоюзах – против пропаганды анархистской цели в экономических организациях, которые Малатеста и другие товарищи рассматривают как нейтральное поле борьбы между тенденциями, разделяющими пролетариат.

Из такого понимания рабочего движения, разделяемого в особенности нами в этой стране, Малатеста делает вывод, будто наша оппозиция против политического анархизма – в виде политической партии или культурного центра – вдохновлена анархо-синдикалистской точкой зрения. И именно в этом он заблуждается.

Анархо-синдикализм, даже принимаемый как соединение анархистских и синдикалистских тенденций, есть гибридный продукт нашего смутного времени. Под прикрытием этой грамматической конструкции к рабочему движению прилагается старая реформистская конструкция: в известной мере, это плод проповедей защитников идейной нейтральности в профсоюзах. И, не имея намерения обижать старого учителя, мы заявляем, что как Малатеста, так и Фабри – теоретик классового единства и отстраненности рабочего движения от всяких доктрин – гораздо ближе к анархо-синдикализму, чем мы.

Значение слов неодинаково в различных местах, и это следует иметь в виду, когда речь идет об этикетках, которые, как новшество, навешиваются на старые теории. В Германии, например, анархо-синдикализм представляет собой новую форму выражения: согласно Роккеру, это обозначение пограничной с анархизмом революционной тенденции, распространившейся после войны среди рабочих, чтобы противопоставить социал-демократии новую тактику борьбы и новые теоретические выводы и, как следствие, найти средство для того, чтобы вызвать раскол централистских организаций германского пролетариата. Но в латинских странах, где существует либертарная и федералистская традиция и где слово «анархия» никого не пугает – какая необходимость употреблять там эту двусмысленную этикетку? Если определять анархизм и синдикализм с точки зрения теории, их единство невозможно даже на словах. Поэтому оно интересует только сторонников доктринальной нейтральности, так называемых «антиполитических» синдикалистов и тех, кто действует в различных плоскостях: в профсоюзах – как наемные работники, и в партиях – как сторонники тех или иных социальных или политических убеждений.

Мы, как уже было сказано, весьма далеки от этой тенденции, к которой сейчас прикрепляется ярлык анархо-синдикалистской. Мы определили наше место в рабочем движении – не потому что нас вынуждает к этому наше положение как трудящихся, на основе экономических связей, рассматриваемых Фабри как имеющие решающее значение для успеха пролетарских организаций и предотвращения раскола единства класса, а потому что мы видим в профсоюзах эффективное средство пропаганды и потому что практика повседневной борьбы демонстрирует нам, что невозможна революционная подготовка пролетариата в плоскости, находящейся вне или над самим пролетариатом. Анархо-синдикализм претендует быть революционной теорией, стоящей между профсоюзным реформизмом и доктринальным анархизмом. Он заимствует у первого методы действия – прямые или непрямые, в зависимости от ситуации, усваивает его корпоративистскую практику, его экономические формулы, довольствуясь украшением в виде слов, заимствованных у второго, которые тем более привлекательны, чем они эмпиричнее. И получается «смесь» в виде самого настоящего «русского салата»: нечто весьма аппетитное на вид, но, в конечном счете, неудобоваримое.

Малатеста, и с ним вместе все защитники политического анархизма – особых организаций вне рабочего движения и выступающих в оппозиции против выборных партий – могут возразить, что принятие профсоюзами анархистской этикетки предполагает, что они встанут под знамя исключительно одной тенденции и тем самым отбросят тех, кто заранее не согласится с их программой. Но такое установление, которое, с другой стороны, проявляется во всех сферах человеческой жизнедеятельности, несмотря на наши либертарные проповеди, не будет играть в рабочем движении насильственную роль. Мы не принуждаем рабочих той или иной профессии или отрасли вступать в наши организации только потому, что у нас, как у трудящихся, имеются общие интересы. Мы предпочитаем отказаться от связей на основе классовой принадлежности с тем, чтобы объединять трудящихся в соответствии с их идеями. Вот почему мы приветствуем раскол корпоративных объединений, сложившихся на экономической основе и подчиненных строгой дисциплине, и образование на их месте такого количества рабочих движений, на сколько тенденций разделен пролетариат.

Нет ничего более абсурдного, чем единство класса, отстаиваемое политическими партиями в стремлении укрепить свою собственную власть над трудящимися. Не имея таких намерений, но исходя, как нам представляется, из неверного понимания рабочего движения, Малатеста и Фаббри также ратуют за такое единство и начинают, к примеру, с того, что отказываются от любой пропаганды, ведущей к его расколу.

Поступая таким образом, Малатеста и Фаббри примиряют это со своим мировоззрением. Они не могут и далее придерживаться той противоречивой позиции – со всей очевидностью, ложной – которую сохраняли в последние годы. Если они защищают доктринальную нейтральность в профсоюзах и единство рабочего класса, чтобы сделать возможным любое совместное действие против буржуазии, совершенно нелогично в то же самое время поддерживать Итальянский синдикальный союз, продукт раскола, как пролетарскую организацию, противостоящую Всеобщей конфедерации трудящихся, которая не только объединяет в своих рядах большинство организованных трудящихся, но и играет роль нейтрального поля, открытого для всех тенденций… При условии, что те, кто не занимает официальных постов, принимают программу руководящей камарильи.

На самом деле, именно политический анархизм выступает за соединение этих двух противоположных терминов – «анархо-синдикализм», который так и не стал доктриной, несмотря на все усилия некоторых теоретиков двусмысленности. Нужно ли нам соединять два эти слова, чтобы обозначить нашу деятельность и объяснить ориентацию движения, продвигаемого нами в среде пролетариата? Мы не поддерживаем двойственности тех, кто является анархистом в своей партии или группе и синдикалистом в своем профсоюзе. Подобным же образом мы отвергаем и подразделение на основе специализации по отдельным направлениям пропагандистской работы: на отдельные группы антимилитаристов, рационалистов, трезвенников, вегетарианцев, эсперантистов и т.д., и т.п. Мы считаем, что анархизм един во всей бесконечности видов революционной деятельности, и потому отвергаем произвольное разделение анархистов на тех, кто работает в экономической сфере, и тех, кто действует в политической. И мы не склонны прислушиваться к доводам тех, кто для оправдания своей специализации заявляет, что другие ее виды ошибочны или таят опасные семена коррупции.

Нам заявляют, что профсоюз является реформистским по самой своей природе. Но необходимо объяснить значение этого слова. Завоевание экономических улучшений, повседневная борьба против капитала, сопротивление против произвола власти – разве это дело реформистов? Разве стремление завоевать что-либо, что хотят окончательно закрепить законами, противоречит будущим завоеваниям? В области заработной платы любое завоевание является преходящим, недолговечным, поскольку оно подчиняется экономическим случайностям, которые не может регулировать даже сам капиталист. Следовательно, имеет место не легальная реформа, а постоянное изменение стоимости средств обмена и эквивалента труда, выполняемого рабочим. Этот труд измеряет буржуазия своим экономическим шаблоном.

Политические партии осуществляют такое же оборонительное действие в парламентской сфере, придавая тем самым реформе ее действительное выражение. И политический анархизм, даже обходясь без парламента и отвергая реформистское действие групп, ориентированных на выборы, всего лишь способствует этим изменениям в экономических условиях жизни народа, когда принимает участие в протестах против роста стоимости жизни или вызывая народные волнения, могущие сдержать размах капиталистической эксплуатации.

Отсюда связь, которая существует в сфере экономики между профсоюзным действием и анархистской пропагандой, которая вдохновляется временными улучшениями. Все зависит от формы, в которой ведется эта борьба. Если анархисты, которые активно действуют в профсоюзах, умеют работать именно как анархисты, и оказывать действенное влияние на коллег по работе (будет ли столь же пагубной эта моральная диктатура?), могут воспрепятствовать тому, чтобы многие забастовочные конфликты разрешались в правительственных бюро и министерских приемных. И одна лишь эта работа, даже имеющая относительное значение, способствует борьбе с верой в законы и с культом политики – действительными основами реформизма.

Любая революционная пропаганда, которая ведется в нереволюционный период, вдохновляется намерениями сегодняшнего дня, которые вполне могут быть включены в какую-нибудь программу социальных реформ. Но нас интересует не задача, которую преследует пролетариат своими протестами и акциями, будь они мирными или насильственными, а та форма, в какой находит выражение их недовольство несправедливостями и преступлениями капитализма и государства, те средства, какие он пользуется для закрепления своих побед. Разве не абсурдно пытаться ставить знак равенства между политиком, стремящимся к реформе социального режима с помощью покровительственных законов, и анархистом, который помогает забастовке ради завоевания улучшений, вступающих в противоречие с самым продвинутым законодательством и к тому же в оппозиции против планов парламентского реформизма? Между тем, социальная революция не будет актом трудящихся, вынужденных просто защищаться от капитализма с помощью своего особого боевого оружия – забастовки, саботажа, бойкота и т.д. Пусть все это реформистская работа, какую с легкостью могут использовать прогрессивные политические партии, но вопрос состоит именно в том, чтобы не допустить участия профсоюзов в разработке трудового законодательства, легализуя эти реформы. Ведь именно этого добиваются защитники формулы «Вся власть профсоюзам» и марксисты, прикрывающиеся «анархо-синдикалистской» этикеткой.

Интерес представляет обсуждение вопроса, могут ли профсоюзы как оборонительное оружие пролетариата открыть широкое поле для деятельности анархистам. Мы утверждаем, что да, и, заявляя это, мы опираемся на опыт нашего движения. В рядах ФОРА пропаганда анархизма идет совершенно беспрепятственно. И это куда более важное завоевание, чем все, какие могут быть добыты вне сферы пролетариата, в среде, мало пригодной для распространения освободительных идей.

Если анархизм не имеет в рабочем движении одной из наиболее логичных форм своего выражения – главную основу своего революционного действия – на какой основе мы можем достичь торжества революции и анархии? Малатеста считает, что профсоюзы могут играть только реформистскую роль и не служат элементами идейного созревания пролетариата. Он также поддерживает необходимость синдикализма для сопротивления буржуазии, рекомендуя анархистам вложить свою энергию в это оборонительное действие трудящегося класса. Мы же, напротив, не приписывая профсоюзам каких-либо функций на послереволюционный период, не пускаясь в импровизации по поводу экономических организаций, которые заменят капиталистические органы после ликвидации существующего режима, считаем, что профсоюз открывает для анархистов великолепное средство для того, чтобы вести пропаганду своих идей и противопоставить их, авторитарным тенденциям, преобладающим в рабочем движении в большинстве стран.

Эта тема наводит на очень многие соображения. Но отложим их до лучшего случая, тем более, что статья и без того получилась слишком длинной.

Из еженедельного приложения к «La Protesta», 13 июля 1925 г.

Перевел: В.Граевский

ФОРА

К 120-летию со дня рождения Эмилио Лопеса Аранго

2013, источник: здесь

25 мая исполнилось 120 лет со дня рождения видного теоретика анархистского рабочего движения и Аргентинской региональной рабочей федерации (FORA, секции Международной ассоциации трудящихся) Эмилио Лопеса Аранго. Он родился в Кудильеро в испанской провинции Овьедо, после 13 лет некоторое время жил на Кубе, рано вынужден был начать рабочую жизнь и познакомится со всеми тяготами пролетарского существования. Вернувшись ненадолго в Испанию, он в 1910 г. окончательно эмигрировал в Аргентину, где пошел работать в пекарню, стал одним из активных участников профсоюза рабочих-пекарей Буэнос-Айреса, а позднее - редактором его печатного органа - газеты "Эль Обреро панадеро"

В 1912 г., когда он был безработным и бродил по улицам аргентинской столицы в поисках работы и хлеба, Эмилио наткнулся на уличный столик продавца книг. Его внимание привлекла одна из книг, называвшаяся "Хлеб и воля". В тот момент его жизни слова эти звучали как нельзя более актуально. На последние свои деньги Эмилио купил книгу, и в этот день ему пришлось остаться без еды. Он, страстный любитель чтения, был захвачен страницами работы Кропоткина, и с тех пор стал анархистом.

Лопес Аранго сыграл большую роль в реорганизаци профсоюзного движения рабочих пекарен. Коллеги всегда с большой симпатией вспоминали о юноше, с которым они вместе работали в 1912-1913 гг. - неутомимом и страстно впитывающим новые знания. Эмилио так никогда не удалось ходить в школу, потому что семья не могла платить за его обучение, так что ему пришлось стать самоучкой и приобретать знания исключительно силой своей воли.

Арестованный в ходе забастовки рабочих пекарен за участие в столкновении со штрейкбрехерами, он быо отдан под суд и приговорен к 1,5 годам тюремного заключения, которые полностью отбыл. Тюрьма стала для него школой: время бездействия Эмилио потратил на то, чтобы усовершенствовать свое умение литературно писать, и на чтение книг, которые он глотал одну за другой.

Выйдя из заключения, Лопес Аранго вернулся в свой профсоюз и стал редактором его газеты. В 1916 году он возглавил главную газету аргентинского анархизма и рабочего движения - "Ла Протеста", редактором которой оставался до самой смерти (за исключением периода 1919-1920 гг.). Печатный орган был широко известен не только в Аргентине, но и за пределами страны, и выходил некоторое время два раза в день.

Имя Лопеса Аранго было известно в анархистском и рабочем движении Аргентины и всего мира. Написанные им статьи и брошюры, а также книга (в соавторстве) "Анархизм в рабочем движении" широко читались, обсуждались и распросторанялись.

Эмилио Лопес Аранго внес решающий вклад в разработку и формулировку основных идей и тактики FORA - "форизма" как особого направления в анархистском рабочем движении. Его влияние было особено велико в критические моменты для аргентинского анархизма - после российской революции, когда пришлось сражаться сразу на два фронта: против реформизма и против большевизма. Большой вклад внес Лопес Аранго и в объединение анархистов и анархо-синдикалистов Латинской Америки - на континентальном конгрессе в мае 1929 г. в Буэнос-Айресе он, как представитель FORA, был избран в секретариат Американской континентальной ассоциации трудящихся.

Вызывавший настоящую ненависть у реакции, Эмилио Лопес Аранго был убит у своего дома 25 октября 1929 г. Он готовил обед, когда кто-то позвонил в дверь. Эмилио открыл - и был прострелен тремя пулями. От этих ран он позднее скончался. Кто совершил это убийство, до сих пор точно неизвестно. Власти попытались обвинить в этом его же товарищей, но дело, как и следовало ожидать, рассыпалось, как карточный домик. Более серьезные обвинения выдвигались в адрес известного бомбиста и террориста Северино Ди Джованни, которого Лопес Аранго резко осуждал за тактику бессмысленых покушений, вредных для либертарного движения, но и его причастность документально не доказана.

Останки Эмилио Лопеса Аранго были перенесены в штаб-квартиру FORA, где в ходе прощания мимо тела прошли тысячи и тысячи трудящихся и активистов. Затем гроб, накрытый красным знаменем Местной рабочей федерации Буэнос-Айреса, в сопровождении большой группы товарищей с цветами и венками, был провезен из штаб-квариры на кладбище через город.

Эмилио Лопес Аранго прожил недолгую, но яркую жизнь. Его имя навсегда сохранится в сердцах революционных пролетариев мира, а его идеи будут и дальше вдохновлять анархистское рабочее движение

Источники: http://es.wikipedia.org/wiki/Emilio_L%C3%B3pez_Arango; http://cartoliste.ficedl.info/mot742.html?lang=fr

ФОРА

Абад де Сантильян Диего. Еще менее анархисты, чем Маркс

2013, источник: здесь. Написанная в 1925 г. статья отражает позицию Аргентинской региональной рабочей федерации (FORA) в ее полемике с традицией европейского революционного синдикализма.

Анархизм – не доктрина ученых и не лабораторное открытие, анархизм – это социальное движение угнетённых и эксплуатируемых против угнетёния и эксплуатации. С философами или без них, анархизм как революционное движение, призванное цементировать все общество на новых экономических, этических и политических основах, не исчезнет, по той простой причине, что он не был рождён магическими формулами того или иного мыслителя и не зародился в какой-нибудь библиотеке древних томов.

Мы не отрицаем того, что философы и мыслители ускорили развитие анархистских идей, и далеки от того, чтобы ставить под сомнение ценность их вклада в конкретизацию революционной теории и постановке ее на солидную основу. Но это далеко от того, чтобы признать за философами и философствующими неучами монопольное право на анархизм. Мыслители и их плагиаторы могут написать целые библиотеки, прочесть тысячи и тысячи томов; они могут воздвигать более или менее значимые литературные памятники свободе, равенству, братству, эсперанто и революционной сексуальности; но с этими монументами не создается социальное движение, в котором принимают участие по преимуществу те, кто едва умеют читать и кто в силу своего материального положения не могут себе позволить роскошь поглощать библиотеки книг или разглагольствовать в кафе. Горе анархизму, если бы он по сути своей был бы основан на труде философов и философствующих неучей!

К счастью, анархизм идет своей дорогой, сохраняя известную независимость от наших дискуссий; и пока мы обсуждаем, является ли белое белым или всё-таки чёрным, вполне может оказаться так, что мы потеряем реальную связь с либертарным социальным движением трудящихся. Ведь именно среда угнетенных и эксплуатируемых трудящихся питает революционную тенденцию, в развитие которой мы должны вносить вклад нашими идеями и инициативами, и чье распространение мы должны облегчать с помощью газеты, книги, трибуны, – но не пытаться монополизировать его в качестве развлечения для философских прогулок или в виде спортивного упражнения в часы интеллектуального «снобизма».

Умственный блеск выеденных определений и концепций, служащих стереотипами в кругах «интеллигенции», чудовищно удушлив. Мы по своей прихоти создали слова и духовные привычки, которые затем поработили нас и привязали к чертову колесу автоматизма. Идеи о борьбе классов, единстве трудящихся, человеке экономическом и человеке политическом субъекте и т.д. являются для нас как раз такими пунктами, где груз приобретённых привычек мешает нам думать самостоятельно. Когда кто-то пытается выступить против господства одного из этих трюизмов, он наталкивается на мощь тех корней, что он пустил в сознании, и на его власть над людьми.

Конечно, мы не собираемся утверждать, что невозможно было бы провести чёткое мыслительное различие между деятельностью экономической и политической, но точно так же можно было бы классифицировать людей, подразделяя их на холериков и сангвиников, на любителей лапши и риса по-валенсийски, на высоких и низких и т.п. – до бесконечности. Что нам кажется в этом чистым произволом, так это абсолютизация разделения, к примеру: в профсоюзе ты – человек экономический и изволь позаботиться о том, чтобы не вносить в него развращающую отраву своих особенных идей! Если ты желаешь быть человеком политическим, займись идейными и культурными вещами, уйди в аффинити-группу или в партию, согласно твоим предпочтениям. Мы никогда не могли понять эту точку зрения французских синдикалистов и меньшинства так называемых анархистов, которые заправляют в рабочем движении Барселоны. Пусть Малатеста чувствует склонность к тому, чтобы разделять эту позицию – нам это безразлично. Пусть Нену Вашку отстаивает ее в книге на 150 страниц – все равно. Анархисты мы или нет? Если да, то мы должны быть ими всегда и повсюду. Если же нет, то было бы дурно симулировать по праздникам или в определенных кругах идеи и чувства, которые мы не разделяем.

Нам говорят, что профсоюз организуется для наёмных рабочих, которых хотят вести борьбу с капитализмом. Еще одна пустая фраза! Возьмем недавний русский пример, который демонстрирует тем, кто не хочет закрывать на это глаза, что капитализм является менее серьезным противником, чем этатизм, сам принцип власти. Русская революция разрушила старые формы капитализма, превратила в руины частный капитал, но она оставила в силе государственную машину, и капитализм, выброшенный в окно, через два года вернулся через открытую дверь, сопровождаемый почестями и коленопреклонением мнимых вчерашних врагов, принятый как спасатель страны. Быть врагом капитализма недостаточно, чтобы быть революционером, особенно после русского опыта. И те, кто силятся убедить массы рабочих в том, что их главный враг – капитализм, пытаются одновременно сбить пролетариат с пути его инстинктивной войны с государством. Впрочем, в своей повседневной борьбе с капиталом мы ни разу не обходились без вмешательства гостя – вмешательства государства в форме жандарма, солдата, судьи и т.д. Интересы государства – даже в тех странах, которые якобы управляются «рабочими правительствами», совпадают с интересами капитализма. И это видят все. Не хватает только, чтобы пришло несколько господ софистов от имени синдикализма, чтобы разделить эти вещи и объединить трудящихся ради борьбы с капитализмом, оставив в неприкосновенности государство, его институты и идеи, на которые оно опирается, во славу мнимого единства класса, которое разобьется, если мы, анархисты, враги принципа власти, станем нападать на государство и этатизм. Сравните эти гениальные рассуждения с храбростью наших предшественников, людей Первого Интернационала в Испании и Италии, которые заявляли: «В экономике мы федералисты, в религии – атеисты, в политике – анархисты». Эти товарищи не боялись слов, они не отступали от идей, которые казались слишком радикальными для своего времени; но их последователи хотели бы избежать в профсоюзе разговоров о боге, потому что тогда религиозные люди могут уйти и перестать платить взносы на зарплату секретарям; они не хотят, чтобы говорили о политике, потому что если возобладает точка зрения анархистов, то вслед за верующими уйдут и сторонники государства. В итоге – слава богу! – нам позволяют говорить об экономике и, к счастью, не запрещают критиковать капитализм… Главное только не заходить слишком далеко, потому что если добраться до самой сути вопроса, то наиболее робкие члены покинут объединение трудящихся, и их взносы будут потеряны.

Хватит этих глупостей. Профсоюз, как говорил [Армандо] Борги, – это содержащее, которое можно наполнить самым различным содержанием. Возьмём три бутылки: одну с вином, другую с нефтью и третью с серной кислотой. Спутаем ли мы их содержание, спутаем ли мы вино с серной кислотой, только из-за того, что они разлиты в одинаковые бутылки? Профсоюз, как общая форма организации наемных работников, может быть фашистским, католическим, коммунистическим, анархистским… Единственное, каким профсоюз не может быть, – это… синдикалистским, таким как это себе представляет Пьер Бенар во Франции.

Некоторые синдикалистские понтифики, анархисты по праздникам, обвиняют нас в преступлении: желании поднять в рабочем движении знамя анархизма. Какой ужас! Это знамя нельзя поднимать в рабочем движении; этому знамени место на посиделках в кафе или в афинити-группах; это знамя – монополия философов; для трудящихся оно слишком абстрактно; трудящиеся должны оставаться едиными как эксплуатируемые.

Мы сознаёмся в преступлении; более того, мы сознаёмся, что мы не стали бы оплакивать гибель рабочих организаций, которые заняты исключительно тем, что требуют повышения заработной платы и сокращения рабочего дня. Скажем прямо: мы не стали бы оплакивать гибель организаций, над которыми не могло бы развеваться знамя анархизма.

Это преступление терзает нервы Фабио; но, к счастью, в его распоряжении нет ни палачей, ни гражданских гвардейцев; он пока что не занял пост чиновника будущего синдикалистского царства, так что на сей раз преступление не приведет нас на гильотину. Но мы считаемся с угрозой, скрытой в диктатуре руководителей рабочих организаций. Уже их теории показывают нам, что это будет за режим: организованные массы – ничто, а те, кто ими руководят, – всё; это говорится другими словами, но смысл именно таков. «Профсоюз – это я», – скажут наши будущие правители и заткнут нам рты, как уже затыкали Троцкий и всякого рода европейские Муссолини.

Оставим завтрашние проблемы завтрашнему дню, а сегодня, насколько это возможно, будем бороться за то, чтобы рабочее движение встало на путь анархии и признало наше знамя своим знаменем. И вокруг этого знамени соберем эксплуатируемых и угнетенных на борьбу за лучший мир: сегодня – для забастовки за хоть немного больший кусок хлеба, завтра – для солидарной защиты товарища, попавшего в хищные когти закона, на другой день – для борьбы за насущную проблему, и ежедневно – ради обучения свободе того человеческого материала, который должен будет построить свободный мир.

Мы не хотим создавать огромные рабочие организации, основанные на лжи и имитации наших идей; мы не довольствуемся также влиянием наших идей на пролетарские организации; мы хотим пробудить в этих организациях естественные идеи и тенденции рабочего движения и дать этим тенденциям имя анархизма, потому что рабочее движение, свободное от внешних влияний, которые уводят его из собственного стихийного русла, само склонно к разрушению государства и организации общественной жизни на свободных началах, каких мы и желаем.

Анархистская цель рабочего движения – это отнюдь не наше открытие. Еще Бовио говорил, что сама мысль по природе анархична, а то, что история движется к анархии, признавал и Карл Маркс. Вспомним еще раз это место из его знаменитого памфлета против Бакунина: «Все социалисты понимают под анархией следующее: как только цель пролетарского движения будет достигнута, власть государства исчезнет, и функции управления превратятся в чисто административные функции». Вот Генрих Кунов, приятель Карла Каутского по журналу «Die Neue Zeit», который обвинял Маркса и Энгельса в том, что они находились под влиянием анархо-либеральных идеологических течений своего времени (см. книгу «История Маркса. Теория государства и общества. Основы марксовой социологии»). И достаточно взять в руки книги самых известных социалистов, таких, к примеру, как Вандервельде или Ленин, чтобы убедиться в том, что они принимали и признавали естественным процесс продвижения социально-революционного рабочего движения к анархистской конечной цели. Не будем же еще меньшими анархистами, чем Карл Маркс; не станем доводить собственную трусость до отречения от наших идей в профсоюзах и отказа от наших усилий поднять над всем рабочим движением или, по меньшей мере, над той его частью, которая откликается нам, знамя анархии – цель нашей борьбы и нашего пути!

Как говорится, нет предательства большего, чем предательство со стороны своих. Было бы печально, если бы нам пришлось защищать анархистскую цель революционного движения от самих анархистов, прибегая к авторитету нашего дорогого друга Карла Маркса. Действия некоторых руководителей Национальной конфедерации труда Испании, называющих себя анархистами, направленные на то, чтобы лишить эту организацию её анархической цели, исторически признанной организованным революционным пролетариатом этой страны, – плохой признак. Будем надеяться, что болезнь не получит дальнейшего развития.

Диего Абад де Сантильян

Опубликовано: La Protesta. Suplemento Semanal. 10.08.1925

Перепечатано: E.Lopez Arango, D.A. de Santillan. El anarquismo en el movimiento obrero. Barcelona, 1925. P.177-184

Первый русский перевод: http://avtonom.org/pages/diego-abad-de-santilyan-anarhisty-menee-radikal...

Перевод исправлен В. Граевским

ФОРА

Абад де Сантильян Диего. Эмилио Лопес Аранго: очерк биографии

2014, источник: здесь. Перевод с испанского: Вадим Дамье. La Protesta, Suplemento Quincenal. Buenos Aires, 31 octubre 1929.

25 октября 1929 г., 85 лет назад, был предательски убит один из наиболее видных пропагандистов и теоретиков Аргентинской региональной рабочей федерации (FORA, секции Международной ассоциации трудящихся) и рабочего анархизма Эмилио Лопес Аранго. Публикуем перевод биографического очерка революционера, который был написан после его гибели его коллегой Диего Абадом де Сантильяном. Текст на испанском появился впервые в приложении к газете "Ла Протеста" 31 октября 1929 г. и в том же году издан в качестве брошюры Американской континентальной конфедерацией трудящихся (ACAT)

Эмилио Лопес Аранго: Биографический очерк

Революционное движение Аргентины богато на пропагандистов и революционных публицистов. Ни одна прогрессивная социальная тенденция не может похвастаться таким длинным рядом людей с талантом и сердцем, как мы. Среди них самое достойное место занимает Аранго, с именем которого связана большая глава в истории анархизма страны.

Начнем с очерка его жизни.

Аранго родился в Кудильеро в провинции Овьедо в Испании 25 мая 1893 г. Кудильеро – это рыбацкое селение на берегу Кантабрии, где, помимо рыболовства, почти нет источников к существованию. Местные люди, привыкшие к борьбе против опасностей моря, обладают особенными чертами, собственной психологией, которая выделяет их даже в их же провинции. Название Кудильеро фигурирует в различных народных песнях молодежи этого региона.

Позволим себе процитировать несколько параграфов из старого тюремного дневника, в которых Аранго вспоминал о некоторых своих литературных произведениях и страницах своей биографии. Вот что они говорит там о Кудильеро:

"Это маленький рыбацкий порт, расположенный на двух горных склонах, и улицы его узки и извилисты, а дома построены на скатах обеих гор, образуя форму ступеней, с маленькой площадью, которая может называться центром этого амфитеатра. Роскошные поля и дачи можно встретить у выхода из низины, в которой расположено селение, а дальше следует бесконечная цепь неясных гор. Обширные сосновые, дубовые и каштановые леса покрывают склоны гор, и фруктовые деревья украшают плодородные поля. Белые домики из камня и деревянные амбары, разбитые на маленькие группы, образующие деревни, занимают равнину и показывают среди деревьев свою кровлю из рифленых крыш.

В Кудильеро насчитывается 11 тысяч жителей, и все они живут рыболовством; множество приезжих, прибывающих из других пунктов и деревень, особенно летом, радостно и неугомонно плещутся в море... Напротив, зима печальна; Кантабрийское море своими огромными волнами стучится о молы, и в маленьком порту невозможно укрыть суда, что заставляет рыбаков поднимать их по берегу почти до самой площади... А в дни шторма – сколькие отважные рыбаки лишились жизни, сражаясь с яростными волнами. И год за годом море хоронит в своих глубинах хрупкие суденышки, погребая их команды после титанической и безнадежной борьбы.

Посреди этих картин радости и горя и родился я; и шум волн и ветра убаюкивал меня в моей колыбели, а ярость бурь ворковала в снах моего детства..."

Эмилио был вторым ребенком в многодетной семье с 9 детьми. Это означает, что, поскольку его родители были бедными рыбаками, стол не бывал изобильным для всех. Как и многим другим мужчинам, Эмилио нужно было искать себе места под солнцем, и он эмигрировал на Кубу.

В уже цитировавшемся дневнике мы встречаем рассказ о его детстве и этом путешествии и хотели бы снова предоставить слово ему. Ведь это весьма редкий случай, когда сам Аранго рассказывает нам о своей жизни:

"Моя юность была такой же, как почти у всех: счастливя юность, когда ни о чем не думаешь и ни о чем не заботишься. До 11 лет я ходил в школу, и за это короткое время кое-чему научился, поскольку моя страсть учиться была велика, и велика моя жажда знаний. Но так как моя семья была бедной, мне пришлось бросить школу, чтобы изо всех своих малых сил помогать зарабатывать на жизнь. С того дня, как я покинул школу, я узнал, сколь горька жизнь для бедняка, обделенного фортуной..."

Когда ему исполнилось 14 лет, по приглашению дяди, жившего на Кубе, он 14 сентября 1907 г. покинул дом своих родителей и пустился в путь с маленьким эмигрантским чемоданчиком, пустыми карманами, но с сердцем, полным иллюзий. Карманы были до такой степени пусты, что в Трискорнии его задержали на 7 дней, потому что у него не было положенного количества денег, пока его не освободили родственники.

Он работал продавцом в магазине в 5-й провинции Санта-Клара. Магазин принадлежал двоюродному брату, у которого он пробыл 2 года и 4 месяца. Из этого места он перебрался в селение Лас-Вуэльтас, в универмаг, где он оставался 2 месяца. Побывал и в нескольких других местностях, отдавая дань юности и полноте жизни плодами своего труда, пока однажды не отплыл обратно в Испанию и не возвратился в свое селение, накопив опыт и, как он говорил сам, "на три года старше и с 7 песетами 25 сентимо в кармане".

За 3 года, прожитых на острове Куба, он так хорошо познакомился с состоянием дел в этой стране, что даже намного позднее мог с удивительным умением обсуждать различные кубинские проблемы, основываясь на своих старых воспоминаниях.

Процитируем снова тюремный дневник, в котором он описывает свое возвращение в родное селение:

"О, все мои иллюзии рассыпались; вся моя вера в то, что я снова смогу жить в уголке, в котором родился, в счастье и спокойствии своих скромных привычек, горько умерла в самом жестоком разочаровании. Это счастье было мнимым – всего лишь следствием невежества. А это монотонное спокойствие утомляло мой одичавший дух, жадно стремившийся испытать новые ощущения. Эти рутинные привычки и мистическая этих простодушных существ, которые пытались сохранить старую рухлядь старины, породили во мне логичное отвращение ко всему, во что я сам верил за 3 года до этого. Хотя я родился в этой же среде, она казалась мне чуждой, и месячное пребывание там со своей семьей мне совершенно наскучило..."

Он вернулся к эмигрантской жизни, сев в сентябре 1910 года на корабль, шедший в Южную Америку, и в октябре прибыл в Буэнос-Айрес. Ему было 17 лет.

+ + +

С этого момента мы можем рассказывать о жизни Аранго и всех ее перипетиях в деталях, отчасти потому что знаем об этом сами, а отчасти потому что об этом знают товарищи. Но все-таки пусть, насколько это возможно, он сам будет говорить об этом, своими собственными словами. Вот как он описывает нам свою жизнь в Буэнос-Айресе и начало своей революционной деятельности:

"Я начал свою новую боевую жизнь, иногда ночуя в кафе, иногда – на скамейках в общественных местах, но всегда без стабильного жилья. Пошел работать после месяца непрерывных блужданий по городу в пекарню, учеником пекаря, а через три месяца вышел из учеников и получил место служащего. Через 4 месяца я ушел от своего первого хозяина и поступил на службу к другому, и так переходил из одной пекарни в другую, работая в каждой по месяцу или два. Со временем мой разум начал прозревать и понимать механизм общества, и мое пребывание в заведениях стало становиться все короче... Во мне начало бунтовать сознание, а в моем мозгу закипели современные идеи. Я начал ненавидеть хозяев, которые были бессовестными эксплуататорами, и жадных рабочих, которые жестоко трудились по 12 и 14 часов из-за денежного эгоизма. После этого я стал объяснять и отстаивать в мастерских идеи современной философии, основанные на справедливости, равенстве и человеческой солидарности, и меня уволили, как опасного человека... как анархиста. И я снова начал бродить по улицам без работы, потому что из мастерских, откуда меня не выгоняли, мне приходилось уходить самому, из-за упорного противостояния мне со стороны моих же собственных товарищей по работе... Гнусные индивиды без совести и человеческого достоинства, которые действуют исключительно под воздействием импульса своего жадного эгоизма..., которые продаются за грязные деньги своим эксплуататорам и предают своих товарищей по делу и страданиям..."

Сам Аранго однажды рассказывал нам, как он познакомился с анархистскими идеями. В атмосфере все еще ощущалась память о майских днях, о великой реакции на Столетие Аргентины. Анархистская пропаганда была строжайше запрещена, организация подвергалась гонениям. Однажды днем он, безработный, брел по улицам Буэнос-Айрес и, будучи страстным любителе чтения, убивал время, перебирая книги в одном из букинистических магазинов. Его внимание привлек том под названием "Завоевание хлеба" ("Хлеб и воля" Кропоткина, – перевод.). Он купил его на свои последние сентаво, прочел эту книгу и понял, что в ней отражены его собственные чаяния. С этого момента он примкнул к анархии. "Завоевание хлеба" оказало такое влияние на формирование его идей, что он до последнего дня отстаивал кропоткинский коммунализм, неоднократно настаивая на коммуне как основе будущей социальной организации.

Он наткнулся на нескольких пекарей с революционными идеями и подружился, прежде всего, с двумя из них: одним был Авелино Аларкон, другим – Диего Москера. Авелино Аларкона ждал трагический конец в форте Ушуайя, где он умер 15 сентября 1919 г. Радовицкий живо описал нам последние дни этого товарища в письме за январь 1920 г., которое было опубликовано под заглавием "Голос моей совести". Из этих трех товарищей в живых остается только один.

+ + +

Прежде чем мы пойдем дальше, необходимо упомянуть одно событие, которое имело важные последствия для последующей деятельности Аранго. Будучи инстинктивным бунтарем и уже знакомый немного с анархистскими идеями, он быстро оказался среди самых активных и питающих энтузиазм пекарей. Он интересовался организацией и отдавал ей свои лучшие силы. Поскольку это был период кризиса 1912 – 1913 гг., вспыхивали забастовки, и бастующие далеко не всегда следовали нормам благонравного поведения, которые советовали им приверженцы законности. Они постоянно задавали работу полиции, и помещения рабочего союза находились под строжайшим наблюдением.

Мы должны поблагодарить тюремное безделье за возможность так часто цитировать слова Аранго, которые он записывал не для публикации, а для собственного отдыха. Вот что он говорит об упомянутом нами событии:

"Общество рабочих-пекарей в не очень благоприятное время, когда тысячи трудящихся бродили по столице голодные и без работы, объявило войну капиталу, и война началась. Неравная борьба, в которой труду пришлось сражаться против капитала, государства, власти и тысяч невежественных паразитов-ретроградов, каких так много в этом обществе грабежа и подлости. И случилось поражение.

На поле битвы сабля казака-полицейского решала исход сражения, и полиция, возведенная в единственное правительство, благодаря несправедливому социальному закону, стесняла свободу собраний и бросала за решетку инквизиторских застенков самых активных рабочих, самых способных придать движению цель и вывести на путь настоящей борьбы – прямого действия – разрозненные массы более робких или менее обученных рабочих..."

Далее он говорит о том дне, когда большая группа пекарей возвращалась из помещений водителей повозок на Монтес-де-Ока, где произошла стычка с полицией. Вот его слова:

"Вниз по Монтес-де-Ока, вызывая ненависть в сердцах бунтующий парий, спускалась повозка с хлебом, которую вел несознательный эксплуатируемый, который из-за своего невежества и амбиции служил орудием эксплуатора-хозяина, предав своих товарищей по делу и мукам. Тысяча голосов слилась в одном резком и оглушительном крике при виде этого недостойного рабочего, который посмел нарушить пакт солидарности. Столкнувшись с подобным оскорблением, бастующие опрокинули повозку, которая с оглушительным грохотом упала на булыжную мостовую, а крики о помощи, издаваемые "штрейкбрехером", привлекли внимание полиции, и люди стали разбегаться. Но для трагедии требовалась какая-нибудь жертва, и этой жертвой, по фатальному стечению обстоятельств, оказался я".

Аранго был арестован и помещен в 13-ю камеру департамента полиции. У нас хранятся несколько страниц, написанных в департаменте и в тюрьме; из них мы и позаимствовали все предыдущее, и если бы у нас было время, мы бы могли процитировать множество высказываний, мыслей и наблюдений, которые показывают Аранго таким, каким он всегда был в последующем: в нем продолжал кипеть пролетарский бунт против нынешнего социального строя. Суд над ним по делу о повозке вел известный реакционер судья Раседо. В соответствии со статьей 25-й социального закона, судья Раседо приговорил его к 2 годам и 3 месяцам тюрьмы. При рассмотрении апелляции ему скостили год. Оставалось отсидеть 15 месяцев.

В национальной тюрьме он повстречался с различными товарищами, с некоторыми из которых подружился. Среди них были Аполинарио Баррера и Теодоро Антильи, двое активистов первого ряда, через которых Аранго познакомился с анархистским движением и его людьми, и его взгляды обрели более ясные ориентиры.

Объемистый тюремный дневник показывает приобретение и развитие его идей по самым различным вопросам. Он начал сотрудничать в "Ла Протеста" и стал писать стихи. Надо сказать, что Аранго страстно сочинял стихи и старался выразить в них многие из своих переживаний. Но из всех своих стихов он опубликовал только одно стихотворение в журнале "Альборада" в 1917 г., посвященное той, которой суждено было стать его подругой. Никто из тех, кто знал его в последующие годы, и вообразить не мог, что за его холодным и бесчувственным видом скрывается тонкая душа, которая умеет чувствовать красоту, и что он пережил период поэтической лирики.

Ворота тюрьмы отворились перед ним 13 сентября 1915 г. Время, проведенное в ней, не было потеряно напрасно, послужив формированию его личности и укреплению его убеждений.

+ + +

Приговор судьи Раседо не испугал молодого бунтаря. Совсем наоборот. Выйдя из тюрьмы, он с еще большей страстью ринулся в пролетарские битвы, заняв надлежащее ему место среди товарищей по профессии.

В январе 1915 г. Северная секция Общества сопротивления рабочих-пекарей Буэнос-Айреса реорганизовалась; ее помещения находились на улице Ла-Пас, в доме №665. Эта Северная секция, благодаря людям, которые находились в ее первых рядах, и развернутой ею активности, превратилась в центр общей реорганизации пекарей. Аранго, выйдя из тюрьмы, вступил в нее, и одна из его первых задач состояла в выпуске профессионального органа "Эль Обреро панадеро", чей первый номер вышел 1 января 1916 г. Через это издание он начал излагать свое понимание революционного рабочего движения, подписываясь собственным именем или псевдонимом Шашара. Хотя необходимость пропаганды заставила его перестать работать пекарем, он оставался главным редактором центрального органа профессии до самой смерти. В 1920 – 1922 г. он сотрудничал также в "Эль Репартидор де пан", чьи передовицы написаны почти исключительно им. Его работа по ориентации пекарей была плодотворной и нашла всеобщее признание, как в газете, так и на ассамблеях, когда он работал в профсоюзе. Он настолько выделялся, что его вскоре пригласили войти в редакцию "Ла Протеста". В феврале 1916 г. он пришел в эту газету. Это было время острых внутренних конфликтов. Редакции менялись чуть ли не каждый день. В июне этого года функцию администратора стал выполнять Баррера, который начал страстную и отчаянную борьбу за обеспечение материальной жизни газеты, одновременно обрушиваясь на любых внутренних и внешних противников. Наконец, в противовес "Ла Протеста" появилось издание "Ла Протеста умана" с участием Антильи, Гонсалеса Пачеко, Р. Торрента и других. Это была прелюдия к развернувшейся годы спустя борьбе между "Ла Анторча" и "Ла Протеста". К сожалению, в этом пустил глубокие корни дух традиционализма.

В начале 1917 г. Баррера и Аранго оставили свои посты, чтобы лучше обороняться против потоков лжи и клеветы, но продолжали неустанно вносить свой вклад – один в административную жизнь газеты, в второй – в ее редакцию.

Аранго был настолько полезен в редакции, что его пригласил вернуться в нее Рамос Хименес, парагвайский товарищ, которого уже нет в живых. С этого момента, с середины 1917 г., Аранго до самой смерти нес на себя основную тяжесть редакции газеты, за исключением короткого периода времени после Недели в январе 1919 г. Как редактор, он также был основным мотором оригинального еженедельника, наполненного антивоенной и антиполитической сатирой, "Эль Бурро", который продавался за сентаво за штуку. Он вышел всего три раза – 1, 7 и 14 мая 1917 г. Поглощающая все силы работа в газете положила конец этой инициативе. Несколько позднее Оресто Ристори воспользовался тем же самым названием для широко известного антиклерикального еженедельника. По его предложению, последние номера (с 52 по 56) второго года издания (с 10 апреля по 8 мая 1920 г.) редактировал Аранго.

+ + +

А теперь несколько слов о первом времени работы в редакции "Ла Протеста". Годы 1916-й и 1917-й были особенно тяжелыми. Реконструкция как движения, так и материальной базы газеты была в самом разгаре. Деньги не выплачивались, и сотрудники как редакции, так и администрации ели из одного котла мяса, которое готовилось в этом же помещении. Самое большее, если доходы позволяли, тратилось несколько сентаво на парикмахера, сигареты и кофе. Но речь шла о сентаво, не о песо.

Можно все, что угодно, говорить о коллективе, который взвалил на себя тяжкую ответственность за выпуск газеты, но нельзя сказать, что он жил за счет пропаганды. Скорее надо сказать, что пропаганда жила за счет огромных жертв, на которые шли эти товарищи, – жертв, воли и способности для которых нет у всех тех, кто выносит суждения. Вот она сегодня, эта газета. Если бы мы были такими, какими нас любят рисовать недоброжелатели, то были бы не в состоянии в этих условиях отвечать широким и меняющимся нуждам революционного движения.

Больно смотреть оставшиеся позади годы. Можно составить целую антологию из клеветы против людей из нашего вестника. Не будем на этом останавливаться. Пусть их собственная работа говорит сама за себя, и если кто-то может сделать больше, мы не чинили и не станем чинить ему препятствия.

Но мы хотим поговорить немного о жизни Аранго, богатствах, роскоши и расточительности. Поскольку деньги не выплачивались, ни маленькие, ни большие, то после одного пикника было торжественно решено направить собранные средства на удовлетворение неотложных потребностей некоторых соседей по дому. Аранго и Фонтана получили по огромной сумме в 50 песо каждый на покупку костюма. Стояли первые месяцы 1917 г. Это был день торжества. Они обошли половину Буэнос-Айреса в поисках подходящего костюма и, наконец, нашли его за 38 песо; оставалось еще на шляпу и некоторые мелкие расходы. Речь шла об обычном зимнем костюме, который Аранго вынужден был носить до середины 1926 г., не имея возможности снять его даже на один день, потому что других у него не было. В 1926 году он, наконец, смог его сменить. Но знаете, как? Его купил ему Диего Москера на одном из базаров подержанных вещей на улице 25 мая. И раз уж мы заговорили о костюмах, скажем о том, что за несколько дней до смерти, впервые за 15 лет анархистской активности, он обзавелся костюмом по размеру в рассрочку. Он его так ни разу и не одел. Эти детали упомянуть необходимо, потому что клеветники не оставляли его в покое и обвиняли в накоплении богатств, собственности и т.д. Если бы анархистская солидарность не была начеку на следующий день после его смерти, у его семьи не было бы во рту ни единого куска хлеба.

+ + +

Анархистское и рабочее движение активно оживилось с начала 1917 г. Это было время крупных стачек железнодорожников и аграрных волнений. Пришла российская революция, и пролетариат потрясла искра энтузиазма и идеализма. "Ла Протеста" была одним из главных очагов внимания бунтующих масс, и Аранго был в этой газете тем спокойным и вдумчивым ориентатором, который пытался смотреть дальше сиюминутных обстоятельств.

Сегодня было бы крайне интересно шаг за шагом проследить всю жизнь и труд Аранго. Но для этого потребовалось бы много места, ведь многое нужно было бы сказать, и многие аспекты его жизни заслуживают изучения. Поэтому речь пойдет о последнем периоде, последних 10 или 11 лет, которые должно помнить большинство товарищей.

Бунтарская лихорадка народа нарастала день ото дня. Неудачный побег Симона Радовицкого с Баррерой в ноябре 1918 г. вызвал разлив энтузиазма по всей стране. Ожидали неминуемого радикального изменения ситуации; забастовки с каждым днем становились все более бурными, воинственность трудящихся только нарастала. Печатные станки "Ла Протеста" не могли обеспечить тираж газеты. Число изданий росло. 7 января произошли события на фабрике "Васена", пролетарский протест против убийства рабочих, наиболее ожесточенная всеобщая стачка из всех, которые переживала страна, а затем – самая свирепая реакция, куда более суровая, чем на Столетие в 1910 г. "Ла Протеста" призывала к вооруженной борьбе, к революции, но сознательности в массах не хватило. 15 января Аранго был арестован, а на следующий день полиция ворвалась в типографию газеты, и все сотрудники были арестованы. Но народный натиск был настолько силен, что через несколько дней арестованные вышли на свободу, и пропаганда продолжилась с новым рвением.

Однако, если бы народный подъем продолжал и далее нарастать, вне всяких сомнений, последовала бы революция. Капитализм и правительство это понимали и решились на неожиданно смелый удар. 4 мая полиция, воспользовавшись полномочиями, данными ей социальным законом, запретила всю анархистскую печать. Ничего нельзя было поделать, трудящиеся были застигнуты врасплох и не дали ответа в надлежащем тоне. С этого момента "Ла Протеста" не могла выйти в свет вплоть до 24 октября того же года.

Аранго, который соединился со своей подругой в 1917 г., поняв, что в Буэнос-Айресе, где царит полицейский террор, делать нечего, укрылся у родных в Санта-Фе, но не для того, чтобы забыть о прошедших годах интенсивной активности, а чтобы продолжать свою пропагандистскую работу. Этот вынужденный исход он описал в юмористическо-сатирическом тоне в "Трибуна пролетариа" (17 августа 1919 г.) под псевдонимом "Шашара".

29 июня, примерно через месяц после закрытия "Ла Протеста", мы стали издавать в Санта-Фе журнал "Ла Кампана" – первое издание, увидевшее свет после запрета 4 мая. Аранго написал для этого журнала несколько великолепных стаей, и все шло хорошо, но полиция придерживалась иного взгляда на вещи, чем мы, и после того, как она прибегла к тактике нашего ареста, освобождения и нового ареста, Аранго получил приказ покинуть город.

По возвращении в Буэнос-Айрес ему пришлось искать хлеба и работы для себя и своей семьи. Он мастерски владел пером; кто-нибудь другой в его положении поискал бы деятельности на ниве литературы и журналистики, но он не хотел уходить из своей среды и пошел работать докером в порту. Для него это было тяжким делом, но она не втоптала его в землю. Не сразу он вернулся в газету; сменилось несколько редакций, и ни одна не смогла удержаться. В конце концов, оказалось необходимым прибегнуть к его сотрудничеству.

В то время, пока он оставался вне газеты, он активно сотрудничал в различных существовавших тогда либертарных журналах – "Прометео", "Нуэвос Каминас" (первый номер вышел 18 июля 1920 г.), который выходил в Авельянеде, и в ряде рабочих профессиональных органов. Регулярно участвовал в организации пекарей и в Федеральном совете ФОРА. Одним словом, он не успокоился и продолжал быть полезным делу, со всем своим огромным чувством ответственности, своей мощью и энергией.

+ + +

Здесь нет нужды упоминать все вынужденные стычки, которые у него в различных ситуация происходили с полицией. Он никогда не отказывался ни от какой ответственности и в моменты самой большой опасности без колебаний шел своим путем. Чувство долга приковывало его к боевому посту, в то время как столько других пользовались любым предлогом для того, чтобы освободиться и уйти от неминуемой тюрьмы. Он редко утрачивал спокойствие, и эта было его характерной чертой в движении. Так ему удавалось почти всегда находить самое адекватное решение различных проблем, когда большинство, охваченное страстями или смятением, теряло здравый смысл.

Духовное наследие войны оказалось смертоносным для чернил прогрессивных движений. Утрата душевного равновесие и дисбаланс страстей, наступившие во всем мире по окончании великой гекатомбы 1914 – 1918 гг., оказали глубокое влияние и на менталитет анархистов. Это был один из самых трудных периодов в истории мысли; все ценности были нарушены, и было необходимо реконструировать фундаментальные понятия духовной жизни.

Аранго делал то, что мог. Полем действия, которое он знал лучше всего, было рабочее движение, и в нем он был смелым ориентатором, как мало кто другой, определив значение революционного профсоюзного действия. Но он, конечно же, жил в эпоху, которая сопротивлялась любой конструктивной работе, и его усилия сталкивались с бесчисленными трудностями. Однако в своих газетных статьях можно обнаружить ясное понимание того, каким путем следует идти, и твердую волю к преодолению менталитета войны.

Продуктом такого ослабленного образа мыслей были внутренние разногласия, которые мы имели в движении на протяжении ряда лет, и которые имеем до сих пор. По своему положению, Аранго поневоле должен был выделяться в этих конфликтах, и в них он мог подчас утратить обычное для него спокойствие. Это не удивительно. Будущее покажет, кто был прав, и даст объяснение фактам и духу, который породил их. Не нам быть судьями и присяжными. Те, кому, так или иначе, удалось преодолеть развязанные страсти, прежде всего, в 1923-1926 гг. – единственные, кто может бросить первый камень в Аранго и всех нас.

Пусть последующие, менее предвзятые поколения напишут печальную главу о разногласиях в анархистском движении Аргентины, – расколах, помешавших Аранго в эти годы дать все то, что он мог бы дать, чтобы не столкнуться с таким количеством внутренних противников.

Но мы удовлетворимся тем, что были первыми, кто подавил проклятые страсти и искренне начал борьбу за мир и солидарность между анархистами. Эту работу мы ведем годами, пройдя через все оскорбления и поднявшись над всеми обидами.

Нам никогда не нравилось прославлять самих себя, но следует сказать, что борьба за мир была и остается куда более ценной и героической, чем война. И те, кто знаком с последними месяцами жизни Аранго, знают, какой вклад он внес в этот мир, ценой невероятного героизма.

В последние месяцы жизни он страдал больше, чем за все 15 лет вражды со стороны всех мыслимых недругов, и страдал, потому что получал подлые удары и не отвечал на них. Но необычно в этом то, что полученные им удары кровоточат в нас, и раны не заживут еще очень долго. Это уже другая глава, которую мы не хотим здесь описывать.

+ + +

Аранго – человек труда; он не писал со сладострастием графомана или повинуясь импульсу эстетического чувства, которое пробивает себе дорогу литературными фразами. Он был убежден, что пером надо владеть как оружием, как мотыгой. Он был рабочим, со складом мышления рабочего; весь его труд проникнут конструктивным чувством, чувством человека, который взял на себя трудовой долг и, стремясь достичь цели, не жалеет для этого сил и не экономит свою энергию. Аранго упорно работал, с постоянством, в котором выражались не только духовная сила, но и выносливость. Ясность его ума при подходе к избранным им проблемам почти не имеет себе равных.

Долгие годы мы будем ощущать пустоту, которая осталась нам без него. Не каждый день встретишь такое твердое перо, как у него, и такой преданный и прямой характер.

Можно, сколько угодно, воспевать коллектив, осознавать его значение и потенциал. Но давайте не питать иллюзий: исчезновение отдельных людей, несомненно, будет иметь долгосрочные последствия, и пропаганда более или менее серьезно пострадает. Неудивительно, что реакция во все времена пытались предотвратить продвижение революции, уничтожая или нейтрализуя людей, которые его воплощают.

Но надо продолжать. То, что мы могли бы сказать, уже известно, потому что Аранго вёл жизнь, прозрачную для всех – и для друзей, и для врагов. С настоящей любовью заботясь о двух центрах своей жизни – пропаганде и семье. Он редко выходил из этих очагов, которые освещали все его существование.

Таков был этот человек, который погиб вечером 25 октября в своем доме, пораженный пулями наемных убийц самого низкого пошиба при всем известных обстоятельствах. Убийцы могут быть довольны: они не покаются, потому что неспособны понять, какой ущерб они нанесли делу обездоленных. Но их сообщники – а их много – должны однажды понять, что их поведение выиграло для сил тьмы большое сражение.

Исчезновение Аранго оставило беспомощными троих малолетних сирот и преданную ему подругу.

Анархистское движение продемонстрировало желание принять эту семью как символ своей симпатии и уважения к подло убитому другу.

Диего Абад де Сантильян

*Источник: La Protesta, Suplemento Quincenal. Buenos Aires, 31 octubre 1929. *

Перевод Вадима Дамье

ФОРА

Симон Радовицкий

2012, источник: здесь

Иногда события, произошедшие всего сто лет назад, кажутся выдуманными и нереальными. Участники этих событий - вымершей расой железных големов, способных вынести все что угодно и остаться верными своим убеждениям.

Юность

Симон Радовицкий родился в 1891 году в украинской деревне Степановке. Чуть позже семья Симона переехала в Екатеринослав (Днепропетровск), где родители надеялись дать своим детям хорошее образование. Этим планам не было суждено сбыться, и из-за бедности в возрасте 10 лет Симон начинает работать в кузнице. Ночуя под обеденным столом мастера, Симон слушает споры о революции между 14-летней дочерью кузнеца и её друзьями.

В 14 лет работает на фабрике, где принимает участие в первой своей жизни забастовке за сокращение рабочего дня. В ходе демонстрации, разогнанной казаками, Симон получает сабельное ранение груди, которое на полгода приковывает его к постели, а после выздоравления - первый срок, 4 месяца заключения за распространение листовок.

После разгрома первой русской революции 1905 года, Симона отправляют этапом в Сибирь, откуда он совершает побег и в 1908 году оседает в Аргентине. Представления о другой жизни, манившие эмигрантов в Новый Свет, конечно же, были нереальными – тяжелый многочасовой труд (не меньше 10 часов в день), нищета, отсутствие каких-либо гарантий, полная бесправность рабочих оказалась такой же, как и везде в то время.


Симон Радовицкий в 17 лет

В Буэнос-Айресе Симон устраивается на работу механиком и присоединяется к группе русских эмигрантов-анархистов. В то время анархическое движение в Аргентине находилось в стадии роста, счет количества участников забастовок, организовываемых либертариями, шёл на сотни тысяч человек. Тираж ежедневной газеты анархистов «La Protesta Humana» в отдельных случаях достигал 60 тысяч экземпляров.

Зрелость

В 1909 году 30 тысячная первомайская демонстрация была расстреляна полицией, от 8 до 30 участников шествия погибло, ещё 105 получили ранения. Симон шёл в первых рядах демонстрации и был непосредственным свидетелем её расстрела, произошедшего по приказу начальника полиции полковника Рамона Фалькона. В ответ рабочие объявили всеобщую стачку, власти хотя и выпустили демонстрантов, арестованных первого мая, продолжали закручивать гайки. Аргентина того времени была страной эмигрантов, что позволяло правительству воздействовать на недовольных путем высылки или угрозы её применения, а после событий 1 мая 1909 года началась кампания против «русско-еврейских зачинщиков».

14 ноября, когда полковник Фалькон ехал по городу в своем экипаже, Симон Радовицкий бросил в него бомбу. Полковнику и его помощнику оторвало ноги, оба они скончались в тот же день. Сам Симон после неудачной попытки скрыться, стреляет себе в грудь из револьвера, но также неудачно (а может и наоборот удачно) и остается жив.

Реакция полиции на убийство своих всегда предсказуема: пытки, сверхбыстрый процесс и приговор к высшей мере наказания. После того, как выяснилось, что Симон несовершеннолетний ( на тот момент 1909 года ему ещё не исполнилось 18 лет), смертную казнь заменили пожизненным заключением. Особым условием приговора стало требование в каждую годовщину убийства Рамона Фалькона оставлять анархиста на 20 дней исключительно на хлебе и воде.

Своих действий Симон не отрицал, жертву из себя не изображал и на суде заявил, что убил Фалькона за содеянную им бойню против рабочих. Срок отбывал в тюрьме Ушуайя на острове Огненная Земля. Хотите представить себе климат этой местности? Оттуда отправляются круизы в Антарктиду. Холод, безжизненные степи и болота, снежные горы, бушующее море. Этап с Симоном прибыл туда в 1911 году, черные от угольной сажи люди, с кандалами на ногах.


Инсталляция, изображающая Симона Радовицкого в его камере в тюрьме Ушуайя, ныне превращенной в музей

Тюрьма охранялась небрежно, поскольку бежать из неё означало замерзнуть в горах. Фактически, Симон Радовицкий был единственным заключенным, которому это удалось в 1921 году (были и другие, но после, бежавшие сами возвращались обратно в тюрьму), хотя успех оказался призрачным. Товарищи Симона наняли контрабандиста, подобравшего беглеца, но судно было перехвачено чилийскими ВМФ и после 23 дней свободы Радовицкий был возвращен обратно в тюрьму.

Ровно через год после этого, весь день под окном камеры Симона играл оркестр из 30 человек с дирижером, таким способом тюремная администрация напоминала ему о неудавшемся побеге. В своем письме к товарищам Симон упоминал, что такие «пытки» ему просто смешны.

Стоит сказать, что борьба рабочих, сопровождавшаяся кровью, заключениями, пожизненными сроками, высылкой из страны была не напрасной – Аргентина стала одной из первых стран, где был установлен в отдельных отраслях 8 часовой рабочий день. После этого люди начали бороться за сокращение дневной нормы до 6 часов, но с установления диктатуры в 1930 году рабочее движение было разгромлено и этим планам не суждено было сбыться. Собственно приход диктатуры отчасти был реакцией элит на сильное рабочее движение. Введение 6 часового рабочего дня в Аргентине цепной реакцией распространилось бы на соседние страны, а затем и на весь мир, серьёзно сократив прибыли предпринимателей.

Сидел Симон очень жестко. Помимо ненависти полицейских от убийства Фалькона, масла в огонь подливала его активность в тюрьме, он возглавлял голодовки, был спикером заключенных во время протестов.

После побега Радовицкий на два года был помещен в каменный карцер. Тюремщики говорили о нем: «Этот парень отказывается умирать. Он болен, он не ест и теряет вес, но он по-прежнему не собирается накладывать на себя руки». В одиночке, без книг, практически без света, без бумаги и карандаша, без какой-либо возможности отправить весточку кому-либо.

Тюремная реальность в Ушуайе того времени весьма напоминала пеницетарную систему современной России – в отместку за протесты, в 1918 году Симон был изнасилован заместителем начальника тюрьмы и 3 охранниками.


Плакат с требованием свободы Радовицкому

По всей Аргентине разворачивается кампании поддержки «мученика Ушуайи». О Симоне слагают стихи и песни.

Моментальных результатов эта кампания не приносит, но вода понемногу точит камень, и в 1930 году Симон выходит из тюрьмы, после более чем 20 лет заключения, срока большего, чем вся его жизнь на свободе.

Финал

Радовицкого высылают из Аргентины в Уругвай, где он снова устраивается на работу механиком и также упрямо продолжает участвовать в анархическом движении. В 1933 году, после того как в Уругвае воцарилась диктатура Габриэля Терры, Симона вновь арестовывают и высылают на изолированный остров Isla de Flores.


В Испании, слева аргентинский анархист Антонио Прадо

В 1936 году Симон Радовицкий отправляется в Испанию, где сражается в составе Анархической бригады против фаланг Франко, проходит всю гражданскую войну и после поражения антифашистских сил, оказывается в концентрационном лагере для беженцев во Франции. После Франции судьба опять забрасывает его на другую сторону Атлантического океана, на этот раз в Мексику, где он, среди прочих работ, был занят в Международном комитете спасения и помощи беженцам, писал статьи и читал лекции об анархизме.

Здесь же, в Мексике, в 1956 году в возрасте 64 лет Симон Радовицкий умирает от сердечного приступа.

Трудно представить себе каким был в жизни этот человек без детства, вполне сознававший, что результатом его действий станет кромешный ад, через который в итоге он и прошел. Жалел ли он о выбранном пути, хотел ли все изменить? Несмотря на то, что с большинства фотографий смотрит суровый и одновременно грустный человек, хочется верить, что в его жизни было счастье. Немного символично и то, что последние годы своей жизни Симон проработал на фабрике детских игрушек.


Памятник полковнику Симону Радовицкому в Буэнос-Айресе

Полковнику Рамону Фалькону в Аргентине установлены памятники и мемориальные доски, его именем названы улицы и полицейские академии. В 2003 году народная ассамблея, проходившая на Plaza Falcon, приняла решение переименовать её в площадь Симона Радовицкого.

Источники и материалы. Вот они:

http://libcom.org/history/simon-radowitzky-1891-1956
http://libcom.org/history/kind-hearted-executioner
http://www.elortiba.org/simon.html

(испанский) Письма Симона Радовицкого из тюрьмы Ушуайя: http://www.katesharpleylibrary.net/s4mxfw

https://aitrus.info/node/66

Источник: http://anarchia-ru.livejournal.com/1322894.html

ФОРА

К 100-летию акта отмщения Симона Радовицкого

2009, источник: здесь. Перевод: В.Граевский. «Organizacion Obrera». 2009. Nov./Dic. No.27


События 1 мая 1909 г. запомнились надолго. Жестокость полиции и негодование пролетариата региона были настолько сильными, что правительство вынуждено было уступить после нескольких дней непрерывных бунтов, манифестаций, демонстраций и всеобщей стачки.

Профсоюзы кучеров Буэнос-Айреса, водителей повозок, автомобилей и шоферов начали 1 мая всеобщую забастовку, протестуя против муниципального кодекса, сочиненного интендантом Хиральдесом, и введения удостоверения личности – мер, которые также предлагал и поддерживал шеф полиции полковник Фалькон, постоянный и рьяный преследователь рабочего движения и анархистов.

Как всегда, 1 мая 1909 г. проводились две манифестации. Одну организовали социалисты, другую – анархисты. Вторая собиралась на площади Лореа (ныне – Конгресса), демонстрация социалистов собиралась на площади Конституции. Анархистская насчитывала около 30 тысяч участников. Как только она двинулась вперед, эскадрон сил безопасности принялся зверски стрелять в народ из револьверов. Выдержать это неожиданное нападение было невозможно, и огромная толпа распалась; лишь отдельные по-боевому настроенные люди пытались сдержать бойню. Правительство Фигероа Алькорты покрыло себя печальной «славой». 8 рабочих были убиты, 105 ранены, одни тяжело, другие – легче. В рядах подвергшихся нападению манифестантов шел рабочий из России по имени Симон Радовицкий.


Как и следовало ожидать, Аргентинская региональная рабочая федерация (F.O.R.A.) объявила всеобщую, бессрочную стачку, фактически начавшуюся уже в воскресенье, 2 мая. В декларации F.O.R.A. говорилось:

«Против преступления 1 мая. К народу, к трудящимся!

Снова преступление! Опять кровь пролетариата по милости наемных убийц и бандитов! Снова варварская полиция жестоко глумится над народом, посреди Авениды-де-Майо, средь бела дня! Так происходит сейчас; то же происходило раньше на площади Мадзини, на площади Лавалье, в Инхеньеро-Уайт, в Росарио! Истерзанная плоть трудового народа, которая всегда по вкусу глупцам и невеждам.

В субботу, 1 мая на площади Лореа масса, пришедшая по призыву Местной рабочей федерации Буэнос-Айреса, чтобы выразить свое несогласие с существующим режимом, была изрешечена полицейскими пулями.

Вот вкратце, что произошло – без всякого повода, дикое, чудовищное, омерзительное. Среди убитых есть даже старики и дети!

Учитывая это, Аргентинская региональная рабочая федерация объявляет всеобщую бессрочную стачку в знак решительного протеста против преступления и в память жертв, которые являлись нашими братьями – трудящимися!

Трудящиеся, все, как один, бросаем работу!
С 3 мая, трудящиеся.
Да здравствует всеобщая стачка! Долой полицейские орды, убийц стариков и детей!

Федеральный совет»

Исполнительный комитет Всеобщего союза трудящихся (UGT) выразил солидарность с F.O.R.A. Они договорились:

«1. Объявить всеобщую, бессрочную стачку, начиная с понедельника, 3 мая, вплоть до освобождения арестованных товарищей и открытия помещений рабочих организаций.
2. Как можно более активно советовать всем рабочим, с тем, чтобы гарантировать максимальный успех движения, взять под охрану соответствующие мастерские и фабрики, воспрепятствовав тем самым какой бы то ни было конкуренции труду хотя бы одного-единственного работника.

Федеральный совет F.O.R.A.
Исполнительный комитет UGT

Автономное общество»

Стачка была поистине активной и сплоченной. Дисциплина водителей транспорта усилила ощущение, будто Буэнос-Айрес вымер. Неоднократно вспыхивали столкновения и перестрелки с полицией. 300 тысяч человек присоединились к забастовке в столице.

Во время похорон жертв 1 мая, к которым присоединились уже и новые погибшие, произошло новое нападение полиции на Тамес и Триунвирато. Многие рабочие были ранены.

Еще одно коммюнике стачечного комитета от 5 мая:

«Товарищи!

Когда мы протестуем против позорной бойни, учиненной полицейскими ордами, эти орды снова выхватывают оружие, снова вонзают свои мачете в тела рабочих. Когда мы хотим воздать последние почести погибшим, полицейские орды, выставленные в 21-м комиссариате, неожиданно нападают на кортеж, возвращавшийся из Чакарита, снова стреляя из ружей и давя нас лошадьми. Когда мы требуем для рабочего люда вновь открыть помещения рабочих организаций, полицейские орды разгоняют рабочие манифестации и собрания.

Это позорное поведение аргентинского правительства, не имеющее аналогов даже среди монархических правительств старой Европы, должно стать мощным стимулом для того, чтобы все мы со всей решимостью продолжали всеобщую стачку до тех пор, пока помещения рабочих организаций не откроются вновь и пока мы не сможем призвать пролетариат Буэнос-Айреса принять решение о ходе забастовки.

Да здравствует всеобщая стачка!! Долой палачей!»

Когда правительство увидело, что движение не прекращается и что волнения продолжаются уже целую неделю, оно решило отступить. В субботу 8 мая оно объявило об отмене муниципального кодекса о наказаниях, распорядилось открыть опечатанные помещения рабочих организаций и освободить заключенных. Несмотря на все, это была блестящая победа над реакцией.

Недельная всеобщая забастовка стала славной эпопеей для пролетариата Буэнос-Айреса. Удалось добиться свободы для 800 арестованных рабочих.

Возвращение на работу происходило при соблюдении мер предосторожности: трудящиеся предупредили, что любое невыполнение каких-либо из обязательств правительства будет означать возобновление стачки. В таком духе высказались профсоюзы, и Федеральный совет F.O.R.A. направил соответствующий циркуляр входящим в нее организациям.

Фалькон остался во главе полиции, как кровавая насмешка над пролетариатом.

Отмщение

Полковнику Фалькону, ожесточенному преследователю анархистов, неоднократно предсказывали, что он падет от рук народного мстителя. И он пал. 14 ноября 1909 г. один из свидетелей первомайской бойни Симон Радовицкий бросил в него бомбу, которая убила полковника.

Утро 14 ноября. Юный Симон вышел из дома вскоре после 11-ти. Он сел на 17-й трамвай и сошел на углу Кальяо и Кинтана. Прошел по Кинтана до кладбища Риколета и подождал несколько минут. Вскоре он увидел приближающуюся коляску «Милорд». Не говоря ни слова, он швырнул пакет прямо на пол коляски, между ног Фалькона, который не успел отреагировать. Ужасный грохот разорвал воздух, вышвырнув Фалькона и сопровождающего его человека на мостовую. Его ноги и ноги его помощника Лартигау были разорваны в клочья. К моменту, когда приехала «скорая», оба уже практически истекли кровью. Их срочно доставили в Госпиталь Фернандеса, где они умерли через несколько часов.

Бросив бомбу, Радовицкий побежал по Кальяо до Бахо, однако преследовавшие полицейские и гражданские лица загнали его в строящееся здание. Загнанный в угол, он выхватил револьвер и, прокричав с характерным русским акцентом «Вива ла анаркиа!», выстрелил себе в грудь слева. Нервы подвели его, и он получил лишь легкое ранение. После выстрела преследователи накинулись на него и почти волоком дотащили до 15-го комиссариата, где в ходе последующих допросов его подвергли самым диким пыткам. Радовицкий отказался говорить и заявил только: «У меня найдется бомба для каждого из вас» и «Да здравствует анархия!»

Все говорило за то, что ему грозит смертная казнь, но дядя Симона принес свидетельство о рождении, из которого следовало, что он несовершеннолетний (он родился в 1891 г., – прим. перевод.). Это позволило ему избежать расстрела. Был организован необычайно скорый процесс, и вынесен беспрецедентный приговор: бессрочное тюремное заключение с лишением хлеба и воды на 20 дней в каждую годовщину покушения.

После краткого пребывания в Национальной тюрьме на улице Лас-Эрас и попытки побега, Симон был переведен в тюрьму в Ушуайе, где оставался до 1930 г. Отбывая заключение на протяжении 21 года, он стал символом для анархистского рабочего движения, которое никогда не переставало бороться за его освобождение.

В 1930 г., после многолетнего давления со стороны рабочего движения долгих лет заключения в Ушуайе он был отпущен на свободу и выслан в Уругвай, где его приютили товарищи из этой страны, хотя ему пришлось выдержать и еще одно заключение.

В 1936 г. Симон сражался вместе с испанским народом в ходе гражданской войны, а затем эмигрировал в Мексику, где жил до самой смерти (в 1956 г., – прим. перевод.)

«Organizacion Obrera». 2009. Nov./Dic. No.27

Перевод: В.Граевский

Анархо-синдикализм в 1939-1999 годах

2009, источник: здесь. Перевод: К. С. Бессмертный. Анархо-синдикализм в 1939-1999 годах (21-я глава из работы «История анархо-синдикализма» - http://www.selfed.org.uk/docs/units/2001/index.htm)

Сокращения

IWA: Международная Ассоциация Трудящихся, международное анархо-синдикалистское движение, основанное в 1922, отметим, что сокращение «AIT» является тем же самым на испанском языке.

CNT: Confederacion Nacional del Trabajo (Национальная Конфедерация Труда). Анархо-синдикалистский профсоюз.

FAUD: Freie Arbeiter-Union Deutschlands, немецкая анархо-синдикалистская профсоюзная федерация, до ее разгрома нацистами.

USI: Unione Sindicale Italiana, итальянская анархо-синдикалистская профсоюзная федерация.

SAC: Sveriges Arbtares Centralorganisation, шведская революционно-синдикалистская профсоюзная федерация

CC.OO: Confederación Sindical de Comisiones Obreras (Профсоюзная конфедерация Рабочих Комиссий). РабочиеКомиссииконтролируютсякоммунистами.

COS: Comité que coordina de las Organizaciones de Sindicato. Координационный Комитет Профсоюзных организаций.

UGT: UnionGeneraldeTrabajadores (Всеобщий Союз Трудящихся). Реформистская профсоюзная организация, контролируемая социалистами.

CGT: Confederación General del Trabajo (Всеобщая Конфедерация Трудящихся). Отделившиеся от CNT в связи с вопросом об участии в профсоюзных выборах в комитеты предприятий.

PSOE: Partido Socialista Obrero España. Испанская социалистическая [рабочая] партия.

Введение

Шестой Конгресс IWA явился главной встречей, проведенной в 1936, спустя несколько месяцев после начала испанской Революции. Однако уже ко времени проведения седьмого конгресса IWA в мире произошли очень сильные изменения. Этот конгресс состоялся в 1951 году.

Уже к началу Испанской революции и началу Второй мировой войны секции IWA испытывали серьезные репрессии. Итальянская (USI) и немецкая (FAUD) секции стали мишенью фашизма в 1920-х и 1930-х годах соответственно. [К 1939 году] (...) испанская CNT была разрушена комбинацией сталинистского террора и жестокой ненависти Франко к испанскому рабочему классу. Ее члены бросались в тюрьмы и тысячами подвергались казням. Анархо-синдикализм, и в Европе и в Латинской Америке был вынужден отступить, а после этого началась война.

Фашисты в Европе, государственные капиталисты в России и рыночные капиталисты в США, все они рассматривали организации анархо-синдикалистов как серьезную угрозу их власти и интересам. С нацистской оккупацией во время войны в Восточной и в Западной Европе, последующей оккупацией сталинистов на Востоке и спонсируемой американцами экономической реконструкцией на Западе, организации анархо-синдикалистов были или полностью разбиты, или сократились до небольших групп. Это происходило в одной стране за другой, разрушались яркие и активные революционные профсоюзы в таких странах как Франция, Норвегия, Нидерланды, Польша и Болгария, это если назвать только некоторые из них.

В Италии, тем временем, в связи с окончанием войны, возвращались активисты USI проведшие два десятилетия в изгнании. Фактически, только в Швеции, которая сохраняла нейтралитет на протяжении всей войны, революционный профсоюз (SAC) был в состоянии продолжить функционировать. После 1945 это был единственный революционный профсоюз IWA в Европе. Здесь были сделаны первые шаги к восстановлению IWA. Прежде, чем рассматривать эти события, однако, стоит обратить беглый взгляд на действия IWA непосредственно во время войны.

IWA в 1939-45

Несмотря на преследование анархо-синдикалистов до и во время войны, IWA не была целиком и полностью подавлен. Генеральный Секретариат, располагавшийся в нейтральной Швеции, был в состоянии публиковать номера циркуляров. В частности, в августе 1944 вышел циркуляр, объявлявший о возвращение в подполье аргентинской FORA, как результате военного переворота, и другой, в октябре, осудил преследование польских анархо-синдикалистов и анархистов и их интернирование в советских концентрационных лагерях.

В декабре 1944, очередной циркуляр привлекал внимание рабочих на международном уровне к реальным намерениям американцев и их союзников:

«Миссия Союзнических войск не только в уничтожении фашизма, но и в затруднении вместе с тем борьбы трудящихся за их экономическую эмансипацию и свободу... Когда война закончится, рабочий класс должен снова начать добиваться революционных завоеваний без соглашений с буржуазией и капитализмом».

Это было подтверждено действиями Союзников в «освобожденных» странах, где первыми разоружались пользовавшиеся популярностью движения сопротивления. Помня о событиях 1917 года, Союзники делали все возможное, чтобы защитить интересы буржуазии, везде, где они только были. Бескомпромиссная революционная политика IWA, настроенная против соглашений с капитализмом, должна была играть столь же важную роль в 1950-е как и раньше. В мае 1945 другой циркуляр IWA осудила обещания Сталина Папе римскому, гласившие, что Советский Союз не бросит вызов существующему общественному строю, но, напротив, будет выступать против революционных изменений в мире. Это получило подтверждение когда, год спустя, другой циркуляр сообщил о репрессиях в отношении анархо-синдикалистов и анархистов в Болгарии местным марионеточным режимом.

Еще до гражданской войной в Испании Конгресс IWA проанализировал анархо-синдикалистскую борьбу против фашизма, в котором все союзы с буржуазией и коммунистами были отклонены. Последующие годы только доказывали, насколько справедливо это было, как капиталистические демократические государства, коммунисты и Католическая церковь, все преследовали все ту же цель – нанести поражение рабочему движению. К 1946 это в целом произошло, и IWA находилась в крайне тяжелом положении.

Послевоенный период

Хотя некоторые секции исчезли, а другие были рассеяны [пребывая] в изгнании, анархо-синдикализм не был уничтожен. Некоторое время было потрачено впустую, и движение к восстановлению Интернационала началось почти сразу же в мае 1946, когда была проведена Конференция в Стокгольме (от которой остался небольшой письменный отчет). В связи с воссозданием в мире анархо-синдикалистских организаций, в 1951 году прошел седьмой Конгресс IWA. Несмотря на то, что организация была намного меньше, чем до войны, все же были представлены делегации от четырнадцати секций, включая Аргентину и Кубу. Также была представлена, впервые на Конгрессе IWA, британская делегация от Синдикалистской Рабочей Федерации. Атмосфера весьма способствовала «воссозданию IWA», и хотя 1950-е действительно показали умеренное восстановление, это не было окончательным, и состояние Интернационала скоро пришло в упадок.

Седьмой Конгресс был подчинен двум отдельным, но связанным темам, которые должны были вновь возникнуть в течение 1950-х. Одна была сосредоточена вокруг испанской CNT, в которой за шесть лет произошел внутренний раскол, как в рамках данной организации в изгнании, так и в непосредственно в пределах тайной организации в Испании. Проблема заключалась в том, что имевший место компромисс CNT с другим антифашистами, которые боролись в гражданской войне, был теперь прекращен, или же он должен был иметь продолжение, включая сотрудничество с республиканскими учреждениями в изгнании, пока сохранялась диктатура.

Принимая во внимание, что довоенная IWA отклонила любые подобные компромиссы с буржуазией и капитализмом с одной стороны, и коммунистами с другой (положение Интернационала в целом все еще оставалась прежним), раскол CNT требовал, чтобы IWA выбрала, которую из делегаций CNT признать. Хотя восьмой Конгресс IWA в 1953 признал, что период коллаборационизма закончился и что CNT вернулся к ортодоксальному анархо-синдикализму, устанавливая, таким образом, хрупкое единство в пределах испанской секции, обсуждение шумело в течение следующего десятилетия в рамках CNT. Однако, к 1963, CNT впервые с начала гражданской войны был объединен, и наконец был в состоянии усилить свою борьбу против диктатуры Франко – борьбу, в которой они заплатили кровавую цену.

Эта новая атмосфера соглашения в пределах испанской CNT не возвестила о начале новой жизни для IWA. К 1960-м Интернационал начал сокращаться, в значительной степени благодаря уходу большой шведской секции, SAC. Это случилось как кульминация второй главной темы, затрагивающей седьмой (1951) Конгресс IWA – рост реформизма SAC и его принятия стратегии шведского капитализма для борьбы с экономическим кризисом того времени. Это не было первым случаем реформизма, вмешивающегося в дебаты анархо-синдикалистов. (...) подобные дискуссии [уже] имели место в революционном рабочем движении в период перед Первой мировой войной в Великобритании, Франции и ряде других стран. На седьмом Конгрессе SAC стремился исправить уставы IWA, чтобы позволить такое сотрудничество с государством, а также для одобрения участия в муниципальных выборах. Эти попытки были отклонены на Конгрессе 1951 года и последующих.

Таким образом, 1950-е и начало 1960-х были временем большого самокритичного анализа собственных действий. С одной стороны, IWA пыталась излечить раскол в рамках испанской CNT относительно сотрудничества с коммунистическими и буржуазными силами в борьбе против диктатуры Франко, в то время как, с другой стороны, SAC, которому помогала голландская секция, пытался склонить IWA к сотрудничеству с социал-демократическим реформизмом.

Соблазны реформизма

Чтобы понять, почему SAC дрейфовал далеко от принципов анархо-синдикалистской политики отказа от сотрудничества с капитализмом и государством, мы должны посмотреть на то, как была организована послевоенная Западная Европа. С американской победой, экономические системы западных стран, прежде занятых нацистами, а также сама Германия, были восстановлены, используя большое количество американской помощи посредством Плана Маршалла. Часть этой помощи должна была гарантировать, что рабочее движение будет приручено посредством установления системы трудовых отношений, основанных на «социальном партнерстве» между реформистскими профсоюзами, капитализмом и государством. По мере того как Западная Европа оправилась, и экономические системы начали процветать (включая нейтральную Швецию), во многих реформистских профсоюзах по всей Западной Европе наблюдался рост количества членов, поскольку рабочие видели очевидные преимущества сотрудничества профсоюзов с государством и менеджментом. SAC хотел быть включенным в это и потому далеко отходил от анархо-синдикалистских принципов IWA.

Принципы SAC изменились, но он попытался тянуть за собой и остальную часть IWA. Реакция большинства других секций была бескомпромиссной, и только голландская секция поддерживала SAC. Несмотря на то, что IWA, возможно, была представлена как слабый Интернационал, это не оправдывало и не подразумевало заключение компромиссов с принципами. Он не собирался включаться в реформистский поток, который теперь имел прочный контроль над рабочим движением, ради увеличения своей численности.

В 1956 девятый Конгресс IWA надлежащим образом отклонил стратегию SAC. Шведской секции резко напомнили что ни «поссибилизм» Кропоткина относительно поддержки Первой мировой войны, ни предательство Второго Интернационала (где у социал-демократии были свои корни) не принесло никакой пользы рабочему движению. Как раз напротив, уступки и компромиссы только помогли облегчить восхождение фашизма и авторитарного коммунизма.

Десятый Конгресс в Тулузе в 1958 еще раз отклонил действия SAC в отношении местного самоуправления и фондов безработицы, оба из которых были теперь связанными со шведским государством. В связи с борьбой IWA за расширение своих рядов, была некоторая симпатия, относящаяся к трудностям SAC в развитии как революционного профсоюза в пределах шведского общества. Как бы то ни было, Конгресс твердо убеждал SAC разъяснить свое положение относительно принципов IWA и к анархо-синдикализму вообще. Впрочем, SAC оказался неспособен сделать это, и таким образом Конгресс должен был признать, что SAC сам себя исключил из Интернационала. Шведские и голландские делегации заявили о своем выходе, и Конгресс вновь подтвердил свое положение, что только организации, которые принимают либертарный (анархистский) коммунизм и принципы федерализма, могут быть членами IWA.

Выход одной из основных секций IWA было серьезным ударом. SAC был последним функционирующим профсоюзом в пределах IWA, и их исключение привело [Интернационал] к точке наибольшего падения, в которой он оставался в течение 1960-х и в начале 1970-х годов. И только в конце 1970-х и 1980-х в IWA вновь наметились признаки реального роста.

IWA сосредотачивается

Со смертью Франко в 1975 и последующим «переходом» Испании к западноевропейскому типу парламентарной демократии, CNT смогла собираться открыто впервые за четыре десятилетия. Этот расцвет деятельности анархо-синдикалистов в Испании сыграл важную начальную роль в изменении состояния IWA.

На пятнадцатом Конгрессе IWA в 1976, Интернационал был все еще в крайне отчаянном положении, было представлено всего пять рабочих секций, две из которых работали в изгнании – испанская и болгарская секции. Однако, к 1980, картина изменилась, и шестнадцатый Конгресс был проведен в намного более оптимистической атмосфере. Возрождался интерес к анархо-синдикалистскому интернационализму и было представлено десять секций, включая три новых – из Германии, США и Австралии, и две, которые восстановились в прошедшие годы – итальянская и норвежская секции. В Великобритании SWF соединился с другими группами, чтобы сформировать новую организацию, Движение Прямого Действия (DAM), которая выступала как британская секция IWA. Этот конгресс был также существенным в том, что на нем, первые с 1936, испанская CNT была представлена делегацией из самой Испании, а не организацией в изгнании.

CNT была официально легализован в мае 1977, но начала открыто организовываться немедленно после смерти Франко. Медленно, но целеустремленно, организация восстанавливалась по всей Испании. К концу 1976 года CNT быстро становится силой, с которой должны считаться, что доказали два ключевых события, имевшие место в том же году.

Во-первых, прошедшая забастовка в октябре 1976 года 4.500 рабочих на фабрике в Рока де Гава (Roca de Gavà), недалеко от Барселоны. Большинство рабочих входили в CC.OO, коммунистический профсоюз, но авторитет франкистских «вертикальный профсоюзов» в это время все еще сохранялась. Региональная (каталонская) CNT мобилизовала все свои силы и солидарность в поддержку забастовщиков, создавая национальное движение солидарности и оповещая международное рабочее движение. Это сломало изоляцию на которую CC.OO обрек забастовщиков. CNT назначила всеобщую забастовку в знак солидарности непосредственно в самой области, вынуждая коммунистов следовать их примеру. Это отметило первое возвращение к принципам общих собраний на рабочих местах после [смерти] Франко. Второй случай имел место 12-го и 13-го ноября, ставшие днями действий, назначенными COS, объединенной профсоюзной платформой, стремившейся к созданию единой конфедерации профсоюзов. Так или иначе, вся каталонская CNT оказалась в Барселоне, так что город был украшен в красно-черное. Профсоюзы COS нигде не были заметны. Эти события не только повлияли на CNT по всей Испании, но также и ознаменовали начало конца COS, поскольку социалистическая конфедерация UGT отступала, и впоследствии разрушилась.

Рост CNT и активная деятельность продолжались в 1977. В июне, во время первой законодательной избирательной кампании, CNT заняла помещение каталонской газеты CNT «Solidaridad Obrera» времен гражданской войны, которая использовалась ежедневной газетой «Solidaridad Nacional», намереваясь вернуть то, что было отнято во времена Франко. Поскольку новости об оккупации распространялись, каталонский региональный пленум CNT, который проходил в то время, был перенесен в занятое здание. Это, вместе с появлением известного старого бойца гражданской войны, Жозе Пейратса, гарантировало, что действия CNT украли передовицы у проводящих предвыборную кампанию партий.

В 1977 CNT проводила сотни общественных мероприятий по всей Испании. Они включали в себя общественные выступления на пресс-конференции в Мадриде первого национального комитета CNT, многолюдные общественные встречи в Сан-Себастиане-де-лос-Рейесе и Валенсии, «Jornadas Libertarias Internacionales de Barcelona», и непосредственное празднование легализации CNT. Результатом было резкое увеличение численности CNT – в Каталонии 6.000 членов в октябре 1976 стали 140.000 к концу 1977 года.

Не только пропагандистские действия помогли росту CNT. Прямое действие, в основе анархо-синдикализма CNT, было также в ходу. В Каталонии, в сентябре 1977, вспыхнула забастовка рабочих бензозаправочной станции. CNT была сильна в этом секторе после того, как сотни рабочих присоединились к ней. С самого начала забастовки распространяются действия солидарности. На второй день в Барселоне проходили большие демонстрации; на третий и четвертый день действия солидарности распространились за пределы Каталонии. На пятый день губернатор Барселоны примирял боссов и представителей рабочих, убеждал их подписать соглашение. На шестой день забастовка была закончена.

В октябре CNT публично осудила Пакт Монклоа (Moncloa Pact). Это было социально-политическим пактом, который был своего рода соглашением о социальном партнерстве между государством, начальниками и профсоюзами, типичными для западноевропейской социал-демократии. Привлекши рядовых членов UGT и CC.OO к себе, CNT провел массивную демонстрацию более чем 300.000 рабочих. Хотя остальные испанские профсоюзные конфедерации все еще поддерживали Пакт, испанский правящий класс начинал становиться серьезно взволнованным в связи с растущей силой CNT.

Со столь стремительным ростом анархо-синдикализма в Испании не удивительно, что это должно было отразиться на международном уровне, приводя к возобновлению роста IWA. В то время как с одной стороны этот новый рост, несомненно, подстегивался прямым влиянием CNT, поскольку другие видели то, что могло быть достигнуто с идеями анархо-синдикализма, с другой стороны этому способствовал также результат сходных экономических условий, имевших место в разных странах в одно и то же время.

По мере того как начала жалить глобальная рецессия, многие рабочие видели, что больше не получали прежней пользы от социал-демократии, и начал поворачиваться к более воинственной политике и методам анархо-синдикалистов.

Рост IWA продолжался в 1980-е, и большинство существующих секций было в состоянии консолидировать свои позиции. Возникли новые секции, как например в Японии[1] и Бразилии. Кроме того, французские и итальянские секции начали функционировать как подлинные революционные профсоюзы, при наличии достаточно большого количества членов на рабочих местах, чтобы начать призывать и организовывать активные действия. Кроме того, те меньшие секции, которые все еще функционировали как пропагандистские организации, были в состоянии обсуждать и экспериментировать с тактикой и стратегией, нацеленными в один день организовать подобную массовую акцию на рабочем месте.

CNT под огнем

К сожалению, хотя и не удивительно, испанское государство не сидело сложа руки, и не позволяло CNT становиться неудержимой. Напротив, были сделаны шаги, во-первых чтобы «интегрировать» CNT, привести ее к сотрудничеству с государством, и во-вторых, когда эта стратегия потерпела неудачу, чтобы вызвать раскол в самой организации.

Фактически, задолго до захватывающего роста CNT, в период раннего «перехода», маневры, направленные на отклонение CNT от анархо-синдикализма были уже в стадии реализации. Мартин Вилла (Martín Villa), гражданский губернатор Барселоны и прежний лидер старого «вертикального профсоюзного движения» времен диктатуры, поехал в Бразилию, чтобы организовать возвращение в Испанию в начале 1976 Диего Абада де Сантильяна. Таким образом, надеялись использовать историческое значение де Сантильяна времен гражданской войны, чтобы повлиять на ориентацию недавно укрепившейся CNT.

Первые действия заговора внутри CNT сосредоточились на приеме в Каталонскую региональную комиссию, созданную в феврале 1976, чтобы организовать первый каталонский региональный пленум. Несмотря на присутствие и аргументы «лояльных» анархо-синдикалистов, эта условная ассоциация приняла инициативы, которые нарушали уставы CNT и принципы, включая компромисс с UGT и другими профсоюзами, чтобы создать «Alianza Sindical». Это движение подстрекалось людьми, близкими к Мартину Вилле, и цель состояла в том, чтобы использовать CNT, дабы удержать коммунистическую профсоюзную конфедерацию CC.OO.

Все закулисное маневрирование препятствовало работе первого регионального пленума, но имела место немедленная реакция против попыток склонить CNT на путь интеграции в испанское государство. Как и события октября-ноября 1976 в Рока де Гава, и Барселоне было продемонстрировано, что члены CNT не следовали в направлении, желательном марионеткам социал-демократии в каталонской региональной комиссии. Таким образом, несмотря на внутреннюю работу заговорщиков, CNT твердо стояла на принципах анархо-синдикализма, и планы принять участие в анти-CC.OO фронте были быстро уничтожены.

Государство поняло, что попытка сбивать с пути и быть «хитрыми» не работает. Таким образом, [государство] пришло к тому, что знало и умело лучше всего, и в начале 1977 была развязана длительная волна полицейских репрессий против CNT, вместе с ядовитой кампанией в прессе. Одновременно те, кто инфильтрировались в CNT, повторили кампанию, осуждая анархизм тех, кто будет сопротивляться попыткам государства управлять организацией, в ясной надежде, что «простые» участники CNT в частности и испанский рабочий класс в целом, будут отторгнуты таким «экстремизмом». Многие люди только недавно присоединились к CNT в период ее быстрого роста – надежда состояла в том, что это меньшие сторонники «жесткой линии» послушно согласится с консолидацией «интеграционистской» власти в пределах CNT, как только эти внутренние заговорщики захватят ключевые позиции в организации.

Защита принципов

Несмотря на растущие проблемы из-за внутреннего заговора и государственных репрессий, численность CNT и ее активность быстро росли, и к концу 1977 она была способна мобилизовать сотни тысяч рабочих, например, против Пакта Монклоа. Кроме того, ее влияние быстро распространялось за пределы рабочих мест и профсоюзных проблем в общество, особенно через молодежь, культуру и арт-сцену, с такими событиями как «Jornadas Libertarias». Для власть имущих CNT теперь представляла еще более серьезную угрозу их планам относительно перехода Испании к буржуазной западной демократии.

Государство усилило репрессии, включая использование провокаторов, самым известным примером которых явился организованный правительством теракт в Скала (Scala) в Барселоне, в конце демонстрации CNT против Пакта Монклоа. В последствии на многих активистов CNT была организована облава, и они были брошены в тюрьмы, а самая ужасная кампания, направленная на дискредитацию организации все же была начата заодно прессой, полицией, судебными властями и политическими партиями.

На этой стадии заговор в CNT начинал реализовывать поставленную перед ним задачу. CNT не мог быть захвачен просто через доминирование над его структурой через занятие «ключевых» должностей. Она продолжала функционировать, несмотря на то, что многие из ее главных уполномоченных должностей контролировались заговорщиками. Агенты интеграции, таким образом, управляли аппаратом, который испытывал недостаток во влиянии. Поскольку они настолько привыкли к строго иерархическим организациям, они не усвоили основной принцип анархо-синдикализма. В CNT, как во всех анархо-синдикалистских организациях, это самоорганизация, другими словами, общие собрания членов, которые формируют критерии для конкретных действий и всей деятельности в целом. Именно эти встречи отдельных участников принимают решения и заставляют комитеты представителей выполнить их, а вовсе не наоборот.

Поскольку [заговорщиков] вновь постигла неудача, была задумана идея раскола. Заговорщики пришли к выводу, что расколотая CNT будет лучше нежели единая анархо-синдикалистская организация. Заговорщики изменили тактику. Они развивали идею «удвоения синдикатов» как средство получить больше прав на участие в голосовании для их коллаборационистских идей. Они также провели встречи выбранных членов, и таким образом установили параллельную структуру в пределах CNT. От этой параллельной структуры была выдвинута идея участвовать в профсоюзных и муниципальных выборах. Таким образом, неминуемо, подготовка к пятому Конгрессу CNT в 1979 (первому после начала Гражданской войной), была отмечена рядом исключений делегатов и тех членов, которые участвовали в выборах и отказались осудить параллельную структуру.

Пятьдесят два делегата осудили пятый Конгресс как антидемократический и попытались использовать испанскую правовую систему, чтобы аннулировать Конгресс. Однако, даже государственная система, которая была открыто анти-CNT'шной, не была в состоянии согласиться на это, из-за неточности свидетельских показаний. Это решение в действительности также дискредитировало так называемый «Валенсийский Конгресс» (который был проведен тридцатью пятью из этих делегатов), как не имевший никакого отношения к CNT.

Война на истощение

Однако, грустная история заговора в CNT не закончилась с ее успешной защитой против судебного иска заговорщиков. В 1983, после того, как шестой Конгресс CNT еще раз отклонил участие в профсоюзных выборах, двадцать шесть профсоюзов вышли из CNT, снова из-за участия в профсоюзных выборах, таким образом, нарушая соглашения и уставы CNT. Происхождение этого второго раскола может быть отслежено к 1981-82 годам, к сотрудничеству между все теми же агентами интеграции, все еще активными в пределах CNT, и фигурами высоко в верхах Испанской социалистической партии, PSOE, и их союзнической профсоюзной конфедерации, UGT.

Последующий «Воссоединительный» конгресс этих двадцати шести профсоюзов с представленными на Валенсийском Конгрессе, в связи с этим, несомненно, не имел никакого отношения к CNT. Такая же логика использовалась, чтобы установить законность пятого конгресса и незаконность Валенсийского конгресса, и ясно, что «Воссоединительный» конгресс был встречей двух элементов, оба из которых не входили в CNT. Однако на сей раз суд бросил вызов логике, и признал эти двадцать шесть союзов как CNT, таким образом «утверждая» «Воссоединение» и приводя к длинному юридическому сражению за инициалы «CNT». Это продолжалось до начала 1990-х, когда было вынесено заключительное решение в пользу CNT-AIT, «настоящей» анархо-синдикалистской CNT, заставляя тем самым фиктивный CNT принять инициалы «CGT».

Результатом более чем десятилетия инфильтрации, маневрирований и юридических споров, добавленных к притеснению и попыткам манипуляции со стороны государства и капиталистической элиты, в 1990-е CNT вступил всего лишь с тенью влияния и членства, которыми была в состоянии обладать в конце 1977. Это было главной неудачей, не только для CNT, но также повлияло на анархо-синдикалистов во всем мире. Однако было невероятным, что CNT все-таки еще существовал к 1990 году, и доказательством упорства и принципиальной твердости членов CNT, которые это делали. Действительно, это – самые принципиальные и твердые идеи в ядре анархо-синдикализма, которые обеспечили то же самое упорство всюду по IWA, позволяя пережить скудные послевоенные десятилетия не поддавшимися на приманки реформизма и социал-демократии.

Постскриптум

Марксизм и социал-демократия теперь приходят в упадок, поворот к ортодоксальному свободному рынку во всем развитом мире – вот главная особенность с 1980-х и вплоть до наших дней. Для некоторых это – относительно новый опыт (например, Китай), а для других, как Великобритания, слишком ясное напоминание 1930-х и более ранних лет. Социализм (точнее - государственный капитализм – прим. пер.) пересмотрен и теперь всецело сотрудничает [с Западным капитализмом]. Государственный подход к установлению справедливого мира потерпел неудачу целиком и полностью. Теперь, это – вопрос принятия неизбежности постоянно нарастающей военной напряженности, экологического и социального опустошения и бедности, как следствия капитализма, или же следования антигосударственной стратегии замены капитализма прямой демократией, прямым действием, взаимопомощью и солидарностью, рабочим контролем собственных рабочих мест, и контролем сообществ над самими собой – короче говоря, анархо-синдикализм.

Учитывая такой выбор, не удивительно, что IWA в 1990-х начал устойчиво и целеустремленно расти. Семь новых секций присоединились к IWA на двадцатом Конгрессе в 1996, одной из которых является Лига Сознания (нигерийская секция)[2], что делает теперь IWA представленным на всех пяти континентах[3]. Другая «новая земля» была также «взломана» с расширением Интернационала в Восточную Европу – новые секции, радушно принятые из России и Чешской республики, наряду с воссозданием секции IWA в Болгарии[4]. Кроме того, в 1990-е наблюдалась длительная консолидация секций в Западной Европе и Америке, где оба континента также представили новые секции, в Португалии и Чили.

Главным событием для IWA в 1990-е (или ряд событий) явилось падение Железного занавеса в начале десятилетия. Различные восстания восточноевропейских рабочих были заключительным доказательством (как будто они были все еще необходимы) полной неспособности авторитарного коммунизма освободить рабочий класс. Несомненно, будущие возможности для расширения анархо-синдикализма теперь еще более ярки, чем те, что имели место десятилетие назад.

Социал-демократия теперь потеряла даже самое скудное оправдание себя как альтернативы глобальному капитализму. Рабочие все теснее сталкиваются с тем фактом, что социал-демократическое профсоюзное движение не будет их защищать. В то время как возможности анархо-синдикализма имеются в большом количестве, есть также всеобъемлющая опасность самим стать на реформистский путь, бросившись заполнять пустоту, оставленную реформистским профсоюзным движением. Такие ловушки уже окружили французские и итальянские секции, которые постиг раскол в середине 1990-х, что было связано с большим количеством проблем, включая вопрос участия в спонсируемых государством профсоюзных выборах. Результатом было фактическое исключение из IWA в 1996 части французской секции, которая участвовала в таких выборах, и исключении соотвествующей части итальянской секции. С этими действиями Интернационал показал себя непоколебимо отвергающим всяческий оппортунистический «рост любой ценой», который может привести к растворению анархо-синдикализма. С новыми секциями с одной стороны, и исключением с другой, двадцатый Конгресс может поэтому быть замечен как отражение двух важных тенденций IWA – расширение, длительная защита и развитие анархо-синдикализма.

Перевод - К. С. Бессмертный.

Примечания

[1] Японская секция IWA прекратила свое существование спустя некоторое время – прим. пер. 2011 года.

[2] Нигерийская секция IWAболее не существует – прим. пер. 2011 года.

[3] На 2011 год IWA представлен 13 секциями и 4 дружественными организациями на трех континентах: Европа, Латинская Америка и Австралия – прим. пер. 2011 года.

[4] Чешская секция IWA официально не существует, хотя и ведутся дискуссии о ее восстановлении. Болгарская – прекратила свое существование – прим. пер. 2011 года.

Возникновение британского синдикализма в 1830-х гг.

2009, источник: здесь. ОТ ОУЭНИЗМА К СИНДИКАЛИЗМУ. Британское рабочее движение в первой половине 1830-х гг. (главы из книги: М.Бер. История социализма в Англии. Ч.2. Л., 1924).

Меновые базары и кооперативы

Когда агитации за билль о реформе [избирательного права] дошла до своего апогея и Великобритания была доведена ею чуть не до гражданской войны, Оуэн вернулся к своим старым замыслам, чтобы направить страну на путь мирного экономического переворота. Всеобщее политическое возбуждение он толковал как результат слепой жажды избавления, охватившей народ, как бурно надвигающийся исторический кризис.

Без колебаний он принялся за работу. Первым делом нужно было создать меновые базары, для того чтоб производители, страдающие от застоя в сбыте, получили возможность обменивать своя изделия на те хозяйственные блага, которые им желательны. Затем надо было объединить отдельных производителей в кооперативы. Наконец, нужно было побудить тред-юнионы отказаться от своих стачек и отдать свои способности и фонды на службу кооперативам, дабы освободить рабочих из зависимости от капитала. В качестве верного шага к этому освободительному делу, Оуэн задумал в ноябре 1831 г. план учреждения института для лондонской рабочей интеллигенции, долженствовавшего посвятить ее в учения кооперации и подготовить кадры руководителей при осуществлении его великого дела. 3 декабря был уже образован для этой цели комитет, и некий Бромли предоставил безвозмездно в его распоряжение свое торговое помещение на Gray`s Inn Road, известное под названием Rоуаl Ваzаг. 12-го и 19-го декабря в названном помещении состоялся многолюдный митинг, в результате которого был основан «Институт для интеллигентных и благомыслящих людей из трудящихся классов, ставящий себе целью устранение невежества и бедности» (1). Как задачи Института указывались: воспитание детей рабочих; покупка земли для сельскохозяйственных школ; «обмен продовольствия, предметов одежды и других хозяйственных благ и услуг на равноценные произведения труда согласно принципу равенства и справедливости и при посредстве рабочих бумажных денег»; затем, основание банка, где рабочие деньги могли бы обмениваться на обыкновенные деньги.

Идеи Оуэна относительно ценности и денег, изложенные им в Ланарском докладе 1820 г., должны были теперь превратиться в практику. Комитет принял предложение Бромли, не облекая его в форму договора. Институт был открыт. Органом ого был еженедельник «Crisis», первый номер которого вышел 14 апреля 1832 г. С самого начала и в Институте, и в «Сгisis» велась пропаганда в пользу меновых базаров, которые в глазах Оуэна имели, однако, лишь значение подготовительной меры к делу освобождения. В основании плана меновых базаров лежали следующие мысли:

Производители хозяйственных благ терпят нужду, так как они не знают источников сбыта; они не знают лиц, готовых обменять свои изделия на другие. Они обращаются поэтому к предпринимателям и посредникам, которые дают им за их товары деньги, предварительно вычитывая из них прибыль в ренту. С этими деньгами они обращаются опять к посредникам, чтобы получить желательные им хозяйственные блага, и при этой покупке вынуждены также платить прибыль и ренту не-производителям. Таким образом, пока производитель получает возможность удовлетворить свои желания, он теряет большую часть продукта своего груда в пользу не-производителей. Во избежание этих зол должны быть устроены меновые базары, где производители складывают свои изделия и где производится оценка заключенного в них среднего рабочего времени. Раз это сделано, производители получают бумажные свидетельства на депонированное количество рабочего времени. На эти свидетельства они могут получить там во всякое время желательные им хозяйственные блага, производство которых потребовало того же количества среднего рабочего времени. Таким путем предложение и спрос непосредственно сближаются друг с другом, и обмен происходит без потерь.

Меновой базар Оуэна не был, однако, первым из учреждений этого рода. Одно из них было основано уже в конце 1831 г. в Марилбоне, в Gothic Hall; другое находилось в северо-западной части Англии. Базар Оуэна был третьим по счету, но благодаря имени своего основателя – самым видным. Институт на Grays Inn Road стал центром всех людей, интересовавшихся кооперацией и мирной социальной реформой. На последней неделе апреля 1832 г. там состоялся третий кооперативный конгресс. Конгрессы эти созывались каждые полгода и носили преимущественно характер собрания для пропаганды. Первый конгресс заседал в мае 1831 г. в Манчестере. второй в октябре 1831 г. в Бирмингеме. На третьем лондонском конгрессе были представлены 65 кооперативов, в том числе 29 производительных союзов. Оуэн изложил здесь свой проект меновых базаров и доказал вместе с тем, что отцом этой идея является он, а не Джон Грэй; в ланаркском докладе 1820 г. мысли Грэя были уже предвосхищены. Присутствовавший в качестве делегата Вильям Томпсон подтвердил мнение Оуэна относительно его приоритета перед Грэем (2) На этом конгрессе произошло первое столкновение между парламентарно-демократическими социалистами и социалистами аполитическими и кооперативными; вообще между Институтом Оуэна и Ротондой, между «Сгisis» и «Роог Маns Guardian» велась оживленная полемика. На этом же конгрессе Оуэн потребовал государственной помощи кооперативным предприятиям в размере 5 млн. ф.ст. (3)

3 сентября 1832 г меновой базар был открыт в Институте. В течение первых четырех месяцев успех был довольно значителен. Еженедельно отдавалось на склад и обменивалось изделий в среднем на 600 ф.ст., из коих Институт получал на покрытие расходов по управлению 8,5%. Одновременно возник филиальный институт на Blackfriars Road близ Ротонды. Затем ряд тред-юнионистских рабочих организаций Лондона начал устраивать производительные артели из своих безработных членов и произведенные ими изделия обменивать в Институте. Однако извлечь пользу из этих предприятий могли только те рабочие, которые были материально лучше поставлены. Рабочие же действительно бедные не имели возможности ни посещать собрания в этих учреждениях, так вход туда был платный, ни пользоваться выгодами меновых базаров, так как они ничего не в состоянии были производить за собственный счет. Для Оуэна эти институты представляли то большое преимущество, что они приводили его в тесное соприкосновение с интеллигентными элементами пролетариата.

Вследствие недоразумений между Оуэном и Бромли, Институт принужден был около середины января 1833 г. очистить помещение на Gray`s Inn Road. Предприятие перешло временно в филиальный союз близ Ротонды. Расстройство, связанное с переездом, неблагоприятные слухи, распускаемые капиталистической прессой, и обусловленные этим убытки повели за собою моральную дезорганизацию, от которой Институт не мог уже вполне оправиться. Он переехал затем на Charlotte Street, Tottenham Court Road, 14 и 1 мая 1833 г. был открыт Оуэном, произнесшим при этом случае апокалиптическую речь. С тех пор эта местность стала приютом всех европейских эмигрантов, вынужденных из-за своих политических или коммунистических убеждений искать убежища в Лондоне.

В июне 1833 г. бирмингемские рабочие и оуэнисты открыли меновой базар, также имевший лишь посредственный успех.

Весь этот год Оуэн жил в состоянии экстаза. Быстрый расцвет тред-юнионов, распространение кооперативной идеи, полное презрение к парламентскому способу действий и возрастающая солидарность пролетариата рассматривались им как предвестники близкого освобождения мира от заблуждения и несправедливости. Оставив меновые базары на попечении рабочих, он отправился сам в пропагандистское турне но Ланкаширу, Йоркширу и Стаффордширу, где завязал сношения с вождями рабочих. Эта поездка внушила ему мысль о возможности связать все тред-юнионы и кооперативы Соединенного Королевства, или то, что он называл производительными классами, в единую организацию, придать ей коммунистическую форму и, таким образом, поставить всю страну на кооперативный базис.

Гигантский план! В течение немногих лет дело будет закончено. В его созидательном уме все это творение было совершенно готово. Но скоро идеи и факты враждебно столкнулись между собою.

Вильям Бенбоу и всеобщая забастовка

В последние месяцы 1831 г. узрела свет социал-революционная идея всеобщей забастовки. Отцом ее был сапожник, издатель, книгопродавец и владелец кафе Вильям Бенбоу (Веnbow), человек большого красноречия и духовной энергии, но запальчивого темперамента и непомерной самоуверенности. Патологические черты его характера являются, по всей вероятности, следствием нервных страданий, нажитых отчасти усиленными умственными занятиями среди неблагоприятных материальных условий, главным же образом вследствие полицейских преследований, которые он навлек на себя своей радикальной агитацией. О жизни его до сих пор не было ничего известно. Приводимые дальше биографические сведения составляют результат утомительных изысканий и изучения истории описываемой эпохи.

Вильям Бенбоу представляет собою тот же духовный тип, с которым мы уже познакомились, говоря о Ричарде Карлайле и Томасе Дж. Вулере: это – продукт демократического, радикального, вольнодумного и естественно-правового направления последних десятилетий ХVIII к первых десятилетий ХIХ века, когда наиболее даровитые ремесленники и рабочие, благодаря своему железному прилежанию и неугасимому энтузиазму, приобретали значительные литературные и политические познания, чтобы отдать их на службу просвещению масс. Бенбоу родился, вероятно, около 1760г. в Лондоне. Когда в апреле 1840 г. ему пришлось защищаться перед судом присяжных в Честере по обвинению в мятежных чартистских речах, то в заключение своей 10-часовой защитительной речи о сказал о себе, что он уже старый человек и что в лучшем случае ему остается жить еще 10 лет (4). Имея в виду принятый в Англии способ выражения, мы вправе заключить отсюда, что ему было тогда около 60-ти лет. В тюремном списке он значится как сапожник (5). Известно далее, что в 1817–I825 г. он был типографом и издателем. На вывеске его издательства была изображена голова лорда Байрона, и потому оно называлось «Вуron`s Head». У него Ричард Карлайль напечатал драму Роберта Соути «Уот Тайлер», чем навлек на него непримиримую вражду Соути. Бенбоу печатал дешевые издания английских поэтов, особенно Байрона. В 1823 г. он издал выпусками сочинение, представлявшее хронику всяких скандалов из жизни духовенства: оно носит заглавие «Сгimеs оf Сlеrу» («Преступления духовенства») и принадлежит к разряду лубочной литературы. Два года спустя он выпустил в свет полемическую брошюру «A Scourge for the Laureate», направленную против Соути и в защиту Байрона. Памфлет этот отлично написал и обнаруживает в авторе человека, обладающего сильным стилем и довольно большими литературными познаниями. Уже тогда Бенбоу имел в своем активе отбытую тюремную кару. В 1831 и 1832 гг. мы встречаем его как члена Национального Союза [рабочих классов] и одного из самых крайних ораторов Ротонды. Около того времени он был владельцем кофейни на Fleet Street, №205, которой помечена его брошюра о социал- революционной всеобщей забастовке. Заглавие ее: «Grand National Holiday and Congress of the Productive Clases»; она появилась в конце 1831 г. и содержит следующее короткое посвящение рабочим:

«Жертвы обирательства и товарищи по несчастью! Я предлагаю вам план свободы; примите его, и вы избавите мир от всякого неравенства, нищеты и преступления. Мученик за ваше дело, я становлюсь теперь пророком вашего освобождения из цепей. Здесь вам указывается и посвящается вам план счастья. Вместе с ним я предлагаю вам свою жизнь и свое тело, свою душу и свою кровь. – Commercial Coffee House, 205, Fleet Street».

Речи Бенбоу в Национальном Союзе часто приводятся в «Роог Маn`s Gurdian». В 1834–1835 гг. мы о нем ничего не слышим; лишь в последний из указанных годов он вновь всплывает в Ланкашире: здесь он разъезжает на собственной повозке, устраивает собрания под открытым небом и продает свою брошюру о всеобщей забастовке. По-видимому, он покинул Лондон в 1837 г., чтобы переехать в центр чартистской агитации. Вообще около того времени руководящие радикальные и социалистические агитаторы, например, О’Коннор и Оуэн, оставили Лондон и отправились в Йоркшир и Ланкашир, куда вслед за промышленным центром тяжести переместился также и политический. В начале августа 1839 г. Бенбоу был арестован в Манчестере и просидел 8 месяцев в предварительном заключении, так как не мог представить за себя залога, и – как это ни странно – не нашелся ни один человек, который бы за него заступился (6). Хотя и популярный в рабочих кругах. он не пользовался, однако, в них особым уважением; постов, требующих доверия, ему не поручали, и на многочисленных конференциях, съездах и прочих собраниях чартистов мы никогда не встречаем его в качестве делегата. Это пренебрежительное отношение также немало способствовало его озлоблению; он считал себя жертвою общего преследования, одинаково – друзей и недругов. Но его брошюра о всеобщей забастовке оказала между 1838 и 1842 г. сильное влияние. Вряд ли нашелся бы хоть один чартист, который ее не читал; ее фразеология была у всех на устах, чартистские вожди постоянно употребляли ее, и все споры о всеобщей забастовке и попытки ее осуществления в описываемое десятилетие объясняются влиянием брошюры Бенбоу.

Основные мысли Бенбоу заключаются в следующем:

Труд народных масс – единственный источник богатства, но черпает из этого источника только привилегированное меньшинство. Народ – источник всей мощи государства, но пользуются ею угнетатели народа. Народные массы сражаются на море и на суше, но лавры и добыча достаются узурпаторам. Как это стало возможным?

Ответ:

Bследствие невежества народа и отсутствия единения в ого среде.

Худший продукт невежества состоит в предположения, что другие сделают за нас то, что мы сами должны бы для себя сделать. Со стороны рабочих чистейшее безумие требовать от своих господ, чтобы те взяли на себя роль их освободителей.

Рабочие должны освободить себя сами. И когда рабочие поймут это, они победят. Начиная от Уота Тайлера в кончая Тистльвудом, поборники правды, запечатлевшие ее своей кровью, выходили из народа.

Но как может народ достигнуть этого знания и солидарности действий?

Путем провозглашения месяца отдыха, путем прекращения работ. Вам говорят, что мы страдаем от перепроизводства. Хорошо. Перестанем производить. Господа скоро узнают тогда, что обилие хозяйственных благ не есть зло. Вам говорят, что мы страдаем от перенаселения. Хорошо. Сосчитаем себя; узнаем, как сильна рабочая армия и как малочисленно привилегированное меньшинство. Уже акт прекращения работ массами даст им сознание своей мощи, покажет им все значение солидарного выступления. Чтобы принести пользу рабочим, месяц отдохновения должен стать для рабочих месяцем конгрессов, народным месяцем для составления социального баланса, национальным конвентом, чтобы разбить и обратить в бегство тиранию.

Раньше чем провозгласить национальный месяц отдыха, нужно сделать необходимые приготовления. Каждая местность выбирает комитет для руководства агитацией и для просвещения масс относительно значения месяца отдыха и национального конгресса. Каждая рабочая семья должна запастись продовольствием на одну неделю; на более продолжительное время – нет надобности. Если рабочий класс всёй страны будет в течение одной только недели един и проникнут сознанием своей цели, то успех обеспечен.

Все фонды и имущества, которые предназначались первоначально для поддержки народа и были присвоены затем различными корпорациями и церковными союзами, должны снова получить свое прежнее назначение. Земля и скот принадлежали первоначально всем. Назначенные народом комитеты должны позаботиться о том, чтобы нынешние владельцы вернули бастующим массам часть произведений земли и скота. А за комитетами должен стоять нравственно крепкий и готовый к действиям народ. Прежде все го массы не должны быть чрезмерно щепетильными. Право на стороне народа и на его же стороне сила.

Цель национального конгресса – преобразовать общество сверху донизу путем лучшего распределения богатств, путем равномерного обращения хозяйственных благ, дабы привести весь социальный организм в гармоническую деятельность.

План Бенбоу сводится, таким образом, к следующим мыслям: всеобщая забастовка – наилучшее средство привести рабочих к сознанию своей мощи; задача агитаторов – использовать подходящий момент, чтобы подвинуть рабочих к массовому выступлению. Рабочие, действуя en masse, превращают свою мощь в акт насилия, который приводит народ к победе и счастью, так как восстанавливает экономическое равенство.

Синдикалистский фазис

До 1832 г. профессиональное рабочее движение проделало следующие стадии развития: организация в целях. взаимопомощи, организация одного промысла (trade union) в целях взаимопомощи и устройства стачек, наконец – организация родственных между собою промыслов (trades unions). Эти экономические объединения были политически нейтральны: члены их были либо ториями, либо вигами, либо приверженцами буржуазного радикализма, и боролись за те или иные политические программы вместе с членами других классов. Во всяком случае, хозяйственные объединения рабочих преследовали только такие цели, которые не шли дальше интересов дня и существованию господствующего общественного строя серьезно не угрожали.

После 1832 г. [частичной реформы избирательного права, так и не давшей рабочим права голоса] положение изменилось. Организованные рабочие стали на некоторое время противниками парламентаризма: они отделились от парламентской политики, но не для того, чтобы остаться нейтральными, а с целью повести с нею борьбу и достигнуть при помощи тред-юнионов того, что до сих пор считалось достижимым только при помощи законодательных учреждений. Одновременно появился на сцену антипарламентарно настроенный Роберт Оуэн и поставил тред-юнионам другую цель: превратить общество из капиталистического в социалистическое при помощи производительной кооперации.

Из тред-юнионизма получился синдикализм: организованный рабочий класс стал антипарламентарным и социал-революционным. Но благодаря связи с оуэнизмом, тред-юнионизм приобрел утопический характер, противоречащий существу тред-юнионизма. Экономически организованный рабочий класс не имеет никаких заранее построенных социальных систем. Он знает только классовую борьбу в целях повышения заработной платы и понижения прибыли. Что наступит тогда, когда прибыль опустится до нуля, это пока его не интересует. Когда борьба укрепит рабочие организации настоль ко, что они сумеют дать окончательный мат капиталу, то они возьмут на себя производство и поведут его ко благу рабочих. Выражаясь языком Анри Бергсона, они алогичны.

Этого Оуэн не понимал. Его система была продуктом рационалистической логики. Она покоилась далее на идеях классовой солидарности. В конечном итоге, его средство и его цель были отвлеченными социальными конструкциями.

Убежденный в абсолютной истине своих взглядов и исходя из уверенности, что абсолютная истина, высказанная ясно, решительно и в надлежащий момент, действует неотразимо, Оуэн сообщил свой план вождям рабочих. Относительно наибольшее сочувствие он встретил у рабочих строительного промысла, которые составляли тогда одну из сильнейших организаций. И это не было случайностью. Строительным рабочим приходилось много страдать от посредников: от подрядчиков первой и подрядчиков второй руки, которые становились между предпринимателем и рабочим и могли получить свою прибыль только за счет рабочих. «Долой посредников и подрядчиков!» – стало лозунгом строительных рабочих. Почему между производителем и потребителем должны становиться жадные к наживе люди и урезывать у рабочих их справедливую плату? Мы, рабочие, – говорили себе лица, занятые в строительном промысле, – могли бы с таким же успехом сами взять подряд и получать тогда полную плату за свой труд.

Все это были мысли и переживания, очень близкие к оуэнизму. Экономическое учение Оуэна сводилось в значительной мере к подчеркиванию паразитарного характера посредников и необходимости тесной связи между производителями и потребителями, а затем к указанию, что только переход управления производством к производителям дает действительное решение социального вопроса (7).

Осведомленный своими приверженцами об этом настроении рабочих организаций, Оуэн обратился к ним. Вожди созвали конференцию, заседавшую на последней неделе сентября 1833 г. в Манчестере. Явилось не менее 500 делегатов, и после продолжительных прений планы Оуэна относительно меновых базаров и кооперативов были одобрены (8). Одного только не знал Оуэн: что наряду с этим рабочие удержали также свою тактику классовой борьбы.

Через 3 недели после конференции строительных рабочих был основан их еженедельный орган «Pioneer»; его девиз гласил: «День нашего избавления близок». Редактором «Пионера» был Джемс Моррисон, молодой строительный рабочий-самоучка, начавший оуэнизмом и кончивший синдикализмом. Моррисона бесспорно следует признать родоначальником синдикалистского воззрения на пролетарскую классовую борьбу. Об его жизни имеется мало сведений. Он приехал из Бирмингема, был по происхождению шотландцем, принимал в 1832 г. участие в рабочем движении и после двух лет напряженной умственной работы умер в конце сентября 1835 г. в Манчестере от последствий переутомления и материальной нужды. Жена его еще долгое время после этого работала как социалистическая агитаторша в Сальфорде (9). Счастливее был его друг и единомышленник Джемс Э. Смит (1801–1857) (10), происходивший из семьи ткачей. IIриехав в сентябре 1832 г. из Глазго в Лондон свободомыслящим теологом и метафизиком, Смит был обращен в оуэнистскую веру, читал лекции в оуэнистском Институте и взял на себя редактирование «Crisis»а. Смит был своеобразным мыслителем: основной его чертой был антидогматизм и мистицизм. Его живой, но мало устойчивый ум был восприимчив ко всем еретическим теориям. Учения социализма скоро пленили его, по крайней мере, на некоторое время, пока они ставили перед ним новые проблемы и возбуждающе действовали на его вечное искание истины. В 1833–1834 гг. он был проповедником оуэнистской общины и благодаря своему философскому образованию, значительному ораторскому таланту и художественному стилю, пользовался большим влиянием. Скоро оуэнизм был им исчерпан, и он стал продолжать свои искания. Он натолкнулся на Моррисона, который, в качестве редактора «Рiоneer»а, бывал с ним часто в одной типографии. Смит увлекся синдикалистскими идеями молодого строительного рабочего и придал им ясную форму в своих лекциях и редакционных статьях. Таком образом, Моррисон и Смит явственно отдалялись от правоверного оуэнизма и в 1834 г. очутились в резком антагонизме к Оуэну, который отрекся от них обоих в июне 1834 г. Смит стал сен-симонистом, затем фурьеристом и кончил заурядным газетным сотрудником. Однако он до конца сохранил враждебное отношение к парламентаризму и дружественное расположение к тред-юнионам; более того, вера в значение тред-юнионов была одной из немногих положительных идей, которые в состоянии был прочно усвоить себе этот беспокойный ум. Его философско-исторические писания носят на себе также явственные следы влияния Шеллинга. У Смита была своя теория эволюции, окрашенная мистицизмом. О деятельности этого человека в кооперативно-синдикалистский период до сих пор мало что было известно. Его биограф нагромоздил кучу не идущего к делу материала, который скорее затемняет эту деятельность, чем освещает ее.

Первым долгом редактора «Pioneer» было дать свой комментарий по поводу большой конференции в Манчестере:

«Наш союзный корабль снова несется на всех парусах по морю и гордо торжествует победу над высоко вздымающимися волнами. Новые порядки судят нашему Союзу наилучший успех. Мы не вправе сообщать подробности, но полагаем, что постановления конференции окажут немедленное действие на окружные ложи. Парламент строительных рабочих имеет уже за собой продолжительную сессию, и из всего слышанного нами мы заключаем, что на нее везде смотрят с чувством удовлетворения. Никогда еще рабочие не стремились так серьезно улучшить свое положение; спокойно подвигаются они вперед в искусстве законодательства, которое обезопасит их против всех надувательских ухищрений политиков старой школы... Мы очень серьезно заявляем, что строительные рабочие положили удачное начало делу освобождения всего мира».

Главным успехом конференции было, по-видимому, единогласно принятое постановление, что строительные рабочие должны кооперативно объединиться с целью «сделать предпринимателей излишними» (11).

На второй неделе октября 1833 г. в Лондоне собрался конгресс представителей кооперативов и тред-юнионов, чтобы обсудить вопрос о слиянии. Накануне открытия конгресса на Charlotte Street состоялся массовый митинг, где в качестве главного оратора выступил Оуэн, говоривший об отношениях между социализмом и тред-юнионизмом. Ссылаясь на опыт, вынесенный из своей пропагандистской поездки, Оуэн высказал уверенность, что не далее как через 6 месяцев рабочие все перейдут на сторону великих кооперативных истин. К этому он добавил:

«Я излагаю вам здесь лишь вкратце основные черты готовящегося великого переворота, который грядет в общество внезапно, «аки тать в нощи»» (12).

Всё должно совершиться без борьбы и насилия: тред-юнионы превращаются в кооперативы и объединяются в федерации, которые обменивают между собою хозяйственные блага при помощи меновых базаров. Во главе стоит общий конгресс, имеющий свое местопребывание в Лондоне: он занимает место парламента и регулирует производство всей страны.

Большую часть времени заняли на конгрессе доклады. Главная работа – слияние кооперативов и тред-юнионов – была проделана при закрытых дверях. Конгресс произвел, по-видимому, очень выгодное впечатление на всех участников и посетителей. Похвал и восторга по поводу всего слышанного был полон даже «Роог Маn`s Guardian» (19 октября 1833):

«Пред нами нечто невиданное ещё в истории. Тихо, но быстро происходит возникновение крупной национальной организации, обещающей воплотить в себе всю физическую силу страны. И цель, преследуемая ею, самая возвышенная, какую только можно себе представить: установление полного господства рабочих над плодами их труда. До сих пор рабочие растрачивали свою энергию на распри с предпринимателями и между собою. Они никогда еще не имели перед собою великой цели; не было также между ними согласия относительно целей, которых они желали бы достигнуть. Добиться какого-нибудь мелкого повышении заработной платы или не допустить ее понижения, – вот все, к чему они до сих стремились и за что они бастовали. Эта и подобные ей цели были рабьими целями; они не затрагивали корня зла, они не имели в виду радикальной перемены; тенденция их была – не переменить систему, а скорее увековечить ее, сделав ее более сносной. Рабочие поступали еще хуже: они недоедали, чтобы только иметь возможность делать взносы в кассы пособий больным и престарелым, – взносы, которые должны бы платить богатые. Как непохожа на эти мелкие задачи прежних рабочих объединений та цель, которую поставили себе делегаты конгресса! Они стремятся к полному изменению общества, – изменению, означающему переворот в существующем общественном строе. Рабочие классы хотят быть во главе общества, а не на дне его, вернее – они хотят, чтобы в обществе не было ни верха, ни дна!»

Моррисон восклицал:

«Итак, братья, мы проложили теперь ровный путь к успеху, мы построили железную дорогу к счастью... Кризис в условиях кашей жизни близок, он уже наступил. Борьба затрагивает нас всех, и горе тому, кто дезертирует со своего поста. Вопрос, поставленный на разрешение, гласит: кому быть наверху, труду или капиталу» (13).

Делегаты и пропагандисты вернулись частью в свои округа, частью отправились в миссионерские турне; исполнительные комитеты тред-юнионов разослала циркуляры, а секретари и организаторы принялись за работу, чтобы осуществить принятый в Лондоне проект. Что последовало затем, трудно себе теперь представить. Тред-юнионы пережили подъем, равного которому по быстроте и обширности мы не встречаем ни раньше, ни впоследствии. Полки тред-юнионистов вырастали словно из-под земля; рабочие классы были охвачены предчувствием близкого избавления и опьянены преувеличенными надеждами. В ноябре 1833 г. было уже около 800.000 организованных рабочих (14), и приток новых членов к организациям не обнаруживал никакого ослабления. Непомерным надеждам на одном общественном полюсе соответствовали безграничные страхи на другом: среди предпринимателей и всех лиц, имевших общие интересы с капиталом. Центры промышленности и торговли превратились в театры военных действий. Классовая борьба кипела от юга до севера и от востока до запада. Забастовки, локауты, принуждения вступать в тред-юнионы и принуждения выступать из них были повседневными явлениями. Роль, которую играла в 1831–32 гг. агитация за билль о реформе, перешла теперь в борьбе за и против тред-юнионов. Возбуждение было теперь даже сильнее прежнего, так как дело шло уже не о политической, а о социальной революции.

Пыл, с которым столь значительные рабочие массы ринулись в классовую борьбу, частью привел в энтузиазм, частью испугал их друзей, но врагов их он преисполнил страха и ненависти. Вся пресса королевства говорила о них и, смотря по своим партийным и классовым интереса, занимала ту или иную позицию по отношению и тред-юнионом. Газеты вигов давали волю всему своему гневу против презираемого до тех пор класса; буржуазно-радикальная печать была настроена довольно дружественно и выражала лишь пожелание, чтобы рабочие не относились пренебрежительно к политике; органы ториев звали на помощь полицию и прокуратуру или же пытались привлечь рабочих на свою сторону, чтобы повести их против правительства вигов (15).

В этой насыщенной энтузиазмом атмосфере рабочие приняли бенбовский план всеобщей забастовки. Составленная в этом духе резолюция была принята 5 октября 1833 г. на большом рабочем собрании в Глазго. Идея всеобщей забастовки усердно обсуждалась:

«Это будет не восстание, а пассивное сопротивление; рабочие будут наслаждаться своим досугом: нет и не может быть такого закона, который заставил бы их идти против своей воли на фабрики. Они могут прогуливаться по улицам или в поле; они не будут носить ни сабель, ни ружей, и дело не дойдет до чтения акта о бунте. Достаточно будет одной пассивности; одна безработная неделя или безработный месяц будут хорошим уроком: по векселям не будут платить, деловая жизнь остановится, официальная «London Gazette» будет помещать длинные списки банкротств, государственные доходы перестанут поступать, вся правительственная машина придет в расстройство, и цепь, связывающая воедино общество, начнет распадаться звено за звеном, благодаря одному пассивному заговору бедных против богатых» (16).

Один сапожный подмастерье пишет около того времени в «Poor Man`s Guardian»:

«Если организация пойдет и дальше так, как теперь, то классовое разделение будет закончено, и производительный класс не позволит больше непроизводительному нарушать естественное право и элементарную справедливость и присваивать себе богатство, созданное рабочими» (17).

С наибольшей резкостью идея классовой борьбы выражена в одном анонимном письме в редакцию «Poor Man`s Guardian» от 30 августа 1834 г.

«Война между трудом и капиталом не должна вестись при помощи ружей и сабель. Капиталисты не идут сами в бой; они посылают невежественных рабочих против просвещенных рабочих. Главным оружием нашим должна быть народная пресса. Раз рабочие придут к сознанию своего положения, последний час капитализма пробил. Чтобы добиться своего освобождения, лучше всего пользоваться а практической борьбе забастовками. Нужно беспрерывно бастовать, особенно против предпринимателей, стоящих во главе кампании против рабочих.

Для рабочих нет потерянных стачек; необходимые работы должны быть рано или поздно выполнены, но пусть – назло предпринимателям – время их выполнения определяют рабочие. Большое преимущество стачек заключается в том, они обостряют антагонизм между рабочими и капиталистами. В Англии существуют еще тысячи рабочих, прозябающих в апатичном довольстве своими хозяевами и отдающих им свой труд за голодную плату. Стачка, продолжающаяся хотя бы одну только неделю, наводит таких рабочих на размышления о законах, заставляющих их надрываться над работой и голодать, чтобы дать предпринимателям возможность утопать в богатстве и роскоши. Результатом такого размышления должна явиться сильная вражда к капиталистическому классу. Новообращенные увеличат собою армию, борющуюся в других местах Англии за освобождение рабочего класса».

Все это звучит удивительно по-современному. Вообще, начиная с 1833 г., вся терминология становится современной. Выражения: социалист, тред-юнионизм, стачка, всеобщая забастовка, буржуазия и пролетариат, политика и анти-политика, классовый антагонизм и классовая солидарность и т. д. – встречаются с этих пор. Временами испытываешь чувство, как будто ты перенесен в непосредственное настоящее, особенно при чтении «Роог Мan`s Guardian» и «Рioneer». Всему этому движению недоставало только понятия эволюции и более ясных экономических определений, чтобы превратить его в современное движение, частью социал-демократическое, частью синдикалистское. С присоединением организованных рабочих к социалистической агитации, последняя перестала быть оуэнистской сектой и стала большим пролетарским классовым движением, которое – в силу особых обстоятельств – обратилось на первых порах против парламентского способа действий и возложило все свои упования на прямое действие тред-юнионов. Оуэн с ужасом видел, что массы отворачиваются от его тактики и от его целей, и с удвоенной энергией принялся доказывать, что только сообща с имущими классами рабочие могут принести избавление стране. Он доказывал, что капитал тоже производителен и вместо вражды заслуживает дружеской предупредительности со стороны рабочих. Испуганный революционным порывом тред-юнионов, Оуэн на митинге, состоявшемся в Манчестере 25 ноября 1833 г., основал Союз национального возрождения, который ставил себе задачей совместными усилиями предпринимателей и рабочих ввести с 1 марта 1834 г. восьмичасовой рабочий день. Между тем тред-юнионы поняли дело так, что 1 марта должна быть объявлена всеобщая забастовка с целью вынудить 8-часовой рабочий день у фабрикантов. Вскоре Оуэн начал сваливать всю вину на происшедшее недоразумение на Моррисона и Смита: они, мол, все напутали.

Отныне Моррисону и Смиту приходилось бороться на два фронта: с одной стороны, против Оуэна и его приверженцев, с другой – против парламентарных социалистов. Смит считал влияние Оуэна на тред-юнионы вредным (18), а Моррисон потерял свое прежнее почтение к Оуэну (19).

У массы и многих ее вождей ореол Оуэна стоял, однако, еще высоко. Синдикалистская идейная работа была еще слишком недавнего происхождения и известна слишком немногим пролетариям, чтобы Моррисон и Смит могли достигнуть успехов в борьбе с Оуэном. Более благоприятную для себя почву и более удобный случай они нашли в своей полемике против парламентарных социалистов, во главе которых стоял О’Брайен, как редактор «Poor Man`s Guardian».

Полемика между социал-демократами и синдикалистами

В своем докладе от 25 августа 1833 г. Дж.Э. Смит, в то время еще отчасти оуэнист, заявил, что парламентарная политика не может удовлетворить народ ни интеллектуально, ни практически, так как она не дает повода для действий. В политических союзах люди изощряются только в красноречии и учатся сочинять бесполезные резолюции Самое важное – это экономические действия.

«Политика должна измениться по мере того, как рабочие все больше становятся социальной силой. Занимаясь исключительно своими собственными делами, рабочие столь же несомненно будут направлять движения правительства, как руль направляет судно» (20).

Смит имел еще здесь в виду и кооперативные, и профессиональные объединения рабочих. После рабочих конгрессов, происходивших в сентябре (Манчестер) и октябре (Лондон), анти-парламентаризм принял у него и у Моррисона, ставшего тем временем редактором «Рineer»а, чисто синдикалистский характер. «Crisis» и «Pioneer» сделались органами пролетарской интеллигенции, тогда как «Роог Маns Guardian» потерял свой старый престиж. ОБрайен жаловался:

«Наблюдая борьбу, развертывающуюся в настоящее время между трудом и капиталом, мы с изумлением и прискорбием замечаем одну ее особенность: мы разумеем склонность главных вождей рабочих совершенно отделять свое дело от политики. Эта тактика самая ошибочная и бесплодная, какую только можно себе представить. Вы видите, что когда рабочие поднимаются против предпринимателей, то вызывается военная сила. Кто платит за содержание войск? Народ! Кто командует войсками? Правительство! Между тем, в образовании кабинета, как и вообще в составлении всего государственного механизма, народ не принимает никакого участия. Если бы у нас было всеобщее избирательное право, то юстиция, парламент и, следовательно, распоряжение армией и полицией зависели бы от решений всего народа, другими словами, рабочих так же, как от предпринимателей: ни для одного класса не открывалась бы тогда возможность пользоваться большей защитой, нежели пользуется другой. При нынешнем режиме цели тред-юнионов, по вашему мнению, не могут быть достигнуты... Всеобщее избирательное право означает не плоские разговоры о политике, а господство народа в государстве и общине, следовательно, правительство в интересах рабочего парода. Чего хотят тред-юнионы? Более высокой заработной платы и более короткого рабочего времени, т. е. они хотят производить меньше богатств и получать из них более значительную долю. Кто же не видит, что тем самым они нападают на собственность? Мы не находим в этом ничего дурного. Напротив: нападать на собственность – это значит нападать на грабительство. И это хорошо. Вопрос лишь в следующем: как надежнее всего осуществить это нападение? Путем закона мы этого не можем сделать, так как не участвуем в составлении законов. При помощи тред-юнионистских методов зто возможно, но к ним должно быть присоединено всеобщее избирательное право» (21).

Эти политические рассуждения были приняты тред-юнионистами за нападение на тред-юнионизм. Весь «Роог Маn`s Guardian» стал неприятен рабочим, и О’Брайена начали клеймить как противника их.

Один простой рабочий ответил ему:

«Ваши замечания показывают, что вы плохо знаете тред-юнионизм. Рабочие нашли, что до сих пор политические союзы оказались бессильными дать что-либо большее, чем комедию билля о реформе, и что они ничего не дадут также в будущем. В политические союзы открыт доступ лицам, заинтересованным в том, чтобы сделать для рабочих невозможным пользование плодами своего творческого труда. Рабочие полагают далее, что союзы, в члены которых допускаются самые разнообразные люди, никогда не могут иметь единой тактики и должны, следовательно, оставаться неработоспособными. На прошлой неделе вы, г. редактор, высказали мнение, что требуя более высокой платы и менее продолжительного рабочего времени, рабочие нападают на собственность и пытаются производить меньше богатств. На самом деле тред-юнионисты отнюдь не пытаются ослабить производство богатств, а хотят лишь сделать распределение их более равномерным, доставлял занятие безработным. Я спрашиваю вас: разве предоставление занятия большому числу рабочих поведет к сокращению производства? Что же касается нападения на собственность, то я спрашиваю: разве собственность не принадлежит производителям? И разве мы не вправе потребовать назад свое достояние? Итак, весь разговор о том, чтобы капиталисты платили более высокую заработную плату, бессмыслен: они никогда ничего не платили и не будут платить. Наше требование более высокой заработной платы означает для нас лишь право пользоваться плодами своего труда».

Так думали простые рабочие в 1833 г. О’Брайену нетрудно было показать, что он сам в существенных чертах согласен с этими возражениями, только «естественное право рабочего на продукт его труда должно быть санкционировано искусственным правом государства», а это может быть достигнуто только при помощи всеобщего избирательного права. Но тред-юнионистские рабочие были настолько преисполнены тогда презрения к государству и настолько проникнуты сознанием своей мощи и доверием к своим собственным организациям, что во всяком указании на необходимость завоевания политической власти они видели умаление достоинства тред-юнионов. Оба направления перестали понимать друг друга. Такие выражения, как правительство, всеобщее избирательное право, самоуправление понимались различно: парламентаристы относили их к политическим учреждениям, синдикалисты – к тред-юнионистским организациям. Первые желали демократической палаты общин, вторые стремились ко всеобщей рабочей камере, которая должна руководить хозяйственными интересами производительных классов и всей нации. Для первых политическими единицами были избирательные округа, для вторых – отдельные тред-юнионы. Парламентарная политика и тред-юнионистская экономия совершенно разошлись друг с другом. «Сгisis» писал:

«Готовится борьба, но в борьбе этой мы наверное победим. Мы держимся сейчас в рамках закона и все-таки заставляем трепетать наших властителей. Пройдет немного времени, и они начнут издавать законы, направленные против нас, а затем обвинять нас, что мы нарушаем их. Неужели мы будем считать своим долгом смиренно подчиняться этим законам, коих единственное, быть может, назначение – остановить наше движение к благоденствию и социальному счастью? Если вашим властителям так нравится сочинять законы, пусть сочиняют их для себя; если они находят такое удовольствие в обложении податями, пусть облагают себя сколько им угодно; но пусть спрашивают раньше нашего совета, когда они прописывают пилюли для болезни, которую мы гораздо лучше умеем лечить. Непосредственным следствием попытки подавить в настоящий момент усилия народной воли будет твердое решение народа самому издавать для себя законы. Таков будет результат: у нас будет настоящая палата общин.

Единственная настоящая палата общин – это палата тред-юнионов. У нас будут свои собственные «избирательные округа»: каждый тред-юнион составит избирательный округ, и каждый промысел будет иметь свой совет представителей. Парламент ничего не понимает в интересах народа и нисколько о них не заботится. Он состоит из любителей наживы. Как может хозяин быть представителем рабочего?.. Реформированный парламент дискредитирован и не вернет себе больше прежнего уважения. Он будет заменен палатою тред-юнионов» (22).

Демократическая печать неправильно поняла мнение «Crisis»а и «Piоneer»а, на что Моррисон ответил:

«...Политико-экономы, принадлежат ли они к имущему или к неимущему классу, настолько близоруки, что ждут только частичных облегчений: понижения налогов, отделения церкви от государства, пересмотра списка пенсий и других жиденьких реформ в том же роде. И когда они добьются их, каково будет положение? Разве мощь капитала и монополистов будет этим ослаблена? Разве парализуется этим коммерческая система? Но даже оставляя в стороне осязательные результаты, – разве обсуждением реформ подобного рода рабочие приобрели сколько-нибудь более глубокое понимание общественной жизни? Существует лишь один способ достигнуть этого знания и умения: это – всеобщее объединение трудящегося народа для изучения и направления тех дел, в которых он располагает опытом. Профессиональный союз – единственный способ, при помощи которого рабочие могут получить всеобщее избирательное право, ибо в союзах они получают его путем практики; здесь они учатся сначала вести свои собственные дела в малом масштабе, раньше чем принимать участие в управлении большими делами. При правильном руководстве возрастающая мощь и интеллигентность тред-юнионов вовлечет в их круг все экономические интересы страны; своею собственной силой они приобретут в обществе значение прямо-таки диктаторское. Когда этот момент наступит, мы будем иметь все, чего хотим; мы будем тогда иметь и всеобщее избирательное право, ибо когда каждый член союза равноправный избиратель, и союз стал жизненным органом государства, то верховным управлением будет палата тред-юнионов, состав которой будет зависеть от голоса каждого рабочего. Палата тред-юнионов будет руководить хозяйственными интересами страны в согласии с волей этих союзов. Такова восходящая лестница, по которой мы придем ко всеобщему избирательному праву... У нас всеобщее избирательное право начинается в местном рабочем союзе, приобретает более широкий характер в окружном и всеобщем союзе, чтобы затем поглотить политическую власть и быть поглощенным во всеобщей хозяйственной организации трудового народа…» (23).

Двумя неделями позже Смит, писавший в «Рiоneer» под псевдонимом Senex, дал этой мысли следующее классическое выражение:

«Социальная свобода должна предшествовать политической свободе. ГIока мы находимся в состоянии экономического рабства, наши политические права могли бы пойти на пользу только интересам наших тиранов; нас запрягли бы на службу партиям рабовладельцев и заставили бы служить их целям! Нет! Прежде чем выпустить лошадь из конюшни, чтобы она могла наслаждаться свободой на зеленом лугу, нужно отвязать ее от дышла; надо развязать ремень, который держит ее шею в хомуте, и затем снять с нее уздечку, хомут и всю сбрую: она должна быть свободной от всего, что напоминает об ее рабстве. Кто утверждает, что мы никогда не будем свободны, пока не получим всеобщего избирательного права, тот говорит в сущности лишь то, что мы никогда не будем свободны, пока не будем свободны. Наше положение не политически-парламентарное и никогда не может стать политическим на пользу нам, пока мы не образуем независимую силу в обществе. Дать нам эту силу может только тред-юнион».

Когда Моррисон и Смит писали эти статьи, большой Национальный Союз, о котором сейчас будет речь, уже вступил в жизнь. Они старались развить эту крупную организацию в синдикалистском духе, между тем как Оуэн стремился придать ей кооперативный и классово-солидарный характер и сделать ее основой мирного переворота в обществе.

Большой Национальный тредс-юнион

В феврале 1834 г. делегаты тред-юнионов собрались в Лондоне, чтобы учредить Большой Национальный Союз объединенных промыслов (Grand National Consolidated Trades-Union). Заседания происходили при закрытых дверях. Насколько можно заключить по сведениям «Pioneer»а, многие делегаты выступили против централизации; затем есть основание думать, что Национальный Союз обнимал лишь около половины организованных рабочих Великобритании. Выбранный конференцией комитет решил отказаться от слияния фондов различных тред-юнионов, но установить единство действий и управления, особенно в употреблении денег на поддержку тех членов или отдельных профессиональных союзов, которые падут жертвою яростных преследований капитала. Затем комитет сделал следующие «предложения», на которые можно смотреть, как на своего рода программу действий:

«1. Возможно большее число тред-юнионов должно, по зрелом обсуждении вопроса, войти между собою в соглашение относительно принятия общего устава, согласованности действий и выработки ясных правил о сборе и употреблении денег для полезных целей организации. 2. Так как земля образует источник необходимейших средств существования; так как без обладания ею производительные классы навсегда останутся крепостными капиталистов и, вследствие колебания цен, будут страдать от обесценения денежной заработной платы, – то комитет тред-юнионов рекомендует им употребить серьезные усилия с целью арендовать столько земли, сколько позволяют их фонды, дабы в случае продолжительных стачек или локаутов давать лишившимся работы членам прибыльные занятия в прев производстве нужных им пищевых средств под руководством теоретически и практически опытных агрономов. Эти мероприятия не только не понизят заработной платы, но будут скорее иметь тенденцию повысить вознаграждение труда в промышленности, ибо они уменьшат число безработных. 3. Комитет рекомендует, однако, в случае забастовок или логаутов стремиться, в первую очередь, к тому, чтобы лица, лишившиеся работы, получали в меру возможности кооперативное занятие в производстве изделий, на которые существует спрос со стороны их товарищей-юнионистов. С этой целью каждый профессиональный союз должен устроить мастерскую, купить сырье и принять необходимые меры для производства за собственный счет. 4. Каждый окружной союз поступил бы целесообразно, если бы устроил также фонд вспомоществования для больных, инвалидов и престарелых. 5. Всюду, где это осуществимо, каждый союз должен открыть потребительскую лавку с целью снабжать рабочих доброкачественными пищевыми продуктами по ценам, лишь немного превышающим оптовые. 6. Каждый союз должен устроить образовательные курсы для рабочих, воспитывать нравственные характеры, организовать разумные развлечения, дабы поднять человеческое достоинство своих членов и вообще отвлечь рабочих от грубых удовольствий и зрелищ. 7. Работницы должны быть организованы в собственные союзы и примкнуть к Объединенному Союзу».

Программа была, таким образом, компромиссом между оуэнистскими и тред-юнионистскими стремлениями и ставила себе целью «совершенно освободить рабочих от тирании капитала».

Центральным органом был сделан на первых порах «Pioneer» Моррисона.

В то время как акушеры и няни Большого Национального Союза издавали восторженные клики, само дитя было на волосок от смерти. Капитал, пресса и государство старались, не отступая ни перед какими средствами, сделать его существование невозможным. Локауты и забастовки истощали фонды тред-юнионов, печать призывала к строгому применению законов о союзах, юстиция выносила тред-юнионистам драконовские приговоры. Осуждение шести дорчестерских рабочих за принесение и принятие присяги при поступлении в Союз новых членов было устрашающим примером (24). Дальнейшим препятствием явилась юридическая беззащитность союзных фондов: бесчестные должностные лица союзов имели поэтому возможность безнаказанно расхищать их суммы. Такого рода случаи имели место и в Большом Национальном Союзе и пошатнули доверие рабочих к нему. Уже в апреле положение организации, было критическим. Сюда присоединились нелады между Оуэном, Моррисоном и Смитом, при которых дальнейшая совместная работа их представлялась невозможной. Оуэн смотрел на все с точка зрения кооперации и солидарности классов и считал классовую борьбу вредной, между тем как Моррисон и Смит отвергали все утопическое и из орудия, которое рабочие создали для себя в лице Национального Союза, хотели сделать меч, чтобы низвергнуть им старое общество и на место капитала поставить труд. В июне 1834 г. антагонизм между умственными вождями рабочего класса стал непримиримым. Оуэн прекратил издание «Crisis», чтобы отстранить Смита от рабочего движения, а президиум Национального Союза он побудил отнять у «Рiоnееr»а характер центрального органа и выжить Моррисона.

Благодаря тайне, которой президиум обставлял свого работу, мы лишены возможности дать более подробные сведения об этой всеобщей конфедерации труда. После приостановки «Рioneer»а президиум основал собственный орган – «Pioneer and Official Gazette». В сентябре президиум порвал всякие отношения с Оуэном (25). Организация распалась, но и погибая, она оставила важное свидетельство напряженной работы мысли, происходившей в описываемый период. Документ этот находится в «Pioneer and Official Gazette» от 30 сентября 1834 г. – единственном существующем номере этого органа. Передовая статья является, очевидно, заключительным обзором всех перипетий борьбы 1832 –1834 гг., и более достойной оценки они не могли бы найти. Статья гласит:

«Размышления о возрастающем духе единения между рабочими всего мира

Дух объединения между рабочими наиболее передовых наций Европы есть проявление сильного естественного чувства, причины которого кроются в далеком прошлом. С незапамятных времен природа находятся в движении; она идет вперед; она непрерывно действует с нами и в вас. Отдельный человек поступает, правда, часто на основании мотивов, подсказываемых ему местными и временными обстоятельствами и порядками, но природа, не переставая, действует на род человеческий при посредстве постоянных законов ассимиляции, благодаря которым все органические существа развиваются и незаметно, ежеминутно подвергаются изменению. Фактически ни об одном органическом существе нельзя сказать, что оно есть, так как все органические существа беспрерывно переходят от одной формы к другой, от одного видоизменения к другому. То же замечание применимо к человеческому обществу: оно находится всегда в процессе преобразования. Что отсюда следует? Отсюда вытекает следующее соображение: общество, как соединение человеческих, следовательно – органических существ, постоянно меняется и соответственно с этим создает новые идеи; между тем, искусственные правила общества (законы и распоряжения) остаются в силе продолжительное время и не подвержены постоянным изменениям. Отдельная личность обновляется, ощущает новые потребности, формулирует новые желания, но скоро видит себя стесненной законами и правилами, изданными для исчезнувших уже состояний и потребностей. Возникает движение в пользу радикальной реформы всех искусственных правил.

Какова должна бы быть в этом случае обязанность разумного правительства?

Важнейшая обязанность разумного правительства должна бы заключаться в наблюдении действия, производимого на население естественными переменами, в исследовании новых идей, вызывающих новые потребности и желания, дабы своевременно изменять законы и распоряжения и, таким образом, поддерживать равновесие политических сил. Выполнение этой обязанности возможно лишь в том случае, если властители обладают следующими тремя качествами: пониманием века, в котором мы живем; мудростью, дабы отличать право от неправды; беспристрастием, дабы действовать в интересах всего общества, а не отдельных лиц...

Применяя сказанное к конкретным условиям, можно сказать следующее. Возрастающая конкуренция между крупными и мелкими предпринимателями вынуждает многих из них становиться поневоле маленькими тиранами своих рабочих. С другой стороны. тред-юнионисты поступают, по-видимому, несправедливо, когда они запрещают другим рабочим наниматься за плату, не достигающую известного минимума, – минимума, который не был установлен никакой общепризнанной властью. В сущности говоря, все это происходит независимо от человеческой воли. Мы видим здесь действие природы. Закон развития действует здесь через посредство духа, через посредство борьбы людей, для счастья человечества... Пробивает себе путь новая система труда. Новый промышленный строй и борьба между классами представляют собою положительные признаки зарождающегося социального порядка. На место крупных предпринимателей должны стать комитеты рабочих или министерства промышленности. Учреждения этого рода приведут постепенно к отмене частной собственности…

Пока что борьба продолжается, и рабочие страдают. Но мы должны запастись терпением. Дух нового времени – непреодолимая сила; тред-юнионы будут существовать и дальше; мы будем и дальше бастовать и делать одну ошибку за другой. Но сколько бы страданий они нам ни приносили, однако, будут основываться все лучшие союзы, ибо из борьбы и трудностей мы почерпаем уроки. Постепенно возникнет новый мир. Капиталистические иллюзии и заблуждения, стесняющие и сковывающие общественную жизнь, станут очевидными для всякого; возникнет и распространится новый род знания и свободы – и все это по той единственной причине, что старый, проторенный путь мысли и действия стал слишком мал и тесен для материального плодородия и механических завоеваний наступившей уже эпохи!»

Таково было последнее заявление синдикалистского периода. Насколько неизмеримо выше оно рационалистических и кооперативных брошюр и манифестов Оуэна! То был период напряженной мысли и энергичного хотения, среди огромных трудностей, вызванных друзьями и недругами рабочих. И когда рабочие вожди дошли, наконец, до ясного понимания своей эпохи и своей миссии, вся организация рухнула! Вместе с нею рушились меновые базары, кооперативные предприятия, движение в пользу 8-часового рабочего дня, синдикализм, – но заодно с ними разлетелась в прах и добрая доля спасительных рецептов и утопий Оуэна. На развалинах взлетевшей в воздух синдикалистской лаборатории сидел обессиленный пролетариат, погрузившийся в апатию. Джон Френсис Брэй, автор «Labour`s Wrong» (1839), вдумчивый рабочий-самоучка, переживший сам этот фазис, оставил нам картину настроения, господствовавшего в ту годину разочарования и отчаяния.

«Преобладающее большинство рабочего класса верило, что в своем стремлении положить конец господству капитализма Объединенный Союз окажется всемогущим, так как более могущественным оружием рабочие никогда раньше не обладали. Благодаря объединению отдельных союзов и оказываемой друг другу поддержке в борьбе против капитала, рабочие получили возможность наносить энергичные удары тиранам, и удары эти падали со всей тяжестью соединенных сил. Тем не менее, побеждали они или терпели поражение, – в обоих случаях борьба приносила им столько потерь и затруднений, что усилия их оказывались бесплодными. Большая конфедерация рассыпалась в куски и распалась на свои первоначальные элементы. Отдельные тред-юнионы существуют по-прежнему и от времени до времени продолжают вести неравную борьбу с капиталом, иногда с частичным успехом, хотя чаще она кончается поражением и разорением. В конечном итоге, капиталист и предприниматель остались победителями, и враги рабочих с презрением и насмешкой указывают па тред-юнионы как на олицетворение слабости труда в сравнении с капиталом, как на неопровержимое напоминание о действии нынешнего строя на два класса, из которых состоит общество» (26).

Понадобились два года передышки и размышления, чтобы пролетариат был в силах снова выступить активно. Роль будителей взяла на себя лондонская рабочая интеллигенция, которая состояла из парламентарных оуэнистов и сильнее, чем когда-либо раньше, была убеждена в необходимости самостоятельного парламентского метода действий. На своих совещаниях, происходивших либо по поводу мер к освобождению шести дорчестерских рабочих, либо по вопросу о поднятии народной прессы, Ловетт, Гетерингтон, Батсон, Клив, Гартвелль и др. обсуждали положение, создавшееся благодаря событиям 1830 – 1835 г. г., и старались извлечь отсюда уроки для будущего. И главные уроки гласили: строго самостоятельная рабочая политика, социалистическая цель, мирная и воспитательная тактика (27); нити социальной демократии, оборванные событиями 1833 и 1834 гг., должны быть подхвачены снова. И обстоятельства пришли им на помощь: закон о реформе городского управлении (1835), вводивший в общинах парламентское избирательное право и долженствоваший положить конец старому хозяйничанью клик в городских учреждениях, натолкнулся на сопротивление лордов и повел к конфликту между нижней и верхней палатой, благодаря чему вновь проснулся интерес к конституционным вопросам; постепенное введение нового закона о призрении бедных подстегивало рабочих к публичным выступлениям (28); предстоящее понижение газетного штемпельного сбора о 4 пенсов до одного пенни оживило народную прессу. Приближение чартизма – в тесном смысле этого слова – ясно ощущалось уже в конце 1835 г.

Примечнаия

(1) “Times”, 20.12.1831; Carpenter. Cooperative Congress 1832. P.128.

(2) Carpenter. Op.cit. P.43.

(3) Ibid. P.42.

(4) “Northern Star”, 25.04.1840; “Chester Gazette”, 11.04.1840.

(5) Gaols and Prisons. Accounts and Papers. Vol.38. 1840. #600. P.691f.

(6) “Charter”, 18.08.1837, Annual Register, 1839, II. P.133.

(7) “Pioneer”, 7.09.1833. Cp.: Character of Trade Unions. 1834. P.45.

(8) “Crisis”, 12.10.1833.

(9) Holyoake. History of Cooperation. 1875. Vol.I. P.211.

(10) Smith W.A. Life of J.E. Smith. L., 1892.

(11) “Pioneer”, 5.10.1833.

(12) Небезынтересно сравнить с этой теорией внезапности в социологии аналогичную теорию в биологии. Ровно за 8 дней до цитируемой речи Оуэна «Crisis» напечатал реферат оуэниста и геолога д-ра W.D.Saull о прогрессивном развитии человека из животного мира. Saull говорил на ту же тему в рабочих собраниях. «Crisis» охарактеризовал его воззрения как «обезьянью гипотезу» (Symian hypothesis), с которой журнал не может согласиться. Редакция заявляла: «всеми признано, что человек – позднего происхождения; ясно также, что он явился на свет в н е з а п н о, и эта внезапность его появления есть очень веский аргумент против гипотезы, по которой природа превращает один вид в другой медленно и постепенно» (“Crisis”, 23.09.1833).

(13) “Pioneer”, 12.10.1833.

(14) “Crisis”, 12.10.1833.

(15) “Taits Edinburgh Magazine”, 1834. Jan. P.389; “Cobbetts Political Register”, 7.12.1833; “Newcastle Press”, 21.12.1833; “Times”, 4.11.1833.

(16) “Glasgow Liberator (Trade Union`s Gazette)”, 1.02.1834.

(17) “Poor Man`s Guardian”, 2.11.1833.

(18) Smith W.A. Life of J.E.Smith… P.104.

(19) “Pioneer”. 25.01.1834.

(20) “Crisis”. 31.08.1833.

(21) “Poor Man`s Guardian”. 7.12., 21.12.1833.

(22) “Crisis”. 12.04.1834.

(23) “Pioneer”. 31.05.1834.

(24) Webb. History of Trade Unionism… P.119f.

(25) Podmore Frank. Robert Owen. 1906. II. P.453.

(26) Bray J.F. Labour`s Wrong. P.100.

(27) Place. Mss.27819. P.24, 229 f.

(28) Особенно волновались рабочие по поводу разлучения семей, призреваемых на общественный счет. Согласно старому законодательству о бедных, члены семьи, нуждавшейся в помощи, получали либо денежное пособие и могли тогда продолжать свою совместную жизнь, либо призревались все вместе в работном доме. По новому закону, нуждающиеся в помощи супруги и дети отправлялись по общему правилу в работный дом, но здесь их размещали отдельно друг от друга.

Корн Мария. Революционный синдикализм и анархизм

1907, источник: М. Корн "Революционный Синдикализм и Анархизм; Борьба с Капиталом и Властью; и др", - СПб-М.: Голос Труда, 1920. Настоящая брошюра появилась впервые в издательстве „Листков Хлеб и Воля", в 1907 году, под псевдонимом „М. Изидина".

I

Мы переживаем теперь крайне интересный момент в истории развития рабочего движения и социалистической мысли. Социалистические партии, превратившиеся в партии исключительно парламентские и на целый ряд лет застывшие в полном довольстве собою, в полном отрицании всякой критики, не заметили, как совершенно независимо от них выросло и развилось новое движение — то движение, которое стало теперь повсюду известно под именем революционного синдикализма.

Вначале социал-демократия отнеслась к нему презрительно, враждебно: она узнала в нем близкого родственника анархизма и перенесла на него всю свою ненависть к последнему. Против него не щадили ни насмешек, ни клеветы, ни интриг. Но революционный синдикализм быстро рос и становился силой, и вражда к нему отзывалась гибельно не на нем, а на самих социалистических партиях: все дальше и дальше уходила от них рабочая масса, и все непримиримее по отношению к ним становилось синдикалистское движение. Скоро стало ясно, что так называемые „рабочие партии" живут совершенно вне рабочих, а рабочее движение идет своим, не только независимым, но и враждебным им путем. И вот, в настоящее время перед партиями стоит дилемма: или окончательно отказаться от претензии воплощать в себе дух и интересы рабочего класса, или приспособиться к новому течению.

Наиболее умные и дальновидные деятели социал-демократии поняли это, и теперь мы присутствуем при полной и удивительной перемене фронта: в странах, где революционный синдикализм силен, образуется внутри социальдемократических партий левое оппозиционное крыло, у которого вражда к синдикальному движению уступает место отношению, которое нельзя назвать никак иначе, как „заигрыванием". Во Франции, социал-демократ Лагарделль вдруг „открывает" синдикальное. движение и в своем журнале „Моиѵеment socialiste" превозносит его как „новую" форму социализма, противуположную социализму парламентскому. В Германии революционный синдикализм рабочих организаций — явление еще совсем новое: „локалистские" союзы численно еще очень слабы и потому не внушают опасений ни крайне отсталой общей массе профессиональных союзов, ни социал-демократической партии. Но наиболее проницательные члены последней — из крайних левых —уже заглядывают в будущее и идут ему навстречу: таков напр. Роберт Михельс, не щадящий в своих статьях злой критики по адресу своих товарищей и приветствующий в лице синдикализма возрождение истинно-социалистических идей. В Италии в социалистической партии образуется, под названием „синдикалистов", резко обозначенное левое крыло (Лабриола, Панунцио и др.). И нет сомнения, что скоро мы будем присутствовать при подобном же явлении и в России. Синдикализмом начинают заинтересовываться, и, пожалуй, недалек тот момент, когда он „войдег в моду". Представители социал-демократии делают ему очевидные уступки.

Все это — ничто иное, как попытки обновить социал-демократию, внести в нее исчезнувшую революционную и социалистическую идею, но притом сделать это так, чтобы это не показалось капитуляцией перед идеями анархизма (близость которого с современным революционным синдикализмом бросается в глаза). Мало того: главная цель этих попыток — вырвать рабочее движение из рук анархистов. Аргумент: „Если мы не сделаем тогото и того-то (напр. не заявим о своих симпатиях к идее всеобщей стачки, не будем протестовать против увлечения парламентаризмом и т. д.), то рабочие уйдут к анархистам" — сделался в последние годы очень веским аргументом в социал-демократической среде. Даже в России, где еще собственно нет настоящего рабочего синдикалисткого движения, мы видим то же самое. Уже теперь Хрусталев, призывая социальдемократов к более тесному общению с рабочей массой грозит им влиянием „анархо-синдикалистов" [1].

Во Франции, в Италии и в других странах, где преобладание анархо-синдикалистов — уже совершившийся факт, теоретики социал-демократии прибегают в своих попытках примирения с революционным синдикализмом к другому, удобному и много раз испытанному, средству: заявляют, что истинный провозвестник синдикализма— Маркс, а истинные синдикалисты — его последователи. Сходство, а во многом и полное тождество, синдикалистских идей с анархическими затушевывается, но зато тщательно подчеркивается в марксистской литературе все то, что содержит хоть слабый, хоть отдаленный намек на современный синдикализм. Так известная фраза "Коммунистического Манифеста" о том, что развитие крупной промышленности, объединяя рабочих, подкапывается под самые основы буржуазного строя, превращается в глазах новообращенных синдикалистов из социал-демократического лагеря в „тесную и неразрывную связь, которая соединяет синдикализм с "Коммунистическим Манифестом" [2] — а следовательно и с современной социал-демократией. За неимением лучшего, конечно приходится довольствоваться малым!

Как бы то ни было, однако, это положение заключает в себе некоторую опасность. Новое направление в социальдемократии бесспорно стремится к одному только: это — преподнести рабочим все те же идеи под новым, популярным, флагом синдикализма и тем повернуть живое революционное течение в старое русло социальдемократической программы. Вот почему революционному синдикализму следует остерегаться дружественного отношения социальдемократии гораздо больше чем ее вражды.

***

В одной из следующих статей мы займемся вопросом о происхождении и исторической преемственности революционно-синдикалистских идей; теперь мы имеем в виду только их отношение к современным социалистическим течениям. Идеал и программа социал-демократии всем известны: коллективистское централизованное государство, сосредоточивающее в своих руках всю экономическрэ жизнь; завоевание политической власти, как путь к достижению его и как цель социалистического движения; парламентская деятельность, как необходимая принадлежность социалистической программы — все это идеи, в сфере которых мы долго почти исключительно вращались и которые, в глазах многих, слились даже с самым понятием социализма.

Сопоставим же эти положения с руководящими положениями революционного синдикализма, и мы увидим, что здесь — два противоположных полюса социалистической мысли.

Цель рабочего движения здесь — установление такого общественного строя, в котором владение орудиями труда переходит к рабочим, организованным в производительные группы, свободно федерирующиеся между собою. Эти экономические организации должны заменить собою всякую организацию политическую, т. е. государственную.

Современные рабочие союзы —ни что иное, как зародыши этих будущих групп. Путь к достижению этой цели — непосредственная экономическая революция, экспроприация, производимая самими рабочими организациями, помимо всякого участия политической власти. Началом и могучим орудием этой революции должна послужить всеобщая стачка.

В настоящей, повседневной борьбе с буржуазией — захватный порядок и все средства непосредственной рабочей борьбы: стачки, бойкот, саботаж [3]. Деятельность парламентская, избирательная в этой программе не существует: она не возбуждает никаких надежд, никакого интереса. „Вы говорите, что о нас сегодня делают запрос в Палате?" — спрашивают, после забастовки электрических станций, в Париже, синдикальные деятели у явившегося к ним журналиста. — „Что-ж, пускай, нам все равно: мы не просим их о себе хлопотать". Прибавим к этому, что в организационном отношении революционный синдикализм держится федералистических принципов; что дисциплина в нем не ценится, культ большинства не существует. Наконец, отсутствие уважения к закону и легальности и самый резкий антимилитаризм дополняют общую физиономию движения.

Не нужно долго думать над этими понятиями, чтобы увидеть и решить категорически, к какому направлению в социализме это течение примыкает. Это— те самые идеи, которые всегда, с самого Интернационала, проповедовал анархизм. Еще Бакунин, в своей статье „Политика Интернационала" [4] обрисовал желательную ему политику такими чертами, что современное синдикальное движение кажется буквальным осуществлениемэтой программы. Затем, вся последующая анархическая пропаганда в Западной Европе, вся литература — газеты ,,Le Revolte" и „La Revolie" (мы берем наиболее сильные и типичные), „Речи Бунтовщика" и „Завоевание Хлеба" Кропоткина, целая масса брошюрной литературы, — вся практическая деятельность анархистов в рабочей среде — что это, как не проведение тех же самых принципов? Разница только в том, что в анархизм входит еще и ряд философских, этических, исторических и других взглядов, тогда как синдикализм есть движение чисто практическое. Но с этими практическими взглядами совместима только одна теория, и это — теория анархическая. Только она может служить обобщением этой практики и путеводной нитью для нее.

Это доказывается хотя бы тем, что когда „синдикалистам" из социал-демократического лагеря приводится обосновывать свое миросозерцание, они говорят языком анархистов. — „Идеал рабочего мира, пишет напр. Лабриола [5] это — экономическое общество, организованное исключительно для производства и в котором исчезла всякая иерархия..., т. е. общество без государства, без тюрем, без войска, без законов". „Социальная революция... должна осуществить автономное управление производством ассоциациями рабочего класса" (там же). „Пользоваться государством и его органами для произведения социального переворота", говорит Лягардель [6], это — такая же фантастическая мысль как фурьеристские химеры". И таких цитат можно было бы привести множество из произведений писателей этого лагеря, как по вопросам тактическим, так и в области теоретических идей. „Синдикалисты"-социал-демократы высказывают относительно философско-исторических взглядов марксизма мнения довольно-таки еретические. Фатализм, к которому в крайних выводах приводит точка зрения экономического материализма, и самая теория последовательных стадий развития кажутся им глубоко реакционными. В той же статье Лабриола („От парламентаризма к синдикализму") мы находим едкую характеристику того, к чему приводит социалистов теория „органического хода вещей". В ней находит себе оправдание весь оппортунизм, вся трусость мысли социал-демократии. „Таким образом возникают всевозможные виды практического, положительного, благонамеренного социализма", пишет он, и с иронией напоминает, по поводу претензии такого социализма на термин „научного", о существующем в Италии журнале под названием „Журнал научной полиции"! Но затем наш автор вспоминает о том, что он все-таки член партии, и старается на месте ложного экономического материализма подставить настоящий. Этот последний, наоборот, говорит он, — доктрина революционная: она предполагает, что „история —продукт сознательной воли человека". „Основной принцип исторического материализма, это — что люди творцы своей собственной истории" (там же). И вот, охарактеризовав таким образом доктрину марксизма, наш „синдикалист" уже без труда заключает, что философско-исторические взгляды синдикалистов происходят прямым путем от Маркса.

Стройной социологической или исторической системы синдикализм, конечно, не выработал; это никогда и не было его задачей. Тем не менее мы находим в синдикалистской пропаганде две довольно ясно просвечивающие идеи: это —отрицание фатальности исторических законов и революционная роль меньшинства. Первый вопрос явился им в виде вопроса о Лассалевском „железном законе" заработной платы, и они ответили на него так: „Этот закон был бы, может быть, таковым, если бы не существовало рабочего движения, но оно существует, а потому окажет свое давление и помешает закону оправдаться на деле. Наше активное вмешательство изменит фатальный ход вещей". И эта точка зрения вполне подходит к общему тону революционного синдикализма: главная его черта, это — гордая уверенность в своих силах, в рабочих силах. Стоит послушать любого синдикалиста агитатора, прочитать любую газетную статью этого направления, чтобы почувствовать присутствие этой рабочей гордости. И идея всеобщей стачки, присущая революционному рабочему миру, не мало служит к поддержанию этой уверенности в своих силах.

Революционная роль меньшинства — вторая, более разработанная, историко-философская идея синдикалистов.

Эта идея встречается во всех програмных, так сказать, произведениях синдикализма и обусловливает самый характер его, как движения революционного, не желающего приспособляться к общей массе всегде более инертного большинства.

Мы уверены, что всякий анархист, прочитавши эти строки, скажет: „да ведь это— наши идеи!" И это действительно так не только теоретически, но и фактически. Теорию революционной роли меньшинства, не диктаторского, а меньшинства,—авангарда революции, развивала всегда анархическая литература. Начиная с „Речей Бунтовщика" [7], ее можно найти во всех анархических произведениях, где только затрогивались эти вопросы, и теперь, в изложении синдикалистов, мы встречаемся не только с тою же идеей, но с тем же обоснованием, с той же формулировкой ее.

Что касается вопроса о роли личности в истории, то хотя специально анархизм его до сих пор не разработал и своей историко-философской системы, в стройном и законченном виде по крайней мере, не выдвинул, но симпатии всех анархических теоретиков были всегда на стороне защитников „активного прогресса". И когда современный синдикализм, в свою очередь, примыкает к этого рода течению мысли, то ответ на вопрос: с чем встречаемся мы здесь, с анархизмом или с социал-демократией— становится совершенно ясным [8]. Очень уже далеко от этого провозглашения роли личности до безличной доктрины исторического материализма!

Но этого мало. Для всякого, кто следил за внутренним развитием рабочего движения, напр. французского, ясна не только логическая, но фактическая преемственность этих идей: отрицание исторического фатализма и идея революционного меньшинства были бесспорно внесены в рабочее движение вступившими в него анархистами. В первые годы мы находим эти идеи главным образом в произведениях наших пропагандистов [9]; теперь они стали достоянием всех сторонников революционного синдикализма. Движение представило для этих взглядов вполне подходящую почву: его практике могла отвечать только эта теория. Иначе говоря, переходя в теоретическую область, революционный синдикализм принимает взгляды анархизма, и иных принять не может.

II

Современный революционный синдикализм — явление новое только для людей настоящего поколения: наши отцы знали в 60-х и 70-х годах, грандиозное движение в значительной степени проникнутое тем же духом — движение Интернационала/Международного Общества Рабочих.

Эпоха Интернационала и его организация имеют для истории социализма решающее значение: здесь социалистическая идея сблизилась окончательно с практическим, реальным движением рабочих масс и сделалась их идеей; здесь же возникли и оформились главные, до сих пор существующие, течения социалистической мысли. В нем же, в Интернационале, проявился впервые и основной раскол в социализме: между социалистами-государственниками и социалистами анти-государственниками (анархистами), раскол, который впоследствии, по мере разработки программ и проверки их на деле, углублялся все дальше и дальше и привел к такой непримиримой вражде, перед которой, увы! часто бледнеет вражда к непосредственному общему врагу.

Те взгляды, которые мы теперь называваем революционно-синдикалистскими, имеют в Интернационале своим источником то самое направление, от которого ведет свое начало и анархизм в точном смысле слова. Нам уже пришлось ссылаться на статью Бакунина, „Политика Интернационала", помещенную в газете „Egalite" в 1869 году. „Буржуазные социалисты", о которых говорит Бакунин, — не марксисты Интернационала (которые в то время еще не выдвинули с полной ясностью теории завоевания власти и участия в парламентской деятельности), а буржуазные либералы Лиги Мира и Свободы. И однако, полемизируя с ними, Бакунин делает им те же возражения, какие делаем мы теперь нашей социал-демократии.

„Это безошибочный признак, по которому рабочие могут узнать фальшивого социалиста, социалиста буржуазного: если, говоря им о революции или о социальном перевороте, он говорит им, что политический переворот должен предшествовать перевороту экономическому... пусть рабочие повернут ему спину, потому что он или просто глуп, или лицемерный эксплоататор" [10].

Истинный социалист стремится к одновременному осуществлению политического и экономического переворота; Интернационал, верный основному пункту своих статутов о подчинении всякого "политического движения экономическому, „придает рабочей агитации всех стран характер исключительно экономический" (стр. 31). Средства этой агитации— объединение рабочих масс и организация касс сопротивления [11]. Борьбе рабочих против хозяев, на почве чисто рабочих интересов, Бакунин придает громадное значение. Положение рабочей массы таково, говорит он, что надеяться развить и подготовить ее к революции исключительно путем теоретической пропаганды — нельзя. „Им остается только один путь, путь практического освобождения. Какова же может и должна быть эта практика? Существует только одна: это — солидарная борьба рабочих против хозяев. Это — рабочие союзы, организация и федерация касс сопротивления" (стр. 19).

Это ли не современный нам „революционный синдикализм"?

В последующие годы различие между двумя фракциями Интернационала, до тех пор скрытое, стало явным. Уже в 1870 году, резолюции обеих частей расколовшейся — после конгресса в Шо-де-Фоне — Романской федерации, ясно обнаруживают противоположность основных точек зрения. Резолюция большинства высказывает мысль о необходимости замены политического общества экономическим, о том, что всякое государство есть ничто иное как организованная буржуазная эксплоатация, и что всякое участие рабочего класса в буржуазной правительственной политике ведет только к упрочению существующего порядка вещей. В заключение говорится:

„Романский конгресс приглашает все секции Международного Общества рабочих отказаться от всякой деятельности, имеющей целью произвестисоциальный переворот при помощи национальных политических реформ, и заняться делом федеративной организации ремесл, так как это—единственное средство обеспечить успех социальной революции. Такая федерация создаст истинное представительство труда; она должна быть совершенно независимой от всякой правительственной политики" [12].

В резолюции меньшинства (по составу очень смешанного: в него входили самые отсталые, буржуазные элементы Интернационала вместе с революционерами марксисткого оттенка, во главе с Утиным) говорится наоборот, о вреде воздержания от выборов и предлагается активное вмешательство в парламентскую политику, в виде рабочих кандидатур.

С этого времени Интернационал очень резко делится на два течения: с одной стороны — завоевание политической власти путем проникновения в существующие государственные учреждения, парламенты и проч.; с другой — организация рабочих вне государства и против него. Второе течение не отказывалось от политики в широком смысле слова, как не отказываются от нее и теперь анархисты и синдикалисты; оно отрицало только политику парламентскую, буржуазную, легальную.

Одновременно с этим обнаружились и различия в организационных взглядах: первые были централистами, вторые — федералистами. И это было неизбежно: взгляды той или иной категории всегда находятся между собою в логической связи. Программа завоевания или захвата власти, политического переворота сверху вниз, идеал „народного государства" (Volksstaat) — все это ведет к централизаторскому понятию об общественной и партийной организации. Наоборот, общественный идеал свободного союза независимых производительных групп и связанная с ним программа экономической революции снизу вверх, требуют проведения федералистических взглядов и в вопросы настоящей борьбы. Вот почему, не только анархисты, но и революционные синдикалисты оказываются федералистами, как были ими представители того же направления, — их предшественники в Интернационале.

Период ожесточенной борьбы обоих фракций — от 1870-го года до гаагского конгресса 1872 года, был периодом постепенной разработки и резкого противупоставления обоих программ. Взгляды федералистов выражаются особенно решительно, особенно уверенно и энергично; их идеи провозглашаются повсюду, на всех конгрессах, во всех странах (в Швейцарии, в Испании, в Италии, в Бельгии). В „Бюллетене Юрской Федерации" мы находим ряд статей о бесполезности рабочего законодательства, о том приеме борьбы, который мы называем теперь „захватным порядком" (action directe), о трэдюнионах английского типа (которые „Бюллетень" подвергает строгой критике) — словом обо всех тех вопросах, которые ставятся теперь, с теми же — нашими — решениями.

Гаагский конгресс был, как известно, сигналом распадения Интернационала и гибели нейтралистской, марксистской его части. Федералистический Интернационал — за которым стояли все действительно живые, а не на бумаге только существующие федерации — оказался более живучим: он существовал до 1878 года, деятельно работая, поддерживая связи между федерациями, собирая ежегодные конгрессы. Интересно, что на Женевском конгрессе 1873 года был выдвинут вопрос о всеобщей стачке [13]. Правда, понятие о ней было еще очень смутное: от того, что говорилось тогда, до точности и определенности взглядов теперешней французской Всеобщей Конфедерации Труда — еще очень далеко, но знаменательно уже то, что вопрос был поставлен, и поставлен именно федералистическим Интернационалом. Выдвинут он был бельгийцами; имелась в виду международная всеобщая стачка, точнее говоря — начатая повсюду для поддержки революции, вспыхнувшей в какой нибудь одной стране. Бельгийский делегат Верайкен указывал на значение, которое имела бы подобная стачка для поддержки напр. Парижской Коммуны или Испанской революции. Другие делегаты говорили об осуществимости одновременной забастовки во всех странах, о необходимости предварительного развития рабочих союзов, о частичных стачках, и т. д. В общем, всеобщая стачка, представлялась еще тогда стачкой „со сложенными руками"; о ее непосредственном переходе во всеобщую экспроприацию еще не было речи. К какому нибудь определенному заключению дебаты не привели, и в принятой резолюции говорится только о необходимости развития международных профессиональных рабочих организаций.

По вопросу о роли рабочих организаций очень ясный ответ дал последний конгресс федералистического Интернационала (в Вервье, в 1877 г.). Пока профессиональный союз, говорится в этой резолюции, ставит себе целью исключительно временные улучшения, он не приведет к окончательному освобождению рабочих. „Он должен поставить своею целью уничтожение наемничества, т. е. уничтожение класса хозяев, и овладение орудиями труда, путем экспроприации их владельцев".

Итак, основная точка зрения современного синдикализма — как и основная точка зрения анархизма — находит себе очень ясное выражение у федералистов Интернационала, у тех, кого называли „бакунистами", у Юрской Федерации; точно также современная социал-демократия исторически связана с марксистскою, централистическою ветвью той же Ассоциации.

Но вопрос был поднят, и очень немного времени спустя „Бюллетень Юрской Федерации" выражается уже гораздо более определенно. „В виду того, как мало настоящих улучшений принесли, несмотря на громадные жертвы со стороны рабочих, частичные стачки —в среде рабочих ассоциаций, организованных лучше чем наши, серьезно начинает обсуждаться мысль о всеобщей стачке трудящихся, которая положила бы конец их бедствиям. Такая стачка, несомненно, явилась, бы революционным актом, способным ликвидировать современный общественный строй и вполне преобразовать его согласно социалистическим стремлениям рабочих" (№ от 29 июня 1874 года).

В следующей главе мы рассмотрим постановку этих же вопросов в анархическом движении, в период, последовавший за Интернационалом.

III

Мы видели, как решались в федералистической ветви Интернационала существеннейшие вопросы рабочего движения: эти решения были очень близки к тем, какие дает нам современйый революционный синдикализм во Франции.

Но ход развития далеко не был здесь непрерывным. Реакция, последовавшая за поражением Коммуны, гибель и изгнание наиболее энергичных деятелей, преследования против членов Интернационала во всех странах — все это не могло не повлиять, хотя бы временно, подавляющим образом. В социализме получило преобладание умеренное течение, повернувшее в сторону легализма и парламентской полигики; в профессиональном движении на сцену выступили буржуазные мютюалисты, сторонники примирения классов, — те самые люди, с которыми в прежние годы боролись деятели Интернационала. Рабочие союзы казались им такими организациями, с помощью которых можно с успехом канализировать и обезвредить рабочее движение; они окружили их бдительною опекою, доставили им свое милостивое покровительство и постарались овладеть ими, — сначала даже через своих людей, в роде Дюпира, а впоследствии через честолюбцев, в роде Барбере.

Затем, в 1884 году, после сильного брожения в Лионе, Монсо-ле-Мин, Сент-Этьене, Вьенне и т. д. (которым конечно постарались воспользоваться роялисты против республиканцев), и после Лионского процесса наших товарищей анархистов, наделавшего много шума, оппортунисты решились вызвать рабочее брожение наружу, позволивши открыто организовать рабочие союзы. После закона 1884 года, разрешившего профессиональные ассоциации — творение одного из умнейших политиков буржуазии, Вальдека Руссо — рабочие, думали они, навсегда забудут о социализме и о революции.

Понятно, что в эти реакционные годы мечтать о проникновении революционеров в профессиональные союзы было трудно, думать о подчинении их, как организаций, влиянию революционного социализма — невозможно. Оставалось только одно: пытаться действовать на рабочую массу независимо от них; так и поступали в это время все социалисты, не перестававшие стремиться к расширению задач движения в направлении социализма.

Нередко приходится слышать, что в первые времена развитая анархизма, наши товарищи относились отрицательно к рабочему движению, сторонились от массы и, замыкаясь в гордом одиночестве, занимались больше всего культивированием собственной индивидуальности. Нам часто говорят, что только в последние годы анархисты пошли к рабочим, что современный синдикализм — уступка со стороны анархизма духу социал-демократии, а не наоборот. Нужно заметить, что. в полемическом отношении это — прием очень удобный; но в основе его лежит полное незнакомство с историей анархизма, и находить себе отклик он можеіт только благодаря тому, что среди нашей публики до последнего времени можно было безнаказанно распространять какие угодно исторические басни. Между тем проверить их не так трудно: стоит только познакомиться с анархической литературой за этот период времени, чтобы увидать, как пишется социал-демократическая история.

С 1879 года начала издаваться в Женеве газета ,,Le Revolte", положившая в основание своей программы взгляды федералистической ветви Интернационала [14]. Орган этот, однако, не ограничивался проведением уже известной точки зрения: он развивал ее дальше, и положил начало последовательной и стройной разработке анархических идей - теории и тактики. Руководящие статьи этой газеты, появлявшиеся тогда без подписи, как статьи редакционные, — те самые „Paroles d'un Revolte", („Речи Бунтовщика"), которые, выйдя впоследствии цельной книгой за подписью П. А. Кропоткина, стали настольной книгой каждого революционера во Франции, да и не в одной Франции. В этих пламенных статьях социалистической мысли открывались неведомые доселе горизонты; перед рабочим движением ставились задачи, захватывающие дух. Идея социалистической экспроприации становилась доступной, осязательной. Вместе с тем, на первый план повсюду выдвигалась самодеятельность рабочей массы, развитие в ней „бунтовского духа", необходимость движения снизу вверх, общественной организации снизу вверх. Говорить об аристократическом индивидуализме анархистов этого периода можно, очевидно, только обращаясь к публике, никогда не читавшей ни одной строчки этого типичного анархического profession de foi.

Задача расширения целей рабочего движения стоит в „Revolte", на первом плане; газета внимательно следит за фактами рабочей борьбы, каждый раз показывая необходимость революционизировать стачки и довести их до попыток всеобщей экспроприации. Точно также „Revolte" приветствует все революционные акты, происходящие в процессе этой борьбы: попытки восстаний, акты экомического террора и т. д. [15]. Относясь отрицательно к трэд-юнионизму, создающему рабочую аристократию, наши товарищи, тем не менее, сочувствуют образованию крестьянских союзов, проникнутых более живым и революционным духом, охотно печатают объявления о новых корпоративных органах социалистического оттенка, о собраниях и митингах, имеющих целью вдохнуть в рабочее движение революционную энергию. Одной из первых попыток этого рода было собрание в Париже (в 1885 году) 22-х корпораций строительных рабочих, поставивших, между прочим, вопрос о всеобщей стачке. „La Revolte" (продолжение „Le Revolte") приветствует по этому поводу начало освобождения корпораций от парламентской рутины и стремление рабочих самим взяться за свои дела. — Повсюду, где возможно, анархисты принимают горячее участие в стачках и, вообще, рабочих движениях, стараясь отклонить их от легализма и увлечь на революционный путь. Они не разделяют, конечно, иллюзий рабочих относительно результатов конкретных завоеваний и всегда пытаются показать невозможность коренных улучшений в капиталистическом строе; но они тем не менее ценят а стачке — особенно в стачке революционной — ее воспитательный характер, видят в ней форму протеста, волей неволей приучающую к самодеятельности рабочую массу.

В стачечном вопросе наши товарищи 80-х годов стоят не против конкретных требований, а лишь за расширение их, за революционизирование способов их удовлетворения. Стачке „со сложенными руками" они противопоставляют стачку-бунт. Участие анархистов во всех крупных стачках — во Франции, в Швейцарии, в Бельгии, в Америке — служит этому доказательством. „Наше дело", — пишет в 1888 году „La Revolte" по поводу забастовки землекопов в Париже, — „пристать к движению; когда льется кровь, не время рассуждать о его пользе или бесполезности".

Типично в этом отношении известное дело в Чикаго. 1-го мая 1886 года там вспыхнула, по инициативе „Рыцарей Труда", крупная стачка. Грандиозная рабочая демонстрация была разогнана полицией, произошло избиение рабочих. Анархисты созывают митинг, готовят бомбы, оружие. На митинг они, однако, явились безоружными: знаменитая бомба была брошена не ими. Но поплатились за движение именно анархисты: самые выдающиеся, лучшие, благороднейшие люди американского движения — Шпис, Парсонс, Фишер, Энгель погибли на виселице, Линг убил себя перед казнью. Ярость буржуазии против них не знала пределов; никогда, кажется, не требовала она так жадно крови, не смаковала так цинично предстоящей казни. Но также горячо встали на их защиту рабочие массы; агитация в их пользу приняла во всех Соединенных Штатах необычайные размеры и сразу подвинула вперед рабочие организации, из которых некоторый прямо заявили себя солидарными с анархистами. В одном воззвании нью-йоркской „Федерации Ремесл", например, говорилось между прочим очень определенно: "Анархия, это— человечность, это — свобода, это - справедливость!".

Анархисты участвовали и в знаменитой лондонской демонстрации безработных на Трафальгар-сквере (в 1887 тоду), и в подобной же демонстрации в Париже в 1883 году (после которой были осуждены Луиза Мишель и Пуже), и в других, менее крупных, эпизодах рабочей борьбы. Приветствуя каждый шаг вперед рабочих организаций по пути социализма, они кое-где уже начинают приобретать на них влияние. В 1888 году в Лондоне происходил конгресс трэд-юнионов, при участии рабочих организаций других стран — французских, бельгийских, голландских, датских. Трэд-юнионы, говорит „La Revolte", проникнуты реформаторским духом, но они стоят за реформы, добытые самими, рабочими; среди них можно, поэтому, надеяться посеять и более правильные взгляды. Анархист Тортелье (француз) принимает в конгрессе живое участие, восстает против реформ свыше, возбуждает интерес слушателей; конгресс, в конце концов, принимает предложенную им резолюцию, в которой говорится, что „рабочие должны рассчитывать для своего освобождения только на свои собственные силы".

Следующий год — 1889-ый — был годом крупных стачек, принимавших, кое-где характер всеобщих. Особенно замечательна была лондонская стачка в доках, поднявшая массу не-профессиональных рабочих, тогда еще неорганизованных и считавшихся „несознательными". Анархисты приветствовали их выступление, а также и связанное с ним нарождение в Англии рабочих союзов нового типа, более подвижных и более восприимчивых. Очень важным явлением казалась им и самая стачка — по высокому проявлению в ней рабочей солидарности и по успехам, которые сделала во время ее идея всеобщей стачки.

Страной, где анархистам раньше всего удалось приобрести влияние на рабочие организации, была Испания. Еще в 1871 году анархические принципы были впервые приняты рабочим конгрессом в Барселоне, объединившим большинство рабочих корпораций страны. С тех пор анархисты не переставали там быть душою рабочих организаций. То, что мы называем теперь революционным синдикализмом, нашло себе раньше всего выражение именно здесь. В Испании, больше чем где бы то ни было, сохранились формы организации Интернационала (местные и областные федерации, объединяющиеся в общую Испанскую Федерацию); вместе с тем испанские рабочие всегда умели совмещать деятельность открытую, необходимую для обширных рабочих организаций, с деятельностью тайной, также необходимой, но требующей гораздо более тесные группы, тогда как в других странах исключительный перевес обыкновенно давался той или другой — с ущербом для общего движения. Секции Интернационала, создавшиеся под влиянием „бакунистов", здесь были тайные, вследствие гонений, последовавших за провозглашением коммуны в Ялькое и Картагене и за движениями в Андалузии и в Барселоне. Но эти секции были всегда в самой тесной связи с профессиональными — рабочими и крестьянскими — союзами. Особенно сильно было их влияние, на барселонских рабочих, организованных в громадную (80.000 человек) „федерацию ремесл". Им именно обязаны мы широкими рабочими движениями в этой области в последующие годы и сильным развитием в ее населении социалистических и революционных идей.

Нужно заметить еще, что испанские анархисты всегда держались того взгляда, что рабочие союзы могут составить зародыш тех групп, в руках которых окажется в будущем заведывание экономическою жизнью. Еще в 1887 году мы находим в органе испанских анархистов „ El Productor" [16] воззвание, в котором, между прочим, говорится, после изложения экономического идеала анархизма: „Производитель — истинная общественная единица... Первая общественная группа, это — группа производителей одной и той же отрасли труда. Основной общественный договор заключается между производителем и соответственной группой производителей той же отрасли" (Манифест Испанской Федерации). Понятно, что такая точка зрения придавала в глазах наших испанских товарищей, рабочим союзам такое значение, какого они далеко не имели для других.

Вообще говоря, этот взгляд не был свойственен в то время всем анархистам, да и теперь играет в их „синдикализме" несущественную роль. Основная черта экономического идеала анархизма — свободная федерация производительных групп — не меняется от того, будут ли эти группы продолжением современных рабочих союзов, или возникнут самостоятельно, в момент революции. Принципиального значения этот вопрос не имеет, и анархическая пропаганда первых десятилетий им мало занималась: одни представляли себе эти группы из рабочих одной профессии, другие — из жителей одного квартала города; третие, и они составляли большинство, — в виде двойной сети профессиональных союзов для общественного производства, и территориальных коммун для Потребления, Но по мере того, как рабочее движение развивалось, как профессиональное, и рабочие союзы проникались социалистическими и революционными тенденциями, по мере того, особенно, как вырабатывалась в них идея всеобщей стачки, будущая форма экономических групп обрисовывалась более конкретно: становилось ясно, что революционные рабочие союзы, более чем какие либо другие группы, подготовлены к тому, чтобы овладеть производством в момент революции, В настоящее время большинство наших товарищей, в странах, где развит революционный синдикализм, стоит именно на этой точке зрения.

Но как бы ни решался этот вопрос, отличительная черта синдикалистской тактики — прямое воздействие, захватный порядок — неуклонно проповедывалась анархистами. Самое выражение „action directe" (впоследствии популяризированное в рабочем движении, главным образом нашим товарищем Пуже) было употреблено, если не ошибаемся, в первый раз газетой „La Revolte" по поводу стачек в бельгийских угольных копях в 1887 году [17]. Точно также, когда был поставлен вопрос о 8-ми часовом рабочем дне, анархисты, критиковавшие практические результаты его достижения, говорили вместе с тем: „Вы хотите иметь 8-ми часовой рабочий день? Берите его! Уходите из мастерских, проработав 8 часов — и вы достигнете своего" [18].

„Вы хотите восьмичасового дня?" писала английская анархическая газета Freedom. „Постановите сегодня же, на первомайском собрании, что завтра 2-го мая, вы все намерены пить свой пяти-часовой чай дома, и бросьте работу в четыре часа". (Напиться дома чайку в пять часов пополудни, — five o'clock tea—идеал всякого англичанина).

Не есть ли это тот же самый лозунг, который выставила во время майского движения 1906 года французская Всеобщая Конфедерация Труда? Наконец, даже идея „саботажа" была впервые развита в „La Revolte" по поводу начатой ирландцами в Глазгоу проповеди „Go canny" (работай полегоньку).

***

Идея всеобщей стачки, возникшая в рабочей среде и принятая так враждебно социальдемократией всех стран, встретила, наоборот, полное сочувствие среди анархистов. Движение в Чикаго в 1886 году, о котором мы уже говорили выше, было одним из первых ее проявлений. Несколько позжё в 1887 году происходили грандиозные стачки углекопов в Бельгии. В целом ряде статей „La Revolte" высказывает взгляд анархистовна эти события. Как наши недавние русские стачки, бельгийская стачка имела политический характер: она была начата во имя республики и всеобщего избирательного права. Анархисты однако далеко не отстраняются от движения; наоборот, они принимают в нем самое горячее участие, сея везде, где возможно, мысль, что передовые рабочие должны были бы, вместо того, чтобы кричать: „Да здравствует республика! да здравствует всеобщее избирательное право!", перейти к экспроприации копей и увлечь таким образом за собою умеренную, обуржуазившуюся часть рабочих организаций [19]. Всеобщую стачку, как средство борьбы, анархисты признают своим средством, и радуются, что, не смотря на все противодействие социальдемократической рабочей партии, считающей ее возможной только при наличности миллионных капиталов (слова Гэда), масса идет именно к этому приему рабочей борьбы. Вместе с тем наши товарищи настаивают на том, что всеобщая стачка, чтобы принести какие бы то ни было плоды, должна быть не мирной, а революционной. „Она не будет, пишет по этому же поводу „La Revolte" [20], „войной со сложенными руками. Она будет общим восстанием. Народ понимает, с чего должна начаться революция". Но, чтобы стачка была успешной, нужно еще одно условие: она должна начаться самопроизвольно, естественно возникнуть из разросшегося движения, а не быть декретированной какою нибудь центральною организацией» [21]. Вместе с тем, вовсе не нужно ожидать стачки всеобщей в буквальном смысле: для приоста- , новки экономической жизни достаточно, чтобы, забастовали 3-4 важные отрасли производства.

Немногочисленны были в то время приверженцы идеи всеобщей стачки, но сама жизнь подсказывала такое решение вопроса и прибивала этой идее дорогу. Здесь не место обрисовывать историю ее развития. Напомним только в двух словах, что в 1888-м году вопрос был впервые поставлен на съезде профессиональных организаций во Франции; он обсуждался вновь на конгрессах последующих годов, и наконец, в 1894 году, на конгрессе в Нанте, сторонники всеобщей стачки одержали решительную победу: всеобщая стачка стала с того времени главною руководящею идеею французского рабочего движения, в последующие годы разработавшего и развившего ее.

Не анархисты, конечно, изобрели и ввели этот прием борьбы, уже предлагавшийся в Интернационале (они никогда и не претендовали на это); но они оказались верными выразителями рабочего настроения, верными указателями пути, наиболее подходящего для рабочего движения. Нельзя не отметить, что в этом вопросе они стояли очень ясно впереди движения: их понимание всеобщей стачки было с самого начала тем самым, к какому пришли рабочие массы в своих организациях постепенною выработкою и выяснением идей — в теории и на практике. Понятие современного революционного синдикализма о всеобщей стачке есть то понятие, которое составили себе наши товарищи еще в самом начале движения.

***

Международный социалистический конгресс 1889 года происходил с участием анархистов, которые явились на нем единственными защитниками всеобщей стачки, единодушно отвергнутой социальдемократией. Именно как подготовление ее, поняли они и решение о первомайских демонстрациях, заимствованное конгрессом у американских рабочих движений предыдущих годов. Многое, казалось, должно было отталкивать наших товарищей от этого движения: поставленное требование (8-ми часовой рабочий день) было чисто-реформаторским по существу, да и проводить его предлагалось, главным образом, посредством делегаций и ходатайств к парламентам. Верное революционное чутье, однако, подсказало анархистам, что сторониться от движения было бы непростительной ошибкой с их сюроны. Наша личная инициатива, писал „La Revolte" по поводу первой демонстрации 1-го мая в 1890 году, должна прилагаться к массовой борьбе; наше дело — быть „там, где собираются массы и в тот самый момент, когда они собираются!" Значение 1-го мая, говорят наши товарищи, не в том, что составляет его внешний лозунг: не в 8-ми часовом раоочем дне, а в идее всеобщей забастовки в этот день доказывающей возможность ее, и в виду более широких целей. Демонстрация 1-го мая приучает рабочих к прямому, революционному способу действий.

Вот почему анархисты повсюду принимали в первомайских демонстрациях горячее участие; в Париже, группа анархистов была единственной, устроившей в этот день революционную уличную демонстрацию с красным знаменем, в то время как социальдемократия торжественно отправляла депутацию в Палату [22].

Этой же тактике оставались верны анархисты и в последующие годы, когда возмущались вырождением первомайского движения и осмеивали патриархальные воскресные прогулки, в которые оппортюнисты социализма обратили революционные рабочие манифестации. И движение, действительно, глохло и теряло постепенно всякий смысл, пока, наконец, — в самые последние годы — его не взяли наконец в свои руки революционнонастроенные рабочие союзы. Теперь оно начинает возвращаться к тому, чем было в глазах его инициаторов и чем всегда должно было оставаться: демонстрацией, воспитывающей рабочих к солидарному выступлению и вместе с тем показывающей буржуазии их силу.

***

В половине девяностых годов разочарование рабочих в парламентской тактике стало заметно обрисовываться; отсюда — начало сближения между передовою частью. рабочих союзов и социалистических партий, с одной стороны, и анархистами с другой. На Цюрихском международном конгрессе 1893 года, анархисты, в своих столкновениях с социал-демократией уже встретили поддержку со стороны крайних групп других социалистических партий и некоторых представителей синдикатов. Это сейчас же показало социал-демократии, где кроется опасность для будущего, и заставило принять предохранительные меры. Известная цюрихская резолюция против анархистов была проведена именно тогда: она гласила, что всякая группа, посылающая делегатана международный конгресс, обязана подписаться под заявлением, в котором провозглашается необходимость политической борьбы. Чтобы неопределенность этого термина не могла быть истолкована в пользу анархистов, к решению было присоединено примечание, в котором говорилось, что под политической борьбой нужно понимать ни что иное как борьбу парламентскую. Этим решительно исключались из будущих международных „социалистических" конгрессов анархические -и вообще анти- парламентарные группы.

Одновременно с общим конгрессом, анархисты и сочувствующие им группы устроили свою особую конференцию, на которой, среди других вопросов, значительное место было уделено вопросам рабочим. Говорилось о необходимости поставить экономическую борьбу над борьбой политической (речь Домелы Ньювенгейса), о всеобщей стачке, как начале социальной революции, о ежедневной экономической борьбе, революционизирующей и воспитывающей рабочую массу, о роли в этом воспитании частичных стачек и т. д. Рабочее движение нужно поддерживать всеми средствами, говорится в одной из резолюций конференции, тем более, что рабочие союзы призваны стать ядром социалистического общества.

Не нужно забывать, что цюрихский конгресс происходил в разгар того недлинного, но громкого периода анархического движения, когда террористические акты, вызванные правительственными преследованиями против анархистов, стояли на первом плане в их деятельности, когда террористическая борьба поглощала все лучшие силы, а акты индивидуального героизма поневоле отвлекали внимание от организационной, подготовительной работы в массах. Правда, и в это время анархическая пресса — вплоть до того момента, когда под давлением репрессий все анархические органы должны были временно закрыться — не переставала напоминать о необходимости общения с рабочей средой и постоянно обращала внимание товарищей на факты рабочего движения; но, в общем, это был период блестящих индивидуальных актов и блестящих надежд: рассчитывая на большую, чем оказалось, революционную подготовленность массы, некоторые деятели этого периода думали, что их примера будет достаточно, чтобы поднять ее; в то время, как другие продолжали работу в синдикатах, проникнутых более революционным духом. Первые ошиблись, но не нужно думать, что эпоха террора прошла бесследно. Вызвав, с одной стороны, небывалые гонения на анархистов во всех странах (повальные аресты, казни, исключительные законы, бесчисленные преследования анархической печати), она возбудила, с другой, необычайный интерес к анархизму, как идее, во всех слоях общества. Некоторые анархическиеакты были особенно популярны (напр. бомба Вальяна) и привлекли к анархизму новых сторонников.

Прошло очень немного времени, и, несмотря на реакцию, анархическое движение возобновилось. Работа анархистов среди рабочих союзов (парижских плотников, Монсоле-Минских углекопов, Лионских ткачей) никогда не прекращалась, и в период терроризма девяностых годов продолжалась — в виде пропаганды, актов террора против хозяев и мелких бунтов. В то же время некоторые анархисты продолжали вести синдикальные газеты отдельных ремесл („Рубанок" и другие). Теперь наши товарищи выдвинули на первый план подготовительную деятельность среди масс, с тою целью, чтобы следующий период революционного под'ема и активных выступлений — индивидуальных, или коллективных — уже не прошел без отклика с их стороны. Вопрос об участии в рабочих союзах выступил на первый план.

Здесь нужно сделать одно необходимое замечание. Проповедуя с самого момента зарождения движения те идеи, которые теперь начинают получать широкое распространение под названием „синдикалистских", анархисты тем не менее старались по большей части действовать на рабочую массу, стоя вне ее профессиональных организаций. Такая тактика вполне объяснялась консервативным характером, которым отличались в то время эти организации. Мало по малу, однако, их общий характер изменился, в значительной мере под влиянием таких деятелей, как Пеллутье, который с 1892 года работал в профессиональных организациях, а с 1895-го и до самой своей смерти (в 1901 году) был секретарем Федерации французских Бирж Труда. Пеллутье был человеком большого организаторского таланта и необычайной энергии; больше чем кто .бы то ни было боролся он в среде рабочих союзов с влиянием социальдемократии и работал для распространения там революционных и анархических идей.

Мало по малу новый дух проникал в рабочие синдикаты. Возможность совместного действия между ними и анархистами обнаружилась особенно ясно на лондонском конгрессе 1896 года. Цюрихская резолюция делала невозможным участие в нем анархических групп, но социал-демократии не удалось все таки избавиться от присутствия анархистов: наиболее видные деятели нашего движения — Грав, Малатеста, Луиза Мишель, Черкезов и значительное число других, менее известных, — явились на конгресс, посланные туда рабочими организациями, главным образом французскими.

Они получили от синдикатов совершенно определенные полномочия — полномочия, которые по всем существенным вопросам оказались в полном согласии с личными убеждениями делегатов. Это одно уже показывает, как далеко ушли в то время многие рабочие союзы от былой косности и политиканства. К сожалению, этот шаг вперед был сделан, из крупных стран (кроме Испании — где рабочие союзы с 1872 года шли вместе с анархистам) в одной лишь Франции; в Германии — игравшей на конгрессе решающую роль — безраздельно господствовала социальдемократия. Под влиянием последней была принята еще одна резолюция, положившая конец участию анархистов в международных конгрессах: было решено, что впредь резолюция об обязательности парламентской борьбы будет приложима не только к партийным группам, но и к рабочим синдикатам, которые цюрихская резолюция оставляла в этом отношении свободными. Протест против такого насилия над свободой мнений, против такого преобладания парламентаризма над социализмом, об'единил на конгрессе анархистов и рабочие организации, а также и те социалистические фракции, которые находились (как напр. аллеманисты того времени во Франции) под сильным влиянием рабочих союзов. — Попутно, в дебатах, были выяснены многие недоразумения; отношения доверия и солидарности между анархистамии профессиональными союзами упрочились.

Со времени лондонского конгресса, распространение революционных идей среди рабочих союзов быстро идет вперед; вместе с тем, наши товарищи все настойчивее подымают вопрос о вступлении в синдикаты. За него высказываются, главным образом, более молодые товарищи, сблизившиеся с членами синдикатов по поводу лондонского конгресса и убедившиеся в их восприимчивости по отношению к анархическим идеям. Против него возражают деятели предыдущих годов, более старые, помнящие былую враждебность синдикатов ко всякой революционной тенденции. Но пример некоторых инициаторов (особенно Пеллутье) и поддержка, оказанная в Лондоне анархистам рабочими организациями, оказывали свое действие. Многие, наиболее энергичные деятели нашего движения (напр. Пуже) решительно вступили на этот путь и быстро стали приобретать влияние в синдикалистской среде. Опыт проникновения туда оказался удачным; скоро в руках наших товарищей был орган французской Всеобщей Конфедерации Труда, газета „Ѵоіх du Peuple" (Голос Народа).

Число тех, кого называли „анархистами-синдикалистами", быстро увеличилось, и в настоящее время почти Все наши товарищи во Франции принимают живое участие в синдикальном движении. Всем известно, как усилилось оно за последние годы и как оно теперь начинает перекидываться из Франции в другие страны, революционизируя даже германских рабочих. Революционный характер этого движения — в значительной степени результат деятельности анархистов. Конечно, его еще нельзя назвать анархическим, но оно уже восприняло главные взгляды анархистов на приемы и тактику рабочей борьбы, и мы, по справедливости, можем радоваться его успехам.

***

Здесь не место характеризовать современный революционный синдикализм, с его различными течениями и оттенками. Отчасти это было сделано в начале этого очерка; кроме того, русская публика могла в последнее время познакомиться со многими произведениями синдикалистской печати. Наша цель была, главным образом, показать преемственность идей этого направления в истории социалистического движения и их логическую связь с тем течением в социализме, к которому мы принадлежим, — с социализмом свободным, антигосударственным. Никакие полемические уловки, никакая игра слов, вроде того, что синдикализм не анти-парламентарен, а а-парламентарен, т. е, не против парламентской деятельности, а игнорирует ее, здесь не помогут.

Игнорировать парламентаризм, и отказываться иметь о нем определенноемнение, — нельзя. Социал-демократия представляющая компромисс между социализмом и стремлениями буржуазии, откладывающая социальный переворот на будущие века, а пока желающая разделить власть в буржуазном государстве с буржуазией, — может считать парламентскую деятельность полезным средством борьбы. Но синдикалист, желающий уничтожения наемного труда и стремящийся достигнуть своей цели прямою борьбою с капитализмом, не может не считать парламентаризма, бесплодным отвлечением от действительно плодотворного дела — и тогда он не может не относиться к нему враждебно, видя его деморализирующее влияние на массу, связанное с ним исчезновение революционного духа в социалистических партиях и общее понижение самодеятельности в народе.

Путь революционный и путь легальный, парламентский, взаимно исключают друг друга. Между всеобщей стачкой, переходящей в прямую экспроприацию, и захватом политической власти с целыо декретирования мер социалистического характера, приходится выбирать. И этой альтернативы не замаскировать никаким переименованием „всеобщей" стачки в „Массовую", никаким низведением ее на степень орудия достижения частичных политических или экономических уступок.

Через политическую революцию к экономической — такова была с самого начала, и таковой остается до сих пор программа социальдемократии. Прямо к социальной революции, ко всеобщей экспроприации, к коммунизму — таков лозунг анархизма. Середины быть не может, и всякая партия, всякое общественное течение, раз ставши на тот или иной путь, должны идти до конца. Могут быть отклонения, могут быт уступки, но так или иначе все социалистические направления группируются вокруг того или другого из этих противуположных полюсов социалистической мысли.

Революционный синдикализм не только вступил на путь, ведущий к анархическому полюсу, но и подвинулся довольно далеко вперед. Этому обязан он всеми своими идейными и практическими завоеваниями. Чтобы сохранить их и развиваться дальше, он должен идти до конца; цельно и последовательно принять анархическое воззрение, как свою руководящую идею.

Примечания

1 См. статью в „Народной Газете". Цитируем по „Товарищу", N° 239.

2 Статья Лабриола „От парламентаризма к синдикализму", в Mouvement Socialiste, дек. 1906 г.

3 Порча материала или, вообще, „плохая работа за плохую плату". Термин еще не имеющий соответственного в русском языке.

4 Газета „Egalite", 1869 г. Русский перевод вышел отдельной брошюрой в издании „Свободы" (Москва, 1906).

5 Статья „От парламентаризма к синдикализму" в Mouvement Socialiste, дек. 1906 г.

6 Статья: „Маnheim, Rome, Amiens", в Mouvement Socialite, коябпь, 1906.

7 Глава „Революционное меньшинство"

8 В западноевропейской литературе не существуют — или по крайней мере не оказывают никакого влияния — другие философские направления социализма, как напр. наша субъективная социологическая школа.

9 Особенно в статьях и брошюрах Пуже.

10 Стр. 25—26, изд. „Свободы".

11 Там назывались в то время рабочие союзы.

12 Приведено у J. Guillaume „L'Internationale, documents et souvenirs", т. II, стр. 15.

13 Дебаты по этому вопросу происходили в закрытом заседании и до сих пор не были опубликованы; отчет о них имеется только в рукописном протоколе заседания.

14 Газета явилась продолжением „Бюллетеня Юрской Федерации" — органа федералистического Интернационала — и газеты Avant-Garde, основанной ІОрцами, как орган создавшейся в 1878 году тайной Французской Федерации Интернационала, а потом, с закрытием „Бюллетеня", заступившей его место, но закрытой Швейцарским правительством в 1878 году. Влияние Французской федерации очень заметно было на конгрессах французских синдикатов; ее члены всегда присутствовали на этих конгрессах, как делегаты рабочих союзов, и их доклады составлялись сообща нашими товарищами.

15 См. особенно статьи по поводу восстания углекопов в Деказвиле и убийства рабочими местного деспота, инженера Ватрена.

16 Номер от 8 июля

17 № 20, год 1-й.

18 „La Revolte", 1889 и 1890 гг.

19 „La Revoite", год 9-й, № 9-й.

20 Год 9-й, № 8-й.

21 См. полемику по этому вопросу с Де-Папом и Анзеле, „La Revoite", год 9, № 18.

22 Именно во время этой демонстрации были арестованы тов. Декан, Дардар и Левелье, избиение которых в полицейском участке, вызвало покушения Равашоля и положило начало террористическому периоду движения.

Итальянский анархо-синдикализм до победы фашизма

2009, источник: здесь. L’Unione Sindacale Italiana tra sindacalismo di base e trasformazione sociale // Quaderni di Lotta di Classe, №1, 1997.

Рождение революционного синдикализма

В ходе крупных социальных конфликтов конца 19 века, открытых столкновений с силами реакции, народных выступлений за право на труд, против роста цены на хлеб и стоимости жизни, за расширение свободы родилось новое течение угнетенных классов - революционный синдикализм (или анархо-синдикализм). Борьба началась в 1893 г. в Неаполе; ее продолжили «сицилийские фаши» (1892-1894)[1], рабочие мраморных рудников и другие трудящиеся Каррары и Луниджианы. В 1897-1898 гг. социальные конфликты вспыхивали практически повсюду; центром народных протестов стал город Анкона. Они завершились «миланскими днями», когда генерал Бава Беккарис подавил протесты , убив несколько десятков человек. В ответ на это анархист Гаэтано Бреши совершил акт справедливости в отношении короля Умберто I - вдохновителя резни.

В 1901 г. итальянские социалисты проголосовали в парламенте за доверие либеральному правительству Джолитти, который привлек к власти группы мелкой буржуазии и узкие слои рабочей и крестьянской аристократии. Усиливались националистические и колониалистские тенденции.

Бойня, учиненная полицией против трудящихся, вызвала в 1904 г. всеобщую стачку по всей Италии (центром движения стал Милан). В ходе движения проявились резкие противоречия между революционерами и реформистами; последние бойкотировали движение и сделали все, чтобы провалить его. В 1905 г. выступления трудящихся продолжались; на юге страны полиция вновь устроила бойню. Революционные синдикалисты смогли одержать победу над реформистами в Генуе и взять в свои руки Палаты труда в Генуе, Сампьердарене и Сестри Поненте. В 1906 г. провели всеобщую забастовку текстильщики Турина, добиваясь сокращения рабочего времени. Влияние революционных синдикалистов росло и укреплялось в столице Пьемонта, крупных центрах Падании, в Неаполе и среди крестьян Пулии.

После ряда конференций, сопровождавшихся острой борьбой между революционерами и реформистами, в сентябре 1906 г. в Милане собрался учредительный съезд Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). Реформистам удалось получить большинство и сосредоточить власть в руках своей бюрократии. Лозунг единой организации трудящихся делал невозможным развитие линии классовой автономии. Оппозиция, в которой большое влияние имели революционные синдикалисты, покинула съезд, но приняла решение продолжать работать внутри ВКТ, создав собственный координационный комитет. Примером для них стала Амьенская хартия, принятая в том же году французской ВКТ: в основу ее было положено анархо-синдикалистское прямое действие.

В 1907 г. в Милане полицейские, защищавшие штрейкбрехеров, организовали очередную расправу над рабочими. В ответ вспыхнула забастовка; возглавлявшие движение железнодорожники, столкнувшись с правительственными репрессиями, потребовали у ВКТ объявить всеобщую стачку всех профессий. ВКТ отказалась, и это усилило борьбу внутри профсоюзов. На конференции во Флоренции, созванной ВКТ и Социалистической партией, было решено усилить централизацию профсоюзов, ликвидировать все еще имевшуюся автономию Палат труда и низовых местных организаций, а также поддержать предвыборную программу партии. В ответ свободные профсоюзы приступили к организации оппозиционных и альтернативных сил. Инициаторами выступили рабочие организации Пармы, Феррары и Пьяченцы, которые объявили о выходе из ВКТ.

4 ноября 1907 г. в Парме собралась национальная конференция оппозиционных профсоюзных сил. Ее делегаты представляли свыше 201 тысячи рабочих. На конференции столкнулись две противоположные позиции. «Энтристы» выступали за то, чтобы остаться в ВКТ и пытаться изнутри изменить ее курс. Большинство требовало разрыва с ВКТ и создания общенациональной революционно-синдикалистской структуры. Соответствующая резолюция, предложенная Бадиали и Альчесте Де Амбрисом, была одобрена конференцией. Для координации и организации рабочих сил был создан Национальный комитет сопротивления с резиденцией в Болонье.

В 1908 г. революционные синдикалисты руководили крупными стачками батраков в Пулии (бастующие в течении 5 дней блокировали городок Корато) и металлургов Турина и Генуи. Крупная стачка вспыхнула в сельской местности Пармы: бастовавшие требовали сокращения рабочего времени. Движение сопровождалось острыми столкновениями, хозяева использовали собственную милицию (предшественников фашистских отрядов); правительство направило войска. Силы репрессий пытались ликвидировать всякое сопротивление и распространить свои бесчинства на другие провинции; батраки, к которым присоединились городские рабочие, организовывались, чтобы не допустить этого. Вспыхнуло восстание, и, оказавшись не в состоянии погасить его, ВКТ попыталась изолировать оплот революционных синдикалистов - Парму - от других частей страны. Тем самым она обрекла демонстрантов на произвол правительственных частей, посланных на защиту штрейкбрехеров. Войска атаковали центр движения - Палату труда Пармы; после ожесточенных столкновений она была захвачена. Борьба еще некоторое время продолжалась в деревнях, но потом, оставшись в изоляции благодаря ВКТ, прекратилась.

На протяжении1907-1910 гг. оппозиция в рабочем движении пыталась создать более эффективную структуру, способную отвечать потребностям классовой борьбы. Было проведено несколько конференций по прямому действию. Предпринимались попытки преодолеть организационную ограниченность Комитета сопротивления, ставшие очевидными в ходе стачки в Парме в 1908 г. Со своей стороны, ВКТ оказывалась не в состоянии контролировать местные Палаты труда; она стала раскалывать те из них, которые отказывались подчиняться, и создавать новые, руководимые реформистами.

В 1910 г. на съезде в Болонье был образован Национальный комитет прямого действия - профсоюзный орган, координировавший работу оппозиционных профсоюзов внутри ВКТ и автономных профсоюзов, действовавших независимо от Конфедерации.

В 1911 г. Итальянское государство, стремясь завладеть новыми рынками, начало колониальную оккупацию Ливии. Колониальная война сопровождалась жестокими расправами с африканским населением. В ответ усилилось сопротивление революционных синдикалистов против войны. Они организовывали антивоенные стачки и акции бойкота против военных конвоев. Упорную борьбу вели революционно-синдикалистские трудящиеся и в ходе различных стачек, например, забастовки на сталелитейном предприятии «Магона д’Италия» в Пьомбино на острове Эльба. Она длилась 5 месяцев и вылилась в манифестацию и восстание; за ожесточенными столкновениями между рабочими и карабинерами последовали новые репрессии. Среди арестованных были Паселла, Армандо Борги и Риккардо Саккони. Борьба рабочих рудников Каррары, возглавлявшаяся каррарской Палатой труда, которая входила в Комитет прямого действия, и Альберто Мески, смогла принести трудящимся существенные завоевания - сокращение рабочего времени.

Создание и развитие Итальянского синдикального союза

Время для создания самоуправляющегося профсоюза пришло. Национальный комитет прямого действия созвал 23-25 ноября 1912 г. съезд в Модене. На нем присутствовали 154 делегата, которые представляли 77 тысяч членов Палат труда и других низовых структур со всей Италии. Предвидя грядущее углубление мировых конфликтов, съезд принял (пр предложению Корридони) решительную антимилитаристскую и интернационалистскую резолюцию. При обсуждении организационного вопроса снова столкнулись две позиции: продолжать «энтризм» внутри ВКТ или создать новый, альтернативный профсоюз? Делегаты от 42114 членов поддержали проект резолюции о создании нового профсоюза, предложенный Амилькаре Де Амбрисом из Палаты труда Мирандолы; против было подано 28856 голосов, 6253 воздержались. Так было объявлено о создании Итальянского синдикального союза (УСИ) - структуры, основанной на федерализме и ассамблеаризме (практике общих собраний). Общенациональные органы УСИ (Генеральный совет, Исполнительный комитет и Секретариат) должны были только осуществлять решения собраний и съездов, возможность создания централизованно-бюрократической власти исключалась. Съезд также определил основополагающие положения революционного синдикализма (подтвержденные затем в уставе), понимаемого как сила для преобразования общества. Местом нахождения Секретариата была выбрана Палата труда Пармы; печатным органом УСИ стала газета «Л’Интернационале». В Генеральный совет УСИ вошли Амилькаре Де Амбрис (Палата труда Мирандолы), Туллио Мазотти (ПТ Пармы), Пульвио Дзокки (ПТ Болоньи), Филиппо Корридони (ПТ Болоньи), Джованни Бителли (ПТ Феррары), Альберто Мески (ПТ Каррары), Риккардо Саккони (ПТ Пьомбино), Чезаре Росси (ПТ Пьяченцы), Ливио Чиарди (ПТ Милана), Витторио Броги (ПТ Турина), Паккиони Ассирто (ПТ Генуи), Джузеппе Ди Витторио (ПТ Чериньолы)[2].

Рождение УСИ придало новый импульс росту и радикализации социальной борьбы. В 1913 г. забастовка работников рудников Каррары переросла во всеобщую стачку работников мраморной промышленности Италии. Затем в различных регионах вступили в борьбу строители, моряки, батраки, железнодорожники. Миланские металлурги, возглавляемые секцией УСИ, парализовали весь город в ходе упорнейшей стачки, которую ВКТ бойкотировала. Корридони и Бакки были арестованы и осуждены на тюремное заключение. В октябре 1913 г. состоялась новая всеобщая стачка - в знак солидарности с рабочими-мебельщиками. В ответ правительство публично пригрозило УСИ запретом. УСИ ответил новой всеобщей стачкой протеста в тех районах, где он мог организовать массовые выступления.

4-7 декабря 1913 . в Милане проходил 2-й съезд УСИ. Его 191 делегат представлял 1003 местные лиги и 98037 членов. По предложению А.Борги была принята резолюция о значении всеобщей стачки и саботажа. Среди других решений была подтверждена антимилитаристская и антипатриотическая позиция УСИ. Местонахождение Секретариата было перенесено в Милан, на посту национального секретаря подтвержден Туллио Мазотти.

Последовали новые острые выступления рабочих рудников Каррары. В начале 1914 г. после провокации полиция обрушила репрессии на Палату труда и арестовала активистов УСИ - Уго дель Папу, Альберто Мески и Риккардо Саккони. В ответ во всей мрамородобывающей зоне вспыхнула всеобщая стачка; в итоге активисты УСИ были освобождены, а требования трудящихся - выполнены. В первой половине 1914 г в УСИ было уже 123556 членов (из них больше всего в Парме - 271 лига с 39041 членом).

В июне 1914 г. поднялось антимилитаристское движение за освобождение заключенных в военные тюрьмы (среди них - Мазетти). Дело доходило почти до бунтов; солдат Антонио Морони, активный революционный синдикалист, подвергся пыткам в штрафбате. В ходе одной из многочисленных манифестаций полиция в Анконе открыла огонь по демонстрантам.

В ответ началось восстание, получившее название «красной недели». В течении 7 дней народ, изгнавший полицию, полностью контролировал весь город Анкону. Движение ширилось и распространилось на другие центры провинций Марке и Эмилия-Романья. Во многих итальянских городах происходили столкновения, имелись убитые. УСИ превратился в активный центр действий. Когда стачка стала превращаться в восстание, ВКТ объявила о прекращении борьбы и пошла на раскол. В Анконе газеты с манифестом ВКТ сжигались на площадях. Во многих городах борьба продолжалась. В Сестри Поненти большая манифестация, возглавленная УСИ, была открыто направлена против ВКТ. Однако, в конечном счете, раскол масс позволил реакции отвоевать восставшие районы[3].

В 1914 г. в УСИ проявился уклон, пытавшийся заставить профсоюз отказаться от его либертарного характера и классовой линии и подчиниться интересам власти. Некоторые ответственные личности в Палатах труда стали склоняться к интервенционизму (участию в войне - прим. переводчика). Этот феномен был тогда распространен в левых партиях и профсоюзах; среди революционных синдикалистов такую позицию заняла французская ВКТ. Среди инициаторов этого течения оказались такие активисты УСИ, как братья Де Амбрис, Т.Мазотти, Ф.Корридони, Микелино Бьянки, Ч.Росси, Л.Чиарди, Дж. Ди Витторио. Эта группа, опираясь на свое влияние в профсоюзах, попыталась навязать интервенционистский курс УСИ. Учитывая престиж УСИ в антимилитаристских вопросах (достаточно вспомнить о «красной неделе»), успех этого плана мог иметь тяжелые последствия для масс и, прежде всего, для левых. На Генеральном совете УСИ 13-14 сентября 1914 г. «интервенционисты» были разбиты: они неожиданно для себя оказались профсоюзниками без профсоюзов. Проект резолюции, предложенный Альчесте Де Амбрисом, проиграл проекту Альберто Мески (ПТ Каррары), в котором подтверждались антимилитаристские и антигосударственнические принципы УСИ. Группа Де Амбриса попыталась выиграть время и отложить решение, шантажируя своей отставкой, однако делегаты по предложению Борги с радостью приняли отставки, и «интервенционисты» оказались вне Союза. Национальный секретариат был перенесен в Болонью; новым генеральным секретарем был назначен Армандо Борги. Вышедшие из УСИ (Де Амбрис основал маловлиятельный Итальянский союз труда) попытались завладеть газетой «Л’Интернационале», и УСИ заменил ее новой официальной газетой - «Гуэрра ди классе» («Классовая война»).

17-18 мая 1915 г. в Модене прошел Генеральный совет УСИ. Участники приняли воззвание против войны, за проведение всеобщей стачки. Миланский синдикальный союз пытался настаивать на «интервенционистских» позициях и был за это исключен. Несмотря на связанные с войной трудности, миланская секция УСИ быстро восстановилась и обрела новую силу. В ответ на манифестации «интервенционистов» почти повсюду проходили антимилитаристские манифестации; в некоторых местах (особенно в Турине) они сопровождались уличными столкновениями. В УСИ продолжалась борьба с попытками навязать Союзу линию на поддержку войны. На заседании Генерального совета 25-27 июля 1916 г. во Флоренции пришлось исключить Палату труда Пармы, пытавшуюся привлечь УСИ к работе «интервенционистского» конгресса. Почти немедленно удалось восстановить боевую провинциальную организацию. За годы войны возникли новые секции УСИ в Порто Маурицио, Виченце, Мусокко, Риме и особенно боевую организацию в Вальдарно, где около 5 тысяч шахтеров перешли из ВКТ в УСИ и вместе с ним в 1917 г. провели крупное выступление, добившись 8-часового рабочего дня. Газета «Гуэрра ди классе» постоянно страдала от цензуры. Ее редакция была перенесена из Болоньи во Флоренцию, где, с помощью железнодорожников, удалось завязать необходимые контакты. В 1916 г. в УСИ вернулся Ди Витторио, раскаявшийся в своих «интервенционистских» ошибках; он активно работал в газете. Помимо «Гуэрра ди классе», УСИ издавал местные газеты «Иль Каваторе» (ПТ Каррары), «Ла лотта операйя» (Сестри Поненте; выходила тиражом в 4 тысяч экз. 2 раза в месяц и распространялась по всему лигурийскому побережью), «Ла Соммосса» (Терни), «Ла Пропаганда» (профсоюз металлургов в Ла Специи), «Иль Мартелло» (ПТ Пьомбино), «Лотта пролетария» (ПТ Пьяченцы).

Русская революция 1917 г. придала новый импульс революционному классовому движению по всему миру. В а ноябре 1918 г. закончилась бойня пролетариата в Первой мировой войне. Послевоенный период стал временем подъема революционного синдикализма.

От «красного двухлетия» до создания М.А.Т.

В марте 1919 г. в Дальмине ди Бергамо произошел первый захват фабрики рабочими. В июне после подавления карабинерами забастовки в Специи (активную роль в ней играл УСИ) борьба радикализировалась; город оказался в руках демонстрантов и военных моряков, которые поддержали восставших. В ходе протестов против дороговизны В Сестри Поненте были убиты 2 активиста УСИ - Феди Манлио и Репетто. Начали организовываться рабочие вооруженные группы («Красная гвардия»); учащались случаи бунтов в частях, посылаемых на усмирение народных выступлений.

24 июня 1919 г. Генеральный совет профсоюза металлургов УСИ на собрании в Болонье принял решение начать всеобщую кампанию за отмену единого устава предприятий. 20-21 июля, за 48 часов до намеченной всеобщей стачки, собравшийся в Болонье Исполком УСИ был арестован; его членов продержали в тюрьме 10 дней. Аналогичные меры были предприняты против активистов УСИ в других крупных рабочих центрах.

Поднималась волна крестьянских выступлений, которые сотрясали Юг и долину реки По.

В этой накаленной атмосфере 20-23 декабря 1919 г. в Парме проходил 3-й съезд УСИ. На нем были представлены 300 тысяч членов Союза. Главными пунктами внимания оказались опыт Советской России и тема фабричных Советов в Италии. После проведенных дебатов съезд УСИ заявил о том, что он «поддерживает такие пролетарские инициативы, как Фабричные Советы, которые имеют тенденцию перенести в рабочую массу всю способность к революционной инициативе и к инициативе по преобразованию общественной жизни. Он предупреждает однако трудящихся от любых возможных отклонений путем реформистского сокрытия революционной природы этих инициатив». УСИ отметил возможные границы и опасности, угрожающие Советам, и необходимость для пролетариата одновременно готовить свои силы к классовой, революционной атаке с целью взять в свои руки управление всем обществом. Съезд переизбрал Армандо Борги национальным секретарем УСИ. В секретариат вошли также Алибрандо Джованнетти из национального профсоюза металлургов, один из наиболее компетентных профсоюзных кадров Союза, и поэтесса Вирджилия Д’Андреа. Штаб-квартира была перенесена в Милан, а администрация во главе с Джузеппе Сартини осталась в Болонье.

В феврале 1920 г. в Сестри Поненте по инициативе профсоюза металлургов УСИ произошел захват рабочими 15 фабрик. Захваты распространились на Дженовезато и Виареджо. На фабриках установилась организация в виде Советов, выполнявших волю внутренних общих собраний рабочих. В марте рабочие выступления охватили Турин и в апреле распространились на весь Пьемонт: в выступлениях участвовали батраки и рабочие. Произошли захваты фабрик в Неаполе. В июне в Анконе вспыхнуло народное восстание, когда при поддержке местной Палаты труда солдаты отказались отправляться воевать в Албанию. Развернулась настоящая городская партизанская война: солдаты и население сражались против полиции и правительственных гвардейцев. Выступление удалось подавить лишь ценой огромных усилий; 500 человек были арестованы. Однако в результате Италия была вынуждена вывести войска из Албании.

Восстание в 1920 г. вспыхнуло и в Пьомбино после увольнения 1500 рабочих компании «Ильва». Рабочие, организованные в УСИ, вооружились и захватили предприятие, подняв над ним красно-черный флаг Союза. Население города восстало и вступило в столкновения с полицией. Переброска дополнительных воинских частей, введение осадного положения и обычные ухищрения реформистов положили конец восстанию.

Летом началась общенациональная стачка металлургов, требовавших заключения нового коллективного договора. 29 июля на собрании в Сестри УСИ подверг критике ограниченность забастовки, вызванной обструкцией со стороны предпринимателей, и призвал приступить ко «всеобщему захвату фабрик рабочими». Стачка стала прелюдией к захвату предприятий; это подтвердила национальная конференция УСИ в Специи 19 августа. 21 августа профсоюзы металлистов ВКТ (ФИОМ) и УСИ объявили о начале обструкции на предприятиях. 30 августа миланские промышленники объявили локаут; в ответ вооруженные рабочие захватили 300 фабрик. Затем захваты распространились на всю Италию. «Красные гвардии» разместились на предприятиях, железнодорожники доставляли товары непосредственно со станций на захваченные фабрики[4]. Однако уже в сентябре ВКТ свернула борьбу в обмен на незначительные уступки со стороны правительства и стала предпринимать активные усилия по прекращению движения. Реформисты подорвали единство движения; УСИ пытался продолжать захваты, которые действительно и дальше шли на многих фабриках. Но в конце концов движение утратило свою силу, и предприниматели стали готовить реакционный контрудар.

23 сентября Джолитти попытался «смягчить» непримиримую линию УСИ, предложив ему направить своих представителей в комиссию, которая должна была подготовить закон о рабочем «контроле». Но ему не удалось купить ни УСИ, ни даже ВКТ. Союз четко отверг предложение: не может быть никакого сотрудничества с системой эксплуатации. Джолитти быстро перешел от пряника ко кнуту. Не имея возможности подкупить УСИ, в котором насчитывалось уже 500 тысяч членов и который организовывал новую фазу борьбы, Джолитти решил «обезглавить» профсоюз с помощью волны арестов, направленных против его Палат труда. Одновременно на деньги промышленников и аграриев создавались фашистские отряды, начавшие нападать на трудящихся.

Через 20 дней после сдачи фабрик члены Генерального совета УСИ, собравшиеся в Болонье, были арестованы и обвинены в покушении на безопасность государства. Крупные силы правительственных гвардейцев и карабинеров заняли улицы вокруг Палаты труда. Делегатов УСИ погрузили на грузовик, доставили в полицейское управление, а затем в тюрьму. Несмотря на репрессии, УСИ смог организовать в ответ уличные акции в поддержку жертв политического террора. В начале марта 1921 г. после убийства 2 рабочих на митинге миланские трудящиеся по призыву УСИ присоединились ко всеобщей стачке, продолжавшейся до 3 марта. 22 марта УСИ организовал новую всеобщую стачку протеста в поддержку своих арестованных членов. Выступление парализовало порт Генуи и многие центры Тосканы, Лигурии, Эмилии-Романьи, Марке и Пулии.

Большевистская «коммунистическая» партия, захватив власть в России, способствовала созданию компартий в других странах (в результате раскола соцпартии была создана компартия Италии). В профсоюзном плане в июле 1921 г. она создала «Красный Интернационал профсоюзов» (Профинтерн), с помощью которого пыталась поставить под свой контроль наиболее боевые профсоюзы мира.

Уже в 1920 г. Ленин пытался воздействовать на УСИ, чтобы поставить его под влияние «коммунистов». Приглашенный в Москву секретарь УСИ Борги встретился с Лениным, но отказался заключить какое-либо соглашение, которое бы подчинило профсоюз контролю партии. По возвращении в Италию Борги был арестован за участие в движении захвата фабрик. В Москву поехала новая делегация, и на сей раз Ленину удалось побудить двух делегатов (Дуилио Мари и Николу Векки) подписать пакт о «тесном сотрудничестве» между УСИ и компартией и о стремлении к профсоюзному единству с ВКТ. Эти 2 делегата не имели на это никакого мандата со стороны Генерального совета УСИ, заседавшего в мае 1921 г. в Пьяченце; напротив, им следовало действовать в соответствии с предложенной Джованнетти «декларацией принципов», в которой содержалась критика Профинтерна. «Коммунисты» начали операции внутри Союза с целью захватить УСИ, использовать его (под предлогом профсоюзного объединения) для более удачной борьбы с реформистами и овладеть ВКТ. Промосковская часть УСИ была, несмотря на свое явное меньшинство, весьма воинственной и получала финансовую помощь от партии. Ее возглавил Джузеппе Ди Витторио (после второй мировой войны возглавивший ориентированную на компартию ВИКТ). В мае 1921 г 2 представителя этого течения (Ди Витторио и Анджело Фаджи) выступили на парламентских выборах, поставив тем самым под сомнение антиинституциональную линию Союза.

С 10 по 12 марта 1922 г. в Риме проходил 4-й съезд УСИ. Несмотря на климат репрессий и фашистские провокации, в нем приняли участие многие Палаты труда. Центральным вопросом было вступление в Профинтерн, предлагавшееся в проекте Николы Векки. Однако 25 голосами против 18 промосковских делегатов была одобрена «федералистская» резолюция, внесенная Алибрандо Джованнетти. В ней подтверждались принципы и методы революционного синдикализма, его автономия от политических групп, его базисная структура и отказ от любого организационного централизма. «Коммунисты» провалились и с резолюцией, предлагавшей распустить УСИ и объединиться с ВКТ: она собрала только 16 голосов, в то время как резолюция большинства, отвергавшая попытки распустить Союз, собрала 60 голосов. Третьим вопросом, обсуждавшимся на съезде, было создание новой организационной структуры на основе фабричных профсоюзов.

После поражения на съезде «коммунистическое» течение, выполняя директиву партии, вышло из УСИ. Однако потеря членов оказалась невелика: она ограничилась несколькими Палатами труда - в Вероне (секретарь - Векки) и Бари (секретарь - Ди Витторио).

В 1922 г. революционные профсоюзы со всего мира создали Международную ассоциацию трудящихся, основанную на принципах федерализма, прямого действия, самоуправляющегося синдикализма снизу. На учредительном конгрессе в Берлине УСИ был представлен 2 делегатами (Борги и Джованнетти), выступавшими от лица примерно полумиллиона членов УСИ.

УСИ в борьбе против фашизма

Перед лицом наступления фашистских отрядов УСИ приступил к организации на всех уровнях, в том числе вооруженном, сопротивления наступлению реакции - будь то с помощью радикализации социальных конфликтов или с помощью оружия. В отличие от нерешительности и колебаний других партий и профсоюзов, УСИ применил методы прямого действия. Чтобы положить конец фашистской стратегии систематических нападений на различные территории в зонах с высокой антифашистской и классовой активностью, УСИ поддерживал создание вооруженного ополчения «народных смельчаков», которое отвергалось другими партиями и профсоюзами, и превращение своих основных Палат труда в маленькие крепости для как можно более длительного сопротивления атакам фашистских отрядов.

Весной - летом 1921 г. фашисты напали на Палаты труда в Лигурии, Тоскане и Эмилии. 27-28 февраля фашисты атаковали ПТ УСИ в Специи, убив товарища Оливьери; активисты УСИ из Генуи подверглись арестам. Второе нападение на ПТ УСИ в Специи 12 мая натолкнулось на сопротивление; помещение было совершенно разрушено. По всей Лигурии хозяева в союзе с фашистами перешли в наступление, стремясь понизить зарплату. Трудящиеся, в первую очередь из УСИ, оказывали сопротивление; 400 тысяч бастовали.

Помещение УСИ в Имоле в 1921 г. несколько раз подвергалось нападению фашистов (уже в 1920 г. они убили члена УСИ Лео Бьянкончини, который умер, обороняясь, и ранили активиста Примо Басси, приговоренного позднее к 20 годам тюрьмы). Фашисты убили нескольких членов УСИ, в том числе Винченцо Дзанелли, который перед смертью успел уничтожить своего убийцу - фашиста Нанни. В 1922 г. помещение УСИ в Имоле снова подверглось нападению фашистов, которые насмерть забили палками инвалида войны Раффаэле Виргульти.

В Тоскане помещение УСИ во Флоренции подверглось нападению чернорубашечников, было разорено и захвачено. Активисты Союза были арестованы и высланы. То же самое произошло с помещением УСИ в Лукке.

Особенно жестокими были в 1921 г. фашистские репрессии против УСИ в Вальдарно. В Монастеро были убиты 2 члена УСИ, еще один - в Сан-Донато; Аттилио Сасси был арестован и умер в тюрьме. В Ареццо, где действовал многочисленный и боевой профсоюз металлургов УСИ, многие активисты были арестованы, в том числе секретарь Союза Руджеро Туркини.

Во многих местностях Тосканы фашисты потерпели в 1921 г. тяжелые поражения в результате действий «народных смельчаков» (особенно в Сардзане).

В мае 1922 г., после очередного полицейского фарса, фашисты вместе с правительственными силами и карабинерами захватили ПТ в Карраре. Многие члены УСИ были арестованы, ряд активистов принуждены к эмиграции.

В Пьомбино УСИ организовал боевое антифашистское сопротивление, которое в течении нескольких месяцев одерживало победы, не давая реакции захватить эту цитадель рабочих. ПТ УСИ превратилась в настоящую крепость, а батальоны «народных смельчаков», почти полностью состоявшие из членов УСИ и анархистов, отбивали многочисленные попытки фашистов вступить в Пьомбино, переходя даже в контрнаступление и захватив на несколько дней контроль над городом. Были произведены аресты фашистов, а правительственные гвардейцы, пришедшие на помощь фашистам, были разгромлены и разоружены. Новое наступление фашистов и гвардейцев сопровождалось массовыми облавами; 200 членов УСИ были арестованы, активист Джузеппе Морелли убит. Но атака была остановлена перед ПТ, где активисты УСИ смогли переформироваться и рассеяли фашистов, которых с трудом спасли правительственные силы. В апреле 1922 г. фашисты снова попытались захватить Пьомбино, но опять натолкнулись на столкновения с «народными смельчаками» и вооруженными трудящимися из УСИ. 12 июня под предлогом убийства фашистского студента в Пьомбино нахлынули многочисленные силы фашистов, карабинеров и гвардейцев. Город был оккупирован, но ПТ продолжала сопротивление. Чтобы сломить его, понадобилось провести сотню атак; бои, повлекшие за собой множество жертв, продолжались полтора дня. Секретарь Джулио Баккони и другие активисты умерли в изгнании.

В 1922 г. фашисты продвинулись в Ливорно. Были убиты активисты УСИ Джизберти Катарси и Филиппо Филиппетти, пытавшийся дать фашистам отпор с оружием в руках. ПТ УСИ, охранявшаяся множеством вооруженных трудящихся из УСИ, осталась незыблемой и долго еще оставалась антифашистским бастионом в городе, давая убежище многим пролетариям Ливорно. Позднее и эта крепость пала.

В Лигурии, захватив и разгромив различные помещения УСИ (в Генуе, Савоне, Сампьердарене, Специи и др.), фашисты стянули свои силы и в июле 1922 г. попытались захватить твердыню УСИ - Сестри Поненте, которая в течении двух лет успешно отбивала все атаки фашистов. В конце осады горстка товарищей многократно отражала штурм фашистской сотни. ПТ УСИ была сожжена, но товарищи смогли возродить ее. В течении нескольких месяцев она много раз переходила из рук в руки, пока не была окончательно разрушена превосходящими правительственными частями. Настал час фашистской мести; многие товарищи были вынуждены покинуть город. Казначей ПТ Чезаре Росси был застрелен из револьвера по дороге на работу.

В Пулии фашисты вместе с карабинерами захватили ПТ УСИ в Адрии, которая выпускала газету «Пулия синдакале». Секретарь ПТ Никола Модуньо и другие товарищи были арестованы. То же самое произошло с ПТ УСИ в Чериньоле, Минервино Мурдже и Таранто, а также с ПТ в Бари, до этого вышедшей из УСИ, - после обороны, организованной «народными смельчаками» в рабочих кварталах столицы Пулии.

В Венето подверглись нападению ПТ в Виченце и Вероне (эта последняя вышла из УСИ). В Трентино фашисты разрушили синдикальную палату УСИ в Роверетто, которая перед этим возглавила успешную всеобщую стачку.

В Ломбардии фашисты атаковали и сожгли помещения УСИ в Милане (где размещался Национальный секретариат). Правительственные гвардейцы захватили ПТ в Брешии. Были разгромлены местный союз УСИ в Креме (многие активисты арестованы), ПТ или помещения УСИ в Мантуе, Судзаре, Варезе и др.

В Умбрии активисты УСИ упорно защищали ПТ в Терни, которая много раз поджигалась. Фашисты нападали на многих членов Союза и подвергали их пыткам. В Марке репрессии поразили секцию УСИ в Фано (состоявшую преимущественно из рыбаков); ее члены подверглись арестам или были высланы.

В Парме в 1922 г. «народные смельчаки» и пролетарии в течении 6 дней сопротивлялись чернорубашечникам и правительственным силам. В этом городе УСИ после исключения старой ПТ Де Амбриса реорганизовался и был очень силен. После упорных столкновений реакции удалось одержать верх и разрушить помещение Союза.

Долго сопротивлялась ПТ УСИ в Модене. В конце концов фашисты сломили сопротивление и обрушили репрессии на активистов Союза в городе и провинции.

С конца мая 1922 г. фашисты осаждали ПТ УСИ в Болонье. Только в начале августа им удалось разрушить и сжечь ее вместе с помещением секции железнодорожников. Среди жертв был активист УСИ Клодовео Бонацци, зарезанный фашистами.

В Риме, где действовали также «народные смельчаки», УСИ смог длительное время продолжать сопротивление, отвечая ударом на удар на фашистские атаки. УСИ был ликвидирован там только после захвата власти фашистами.

На Сардинии боевой Союз шахтеров УСИ в Иглесиасе смог долго сопротивляться и был одной из последних организаций УСИ, захваченных фашистами.

18-20 декабря 1922 г. чернорубашечники устроили резню антифашистских активистов в Турине. Местная группа УСИ была разрушена. Пробо Мари, активист УСИ, был брошен в По со связанными за спиной руками, но сумел освободиться.

Начиная с номера от 18 ноября 1923 г. национальная газета УСИ «Гуэрра ди классе» была запрещена властями. Национальная конференция УСИ в Милане в апреле 1924 г. вынуждена была констатировать «...почти полное разрушение местных организаций» и приняла решение: попытаться реорганизовать профсоюзные ячейки на рабочих местах. С лета 1924 г. до начала 1925 г., несмотря на полуподпольное положение и потерю значительной части активистов (многие были убиты, арестованы или высланы из страны), УСИ смог реорганизоваться или создать профсоюзные группы в Лигурии, Эмилии, Тоскане, Ломбардии и Пулии. УСИ организовал новые удачные стачки шахтеров Вальдарно и Эльбы, рабочих мраморных рудников Каррары, металлургов. 7 января 1925 г. префект провинции Милан объявил о роспуске УСИ на всей территории страны. В апреле 1925 г. УСИ еще смог организовать конференцию металлургов Лигурии и конференцию синдикалистов Пулии. Несмотря на условия подполья и полицейский террор, УСИ провел 28-29 июня 1925 г. национальную конференцию в Генуе. Участие в ней приняли делегаты из Ломбардии, Пьемонта, Лигурии, Венето, Фриули-Венеции-Джулии, Эмилии, Тосканы, Умбрии, Кампании и Пулии, общенациональные профсоюзы металлургов, сельскохозяйственных рабочих, шахтеров. Эта конференция стала последней на территории страны (до 1950 г.). Были обсуждены темы, связанные с реорганизацией Союза. Делегаты единогласно одобрили предложенный Джованнетти, Антонио Негро и Николой Модуньо проект резолюции, отвергавшей любые шаги по вступлению в ВКТ. В течении последующих 2 лет общенациональные структуры УСИ были окончательно разгромлены фашистами; немногие оставшиеся на свободе активисты были обречены работать в подполье индивидуально или в мельчайших группах. УСИ продолжал активно работать в своих секциях в эмиграции.

Примечания

[1] Не путать с «фашистами»! Речь идет о крестьянских союзах на Сицилии («фаши» по-итальянски - союз, ассоциация).

[2] В 1913 г. УСИ принял участие в международном синдикалистском конгрессе в Лондоне. Однако делегат Союза Ф.Де Амбрис, представлявший также синдикалистскую «Региональную рабочую конфедерацию Аргентины» (КОРА), занял на нем крайне правую позицию. Как позднее утверждала Аргентинская региональная рабочая федерация (ФОРА - секция М.А.Т.), Де Амбрис «не упускал ни одной возможности для того, чтобы защищать социал-демократических предателей». Он пытался не допустить в резолюциях какого-либо упоминания об антигосударственном характере синдикализма, добивался размещения секретариата международного объединения во Франции, а затем покинул конгресс. См.: B.Aladino. La Associacion Internacional de los Trabajadores // Certamen Internacional fe «La Protesta». Buenos Aires, 1927, p. 147 - 148.

[3] «7 июня (1914 г.) в столице Марке (Анконе) 600 человек участвовали в митинге в этом «красном городе», среди ораторов были Э.Малатеста, Ненни . В конце демонстрации участники обнаружили, что все улицы заняты полицией, которая приказала демонстрантам разойтись. Полетели камни, и карабинеры открыли огонь, убив 3 и ранив много других людей. Это стало искрой, разжегшей огонь восстания: люди в бедных кварталах вышли на улицы и в течении 7 дней пролетарии Анконы держали весь город в своих руках. Полиция пыталась удержать контроль над вокзалом, но потерпела неудачу и вынуждена была сдаться, подвергшись... атаке со стороны группы организованных рабочих. Оружейные магазины были разграблены, склады зерна реквизированы, виллы богачей сожжены; на различные сферы общественной жизни начало распространяться своеобразное народное самоуправление.

По всей Италии была объявлена всеобщая стачка, во многих местах она превратилась в восстание, центром которого стал Марке и районы Эмилии-Романьи. Столкновения с жертвами произошли в Турине, Бари, Чериньоле, Неаполе, Флоренции, Фабриано и Парме, где трудящиеся, руководимые революционными синдикалистами, вступили в ужасное сражение с войсками, пытавшимися оккупировать город. Рабочие кварталы, защищавшиеся баррикадами в Ольтреторренте, остались в руках восставших. В Равенне строились баррикады, происходили вооруженные акции; восстали рабочие и портовые центры Лигурии. В Милане, где УСИ придавал движению сильный импульс, состоялись внушительные манифестации...

В движении, а скорее против движения начали действовать реформисты, которые пытались блокировать восстание... Но наряду со стачкой распространялась и повстанческая тенденция; железнодорожники брали ситуацию в свои руки, преграждая путь поездам с правительственными войсками. После интенсивных усилий по бойкоту или расколу движения руководство ВКТ телеграммой объявило о прекращении борьбы и распорядилось окончить стачку...

Несмотря на атмосферу недоверия и раскол, посеянный реформистами, движение пыталось сопротивляться и продолжать борьбу в некоторых местностях, в открытом противоречии с директивой ВКТ. В Анконе... народ демонстрировал на улицах против реформистов. Газеты, опубликовавшие манифест Конфедерации, выбрасывались на улицу и поджигались. Только с прибытием дополнительных войск восстание в этом городе провинции Марке прекратилось. Стачка..., превратившаяся в открытый протест против реформистов, продолжалась, сопровождаясь волнениями, стычками, актами саботажа и смертями, вол многих городах Тосканы, Эмилии и Северной Италии; в Сестри Поненте руководимая УСИ огромная народная манифестация прошла в открытом противостоянии с ВКТ. В Неаполе разгорелась настоящая герилья; в боях между народом и армией, поддержанной кавалерией, было много убитых. В Равенне 12 тысяч вооруженных крестьян продолжали удерживать в руках почти всю провинцию.

Однако в конце концов предательство, репрессии и внутренние расколы... сделали свое дело, и борьба постепенно утратила интенсивность и сошла на нет» (G.Careri. Il sindacalismo autogestionario. L’USI dalle origini ad oggi. S.Benedetto del Tronto, 1991, p.40-41).

[4] «Умберто Марцокки, активист УСИ, который активно участвовал в этих событиях, так описывал ситуацию в главных центрах Лигурии: «,,,Все фабрики захвачены. На стенах повсюду написано: «Мы здесь и останемся». На самих фабриках продолжается работа, технические и административные функции и оборона поручены Фабричному Совету. Входы защищены баррикадами, а стены ограды опутаны проводами, по которым электрический ток подается к подъездам и проволочным заграждениям, формируются отряды вооруженных рабочих».

7 сентября УСИ провел в Сампьердарене конференцию, открытую для всех профсоюзов Лигурии, вне зависимости от того, к какому профсоюзу они принадлежали. В конференции участвовали также профсоюзы железнодорожников, портовых рабочих и моряков, и вскоре появились указания на то, что рабочие возьмут в свои руки порт Генуи и распространят революционные захваты на все фабрики и рабочие места Лигурии, не ожидая решения реформистских профсоюзов.

...Столкнувшись с угрозой полностью отстать от происходящих событий, ВКТ хорошо разыграла фальшивые карты, используя так называемых либертарных «левых профсоюзников» внутри реформистского профсоюза.

ВКТ направила на конференцию в Сампьердарене одного из своих руководителей Коломбино, генерального секретаря профсоюза металлургов, вместе с анархистом Гарино, активным организатором членом Фабричных Советов Турина... Гарино сумел убедить присутствующих не принимать поспешного решения... до конференции в Милане, открытой для всех без исключения профсоюзов, чтобы принять решение о захвате всех итальянских фабрик... В действительности обещания, данные ВКТ, были лживыми Конференция, организованная ВКТ в Милане, не была унитарной. Фактически присутствовала только ВКТ; организации, не входившие в Конфедерацию, такие как федерации моряков, портовиков, почтово-телеграфных работников и ассоциации государственных служащих, присутствовали только с совещательным голосом. УСИ... был полностью исключен, и его делегатов даже не впустили в зал. Естественно, во встрече участвовало руководство Социалистической партии и представители парламентской фракции социалистов.

Некоторые делегаты протестовали против исключения УСИ из списка участников конференции, среди них - делегат профсоюза железнодорожников, анархист Спартако Станьетти, но лидер ВКТ Д’Арагона заявил, что приглашены только те профсоюзы, которые или входят в ВКТ или входили в нее в прошлом, так что УСИ автоматически исключается. Присутствовавшие «коммунисты» своим молчанием поддержали позицию верхушки Конфедерации.

Дебаты на конференции выявили... наличие 2 позиций, в равной мере бесконечно далеких от интересов пролетариата. Повестка дня, предложенная Д’Арагоной, (отражала стремление)... оставить вопрос в чисто профсоюзной плоскости, а максимальную задачу видела в том, чтобы добиться «признания предпринимателями принципа профсоюзного контроля на предприятии». Другая тенденция, выраженная в повестке дня, которую предложил Скьявелло, предлагала передать контроль над ситуацией руководству Социалистической партии... Коммунистическая группа, или максималисты, не представили на собрание какую-либо действительно революционную линию и не смогли, либо даже не хотели, предложить убедительную альтернативу. Победу одержала линия Д’Арагоны, и руководство движением перешло в руки реформистов, которые хотя и вынуждены были считаться с сопротивлением и оппозицией со стороны огромных масс трудящихся, в конце концов смогли провалить самое значительное революционное движение итальянского пролетарского класса.

Немедленным последствием решений, принятых ВКТ, стало распространение атмосферы недоверия и бессилия среди масс... Джолитти не упустил свой шанс и 16 сентября, после консультаций с промышленниками и ВКТ,... заявил, что рабочие должны покинуть фабрики, а взамен правительство, наряду с небольшими прибавками к зарплате, разработает закон, позволяющий их «представителям» осуществлять «контроль» на фабриках... Классовые требования и органы самоуправления и контр-власти, выдвинутые пролетарскими массами в ходе захватов, были... заменены холодным расчетом вечного врага - государства, хозяев, партий и реформистских профсоюзов.

Эти последние, счастливые и уверенные в возможности предотвратить классовую революцию, недолго праздновали свою «победу». Вскоре их также накрыла реакционная волна фашизма, которую хозяева направили против всего движения трудящихся.

Несмотря на уступки реформистов и на «компромисс» 19 сентября, многие трудящиеся не отказались от борьбы и, вопреки распоряжениям Конфедерации, еще неделю продолжали захват многих фабрик. Среди этих эпизодов борьбы... отметим события в Сестри, где 21 сентября активисты УСИ призвали не покидать фабрику и нашли поддержку у всех рабочих. Однако в конечном итоге разочарование, гнев, недоверие и насилие со стороны реакции окончательно положили конец движению захватов фабрик» (G.Careri. Op.cit., p.59-61).

(По материалам брошюры: L’Unione Sindacale Italiana tra sindacalismo di base e trasformazione sociale // Quaderni di Lotta di Classe, №1, 1997).

СNT: единство кого и с кем?

2011, источник: здесь

В последнее время призывы к профсоюзному единству действий, исходящие от CGT, встречают широкий отказ со стороны профсоюзов CNT. Следует в очередной раз задаться вопросом, как анархо-синдикалисты могут обращаться к состоящим в CGT полицейским, к полномочным и профессиональным лидерам, к профсоюзным делегатам CGT, которые подписывают согласие на увольнения и покрывают их, к «анархам», получающим субсидии от государства?

Нам стоит также спросить себя, в чем состоит «предполагаемое преимущество» от привлечения нескольких сотен членов с их лидерами – троцкистами, марксоидами, перевертышами, зелеными стяжателями и иными людьми, привыкшими шикарно жить за счет получаемых профсоюзами субсидий? Людьми, что привыкли к предоставлению оплачиваемых часов на профсоюзную работу, чтобы освободить руководство секции от труда? Людьми, которые пополняют списки избирателей на профсоюзных выборах даже «мертвыми душами» и выдвигают свои кандидатуры на муниципальных выборах, чтобы «компенсировать дефицит борьбы»? Людьми, которые приглашают Испанскую компартию на свои съезды, плетут международную сеть против нашей МАТ и продолжают административно-юридические тяжбы против CNT-AIT, стремясь отобрать у нас наше историческое наследие?

Стоит поговорить и о других типах союзов, которые предлагаются или попросту молчаливо осуществляются со стороны CNT-AIT в тех или иных географических районах страны. Иными словами, поговорить о том, как без больших колебаний подписываются манифесты (или принимается участие в мероприятиях) явно политического содержания от имени CNT. Этак мы сможем обнаружить (а иногда и обнаруживаем) CNT-AIT вместе с массой вывесок, таких как PP, PRT (Революционная партия трудящихся), IU (Объединенные левые), SOC (Профсоюз работников сельского хозяйства Андалусии), BNG (Галисийский национальный блок), CUT (Единый центр трудящихся), CGT, Профсоюз студентов, Альтернативное действие, LAB (Комиссии рабочих-патриотов Страны Басков) и т.д. По мнению некоторых, это, как им кажется, позволит открыть «большие перспективы для роста» социальных движений. Кого? Какой-нибудь новой политико-социально-профсоюзной формуле? Разве это та великая модель, которая привлечет массы к анархо-синдикализму, превратив его в решительную альтернативу по отношению ко всей так называемой радикальной левой?

Достаточно просто прочесть наши статуты, статуты CNT-AIT,чтобы мы могли увидеть: в них ясно сказано: «поддерживать отношения с близкими нам рабочими организациями». Какую близость мы имеем к PRT или IU? Разве это рабочие организации? Выдвигаются ли подобные союзы как некая профсоюзная борьба, по конкретному вопросу и чисто одномоментная, – или стремятся стать явной стратегией сближения с этими политическими группами? Может ли CNT-AIT вести кампании против выборов и иметь на это моральное право, если она будет поможет тем или иным политическим организациям, по меньшей мере, подписывая с ними общие манифесты?

С другой стороны, остается углубиться в вопрос об организационном союзе с CGT – в извечный призыв к нашему участию в профсоюзных выборах. Цена, которую мы платим за то, что называем себя CNT-AIT, высока. Люди не поняли смысла программных расколов, большая часть рабочих не видят проблемы во вхождении в комитеты предприятий – понятное дело, до тех пор, пока не почувствуют на себе зубы профдвижения капитала. CNT-AIT отвергает профсоюзные выборы, поскольку они тормозят процесс организации трудящихся в профсоюз, устраняют общее собрание как инструмент обсуждения и принятия решений, разбивают единство трудящихся, отменяют прямое действие, разрушают социальное сознание и волю трудящихся, ослабляют содержание профсоюзов и служат опорой профсоюзной бюрократии и привилегий. Этот рефрен (самое лучшее со всех конгрессов CNT-AIT) стал пробным камнем для тех, кто начал и ведет кампанию по отравлению и разрушению анархо-синдикализма – дело, которое продолжается и до сего дня.

Отражением этого являются статьи, в которых ведется речь о единстве CNT и CGT. Анархо-синдикалисты всегда считали революционный синдикализм одним из средств преобразования общества. Политизированный и реформистский синдикализм, такой как CGT, считает, что средство является в то же самое время и целью, прежде всего, на благо клики лидеров, живущих за счет этого. Такое произошло почти со всеми организационными вариантами, которые в один прекрасный день предлагали новшества, а заканчивали еще большими реформистами, чем те, кого они критиковали. По существу, это "авангард" и авторитаризм, как и другие предшествующие модели марксистов. Они лишь увековечивают систему, против которой выступаем мы, анархо-синдикалисты.

Межпрофессиональный профсоюз CNT-AIT Миранда-де-Эбро

http://sagunto.cnt.es/2011/01/30/cnt-%C2%BFunidad-de-que-%C2%BFcon-quien/

К 170-летию Кропоткина: Петр Кропоткин и революционный синдикализм

2012, источник: здесь. Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений. К 170-летию со дня рождения П.А. Кропоткина (Материалы и исследования). Дмитров, 2012. С.91-100.

Провал тактики «пропаганды действием», то есть ориентации на бунты и покушения в надежде на то, что трудящиеся капиталистических государств, разбуженные яркими актами, поднимутся на социальную революцию, побудил анархистов Европы в 1890-х гг. искать новые пути. Подавляющему большинству либертарных активистов стало ясно, что подготовка революции – процесс более сложный и длительный, требующий немалых организационных и идейных усилий. Следовало преодолеть изоляцию собственного движения от широких масс, найти путь к ним, попытаться вырвать их из-под влияния социал-демократии и парламентаризма. Путь к этому открывало, прежде всего, участие в практической борьбе за повседневные интересы наемных работников, в деятельности профсоюзного движения.

Одним из первых анархистских мыслителей, кто призвал вернуться к массам, стал П.А. Кропоткин. «Тот, кто хочет чего-то большего, чем просто изолированные акты, кто хочет собрать вокруг себя людей и побудить их к совместным действиям, тот должен соединиться с народом», – заявлял он в 1890 г. [цит по: Guerin D., 1967г., с.78]. В письме к Марии Гольдсмит (Корн) в 1907 г. Кропоткин вспоминал, что в издававшейся им газете “Le Révolte” было опубликовано «верных десятка 2 статей о необход[имости] работы в рабочих организациях». На встрече с ним в Детройте в 1897 г. немецко-американский анархист Й. Мост заявил российскому товарищу: "Когда вы начали кампанию в пользу работы в тред-юнионах, я был сперва очень против. Но потом понял, что вы правы, и то же веду теперь". Далее в том же письме, после упоминания о беседе с Мостом, Кропоткин продолжал: «Было время, когда я вел эту кампанию против всех, не говоря уже о Граве, Мал[атесте] и др[угих]. А начал я ее, по правде, еще с Bulletin, где вечно писал о trade unions, с кот[орыми] вел уже тогда разговоры» [Anarchistes, 1995г., c.290]. Речь шла о бюллетене Юрской федерации Первого Интернационала.

Кропоткин вел энергичную агитацию за укрепление профсоюзов и включение анархистов их работу. В 1900 г. в газете «Фридом» он призывал к созыву всеобщего «конвента труда», а в 1901 г. – к созданию «международной федерации всех профсоюзов всей Земли». Большие надежды вызвали у него радикальная забастовка барселонских металлистов в 1902 г. и наметившийся подъем забастовочного движения в Европе. Эти события побудили Кропоткина предложить создание «Международного союза труда». Его идея озвучена испанским анархистом Ансельмо Лоренсо в газете «Тьерра и Либертад» 13 сентября 1902 г. Бы поставлен вопрос об организации рабочего Интернационала, который должен был в общем виде выступать за социалистические цели и социализацию экономики, самоосвобождение трудящихся, готовить забастовки, вести борьбу против женского и детского труда, способствовать развитию кооперации, а в будущем – разрабатывать планы социалистической экспроприации производства. При разработке более детальной программы следовало принять во внимание, чем эта новое международное объединение будет отличаться от прежнего Интернационала. Интересно, что в двух последующих номерах газеты ее издатель, Федерико Уралес отверг это предложение, показавшееся ему упрощенным и обращенным в прошлое [Nettlau M., 1932г., с.116].

Однако для российского анархо-коммуниста речь шла не только о тактике, но о вещах куда более глубоких. В представлениях Кропоткина о будущем анархо-коммунистическом обществе профессиональные и производственные объединения работников занимали важное место. В принципе, он считал, что в основу социальной организации свободного мира должны будут лежать самоуправляющиеся и ориентированные на самообеспечение вольные коммуны, которые затем станут объединяться снизу в федерации. Тем не менее, важно было дополнить эти сообщества союзами и ассоциациями иного рода, в том числе и свободными ассоциациями производителей. «Это общество, – замечал Кропоткин, – будет состоять из множества союзов, объединенных между собою для всех целей, требующих объединения, – из промышленных федераций для всякого рода производства: земледельческого, промышленного, умственного, художественного; и из потребительских общин, которые займутся всем касающимся, с одной стороны, устройства жилищ и санитарных улучшений, а с другой – снабжением продуктами питания, одеждой и т.п» [Кропоткин П.А., 1988г., с.389]. Еще в антиавторитарном крыле Первого Интернационала существовала убежденность в том, что на эти производственные ассоциации лягут задачи технического управления производством и его координации и что прообразом и основой этих будущих ассоциаций могут стать рабочие союзы и общества сопротивления (профсоюзы), возникающие для ведения трудящимися экономической стачечной борьбы еще в условиях капитализма. Именно на этих представлениях выросло в конце 19 – начале 20 вв. анархистское рабочее движение Испании, пережившее распад Первого Интернационала. Позднее на базе этих же взглядов стало формироваться революционно-синдикалистское движение [подробнее см.: Дамье В.В., 2006г., с.21–50].

Кропоткин никогда не отказывался от идеи восстановления антиавторитарного Первого Интернационала. Организационной основой возрожденного международного либертарного объединения трудящихся, по его мысли, как раз и должны были стать рабочие профсоюзы. Свое видение этого процесса Кропоткин изложил в письме французскому анархисту Ж. Граву от 3 июля 1902 г. Он не согласился с опасением, будто развитие профсоюзного движения (синдикализма) повредит анархистскому движению во Франции. «Конечно, если наша партия – единственная, оставшаяся революционной – целиком отдастся мирному профсоюзному движению, она потеряет оправдание к своему существованию, – отмечал Кропоткин. – Но когда я благоприятствовал работе в профсоюзах и указывал на их необходимость, то потому что я верил в существование революционного ядра, которое усматривало бы в профсоюзах вспомогательный фактор, а не главную цель». Конечно, нельзя, как это делают некоторые, воспринимать этот фактор как «единственную и главную цель пропаганды». Однако, продолжал он, «я думаю, что только интернациональное рабочее движение может вновь воспламенить души и сформировать революционное социалистическое (я имею в виду, коммунистическое) течение. Новый Интернационал – под каким бы то ни было именем, но очаг социализма и революции – мог бы дать новую жизнь». Ведь будущая «европейская революционная партия» возможна не «в форме бланкистского заговора», но лишь в форме «большого рабочего движения».

Кропоткин предлагал, опираясь на симпатии к анархистам в рабочих массах Испании и Франции, созвать международный рабочий конгресс. Новый «интернациональный рабочий альянс» должен был быть создан, по его мысли, «целиком и полностью вне социал-демократизма». Российский анархист рекомендовал не начинать с объявления открытой войны социал-демократии и их парламентской стратегии, а работать так, как если бы речь шла о ее подкреплении с помощью внепарламентского рабочего действия, с тем чтобы «поставить на первое место социалистические требования, которые, по необходимости, должны быть интернациональными». При этом внутри массового революционного рабочего Интернационала следовало бы образовать внутри нечто вроде бакунистского Альянса внутри Первого Интернационала. «(…) Мы создаем эту (широкую. – В.Д.) организацию с намерением прямой антикапиталистической борьбы рабочих против работодателей. И, очевидно, в недрах этого нового интернационального альянса был бы образован более узкий альянс людей, знающих друг друга». «Под Интернационалом я понимаю нечто большое, что, через посредство своих конгрессов, производит впечатление на широкую публику и что содержит в своих недрах революционеров, связанных между собой альянсом и оставшихся коммунистами» [Nettlau M., 1932г., с.116–117].

По существу, Кропоткин предлагал следующую стратегию: анархистам следовало активно помогать мировому сплочению профсоюзов, а затем, опираясь на собственную организацию, придать им революционный характер, вытеснив социал-демократию, и через них совершить социальную революцию. Интересно, что примерно так (только не создавая никакого внутреннего «альянса») аргентинским анархистам удалось в начале 1900-х гг. завоевать Аргентинскую рабочую федерацию (будущую Аргентинскую региональную рабочую федерацию, ФОРА) и превратить ее в анархистское рабочее движение.

Учитывая такие ориентиры Кропоткина, неудивительно, что он проявил огромный интерес к французскому революционному синдикализму. Созданное в 1902 г. массовое французское профобъединение Всеобщая конфедерация труда (ВКТ) провозгласило идейный «нейтралитет» в борьбе различных социалистических течений, но при этом высказалось за непримиримую классовое противостояние капиталу «на экономической почве», прямое действие самих трудящихся и одновременную борьбу за повседневное улучшение положения наемных работников и подготовку к всеобщей забастовке и социалистической революции, после которой профсоюзы (синдикаты) должны были превратиться из органов сопротивления в органы администрации нового свободного общества. Активное участие в работе ВКТ приняли французские анархисты, сумевшие в тот период добиться существенного влияния во многих ключевых профсоюзах и органах Конфедерации.

Неудивительно, что Кропоткин с энтузиазмом приветствовал мощный подъем революционного синдикалистского движения в мире. В докладе «Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам», подготовленном для Лондонского съезда российских анархистов-коммунистов (сентябрь 1906 г.), он особо подчеркивал тот факт, что трудящиеся объединяются в союзы и отраслевые федерации «вне существующих политических партий, в том числе и социал-демократических» и стремятся «восстановить Международный Союз Рабочих, ведущий прямую, непосредственную борьбу труда против капитала – не через парламент, а непосредственно, всеми доступными рабочим, и одним рабочим, средствами». Более того, он отметил роль профсоюзов в создании будущего свободного общества, в «организации коммунистической жизни и производства на общих началах» и громадном деле «перестройки промышленности в интересах всего общества». По словам Кропоткина, «анархисты смотрят на рабочие союзы как на ячейки будущего социального строя и как на могучее средство для подготовления такого общественного переворота, который не ограничивался бы одною переменою правления, а также перевернул бы современные формы хозяйственной жизни, то есть, распределение производимых богатств и способов их производства» [Анархисты, 1998г., с.239–240].

Подобно многим другим анархистам (Л. Фаббри, М. Пьерро, М. Гольдсмит и т.д.), Кропоткин усматривал преемственность между бакунинским, антиавторитарным крылом Первого Интернационала и революционным синдикализмом. На эту тему он высказывался и писал неоднократно, подчеркнув это обстоятельство, в частности, еще в статье «Анархисты и профсоюзы», опубликованной 25 мая 1907 г. во французской анархистской газете «Тан Нуво» [см.: Antonioli M., 2009г., с.13]

«Оба главных принципа современного синдикализма, прямое действие и тщательная выработка новых форм жизни общества, основаны на рабочих союзах: оба эти принципа были вначале ведущими принципами Международного Товарищества Рабочих… Для нас, анархистов, это движение не ново, – писал Кропоткин в работе «Синдикализм и анархизм». – Мы приветствовали его, когда были сформулированы его тенденции в программе Международного Товарищества Рабочих. Мы защищали его, когда в Интернационале на него нападали немецкие политические революционеры, увидевшие в этом движении препятствие на пути к завоеванию политической власти. Мы советовали рабочим всех наций действовать так, как сделали испанцы, державшие свои профсоюзные организации в тесной связи с секциями Интернационала. С этого времени мы с глубокой симпатией следили за всеми фазами рабочего движения, и мы знаем, какими будут столкновения между трудом и капиталом в ближайшем будущем, это будет синдикалистское движение (…) Это единственное движение, способное указать мыслящим людям путь из того тупика, в который их загнало современное развитие капитализма нашего поколения». [Кропоткин П.А., 2005г., с.254, 262].

С одной стороны, Кропоткин связывал распространение синдикалистских представлений в рабочем движении (внепарламентского прямого действия, всеобщей стачки, экспроприации экономики рабочими союзами и др.) с неустанной многолетней работой анархистов, которые «на протяжении этого времени были заняты тем, что пробуждали среди трудящихся масс стремление выработать принципы, по которым рабочие союзы должны взять в свои руки доки, железные дороги, рудники, фабрики поля и магазины, с той целью чтобы впредь они производили уже не в интересах небольшого меньшинства капиталистов, а в интересах всего общества». В упорной борьбе анархистам и антиавторитарно настроенным рабочим удалось победить сторонников парламентского действия. Но в то же самое время, он подчеркивал, что либертарные тактика и взгляды на роль профсоюзов в реорганизации общества не были «даны» синдикалистскому движению анархистами: они продиктованы самой жизнью, «живут в домах рабочих всего мира», найдены и сформулированы ими самими [Кропоткин П.А., 2005г., с.257, 259–263]

К этой мысли Кропоткин возвращался неоднократно. Уже в 1920 г., незадолго до смерти, он писал из Дмитрова своему многолетнему соратнику и будущему секретарю анархо-синдикалистского Интернационала А. Шапиро: «Выработка жизненного анархического идеала, в его приложении к производству, потреблению, товарообмену и образованию, должна и может быть сделана только в тесной связи с рабочей средою. Вот я читаю корректуры «Хлеб и воля» и все время думаю: «Ведь это мысли юрцев, французских, бельгийских и испанских рабочих! – передуманные, связанные между собою мыслью? да! внушенные общею идею анархии? – Конечно! Но претворившиеся в их умах под впечатлением их реальной жизни». Или возьми доклад на Лионском конгрессе франц[узского] рабочего… сейчас не могу вспомнить его имя…[речь идет о выступлении Баливе на конгрессе французской секции Первого Интернационала, – В.Д.], с которого Лагардель ведет родоначальную синдикализма. Ведь он написан был… мною! в Женеве. Но в нем так верно была высказана анархическая мысль, как она претворялась в умах людей, работающих в производстве, в рабочей среде, что она идет за истинное выражение рабочей мысли» [Кропоткин П.А., 1992г., с.192].

Какую роль должны были играть анархисты в рабочих профсоюзах и синдикалистском движении в целом? В 1906 – 1907 гг. вокруг этого вопроса разгорелись ожесточенные дискуссии в анархистской среде. Они достигли своей кульминации на Международном анархистском конгрессе 1907 г. в Амстердаме. Одни, как итальянский анархист Э. Малатеста, заявляли, что профсоюзы – это важное орудие борьбы, поле для анархистской пропагандистской работы и место, где развивается антикапиталистическое сознание рабочих, но они никогда не смогут совершить революцию, да от них и бесполезно ожидать этого. Анархистам даже не следует пытаться создавать отдельные, революционные профсоюзы. Им надлежит укреплять свою собственную идейную организацию и вести агитацию в рабочих союзах за свои либертарные идеи. Другие, подобно французскому синдикалисту П. Монату, были склонны, напротив, считать, что революционный синдикализм «самодостаточен» и способен на социальный переворот без всякой особой организации анархистов [см.: Дамье В.В., 2006г., с.42–43]. Третьи, как А. Дюнуа и другие анархо-коммунисты романской Швейцарии, начали выступать за массовый рабочий анархизм (как подлинное продолжение антиавторитарной традиции Первого Интернационала) и создание «анархистского синдикалистского Интернационала» [Antonioli M., 2009г., c.11–14].

Кропоткин попытался занять в этой дискуссии «среднюю» линию. В уже упоминавшемся докладе для Лондонского съезда российских анархистов-коммунистов 1906 г., обсуждая, следует ли анархистам вступать «в рабочие союзы, уже существующие, или же стремится создавать новые синдикаты, анархического толка», либо пытаться создавать беспартийные профсоюзы с анархистским влиянием (как это стали делать испанские анархисты), он осторожно замечал: «Мы думаем, что не следует применять по этому вопросу резко определенного решения раз и навсегда. Одно только можно сказать, что если рабочий союз требует от своих членов признания социал-демократической программы, то тут анархисту, конечно, делать нечего, и ему приходится основывать новые, хотя и меньшие свободные рабочие союзы того же ремесла». Видя, что профсоюз – уже революционная сила и основа будущей организации, анархист «обыкновенно сам найдет, в связи с товарищами, ту форму деятельности среди рабочих союзов, которая наиболее согласна с его складом ума и темпераментом». Главное – не допускать, чтобы рабочие союзы превращались в орудие парламентских партий и забывали о том, «что их назначение – прямая борьба с капиталом и его охранителями в государстве, а не компромисс с ними в Парламенте. Их цель – не замазывать отношений между эксплуататорами и капиталистами путем фиктивных уступок, а стремится к уничтожению капитализма и к реорганизации политической жизни на основах соглашения между вольными рабочими союзами» [Анархисты, 1998г., с.242].

Энтузиазм в связи с ростом и распространением революционного синдикализма не мешал Кропоткину видеть его слабости и пытаться в ходе дискуссии помочь устранить их. Российские анархисты-эмигранты внимательно следили за деятельность французских революционных синдикалистов и посвятили его обсуждению и анализу немало статей [подробнее см.: Рублев Д.И., 2006г.; Рублев Д.И., 2005г.]. Комментируя статью участника группы «Хлеб и воля» Г. Гогелия о профсоюзах, Кропоткин в 1907 г. писал Л.В. Иконниковой: «Статья очень хорошая – именно это нужно (…) Пусть только он где-нибудь скажет, что мы отлично видим недостатки во французских синдикатах, и с ними уже борются, – но синдикат дает и средство борьбы, прямое, – когда люди, имеющие что сказать, находятся в самом движении. В синдикатах, и лично знакомы рабочим, а потому ими пользуются. Это – чтобы нас не винили в ослеплении» [Anarchistes, 1995г., c.272]. Сторонники Кропоткина из группы «Хлеб и воля» критиковали тенденции к бюрократизации и формированию централистского аппарата в ВКТ, идейную сумятицу в рядах революционно-синдикалистских организаций, опасность утраты влияния революционным крылом и эволюции к обычному тред-юнионизмом. Они предлагали такие шаги, как активизация низовых союзов и групп профдвижения с децентрализацией процесса принятия решений и распространение анархо-коммунистического идеала внутри Конфедерации, для чего было необходимо добиться отказа от действовавшего в профдвижении запрета на политическую пропаганду. В конечном счете, как надеялись анархисты, ВКТ могла бы принять анархизм идеи в качестве своей идейной основы [Рублев Д.И., 2006г., с.151–153].

Важную роль в этом процессе должна была сыграть дискуссия с активистами революционно-синдикалистского движения о стратегических целях и задачах борьбы и контурах будущего общества, то есть фактически – по программным вопросам. В 1911 г. Кропоткин написал предисловие к книге членов ВКТ Э. Пато и Э. Пуже «Как мы совершим революцию», в которой, по существу намечалась линия социальных преобразований и свободного общественного устройства, как его представляли себе в кругах французского синдикалистского движения. Оно достаточно ясно позволяет увидеть не только сходство, но и отличия между анархо-коммунистической теорией и представлениями революционных синдикалистов.

Кропоткин в целом позитивно оценивает ту «общую идею революции», которую предлагают синдикалисты в своей книге, и считает предлагаемую ими картину нового мира важным шагом вперед «…Организация, о которой они говорят, – замечает российский анархист, – имеет уже то преимущество, что она не основана больше на иерархической – лестничной и чиновничьей – бюрократии, как основаны были все организации, прославлявшиеся до сих пор социалистами-государственниками. Чувствуется, наоборот, в книге Пато и Пуже живительный дух анархии в их представлении о будущем, – в особенности, на страницах, посвященных производству и обмену». В то же время, Кропоткин находил, что синдикалисты «платят еще довольно большую дань прошлому» (марксистскому, могли бы добавить мы). Они «рисуют нам еще не анархию», и их «синдикальная утопия» (в отличие от «коммунальной утопии» анархизма) не вполне последовательно разрывает с централизмом и нормами старого общества. Так, «конфедеральный съезд» синдикатов в их модели занимается вопросами, «которые будут лучше разрешаться на местах, без центральной палаты». Кропоткин критикует представления о том, что каждое «предприятие в области общественно-необходимого труда» обязано будет выполнять решения Центра (вместо того, что объединять и согласовывать принимаемые решения «снизу вверх», как это предполагается в анархистском федерализме). «Что касается «Конфедерального Комитета», то он слишком много заимствует у того самого правительства, которое он только что свергнул».

«Стремление авторов к примирению» с элементами старого общества Кропоткин видел также в отступлении от коммунистического принципа организации хозяйственной жизни: от каждого по способностям, каждому по потребностям в пределах производственных возможностей. Так, он указывает на то, что синдикалисты «предлагают сочетание коммунизма для всех предметов первой необходимости с книжкой «трудовых чеков», выдаваемой каждому члену общества для приобретения предметов роскоши» (сохранение после революции системы зарплаты, выдаваемой в рабочих чеках, отстаивали и тогдашние марксисты). Такой же непоследовательностью Кропоткин считает идею «экспроприировать крупные поместья и эксплуатировать их синдикатами», но при этом «сохранить и мелкие и средние земельные хозяйства, которые будут по-прежнему обрабатываться их теперешними хозяевами» [Кропоткин П.А., 2011г., с.5–9]

В действительности, корни этих расхождения между анархизмом и революционным синдикализмом уходили значительно глубже и во многом объяснялись влиянием на синдикалистское движение марксистского мировоззрения и взгляда на историю. Несмотря на то, что в разработках и рецептах революционных синдикалистов можно было обнаружить многие основные черты анархистской (либертарной) самоуправленческой альтернативы индустриально-капиталистическому обществу, революционный синдикализм гораздо более позитивно относился к индустриальному прогрессу и индустриальным формам организации, чем анархо-коммунистическая доктрина. Анархизм отвергал не только капитализм, частную собственность и государство, но и централизацию общественной жизни, жесткое разделение и специализацию труда. Анархистские теоретики не возражали против профессиональных ассоциаций и объединений по интересам, но считали основой свободного общества будущего самоуправляющиеся, автономные территориальные общины (коммуны), объединенные в федерации. Индустриальной централизации, производственной иерархии и специализации, фабричному деспотизму с его строжайшим разделением труда и функций на управленческие и исполнительские, с его культом производства и производительности анархо-коммунисты противопоставляли разрыв с логикой индустриализма: децентрализацию и разукрупнение промышленности, ее переориентацию на местные нужды, интеграцию промышленного и сельскохозяйственного, умственного и физического труда, максимально возможное самообеспечение коммун и регионов. Напротив, многие синдикалисты стремились оказывать влияние на процесс труда на существующих предприятиях, а не к ликвидации системы крупной централизованной промышленности.

Теоретики анархистского коммунизма (в том числе Кропоткин) утверждали, что в основе общественного развития лежит прогресс этических идей человечества, что капитализм является регрессивным строем, поскольку он подрывает социальную природу человека со свойственными ему началами взаимопомощи, а разделение на противоборствующие классы играет реакционную роль, тормозя самореализацию человеческой личности. Отсюда анархо-коммунисты выводили потребность в ликвидации классового разделения общества. Путь к этому они видели в сопротивлении угнетенных социальных слоев, но подчеркивали, что анархистская революция служит не интересам одного класса и не стремится привести его к власти; ее цель – ликвидация разделения общества на классы. Напротив, революционный синдикализм заимствовал в марксизме идею о примате экономики и прогрессивности классовой борьбы в общественном развитии. Он исходил из представления, будто развитие индустриального капитализма создает экономическую и производственную основу для свободного общества, а борьба пролетариата за свои классовые интересы необходимым и закономерным образом приводит его к свержению капитализма. Таким образом, по сравнению с коммунистическим анархизмом, революционный синдикализм представлял собой лишь частичный, непоследовательный и противоречивый разрыв с индустриально-капиталистической системой. В этом следует искать объяснение того факта, что в анархистских кругах новое движение зачастую воспринималось критически, особенно когда синдикалисты провозглашали его «самодостаточность» и ненужность какой-либо особой идеологии [см.: Дамье В.В., 2010г., с.36–39].

В последующем Кропоткин продолжал внимательно и с живым интересом наблюдать за ходом рабочего и синдикалистского движения. Правда, французские профсоюзы все более и более оправдывали опасения, которые высказывались анархистами, зато в послевоенные годы наблюдался бурный рост синдикалистских тенденций в Великобритании, где жил сам Кропоткин. В 1913 г. в Лондоне прошла международная конференция синдикалистсих профсоюзов, на которой было принято решение о создании международного объединения. Сам Кропоткин на нем не присутствовал, зато важная организационная работа выпала на долю его тесного соратника А. Шапиро. Мощные всеобщие стачки угольщиков и транспортников, казалось, внушали оптимизм. В письме от января 1914 г. Кропоткин с восторгом рассказывал М. Гольдсмит о том, как во время стачки возчиков угля и нехватки топлива в Лондоне буржуазная газета «Таймс» предложила, чтобы уголь продавал сам профсоюз рабочих-нагрузчиков, без хозяев и посредников. Он видел в этом дыхание времени, признак того, «до какой степени мысль в Англии начинает направляться в сторону перестройки теперешней капиталистической организации» [Anarchistes, 1995г., c.463].

На самом деле, над Европой уже сгущались тучи грядущей войны. Она разразилась всего через полгода, похоронив под собой революционный синдикализм, который, несмотря на провозглашаемый им антимилитаризм, ничего не смог сделать для проведения обещанной всеобщей забастовки протеста. Не на высоте ситуации оказался и сам Кропоткин, отбросивший прежний интернационализм и безоговорочно вставший на сторону одной из групп воюющих держав – Антанты…

Когда в 1918 году пушки замолкли и начались революционные бури, ситуация в рабочем движении была уже совершенно иной. За наследство революционного синдикализма повели ожесточенную борьбу большевики, с одной стороны, и анархисты. С другой. Первые стремились подчинить радикальные профсоюзы по всему миру своему влиянию и контролю со стороны компартий, входящих в Коминтерн. Вторые постепенно склонялись к выводу, что «нейтральный» синдикализм отжил свой век, и теперь синдикатам надлежит открыто принять анархистские цели и задачи.

Вернувшийся в 1917 году в Россию, Кропоткин еще успел застать начало этого противоборства за влияние на рабочее движение. Ему было ясно, что большевизм не является подлинно революционной альтернативой и не приведет к вольному коммунистическому обществу. В письме к рабочим и прогрессивной общественности Западной Европы, написанном в июне 1920 г., уже и старый и больной анархист призывает трудящихся мира не идти путем большевиков. «Я должен честно сказать, что, по-моему, строительство коммунистической республики по принципу строго централизованного государственного коммунизма, под железным правлением партийной диктатуры закончится крахом», – предупреждал он. Огосударствление всей социальной жизни и бюрократическое удушение любых общественных организаций не ведут к свободе и равенству. «Вы же, рабочие Запада, можете и должны всеми силами избежать этого». И Кропоткин вновь повторяет мысль о создании революционных профсоюзов, независимых от любых политических партий. По его словам, «необходимо прочное единство трудящихся классов всех наций; а потому нужно возродить идею великого Интернационала всех трудящихся мира, — но не в виде союза, руководимого одной партией, как это было во Втором Интернационале и вновь происходит в Третьем. Такие союзы, конечно, имеют полное право на существование; но помимо них должен существовать общий для них всех Союз всех тред-юнионов мира, объединяющий всех тех, кто создает общественное богатство, с целью освобождения производства от его теперешнего порабощения капиталом» [Кропоткин, П.А., 1991г.].

Кропоткин настойчиво повторяет эту мысль в переписке с другими анархистам. В письме к А. Атабекяну в мае 1920 г. он выражал уверенность в том, что профсоюзное движение в течение ближайших 50 лет станет настолько мощной силой, что сможет двигаться к безгосударственному коммунистическому обществу. Если бы он сейчас находился во Франции, то с головой окунулся бы в это движение – движение Первого Интернационала [Nettlau M., 1932г., с.119–120]. «Чего я особенно желал бы, – пишет Кропоткин А. Шапиро, – это то. чтобы 3–4 из нас повидались бы с заграничными друзьями и синдикалистами и, выработав с ними самую общую программу, с нею уже в руках взялись бы за организационную работу в России. С целью и с ясным представлением о грандиозности задачи: создать такой же Интернационал – анархический, крестьянско-рабочий, с такими же широкими целями, на основе повседневной борьбы с Капиталом, какой наши предшественники начали создавать в [18]60-х годах из разношерстных элементов, уцелевших после разгрома 1848 г., и радикалов, находившихся под его влиянием» [Кропоткин П.А., 1992г., с.193].

Сам Кропоткин уже был настолько стар и нездоров, что не мог заниматься никакой реальной подготовительной работой. Ему оставалось лишь одно: встречаться с приезжавшими к нему людьми, разговаривать, убеждать. Он передал делегатам британских тред-юнионов письмо рабочим Западной Европы. Американскому анархисту А. Беркману он сказал, что большевики показали, «как не следует делать революцию» [Berkman A., 1989г., c.75]. В том же 1920 г. до Дмитрова добрался делегат немецких анархо-синдикалистов А. Сухи с рекомендательным письмом от старого знакомого и соратника Кропоткина – Р.Роккера. Кропоткин и Сухи говорили о Русской революции, пагубности большевизма и идеале свободной федерации вольных городов, Советов, общин и союзов [Souchy A., 1985г., с.46–49]. Сам Роккер в предыдущем году уже написал по просьбе анархо-синдикалистского Свободного рабочего союза Германии «Декларацию принципов синдикализма», которая соединяла синдикалистские организационные принципы и анархо-коммунистические цели, сформулированные в работах Кропоткина. Этот документ положил начало западноевропейскому анархо-синдикализму.

Петр Алексеевич Кропоткин не дожил до дня, когда в конце декабря 1922 г. в Берлине собрался конгресс революционных рабочих союзов мира, на котором было объявлено о создании анархо-синдикалистского Интернационала – Международной ассоциации трудящихся (МАТ). Он скончался в Дмитрове 8 февраля 1921 г. Но, разумеется, не случайно, людьми, стоявшими у истоков МАТ, объявившей себя возрождением антиавторитарного крыла Первого Интернационала, были именно те анархисты, кто долго работал вместе с Кропоткиным, переписывался или встречался с ним в последний год его жизни. Первыми секретарями МАТ были избраны Р. Роккер, А. Сухи и А. Шапиро, вынужденный покинуть большевистскую Россию и много сделавший для того, чтобы, как и советовал ему старик из Дмитрова, раскрыть революционным рабочим активистам глаза на то, что происходило у него на родине, связать вместе и сплотить европейских синдикалистов. Поэтому не будет большим преувеличением считать нынешнюю МАТ детищем Кропоткина. И в том, что в декабре 2012 года мы отмечаем сразу 2 юбилея – 170-летин со дня рождения Петра Алексеевича и 90-летие анархо-синдикалистского Интернационала, – вполне допустимо видеть символ и знак жизненности идей великого российского анархиста.

Литература

1.Анархисты. Документы и материалы. 1883–1935 гг. В 2 тт. Т.1. 1883–1916 гг. – М.: РОССПЭН, 1998. – С.239–242.

2.Дамье, В.В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.1. / В.В. Дамье. – М.: Новое литературное обозрение, 2006 – 904 с.

3.Дамье, В.В. История анархо-синдикализма. Краткий очерк / Дамье В.В. – М.: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2010. – 152 с.

4.Кропоткин, П.А. Записки революционера / Кропоткин П.А. – М.: Московский рабочий, 1988 – 544 с.

5.Кропоткин, П.А. Обращение Кропоткина к рабочим и передовым кругам общественности о текущих событиях / Кропоткин П.А. – Вопросы философии. – М.,1991 – №11 – С.43–51.

6.Кропоткин, П.А. Письма М.И. Гольдсмит, А.А. Боровому и А. Шапиро / Предисловие и публикация Ударцева С.Ф. / Кропоткин П.А.– Труды Комиссии по научному наследию П.А. Кропоткина. Выпуск I – М.: Институт экономики РАН, 1992. – С.130–150.

7.Кропоткин, П.А. Синдикализм и анархизм / Кропоткин П.А. – Михаил Александрович Бакунин. Личность и творчество (к 190-летию со дня рождения). Вып.III – М.: Институт экономики РАН, 2005. – С.251–263.

8. Кропоткин, П.А. Предисловие – Пато, Э., Пуже, Э. Как мы совершим революцию. Изд. 2-е. – М.: Книжный год «ЛИБРОКОМ», 2011. – С.3–10.

9.Рублев, Д.И. П.А. Кропоткин и становление идей российского анархо-синдикализма начала ХХ века / Рублев Д.И. – Петр Алексеевич Кропоткин и проблемы моделирования историко-культурного развития цивилизации. Материалы международной научной конференции / сост. Талеров, П.П. – СПб: Соларт, 2005. С.121–126.

10.Рублев, Д.И. Французский революционный синдикализм и формирование антиэтатистских концепций российских анархистов / Рублев Д.И. – Прямухинские чтения 2005 года. – Тверь: Золотая буква, 2006. – С.143–158.

11.Anarchistes en exil. Correspondance inédite de Pierre Kropotkine à Marie Goldsmith 1897 – 1917 / Ed. Confino, M. – Paris: Institut d`Études Slaves, 1995 – 584 p.

12. Antonioli, M. Anarchism and/or Syndicalism (Introduction) / Antonioli M. – The International Anarchist Congress: Amsterdam (1907) /ed. Antonioli, M. – Edmonton: Black Cat Press, 2009. P.1–24.

13.Berkman, A. The Bolshevik Myth (Diary 1920–1922) / Berkman A. – L; Winchester: Pluto Press, 1989 – 342 p.

14.Guerin, D. Anarchismus: Begriff und Praxis / Guerin D. – Frankfurt a.M: Suhrkamp, 1967 – 176 S.

15.Nettlau, M. Eine Arbeiterinternationale in Kropotkins Auffassung / Nettlau M. – Die Internationale. Berlin, 1932. – Heft 5. Mai. – S.113–120.

16.Souchy, A. “Vorsicht: Anarchist!” Ein Leben für die Freiheit. Politische Erinnerungen / Souchy A. – Grafenau: Trotzdem Verlag, 1985 – 312 S.

В.В. Дамье

Источник: Сборник материалов IV Международных Кропоткинских чтений. К 170-летию со дня рождения П.А. Кропоткина (Материалы и исследования). Дмитров, 2012. С.91-100.

Дамье Вадим. Пьер Рамю (Рамус) - критик марксизма

Источник: здесь

Немногие из теоретиков анархизма вызывали при жизни такие споры среди товарищей по движению, как Пьер Рамус (или Рамю). Все зависело от точки зрения, политической позиции и личного отношения. Одни считали его слишком резким и полемичным, догматичным и бескомпромиссным. Для других он был захватывающей личностью, неутомимым пропагандистом, вызывавшем восхищение…

Историк Ильзе Шепперле, автор биографии Пьера, полагает, что на основании имеющихся материалов все еще невозможно создать «полное и однозначное» представление об этом человеке. Зато без всяких сомнений и противоречий можно уяснить, какими намерениями он руководствовался и «что он отвергал, против чего он обращал свою зачастую крайне резкую критику. Под обстрел его критики попадали прежде всего Социал-демократическая партия и ее «разновидности», коммунистические партии в Германии и Австрии, а также большевизм, которые в своей теоретической ориентации опирались на марксизм»[1].

Настоящее имя Пьера Рамуса – Рудольф Гроссман. Он выбрал себе псевдоним по имени французского гуманиста 16 века Пьера де ля Раме, точнее – по его латинизированной форме – Petrus Ramus. По-латыни это произносится как «Рамус», по-французски как «Рамю», поэтому можно встретить оба написания.

Рудольф родился 15 апреля 1882 года в Вене в «смешанной» семье: отец был венгерским евреем, мать – моравской католичкой. Несмотря на свое буржуазное происхождение (сын купца), юноша рано увлекся социализмом, вел социал-демократическую пропаганду в своей гимназии, за что в 1898 году был исключен. Последовала бурная ссора с семьей и отъезд к родственникам за океан, в США. В Нью-Йорке Гроссман учится в Колумбийском университете, сотрудничает в немецкоязычных социал-демократических газетах. Вскоре в его взглядах происходит поворот: он сближается с анархистами, знакомится с Йоганном Мостом и Эммой Гольдман, выступает на анархистских митингах и пишет для анархистских газет.

Пребыванию Гроссмана в США пришел конец в 1902 году. В одном из традиционных центров боевого рабочего движения, в городе Патерсон в штате Нью-Джерси, вспыхнула бурная забастовка. Ее начали, по собственной инициативе, 20 ткачей, но движение быстро распространялось, прежде всего, среди итальянских рабочих. В ходе столкновений погибли трое рабочих и один полисмен. Трудящиеся призвали к всеобщей стачке и созвали митинг, на который были приглашены ораторы-анархисты. Толпа собравшихся двинулась маршем к текстильным фабрикам, полиция открыла огонь, снова имелись жертвы (8 рабочих и 1 полицейский). В течение 6 часов рабочие-красильщики контролировали город. Потом выступление было жестоко подавлено, и начались репрессии против анархистов[2]. Рудольф Гроссман был обвинен в том, что являлся, как утверждала полиция, одним из лидеров забастовщиков. Его приговорили к 5 годам тюремного заключения, но анархисту удалось бежать назад в Европу, в Англию. Там он и стал известен под псевдонимом Пьер Рамус или Рамю.

Лондонский период жизни Рамуса оказался также недолгим (1904–1907), но весьма плодотворным. Он изучает экономику и право в Лондонской школе экономических и политических наук, выступает на собраниях и митингах, пишет для анархистских и профсоюзных газет и журналов на идиш и немецком и издает ежемесячник «Die Freie Generation» («Свободное поколение»). Рамус тесно общается с П.А. Кропоткиным; в его окружении он знакомится со своей будущей женой – анархисткой из России Софьей Фридман.

В 1907 году Рамус возвращается в Австрию, уже имея репутацию известного теоретика и публициста. В последующие годы, вплоть до начала Первой мировой войны, он много ездит по стране и по Европе, выступает с докладами во многих странах и представляет Австрию на международном конгрессе анархистов в Лондоне (1907). В этот период он, несомненно, становится наиболее заметной фигурой в австрийском анархистском движении. Издаваемые им журналы «Свободное поколение» и «Довольство для всех» («Wohlstand für Alle») пользуются значительной популярностью в кругах интеллигенции, представителей искусства, некоторых рабочих.

Политические взгляды Рамуса в «австрийский период» его жизни оформились в виде своеобразного синтеза идей П.А. Кропоткина, Л.Н. Толстого и синдикализма. Созданная им в Вене группа называлась «Группой безвластнических и ненасильственных социалистов». Свои представления о будущем свободном обществе и пути к нему Рамус изложил в таких работах, как «Анархистский манифест», «Лжеучение и ненаучность марксизма в области социализма», «Воссоздание общества путем коммунистического анархизма» и др. (написаны, в основном, до и в период Первой мировой войны).

Прежде всего, он обрушился с уничтожающей критикой на марксизм. «В отличие от многих других анархистских теоретиков, которые в своей критике марксизма ограничивались в основном марксистским пониманием истории и революции, Рамус предпринял попытку основополагающего теоретического анализа марксистской теории», – отмечает Ильзе Шепперле[3]. Его возражения были направлены в равной мере против философских основ марксизма, его исторического материализма, экономического учения и политической программы. Заимствовав у Гегеля идеалистическую диалектику, утверждал Рамус, марксизм перенял тем самым его ориентацию на существующее, «на данность». Маркс и его последователи отреклись от беспристрастности подлинной науки и переносят критерии, нормы и принципы капитализма на всю историю человечества – прошлое и будущее. Люди подчиняются предустановленным, предопределенным законам, только у Гегеля этот детерминизм исходил из идеалистического абсолютного духа, а у марксистов, перевернувших гегельянство наизнанку, – из экономического «базиса». «Марксо-гегелевская теория тезис – антитезис – синтез подходит для того, чтобы утешить людей надеждой на автоматическое развитие, украсть у них волю к действию, что и произошло. Эти реакционные теории нашли свое выражение в «Коммунистическом манифесте» и «Капитале»»[4].

Вслед за русским анархистов В. Черкезовым[5], Рамус утверждает, что по содержанию и по форме «Манифест коммунистической партии» является плагиатом с работы французского социалиста Виктора Консидерана. Что еще хуже: это произведение, по его мнению, исторически оправдывает капитализм и не провозглашает задачу ликвидации системы наемного труда и государства. В нем нет «ни малейшего следа коммунизма. Это понятно, потому что «коммунизм», как его понимают Маркс и Энгельс – это вообще не коммунизм, а государственный социализм, а точнее государственный коллективизм. В то время как сегодня производители товаров в использовании инструментов производства зависят от частных капиталистов, в государстве Маркса и Энгельса оно, государство, было бы той властью, которое распоряжается жизнью и смертью народа. Пролетариат остался бы пролетариатом, потому что он по-прежнему не владел бы средствами производства»[6]. Разобрав «манифест», Рамус далее последовательно критикует марксистскую теорию трудовой стоимости (вслед за Кропоткиным), учение о прибавочной стоимости, теорию концентрации капитала и кризиса и, наконец, представление об «автоматическом» крахе капитализма под давлением его внутренних экономических противоречий. Из проделанного анализа анархист делает вывод: марксизм непригоден как социалистическая теория освобождения трудящихся! (В последующих действиях социал-демократии в период Первой мировой войны он увидел подтверждение реакционного и контрреволюционного характера марксизма).

Предлагаемая Рамусом альтернатива основывается на воззрениях Кропоткина и Толстого. Он был убежденным сторонником анархистского коммунизма, и в этом отношении не слишком отличался от таких теоретиков как Кропоткин или Жан Грав[7]. Но характерный для анархизма антимилитаризм Рамус распространял и на способы борьбы за новое общество. Вслед за Толстым, он стал последовательным противником насилия и насильственных методов действий, чем навлек на себя немало критики в анархистских кругах.

В то же время, Рамус живо интересовался синдикализмом – независимым классовым рабочим движением, основанном на прямом действии и открытом для анархистских взглядов. В период перед Первой мировой войной он выступил инициатором создания революционно-синдикалистских организаций – Всеобщей профсоюзной федерации Нижней Австрии и Свободного профсоюзного объединения. Впрочем, эти профсоюзы не пользовались большим влиянием: австрийское рабочее движение находилось под почти незыблемым контролем со стороны социал-демократии[8].

«Великая война» нанесла тяжелый удар по анархистскому движению в Австрии. Как вспоминал немецкий анархист А. Сухи, который в тот период находился в Вене, группа Рамуса была разгромлена, а ряд ее членов – арестованы[9]. Сам Рамус дважды задерживался по обвинению в шпионаже и государственной измене, поскольку, как пацифист, выступал решительным противником войны. Большую часть времени вплоть до ее окончания ему пришлось провести под домашним арестом. Однако анархист использовал эту ситуацию для того, чтобы дописать свои главные книги.

В разгар послевоенных революционных потрясений Рамус в 1918 году входил в Венский Совет, где вступал в ожесточенную полемику с социал-демократами и партийными коммунистами, а в 1919 году по его инициативе был образован Союз антиавторитарных социалистов с печатным органом «Сознание и освобождение» («Erkenntnis und Befreiung»). В организацию входило до нескольких тысяч членов. Союз провозгласил своей целью осуществление принципа «индивидуальной свободы в социальном сообществе»: ликвидацию государства и правительства, «введение коммунизма ассоциаций, свободных от принуждения», устранение всех государственных институтов, включая милитаризм, бюрократию, полицию и юстицию, а также капиталистической эксплуатации вместе с погоней за прибылью и наемным трудом. Путем к созданию анархо-коммунистического общества провозглашались организация ячеек самоуправления в городе и деревне, которые были бы максимально независимы от государства и капитала, и всеобщая стачка, создающая «гильдейско-социалистическую организацию всего производства» и проводящая всеобщую экспроприацию. Предполагалось, что социальная революция будет осуществлена ненасильственными средствами «социально-экономического действия по разрушению оружия и насилия». Сюда включались также уклонение от военной службы, отказ участвовать в производстве оружия и выведение оружия из строя[10].

Первоначально Союз проявлял пристальный интерес к анархо-синдикализму и тесно сотрудничал с анархо-синдикалистским Интернационалом – Международной ассоциацией трудящихся (МАТ). Постепенно эта направленность стала ослабевать, организация все больше ориентировалась на создание альтернативных коммун и поселений, а Рамус сосредоточился на просветительской работе и распространении идей анархизма. К тому же, его отношения с немецкими анархо-синдикалистами (включая Рудольфа Роккера) испортились, их взаимная полемика приняла весьма острый характер. Синдикалисты из соседней страны обвиняли Рамуса в поддержке соперничающих с ними анархических групп и тенденций… А тем временем неуклонно ухудшался политический климат в молодой Австрийской республике. У власти становились все более реакционные кабинеты, в 1927 г. власти жестоко разогнали демонстрации протеста, а в 1934 г. подавили восстание социал-демократов и запретили любую оппозицию. В стране был установлен авторитарный режим, получивший у современников название «австро-фашизма». Сильным влиянием пользовались клерикальные католические круги. Легальная работа анархистов стала невозможной.

В качестве предлога для расправы над Рамусом было избрано его активное участие в движении за контролем над рождаемостью. Пропагандируя новый, сознательный образ жизни, австрийские анархисты занимались просвещением населения относительно противозачаточных средств и различных методов предотвращения беременности. Одним из них была добровольная стерилизация (вазектомия). Союз антиавторитарных социалистов полагал, что, уменьшив число детей в своих семьях, рабочие будут не так страдать от нищеты. В листовках с требованием отменить запрет на вазектомию они провозглашали: это не преступление, это – социальная необходимость[11].

В 1932 г. в Граце была раскрыта сеть, которая помогала желающим пройти процедуру стерилизации. Рамус, как главный подозреваемый, был арестован и несколько месяцев провел в тюрьме. В 1933 году его зверски, до беспамятства избили нацисты. В 1934 году последовал новый арест и приговор за практику вазектомии: 10 месяцев тюрьмы…

В 1938 году Австрия была захвачена нацистской Германией. Рамусу удалось бежать. Через Францию, Швейцарию и Испанию он добрался до Марокко. В 1942 году он сел на корабль, на котором он надеялся вместе с семьей доплыть до Мексики. По дороге он скончался от сердечного приступа 27 мая 1942 года.

* * *

Петер Рамус известен не только как теоретик, пропагандист и практик анархизма, но также как писатель и исследователь истории безвластнического движения. Он – автор частично автобиографического романа «Боец за мир в глубоком тылу», в котором изображена судьба преследуемого антимилитариста в годы войны. Его перу принадлежит и ряд работ о «первопроходцах анархизма». Среди них – предлагаемая вниманию читателей книга о британском либертарном мыслителе Уильяме Годвине.

В.В.Дамье

Из книги: П.Рамус. Вильям Годвин как теоретик коммунистического анархизма.

Примечания

[1] Ilse Schepperle. Pierre Ramus: Marxismuskritik und Sozialismuskonzeption. Wien, 1987. S.48.

[2] Steve Golin. The Fragile Bridge: Paterson Silk Strike, 1913. Philadelphia, 1992. P.26-27.

[3] Ilse Schepperle. Op. cit. S.50.

[4] Die Irrlehre und Wissenschaftslosigkeit des Marxismus. Volkstümlich bearbeitet nach dem Buch gleichen Namens unserer Geistesfreunes Pierre Ramus, Wien. Berlin, 1920. S.4.

[5] См.: В.Н. Черкезов. Предтечи Интернационала: Доктрины марксизма. М.: Едиториал УРСС, 2010.

[6] Die Irrlehre… Berlin, 1920. S.7.

[7] См., например: Ж. Грав. Будущее общество. М.: «Либроком», 2009.

[8] G. Botz, G. Brandstetter, M. Pollak. Im Schatten der Arbeiterbewegung. Zur Geschichte des Anarchismus in Österreich und Deutschland. Wien, 1977. S.73-76.

[9] Augustin Souchy. “Vorsicht: Anarchist!” Ein Leben für die Freiheit. Politische Erinnerungen. Grafenau, 1985. S.17.

[10] См.: В.В. Дамье. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.1. М., 2006. С.456.

[11] Ilse Schepperle. Op. cit. S.44–45.

Дамье Вадим. Центральная организация шведских рабочих (САК)

2010, источник: здесь

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ ШВЕДСКИХ РАБОЧИХ (САК)
Очерк истории шведского синдикализма

Синдикализм и анархо-синдикализм часто воспринимаются как явление, характерное почти или даже исключительно для «романских» стран – Испании, Франции, Италии, латиноамериканских государств и т.д. Между тем, в Швеции существует собственная устойчивая традиция синдикалистского рабочего движения, которая насчитывает почти 100 лет, а Центральная организация рабочих Швеции (САК[1]) остается в настоящее время одним из самых крупных (хотя и небольших по численности!) синдикалистских профцентров мира.

История шведского синдикализма изучена мало. В самой Швеции и за рубежом есть всего несколько работ, посвященных этой тематике; в российской историографии такие исследования вообще отсутствуют. В общем, это неудивительно: САК всегда находилась «в тени» своего могущественного социал-демократического конкурента – Центрального объединения профсоюзов Швеции (ЦОПШ). Тем не менее, представляется, что путь и история синдикалистов этой северной страны заслуживает того, чтобы их знали читатели в России.

Как известно, шведское рабочее движение складывалось под сильным (если не преобладающим) влиянием социал-демократических идей. Первые профсоюзы современного типа появились с конца 1860-х гг. При создании в 1889 г. Социал-демократической рабочей партии (СДРПШ) многие профсоюзы вошли в ее состав как коллективные члены, а в 1898 г. был образован единый общенациональный профцентр – ЦОПШ. Напротив, анархистские идеи проникли в Швецию сравнительно поздно. Хотя отдельные работы Прудона и Кропоткина издавались с 1870-х гг., анархистских групп в стране не было вплоть до последнего десятилетия XIX века. Да и то первые шведские анархисты работали внутри социал-демократического движения, пытаясь распространять в нем свои взгляды и представления. Например, в 1891 г. сообщалось, что из партийной организации в Мальмё было исключено несколько анархистов. Проанархистская оппозиция в партии формировалась, со всей очевидностью, под влиянием оппозиции «молодых» внутри германской социал-демократии и, подобно ей, критиковала ориентацию на парламентскую деятельность и выборы. Острые дискуссии между партийным руководством и оппозицией произошли на съезде СДРПШ в мае 1891 г. Победа осталась за лидерами: большинством в 29 голосов против 19 делегаты постановили, что партия стремится к завоеванию политической власти[2].

Тем не менее, анархисты активно работали в молодежном социал-демократическом движении – молодежных клубах и их объединении – Социалистической федерации молодежи (СФМ), которая сложилась в 1896–1897 гг. В журнале федерации «Бранд» публиковались как марксистские, так и анархистские статьи и материалы. Энергично пропагандировал идеи анархизма Эйнар Хоканссон. Другой видный деятель «молодых социалистов» Альберт Йенсен распространял взгляды и тактику французского революционного синдикализма с его концепциями прямого действия и всеобщей стачки. Определенной популярностью пользовались также взгляды американского марксистского синдикалиста Даниэля Де-Леона.

Активизация анархистов вызывала озабоченность шведских властей: в мае 1906 г. был принят закон, направленный против анархистов. Лидеры СФМ проявляли терпимость в отношении анархистской пропаганды, но первое время, несмотря на критику парламентаризма, допускали также участие в выборах, как это и предполагалось партийными установками социал-демократов[3].

Существенную роль в эволюции молодых социалистов сыграл рост антимилитаристских настроений. Летом и осенью 1906 г. несколько активистов движения были осуждены за издание листовок к призывникам. Вооруженная полиция подавила митинг протеста солдат в Норчёпинге и организованную молодыми социалистами антивоенную демонстрацию демобилизованных солдат в Хельсингборге и Бьюфе[4][Bjuf]. Антимилитаристская активность молодежного крыла не встречала понимания в руководстве СДРПШ.

Разногласия вокруг синдикализма, парламентаризма и антимилитаризма привели, в конечном счете, к тому, что на партийном съезде в мае 1908 г. лидеры молодых социалистов Хинке Бергегрен и Карл Шрёдер были исключены из СДРПШ. Конгресс Федерации социалистической молодежи в августе 1908 г. постановил порвать с социал-демократией и образовать новую Младосоциалистическую партию (МСП). Эта организация отвергла парламентаризм, высказавшись за всеобщую стачку как средство совершения революции. Главная роль и в ее подготовке и проведении отводилась профсоюзам, которые (в соответствии с синдикалистскими воззрениями) понимались не только как орган борьбы за улучшение положение трудящихся в рамках капитализма, но и как основа экономической организации социалистического общества[5].

МСП оставалась небольшой организацией. Ее численность в 1910-х гг. достигала 2 тыс. членов[6]. Однако тираж ее печатного органа «Бранд» составлял 20 тыс. экземпляров[7]. Младосоциалисты принимали активное участие в дискуссиях внутри профсоюзного движения Швеции, критикуя централизованное руководство движения как бюрократическое, распространяя идеи автономии и самоуправления местных профсоюзов (синдикалистский «локализм») или пропагандируя модель «единого большого союза» отраслевых организаций (в духе американских Индустриальных рабочих мира). Им удалось убедить в своей правоте некоторые профсоюзы. Агитация в синдикалистском духе получила мощный импульс в связи с всеобщей стачкой 1909 г.

Не станем излагать здесь историю знаменитой шведской стачки в августе – сентябре 1909 г.[8] Упомянем лишь, что это было одно из крупнейших рабочих выступлений в истории страны. В забастовке, начатой профсоюзами в противовес объявленному предпринимателями локауту, приняли участие до 300 тыс. трудящихся. Младосоциалисты деятельно поддержали выступление и призвали к его расширению. Однако после месяца борьбы руководство ЦОПШ распорядилось, чтобы рабочие вернулись на работу. Стачка закончилась неудачей; диктат и умеренная позиция профсоюзных лидеров вызвали бурное возмущение во многих рабочих союзах. В организациях работников лесообрабатывающей и металлургической промышленности все громче зазвучали голоса сторонников децентрализованной модели построения профсоюзов. Учитывая тесные связи между лидерами ЦОПШ и СДРПШ, в рабочей печати появились статьи, призывавшие к независимости профдвижения от политических партий. В Хельсингборге и ряде других местностей появились профсоюзные группы, называвшие себя «местными организациями Центральной организации шведских рабочих»[9].

Хотя младосоциалисты резко критиковали позиции лидеров шведского профдвижения и СДРПШ, упрекали их в неэффективности и призывали придать рабочим выступлениям революционный характер, они в основном не предлагали профсоюзам покинуть ЦОПШ. Лишь небольшая группа членов МСП из Лунда во главе с Густавом Шёстрёмом и Кнутом Линдстрёмом выступила с инициативой создания нового профобъединения на основе местных самоуправляющихся рабочих союзов. По их предложению, 25 – 27 июня 1910 г. в Стокгольме был созван общенациональный съезд «оппозиционных» профсоюзов. Большинство делегатов проголосовало за создание Центральной организации рабочих Швеции (САК)[10].

Декларация принципов САК была принята в синдикалистском духе. В ее положениях ощущалось влияние Амьенской хартии Всеобщей конфедерации труда Франции и немецких синдикалистов. Профцентр объявил себя организацией, ведущей классовую борьбу за улучшение положения трудящихся, за разрушение капитализма и государственных структур и создание нового, свободного общества. Рабочие, говорилось в документе, должны освободить себя от наемного рабства с помощью экономического прямого действия, кульминацией которого предстояло стать «социальной всеобщей стачке», то есть захвату предприятий трудящимися. В декларации провозглашалось, что САК отказывается участвовать в парламентских дебатах и ограничивает свое сотрудничество с партиями[11]. В то же время, в 1916 г. конгресс САК напомнил, что организация является «внепарламентской», а не «антипарламентской».

В организационном отношении САК фактически приняла синдикалистский принцип федерализма. Ее основу составили местные организации, объединявшие работников всех профессий. Для решения профессиональных вопросов местные организации могли образовывать отраслевые секции, которые иногда называли также отраслевыми синдикатами. Такие секции рассматривались как своего рода вспомогательные органы. Могли создаваться и отделения на отдельных предприятиях. Позднее были организованы и общенациональные отраслевые федерации как органы связи между синдикатами одной и той же отрасли.

Высшим органом объединения стал съезд. Административные функции возлагались на выборный Центральный комитет (к 1930 г. он состоял из 17 членов), из состава которых выделялся Исполнительный комитет, руководивший текущими повседневными делами организации (в 1930 г. – 7 человек, проживавших в местности, где размещался ЦК) [12]. В организации имелся небольшой аппарат освобожденных функционеров и некоторое число лиц, работавших на организацию на наемной основе; они не могли быть членами ЦК или исполкома[13].

Шведский синдикалистский профцентр САК оставался весьма небольшим по своим размерам. В момент создания в нем насчитывалось всего 696 членов, однако к 1914 г. их число возросло до 4518. Большинство из них было малоквалифицированными рабочими, в первую очередь, каменщиками, главным образом, из Бохуслена. В организации состояли также строители, шахтеры, работники лесной и деревообрабатывающей промышленности, металлисты, сельскохозяйственные рабочие[14]. В САК вошли даже далеко не все сторонники МСП: младосоциалисты предпочли продолжать попытки организовать внутреннюю оппозицию в профсоюзах, входивших в ЦОПШ. Тем не менее, активность и радикализм профобъединения вызывали озабоченность у предпринимателей. Их раздражало, в частности, принципиальное нежелание синдикалистов заключать долгосрочные коллективные договоры с фиксированным сроком действия. Члены САК полагали, что подобные обязательства связывают рабочим руки, и предпочитали просто фиксировать соотношение сил, не оговаривая сроки действия и обязанность воздерживаться от дальнейшего конфликта. Первоначально профцентр провозгласил: никаких колдоговоров даже тем, где он в большинстве и может навязать свои условия. Не удивительно, что «работодатели» воспринимали САК как врага. В отчете Объединения работодателей Швеции за 1913 г. говорилось о необходимости «не предоставлять работу какому-либо лицу, которое принадлежит к синдикалистской группе рабочих»[15].

Популярность синдикалистов значительно выросла в годы Первой мировой войны. Хотя Швеция оставалась нейтральной, проблемы, порожденные войной, не обошли ее стороной: ухудшилось продовольственное снабжение, стремительно росли цены. Все это нередко вело к митингам протеста, демонстрациям и голодным бунтам, в которых активно участвовали не только левые социал-демократы, но и синдикалисты. Именно последние стали вдохновителями рабочего восстания в Вестервике 16 апреля 1917 г., которое стало примером для всей страны[16]. Тысячи членов САК приняли участие в крупной забастовке шахтеров в 1918 г.[17] Весьма удачным оказалось применение синдикалистских методов в борьбе строительных рабочих. Применялась тактика так называемого «регистра»: местная профсоюзная организация устанавливала минимально допустимый уровень зарплаты и препятствовала найму работников за меньшую плату. Подобная практика была распространена на тысячи рабочих[18]. Укреплению САК способствовала и общая радикализация настроений в рабочем классе. В итоге в 1918 г. в профцентре состояли уже 20331 человек, причем больше всего в организации было теперь строительных, дорожно-строительных рабочих и землекопов[19]. В первые послевоенные годы рост рядов САК продолжался. На волне общего подъема рабочего движения, которое добилось от предпринимателей серьезных уступок (страхования от несчастных случаев на производстве в 1918 г., восьмичасового рабочего дня в 1919 г.), число синдикалистов увеличилось в 1920 г. до 32299; действовало 396 местных организаций. Но уже в 1921–1922 гг. в стране наблюдался экономический спад. САК призывала оказать сопротивление предпринимателям, которые стремились сократить заработную плату рабочих. Синдикалисты предлагали объявить всеобщую стачку, но эта идея, как и следовало ожидать, не встретила поддержки в ЦОПШ. В эти годы численность САК сократилась (до 30832 к началу 1923 г. )[20]. В 1922 – 1923 гг. члены профцентра были вовлечены в крупный трудовой конфликт в лесной промышленности – стачке с участием 10 тыс. рабочих.

В годы после Первой мировой войны в САК, как и во всем мировом синдикалистском движении, развернулись острые споры вокруг Русской революции и отношения к большевизму[21]. Шведские синдикалисты приветствовали народную революцию в России, но одними из первых подвергли критике большевиков и лозунг «диктатуры пролетариата», считая установление такого режима «верхушечным переворотом», но не социальной революцией, в которой свержение старой системы и создание нового общества происходит одновременно, без каких-либо переходных политических форм. Вот почему, считали синдикалисты, революция (особенно ее созидательная сторона) должна быть тщательно подготовлена, спланирована и осуществлена через механизмы синдикалистской экономической организации производства. Для того чтобы взять под свое управление средства производства и обмена, экспроприированные у буржуазии, рабочие должны были еще до этого шаг за шагом укреплять свое влияние на производстве, добиваться рабочего контроля, приобретать технические и организационные знания и навыки и готовиться к всеобщей стачке. Такая подготовка и школа «рабочего контроля», по мнению шведских синдикалистов, должна была предотвратить установление после революции власти меньшинства от имени рабочего класса. В 1922 г. САК утвердила план, на основе которого в будущем предполагалось осуществлять строительство нового общества. Средства производства, согласно этим наметкам, должны были перейти в собственность всего общества, но находиться под управлением профсоюзов, объединенных в федерации по территориальному и отраслевому принципу. На основе рабочих союзов предстояло образовать территориальные общины, также объединенные в федерации на региональном и общенациональном уровнях. После победы мировой революции подобные же структуры намечалось образовать и в международном масштабе[22]. Принятие данного плана означало окончательный разрыв шведского синдикализма с остатками марксистской идеологии и его сближение с анархо-синдикализмом.

Тем не менее, в САК имелись и сторонники сближения с созданным под эгидой русских большевиков Красным Интернационалом профсоюзов (Профинтерном). Ее представители принимали участие в учредительном конгрессе Профинтерна в 1921 г.[23], в ряде местных синдикалистских организаций появились коммунистические ячейки. Впрочем, в отчете, присланном в Москву в июле 1922 г., коммунистический союз профсоюзной пропаганды признавал, что такого рода работа сталкивается со значительными трудностями и требует большой осторожности, поскольку «коммунисты, которые являются синдикалистами, – в первую очередь синдикалисты и лишь потом уже – коммунисты»[24].

Отношение большинства шведских синдикалистов к «красной Москве» становилось все более непримиримым по мере того, как на Запад поступало все больше информации о стремлении большевиков подчинить профсоюзы компартиям и о репрессиях в отношении анархистов и анархо-синдикалистов в Советской России. В мае 1922 г. в печатном органе САК «Арбетарен» было опубликовано заявление Центрального комитета профцентра, в котором содержался категорический отказ от присоединения к Профинтерну. Для того, чтобы провести соответствующий референдум в организации или поставить этот вопрос на съезде, говорилось в документе, САК пришлось бы отказаться от своих принципов независимости от политических партий и от стремления заменить капитализм и государство экономической ассоциацией трудящихся. Либо Профинтерну пришлось бы эти положения признать и пересмотреть свои документы, приведя их «в соответствие с основополагающими принципами синдикализма»[25].

Синдикалистские концепции революции и новая декларация принципов САК были официально одобрены на съезде, который состоялся 27 августа – 3 сентября 1922 г. в Стокгольме. Перед этим в организации состоялся референдум, участники которого большинством в 3934 голоса против 176 отвергли присоединение к Профинтерну[26].

В декларации принципов провозглашалось, что синдикалистское движение «не вмешивается в политическую и парламентскую деятельность», но сосредотачивает свои усилия на экономической «борьбе и организованной конструктивной работе, независимой от политических партий, равно как и от конфессиональной, расовой и национальной принадлежности» работников. САК стремилась «объединить всех рабочих с целью осуществить преобразование общества», считая при этом, что «политические партии и законодательная власть не способны осуществить социалистическую реорганизацию ни с помощью демократии, ни с помощью партийной диктатуры. Эта миссия, как, в сущности, экономическая задача, должна принадлежать массовой экономической организации» – профсоюзу. Как и в довоенном французском синдикализме, в профцентре могли состоять и состояли члены различных политических партий, но они обязаны были отстаивать свои политико-философские идеи «вне рамок организации»[27]. В конце 1922 г. САК приняла участие в создании анархо-синдикалистского Интернационала – Международной ассоциации трудящихся.

Улучшение экономической конъюнктуры с 1924 г. привело к новому подъему забастовочной борьбы в стране. Хотя синдикалистский профцентр по численности в 10 раз уступал своему сопернику ЦОПШ, члены САК нередко шли в первых рядах бастующих. Они участвовали в крупной стачке сельскохозяйственных рабочих (1924 г.), забастовке строителей железных дорог, стачке рабочих лесной и лесопильной промышленности в Вестерботтене, где синдикалистам пришлось вести борьбу с штрейкбрехерством членов ЦОПШ и вступать в столкновения с полицией (начало 1925 г.), забастовке 6 тыс. каменщиков (1926 г.) и т.д. Благодаря поддержке САК, лесорубам и лесосплавщикам Северной Швеции в 1925 г. удалось добиться существенных уступок от предпринимателей. В марте 1925 г., когда предприниматели по всей стране объявили массовый локаут рабочих различных специальностей, синдикалисты предложили объявить всеобщую стачку и приступить к захвату предприятий, но ЦОПШ не поддержало эту идею[28].

Рекордную продолжительность в шведской истории имел трудовой конфликт на шахте Стрипа в Центральной Швеции. Большинство шахтеров на предприятии состояло в САК. Рабочие забастовали в начале 1925 г., требуя повышения зарплаты, но их стачка была объявлена незаконной, забастовщики уволены, а правительственная комиссия распорядилась направить на шахту безработных. Синдикалисты ответили на это установлением блокады предприятия, и многие безработные отказывались от роли штрейкбрехеров. САК направила протест правительству, которое в это время формировали социал-демократы. События на шахте Стрипа вызвали острый политический кризис: по требованию многих коммунистических и социал-демократических депутатов правительство вынуждено было дезавуировать комиссию, но в ее поддержку выступили буржуазные партии. В июне 1926 г. социал-демократический кабинет Сандлера, не имея большинства в риксдаге, подал в отставку. Новая комиссия, сформированная либеральным правительством Экмана, предложила уволенным шахтерам компенсацию и предоставление временной занятости, но рабочие продолжали борьбу. Конфликт длился в общей сложности 2 года и 3 месяца и завершился полной победой бастующих шахтеров[29].

Почти год продолжалась начатая в середине 1926 г. забастовка синдикалистских рабочих, занятых на строительстве шоссе между Кируной и Луоссавара. Они требовали повышения зарплаты и признания их профсоюзной организации, блокировав стройку и оказывая сопротивление штрейкбрехерам. После того, как шахтеры-синдикалисты в Кируне пригрозили объявить забастовку солидарности, предприниматели уступили[30].

В борьбе с безработицей САК стала применять новый метод – «систему списков». Синдикалисты составляли списки безработных и вынуждали предпринимателей коллективно принимать их на работу. В 1927 – 1928 гг. профобъединение активно участвовало в движении против принятия нового закона, который ограничивал проведение забастовок[31]. Согласно утвержденным властями мерам, безработные обязаны были работать на государственных работах за сниженную заработную плату, достигавшую иногда всего треть от нормального уровня; отказавшихся лишали пособий. В конце 1928 – начале 1929 г. САК поддерживала борьбу 800 железнодорожных строителей участка Йёнчёпинг – Ульрисехамн, которые отказались трудиться на подобных условиях[32]. Синдикалисты участвовали в массовых стачках начала 1928 г., когда в ответ на стачки предприниматели объявили локаут 40 тыс. рабочих горнорудной, бумажной и лесной промышленности (из них 5,5 тыс. состояли в САК)[33].

С тем чтобы смягчить воздействие безработицы, по инициативе рабочих-синдикалистов создавались кооперативы. Так, в «Производственном кооперативе каменщиков Бохуслена» состояло до 200-300 человек. Хотя кооператив оставался независимым, САК выделяла ему финансовую помощь. Кооператив оказал поддержку 150 бастовавшим каменщикам в Берг-Эвья [Berg-Evja] (135 из них были членами САК), которые, несмотря на забастовки солидарности, столкнулись со штрейкбрехерством профсоюзов ЦОПШ. Кооперативное предприятие трудоустроило всех бастовавших на время стачки, что вынудило предпринимателя уступить[34].

Вовлеченность в забастовочную борьбу середины 1920-х гг. побудила САК реорганизовать систему помощи бастующим, уволенным и репрессированным рабочим. До 1924 г. кассы солидарности содержались и финансировались местными организациями САК на добровольной основе. Однако с 1 июля 1924 г., по решению внутриорганизационного референдума, взносы в них стали обязательными. Позднее была образована и центральная забастовочная касса САК.

Вначале ряды синдикалистского профцентра пополнили новые тысячи рабочих, привлеченные стачечной активностью и радикальной позицией профобъединения. К концу 1924 г. в 612 местной организации САК состояли 37366 человек[35]. Однако в последующие годы положение синдикалистов стало ухудшаться. Лидеры ЦОПШ, которые стали воспринимать небольшой, но деятельный профцентр как опасного конкурента, оказывали растущее давление на членов САК. По существу, им был предъявлен ультиматум: присоединиться к ЦОПШ или потерять работу. «Официальные» профсоюзы нередко использовали своих членов в качестве штрейкбрехеров во время стачек, которые проводили синдикалисты, и старались вытеснить их с рабочих мест. Сообщалось, к примеру, что «официалы» пытались организовать бойкот фабрики в Молилла, поскольку работавшие на ней столяры-плотники в большинстве своем состояли в САК, и даже уговаривали британские профсоюзы присоединиться к такому бойкоту[36]. Сказывались также рост безработицы и связанное с этим сокращение взносов, большие финансовые расходы организации (синдикалисты вели большую антимилитаристскую работу, издавали и распространяли сотни тысяч экземпляров брошюр и листовок идейно-теоретического и тактического характера, организовали систему обучения и просвещения членов, выпускали газету «Арбетарен» тиржом в 10–12 тыс. экземпляров, органы рабочих лесной промышленности, строителей, местные листки и т.д.)[37]. С 1926 г. число членов в синдикалистском профцентре неуклонно сокращалось[38]. К концу 1929 г. в САК осталось лишь 468 местных организаций с 26256 членами[39].

Профсоюзы ЦОПШ стремились поглотить непокорный синдикалистский профцентр. Энергичную кампанию за объединение САК с ЦОПШ вели шведские коммунисты, которые, по их собственному признанию, преследовали при этом задачу «завоевать или, по меньшей мере, нейтрализовать синдикалистов»[40]. Призывы к объединению выдвигали некоторые федерации ЦОПШ и часть делегатов съезда этого профобъединения 1926 г. Лидеры САК отвергли проект вступления в ЦОПШ, расценив, по словам синдикалистского теоретика Альберта Йенсена, как приглашение их организации «совершить самоубийство, причем реформистская организация готова щедро взять на себя расходы на похороны»[41]. В 1928 г. предложение об объединении было официально одобрено съездом ЦОПШ.

Организационные трудности и усилившееся давление со стороны «официальных профсоюзов способствовали обострению внутренних разногласий в САК. Многие синдикалистские организации, особенно из Норботтена, добивались пересмотра традиционной тактики отказа от заключения коллективных договоров. Съезд профобъединения в 1925 г. разрешил местным организациям «в исключительных случаях» заключать договоры с фиксированным сроком действия[42], но оппоненты этим не удовлетворились. В свою очередь, твердые противники колдоговоров откололись от САК и образовали в 1928 г. Синдикалистскую рабочую федерацию (СРФ) с центром в Гётеборге. К ней примкнули синдикалисты из Стокгольма и с запада страны. Во главе СРФ встал блестящий оратор П.Й.Велиндер. Отколовшиеся группы обвиняли САК в бюрократизме, централизме, создании ненужного аппарата. Они призывали избегать длительных стачек, которые влекли за собой крупные траты средств из забастовочного фонда. В отличие от САК, не поддержавшего лозунг борьбы за 6-часовой рабочий день, который был выдвинут анархо-синдикалистской Международной ассоциацией трудящихся, СРФ развернула энергичную кампанию за сокращение рабочего времени, видя в нем способ противодействовать росту безработицы. В начале 1930-х гг. в СРФ насчитывалось уже 50 местных отделений, в которых состояло до 3 тыс. членов[43].

В 1928 г. члены САК проголосовали за то, чтобы любые переговоры по объединению с ЦОПШ велись на основе синдикалистской программы. На этих переговорах, состоявшихся в начале 1929 г. по инициативе секретариата ЦОПШ, САК представлял Рабочий комитет из 5 членов. Как и следовало ожидать, делегаты ЦОПШ отклонили предложение об объединении на базе синдикалистских принципов, но 3 из 5 членов комитета, включая генерального секретаря Э.Маттсона, склонялись к тому, чтобы достичь договоренности и без этих предварительных условий (позднее они получили места в руководстве ЦОПШ). Однако двое других членов – Альберт Йенсен и Альфред Андерссон – высказались против такого шага[44].

Вопрос о судьбе синдикалистской организации решался на ее съезде 24 июня – 1 июля 1929 г. Делегаты практически единогласно отвергли объединение с ЦОПШ, зато высказались за слияние с СРФ и за включение в кампанию за 6-часовой рабочий день. Был утвержден новый устав САК, одобрены меры по сокращению финансовых расходов и начата реорганизация. В ходе пересмотра списков членов из профобъединения исключали тех, кто нерегулярно уплачивал членские взносы[45]. Интенсифицировалась работа по созданию отраслевых федераций (к 1930 г. было 5 таких федераций). В течение 1929 г. синдикалисты приняли участие в 200 трудовых конфликтах (самостоятельно или вместе с профсоюзами ЦОПШ). В Стокгольме САК организовала 12 забастовок, из которых 9 выиграла. Однако стачка дорожных рабочих в Фальчёпинге была проиграна. Синдикалисты вели борьбу против правительственной комиссии по вопросам безработицы и ее политики принудительного трудоустройства безработных[46]. Продолжалась активная агитационно-пропагандистская работа. Для этой цели была создана специальная организационная структура, страна делилась на «агитационные округа», действовавшие в тесном контакте с местными организациями САК, проводились ежегодные курсы по обучению членов, работали десятки кружков по изучению проблем синдикализма и социальных вопросов. Анархо-синдикалистский Интернационал счел шведский опыт в этой сфере «образцом для подражания»[47]. В 1930 г. была создана Федерация синдикалистской молодежи (ФСМ). Профобъединение издавало ежедневные газеты «Арбетарен» и «Норрландсфолькет» (в Кируне), ежеквартальные отраслевые издания. В целом, к началу 1930 г. САК удалось преодолеть внутренние трудности. Ряды профцентра снова начали расти. К концу 1933 г. в САК состояли 36583 человека, причем прирост произошел, в первую очередь, за счет рабочих лесной и бумажной промышленности. Но большинство из 690 местных организаций оставались небольшими: только в Стокгольме в САК состояли 4 тыс. членов, в Кируне и Гётеборге – по 1 тыс. Остальные группы обычно не превышали 50 человек[48].

Подъему шведского синдикализма в начале 1930-х гг. первоначально способствовал и великий экономический кризис, последствия которого в стране стали ощущаться с конца 1930 г. Своей активной деятельностью и радикальной позицией САК завоевала авторитет среди многих рабочих. В декабре 1930 г. она инициировала созыв конгресса безработных, на котором были одобрены синдикалистские рецепты смягчения кризиса: сокращение рабочего времени, перераспределения труда, прекращение принудительной отправки безработных на низкооплачиваемые работы и создание системы общественных работ. В то же время, в решениях конгресса отмечалось, что в условиях существующего общества полностью решить эту проблему невозможно, и необходима коренная смена общественного строя[49]. На предприятиях «Schisshyttan» синдикалистам удалось добиться сокращения рабочего времени и перераспределения трудовой нагрузки[50]. В своей пропаганде САК не упускал возможности для резкой критики в адрес ЦОПШ, особенно в тех случаях, когда члены «официальных» профсоюзов не поддерживали или срывали стачки, начатые синдикалистами.

В 1930 г. в различных забастовках принимали участие 117 местных организаций САК; 3 члена организации были осуждены за забастовочную активность. В 1931 г. бастовали члены 137 организаций синдикалистского профобъединения[51]. После того, как 14 мая 1931 г. войска, вызванные для защиты штрейкбрехеров, открыли огонь по демонстрации рабочих лесной промышленности в Одалене, убив 5 и ранив еще 5 человек, САК объявила всеобщую стачку протеста. Хотя ЦОПШ отказалось поддержать ее, тысячи рабочих на сей раз отказались повиноваться профлидерам и прекратили работу. В Стокгольме забастовка охватила 20 тыс. человек и продолжалась 2 дня, парализовав всю жизнь столицы. На массовую демонстрацию вышло до 150 тыс. рабочих. 80 тыс. человек бастовали в провинции, в самом Одалене всеобщая стачка продолжалась с 15 по 26 мая[52]. В итоге власти вынуждены были уступить: войска из района были выведены, а штрейкбрехеры – эвакуированы[53]. В том же году прошла всеобщая забастовка строительных рабочих шведской столицы; она закончилась успехом не в последнюю очередь благодаря тому, что рабочие промышленности стройматериалов, среди которых были сильны синдикалисты, отказались поставлять изделия строительным фирмам[54]. В ряде случаев САК удавалось привлечь к стачечным выступлениям рядовых рабочих – членов профсоюзов, входивших в ЦОПШ. Примерами такого взаимодействия можно считать забастовку рабочих лесной промышленности и лесосплавщиков фирмы «Коппарбергерс Хуфорс» и инициированную САК всеобщую забастовку солидарности с рабочими целлюлозно-бумажной промышленности в Сёдерхамне на севере страны в 1932 г.[55] Борьба носила ожесточенный характер, десятки человек в ходе выступлений подвергались арестам и были отданы под суд. Синдикалисты тратили немалые средства на помощь осужденным.

Развивалось молодежное синдикалистское движение. К середине 1930-х гг. в ФСМ состояло до 4 тыс. человек, из которых 43% были одновременно членами САК. Привлечение новых членов осуществлялось с помощью «велосипедных патрулей» – членов ФСМ, которые объезжали страну, проводя митинги, распространяя газеты и пропагандистские материалы, организуя концерты и театральные представления[56].

Съезд САК в сентябре 1932 г. проходил в атмосфере оптимизма. Делегаты говорили об успехах организации, призывали рабочих бороться за повышение зарплаты и одновременно распространять идеи социальной революции. Капиталистическая система, по мнению шведских синдикалистов, уже находилась на том этапе, когда ее ликвидация стала социальной необходимостью. Если же трудящиеся не возьмут производство в свои руки, то наступит фашизм[57].

Участники съезда не могли знать, что их организация уже достигла пика своего развития, и теперь начнется спад. Положение в стране менялось, и пространство для рабочего радикализма начинало медленно, но неуклонно снижаться. Экономический кризис, так и не вызвав ожидавшегося социального взрыва, отступал. Этому в немалой степени способствовала политика социал-демократического правительства, пришедшего к власти в 1932 г. Широкая программа общественных работ и государственных субсидий промышленности и сельскому хозяйству, введение системы пособий матерям и детям, предоставление субсидий на помощь безработным, установление оплачиваемого отпуска и другие меры положили начало шведской модели «социального государства». Трудящиеся связывали улучшение своей жизни не с синдикалистскими методами прямого действия «снизу», а с реформами «сверху». Тяжелым ударом по синдикалистам стало соглашение между Объединением работодателей и ЦОПШ, заключенное на переговорах в Сальтшёбадене в 1938 г. Оно предусматривало мирное разрешение трудовых конфликтов в рамках системы социального партнерства, и на его основе стали заключаться коллективные договоры. Проведение несанкционированных стачек, угрожавших «общественной безопасности», запрещалось. Эта договоренность между предпринимателями и «официальными» профсоюзами резко ограничивала саму возможность ведения экономической борьбы в Швеции[58].

После 1933 г. ряды САК стала медленно, но неуклонно таять. В конце 1935 г. профцентр объединял 35494 трудящихся[59], в конце 1939 г. в нем состояло лишь 27873 члена[60]. Существенный урон САК нанес крах созданных организацией кооперативов. В самом профцентре их все острее критиковали за то, что входящие в них рабочие довольствуются низкими заработками и подают «дурной пример», снижая уровень зарплаты по отрасли[61].

Синдикалисты продолжали участвовать в забастовочных выступлений, по-прежнему нередко попадая в ситуацию, когда в разгар их стачек профсоюзы ЦОПШ (в них состояли теперь 700 тыс. трудящихся) заключали тарифные соглашения с предпринимателями, которые автоматически распространялись и на членов САК. Успехов удавалось добиваться лишь на Севере, где у них сохранялись прочные позиции среди рабочих лесной промышленности. Съезд профобъединения в 1938 г. официально подтвердил принцип отказа от коллективных и тарифных соглашений, но признал на практике возможность заключение таких договоров с фиксированным сроком действия. С 1 января 1938 г. САК воссоединилась с СРФ, и к ее изданиям прибавилась газета «Арбетаре-курирен», прежний орган СРФ[62]. Была создана Ассоциация синдикалистских женщин.

Все большее место в деятельности шведских синдикалистов в 1930-е гг. занимала борьба с милитаризмом и фашизмом. Назревала новая мировая война, и САК приходилось искать ответы на порождаемые ситуацией актуальные проблемы. Синдикалисты приняли участие в «Народном риксдаге против войны» (1932 г.), распространяли антивоенные и антимилитаристские материалы, осудили итальянскую агрессию в Эфиопии (1936 г.), организовали кампанию «Против генералов и спекулянтов оружием» (1939 г.)[63].

Отношение синдикалистов Швеции к грядущей войне было утверждено на совместном заседании Центрального комитета САК, делегатов от региональных федераций и ФСМ в мае 1936 г. Выпущенное воззвание было выдержано в духе традиционной интернационалистской идеи о том, что в империалистических войнах не может быть ни правых, ни виноватых, и бороться с ними можно только средствами рабочей революции. Даже «в демократических странах война вызывает создание диктаторского режима, который по существу ничем не отличается от фашизма», и в результате с обеих сторон оказываются «фашистские и полуфашистские государства». Синдикалисты выступили за прямое действие против войны с помощью международной классовой солидарности. В качестве наилучшего способа помешать войне они по-прежнему рассматривали всеобщую стачку. В случае, если конфликту все же предстояло разразиться, рабочий класс должен был, по мнению синдикалистов, продолжать классовую борьбу и не идти ни на какое единство с правящими классами. «...Мы провозглашаем: борьба против провокаторов войны во всех странах и пропаганда братания солдат, как в 1918 году. Необходимая подготовка с целью превратить войну между нациями в войну классов, чтобы покончить с существующим режимом. Ликвидация капитализма и государства, служащего инструментом угнетения. Осуществление социализма»[64].

Считая социал-демократов и коммунистов «вассалами государств-победителей» Первой мировой войны, синдикалисты призывали к созданию «фронта мира» снизу, на основе местных профсоюзных и политических групп, независимо от руководства. Организованный единый фронт с социал-демократами и коммунистами шведские синдикалисты отвергали: они допускали возможность временного сотрудничества в борьбе за конкретные, узкие, повседневные задачи, но считали совершенно невозможным любое взаимодействие в том, что касается «позитивных» целей[65].

Однако уже в 1938 г. съезд САК расставил акценты несколько по-иному. Повторив призывы к классовой борьбе «во время войны, как и во время мира» и выразив надежду на то, что война создаст новые возможности, которые «позволяют углубить классовую борьбу с немедленной целью социальной революции», синдикалисты сделали шаг в сторону принципа «меньшего зла». Они предложили рабочим стран, подвергшихся агрессии, отказаться от традиционного лозунга революционного пораженчества, заявив: «В фашистских странах рабочие должны стараться совершить социальную революцию, провоцируя поражение собственного правительства, а в странах, подвергшихся фашистскому вторжению, они также должны стремиться к социальной революции, но не облегчая победу фашизма»[66].

В конце 1930-х гг. выросла международная активность САК. После разгрома диктатурами крупных анархо-синдикалистских рабочих объединений в Италии, Португалии и Аргентине, шведская секция оказалась второй по численности в Международной ассоциации трудящихся после испанской Национальной конфедерации труда (НКТ). Представитель САК Йон Андерссон в 1939–1951 гг. занимал пост генерального секретаря анархо-синдикалистского Интернационала, штаб-квартира которого в этот период размещалась в Стокгольме[67]. Солидарность с Испанской революцией находилась в центре деятельности шведских синдикалистов в 1936–1939 гг. Из 500 шведов, сражавшихся на фронтах гражданской войны, около 100 были синдикалистами[68]. По инициативе организации САК в Гётеборге был образован первый в стране комитет помощи Испании. Шведские синдикалисты пытались организовать кампанию блокады фашистских государств, которые помогали франкистам, требовали от правительства Швеции отказаться от политики «невмешательства» и разрешить поставку оружия Республики. Почти ежедневно проводились митинги солидарности, собирались средства в помощь испанским товарищам. На нужды испанского движения было передано 50 тыс. крон из забастовочного фонда САК; еще 400 тыс. крон было собрано и передано к весне 1939 г.[69]

После начала Второй мировой войны в сентябре 1939 г. САК выдвинула задачу: добиться сохранения нейтралитета Швеции. «Хотя война по существу является естественным продуктом капиталистической общественной системы, наибольшая ответственность лежит на тоталитарном германском национал-социалистическом государстве и диктатуре в Германии», – говорилось в манифесте синдикалистского профцентра. Тем не менее, синдикалисты призывали не допустить втягивания Швеции в войну на той или иной стороне и выражали надежду на конечное падение капитализма[70]. Чрезвычайно резкую реакцию со стороны синдикалистов вызвали советско-германский пакт 1939 г. и последующая советско-финская война. САК и ФСМ обвинили СССР в «предательстве антифашизма», империализме и переходе на сторону нацистской Германии. Они вели речь о необходимости борьбы всего рабочего движения с «наци-коммунистами» и обсуждали степень угрозы Советского нападения на Швецию. САК выразил солидарность с финскими рабочими «против грабительской политики Сталина», а некоторые члены ФСМ даже отправились добровольцами в Финляндию, чтобы сражаться против советских войск[71].

События в Испании и Советско-Финская война дали толчок внутренним дискуссиям, которые привели в дальнейшем к далеко идущей ревизии некоторых традиционных синдикалистских концепций. Прежде всего, наметился отказ от строгого антимилитаризма. Большинство в ФСМ, считая главным делом борьбу с фашизмом, теперь допускало возможность службы в армии, хотя и требовало при этом ее демократизации. Но многие члены молодежной федерации и САК были не согласны с отказом от традиционного бойкота армии и возмущены отправкой добровольцев в Финляндию. Эти разногласия вызвали глубокий кризис в молодежной организации и привели к ее угасанию в течение 1940-х гг.[72]

В том, что касается внутренней политики, синдикалисты в период Второй мировой войны выступали против угрозы «фашизации» Швеции, принятия «временных законов» и ограничений на забастовки и политическую деятельность, против того, чтобы бремя расходов на оборону легло на плечи трудящихся, добиваясь повышения зарплаты. Теперь они подчеркивали «позитивную ценность» демократии[73]: «Нельзя привлечь массы трудового народа путем ослабления демократии, но лишь путем развития существующей формальной демократии в сторону реальной демократии, то есть демократии, которая обеспечит рабочим контроль над средствами производства и плодами их собственного труда и распоряжение ими. Только если рабочие имеют достаточное право определять свою собственную судьбу, чтобы мочь покончить с эксплуатацией человека человеком, демократия приобретает содержание, которое рабочие могут защищать даже ценою собственной жизни», – говорилось в манифесте САК[74]. Современная синдикалистская исследовательница И.Шёё справедливо отмечает в этой связи, что происходивший поворот в мышлении «маленькими, но незаметными шагами вел к тому, чтобы встать на сторону буржуазной демократии, какой бы лицемерной и лживой ее не считали, против тоталитарных систем, в защиту демократических прав свободы и справедливости, если понадобится, даже силой оружия… Это изменение в мышлении привело к составлению новой декларации принципов САК 1952 г.»[75].

В целом, в период войны синдикалисты действовали легально. Они продолжали требовать повышения зарплаты, вели пропагандистскую работу, издавали свои газеты, хотя «Арбетарен» несколько раз подвергалась цензуре и преследованиям за публикацию «слишком» резких антинацистских материалов, а некоторые члены, отказавшиеся идти в армию или заподозренные в «подрывной деятельности», были интернированы. В 1944 г. стало известно, что тайная полиция вела слежку за синдикалистской организацией; разгорелся скандал, и собранные материалы были уничтожены[76]. Невозможность вести нормальную экономическую борьбу, призыв в армию многих активистов и общий неблагоприятный политический климат способствовали дальнейшему сокращению членства в САК. Хотя в течение 1945 г. привычная деятельность стала налаживаться (более 100 местных организаций были вовлечены в трудовые конфликты), число местных групп сократилось к концу года до 584, а количество членов – до 22105 человек[77].

Но в послевоенные годы, когда под руководством социал-демократических правительств в Швеции была создана специфическая «скандинавская модель» социального государства, положение синдикалистов становилось все более тяжелым. В 1949–1950 гг., когда предприниматели попытались снизить заработную плату членам САК, занятым в лесной промышленности, до уровня, согласованного (в духе Сальтшёбаденского соглашения) с профсоюзами ЦОПШ, синдикалистское профобъединение оказало энергичное сопротивление. На протяжении зимы не было срублено ни одного дерева, и предприниматели сдались. Но это был последний триумф системы «регистра». Радикальные методы экономической борьбы оказывались все менее востребованными, а трудящиеся предпочитали прибегать к помощи государственного арбитража и методам в духе социального партнерства. Сопротивляться монопольному положению профсоюзов ЦОПШ становилось все труднее. Сказалось и размывание традиционной рабочей культуры в современном массовом обществе. Правда, после неудачной забастовки докеров в 1951 г. некоторое число рабочих отрасли перешло в САК, но их количество, в общем, было незначительным[78]. В 1957 г. в синдикалистском профцентре оставалось 16217 членов[79]. Молодежная федерация ФСМ полностью исчезла к середине 1950-х гг. Синдикалистам оставалось перенести упор в своей деятельности на агитацию и борьбу с законами, которые закрепляли профсоюзную гегемонию ЦОПШ на рынке труда.

В новых условиях в синдикалистском движении обострилась внутренняя борьба между «фундаменталистами» и приверженцами «новой ориентации». Первые (организационный секретарь Йон Андерссон, Рудольф Хольмё, писатели Стиг Дагерман и Фольке Фриделль) стремились вернуться к тому образу движения, которое сложилось в «героические годы» 1910–1935. Они возражали против того, чтобы САК «вписалась» в социальное государство. Другое течение выступало за «модернизацию» движения и пересмотр «устаревшей» декларации принципов 1922 г.[80]

Сильное влияние на идейные взгляды «обновленцев» оказал немецкий эмигрант-синдикалист Хельмут Рюдигер, поселившийся с конца 1930-х гг. в Швеции. Еще в период Испанской революции он призывал к пересмотру ряда традиционных положений анархо-синдикализма, по существу предлагая отказаться от задачи борьбы за установление общества анархистского коммунизма, признать принцип «переходного периода» и т.д.[81] Теперь Рюдигер предлагал отвергнуть анархистскую «ортодоксию» и стремиться не к ликвидации государства, а к его реформированию. «…По причине изменений, которые претерпело государство со времен Прудона, Бакунина, Кропоткина, а также Маркса и Ландауэра, можно утверждать, что разрушение государства означало бы не только разрушение аппарата угнетения, но и всего комплекса многочисленных социальных функций, имеющих жизненное значение. Поднять народ на такое действие невозможно. При данных общественных отношениях сегодня больше чем когда-либо встает вопрос о преобразовании социальных функций, ныне осуществляемых государством, в подлинно общественные функции. В этой борьбе часто придется идти по пути реформ». Рюдигер заявлял, что следует не ожидать «социальной революции», а «уже внутри существующего государственного и экономического строя выступать за обновление системы (демократического) представительства», вступая при этом в союзы с другими политическими силами и течениями и даже допуская возможность участия в местных выборах[82].

Практическую возможность примкнуть к осуществлению функций социального государства и вместе с тем – увеличить популярность профцентра – «обновленцы» видели в том, чтобы принять участие в страховых кассах по безработице. Такие кассы с 1940 гг. финансировались за счет предпринимателей и государства, а также – взносов членов профсоюзов. Управление кассами возлагалось на профсоюзы, и ЦОПШ сразу же приветствовало нововведение. Синдикалисты традиционно боролись против государственного вмешательства в трудовые вопросы и отказывались участвовать в органах социального партнерства, к тому же субсидируемые государством. Но теперь «обновленческое» крыло САК добивалось, чтобы профцентр примкнул к осуществлению реформы социального страхования[83].

В ходе внутриорганизационного референдума в 1952 г. члены САК большинством голосов одобрили изменение декларации принципов и создание страховых касс по безработице под управлением синдикалистского профобъединения. Противники реформ были изгнаны из организации. Они попытались создать отдельный Синдикалистский союз, но тот вскоре распался.

Согласно декларации 1952 г., целью синдикалистов объявлялось осуществление «индустриальной демократии». Радикальные средства прямого действия (такие, как насильственное сопротивление и саботаж на производстве) воспринимались как бессмысленные[84]. САК предлагала передать предприятия под управление трудовым коллективам и намеревалась предпринять усилия, чтобы «внедрить рабочее влияние на частных, муниципальных и государственных предприятиях». Как пояснял редактор «Арбетарен» Эверт Арвидссон, «мы совершенно отказались от «волшебной палочки» революции». Теперь шведские синдикалисты воспринимали частичные реформы как «практические средства повлиять на эволюцию в желаемом направлении… САК рассматривает прогрессирующую демократизацию экономики как свою первоочередную задачу… Идея состоит в том, чтобы шаг за шагом передать экономическую власть от акционеров производителям»[85]. В этой связи САК высказывалась за участие рабочих представителей в управлении частными предприятиями. Тем самым, шведский синдикализм отказался от роли альтернативы по отношению к индустриально-капиталистической системы и занял место на левом, оппозиционном фланге системы социального государства[86].

С начала 1954 г. САК также организовала страховые кассы по безработице. Государство не только стало вносить в них предусмотренные законом взносы, но и предоставило стартовый капитал в 300 тыс. крон. В некоторых отраслях взносы членов САК в кассу были меньше по размерам, чем взносы, которые платили в свои кассы члены профсоюзов ЦОПШ[87]. Это способствовало привлечению рабочих в синдикалистские ряды, и численность организации в 1958–1968 гг. несколько выросла.

Переориентация САК привела к разрыву отношений между профобъединением и международным анархо-синдикалистским движением, которое подвергло шведских синдикалистов резкой критике. После этого САК в 1958 г. покинула анархо-синдикалистский Интернационал.

В 1960-х гг. синдикалисты принимали активное участие в движении против войны во Вьетнаме. Но когда в конце десятилетия в Швеции, как и во многих других странах мира, наблюдался подъем «нового левого» молодежного движения, САК не удалось найти общий язык с молодыми бунтарями. В университетах возникло лишь несколько небольших синдикалистских групп. В то время как за троцкистами и маоистами шли тысячи протестующих молодых людей, к синдикалистам примкнуло едва ли больше сотни из них. Столкнувшись с радикализацией общественных настроений, профцентр пошел на пересмотр умеренной декларации принципов. Более 80% участников внутриорганизационного референдума утвердили новую декларацию 1975 г.[88] В ней ничего не говорилось о реформах, зато много о классовой борьбе, прямом действии и цели САК – новом обществе «либертарного социализма», в котором «средства производства переходят во владение всех и управляются трудящимися», «партийно-политический парламентаризм» заменяется «подлинной демократией, включающей также экономическую, индустриальную и культурную сферу», развиваются самоуправление и федерализм, «закладываются основы бесклассового общества»[89].

Внесенные идейные коррективы мало отразились на практической деятельности профцентра. Он по-прежнему поддерживал некоторые из реформистских рецептов, провозглашенных социал-демократическим правительством (например, введение «фондов трудящихся» на предприятиях[90]). На международной арене САК стремилась сплотить силы реформистского синдикализма, противостоявшие анархо-синдикалистскому Интернационалу, оказывала помощь союзам, отколовшимся от его секций в Испании и т.д.

Сокрушительный удар по шведскому синдикализму нанесли социальные и политические изменения в обществе в конце ХХ века. Урбанизация, рационализация промышленности и ее отраслевая реорганизация подорвали традиционную базу САК. Так, между 1975 и 1990 гг. общая численность работников лесной и деревообрабатывающей промышленности сократилась на 80%[91]. В других отраслях, где синдикалисты пользовались некоторым влиянием – в строительстве и горнорудном деле – также сокращалось число рабочих мест. Профцентру было трудно привлекать в свои ряды новых членов. К 1991 г. в нем оставалось лишь 13 тыс. членов, из которых 3 тыс. были уже пенсионерами[92]. Среди работающих преобладали занятые в общественном секторе, печатном деле, пищевой промышленности и индустрии услуг.

Наступление эпохи «глобализации» (1990-е – 2000-е гг.) и связанное с этим сокращение масштабов и компетенций социального государства обозначило пределы реформистской стратегии. Это усугубило кризис и шведского синдикализма. Организация, по признанию ее активистов, «страдала от внутренних смут и низкого участия в важных внутриорганизационных референдумах». В финансовом плане ей угрожало банкротство. К 2002 г. число членов САК упало до 7761, из которых лишь 6500 уплачивали членские взносы[93]. Некоторые синдикалисты добиваются перехода на более радикальные позиции. Такие импульсы исходят, в частности, от молодых анархистов и восстановленной Федерации синдикалистской молодежи (СУФ). Синдикалисты принимают активное участие в антиглобалистских и антифашистских выступлениях. В САК раздаются также голоса о необходимости примирения с анархо-синдикалистским Интернационалом, что, впрочем, не мешает ей поддерживать его противников из лагеря умеренного «либертарного синдикализма» (в Испании, Франции, Италии и ряде других стран). Неудивительно, что Интернационал по-прежнему относится к САК с недоверием…

Шведский синдикализм на протяжении своей истории пережил разные периоды и неоднократно менялся. Попытка интегрироваться в социальное государство и «развить», реформировать его «влево» на несколько десятилетий позволила ему удерживаться на плаву, хотя корабль давал все большую течь. Сегодня можно сказать, что, с исторической точки зрения, такая стратегия выживания, в целом, не удалась. Но о будущем САК гадать еще рано. На ближайшие годы шведский синдикализм останется еще одной интересной и своеобразной особенностью скандинавского общества.

Примечания

[1] В настоящей статье используется сокращение, принятое в отечественной скандинавистике. В других работах автор использовал иную аббревиатуру – САК (Sveriges Arbetares Centralorganisation, SAC).

[2] Nordstrand T. Var ungsocialisterna anarkister? En studie om anarkismen i Sverige fram till 1909 – http://www.yelah.net/articles/ungsoc

[3] Persson L.K. Syndikalismen i Sverige 1903 – 1922. Stockholm, 1975. P.37–49.

[4] См.: Liebknecht K. Militarismus und Antimilitarismus. Zweiter Teil: Antimilitarismus. II. Antimilitarismus im Auslande unter besonderer Berücksichtigung der Jugendorganisationen – http://www.marxists.org/deutsch/archiv/liebknechtk/1907/mil-antimil/b-02b.htm#sch

[5] Persson L.K. Op.cit. P.45–52.

[6] Lundblad U. Max Stirner och den Ungsocialistiska rörelsen i Sverige – http://www.yelah.net/articles/stirner1

[7] Nordstrand T. Op.cit.

[8] На русском языке см. подробнее: Бекстрём К. История рабочего движения в Швеции. М., 1966.

[9] Sjöö I. SAC and Syndicalism. A short introduction – http://www.sac.se/en/syndicalism.html

[10] Persson L.K. Op.cit. P.87–109.

[11] Ibid. P.147–149.

[12] Andersson J. Die Zentralorganisation der schwedischen Arbeiter (SAC) und ihre Arbeitsmethoden // Die Internationale. 1930. Juli. Nr.9. S.200.

[13] В феврале 1925 г. в их число входили: 24 сотрудника редакции и рассылки, 29 работников типографии, 2 работника книгоиздательства, 9 служащих САК и отраслевых федераций. Кроме того, в 10 населенных пунктах имелись оплачиваемые ответственные за рассылку. См.: Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.157.

[14] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism in Sweden before the Second World War // Revolutionary Syndicalism: an international perspective. Aldershot, 1990. P.85.

[15] Цит. по: Sjöö I. Op.cit.

[16] Ibid.; Кан А.С. История Скандинавских стран. М., 1980. С.169; История Швеции. М., 1974.

[17] Andersson L. Op.cit. S.204.

[18] Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.157.

[19] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.85.

[20] Ibidem.

[21] Подробнее о дискуссиях в мировом синдикалистском движении по этим вопросам см.: Дамье В.В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.1. От революционного синдикализма к анархо-синдикализму. М., 2006. С.241–257.

[22] Persson L.K. Syndikalismen i Sverige… 202–235.

[23] Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф.534. Оп.7. Д.624. Л.66.

[24] Там же. Л.23, 36.

[25] Там же. Л.65.

[26] Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis, Amsterdam (далее: IISG). International Workingmen Association (далее: IWMA) Archive. File “1st. Congress of IWMA. Berlin, 1922”. No.13. Rapport de la Centrale Syndicaliste Suedoise par Albert Jensen.

[27] Service de Presse de l`AIT. 1940. Mai. No.19.

[28] Presse-Dienst herausgegeben vom Sekretariat der IAA (далее: Presse-Dienst…). 1924, Nr.21; 1925. 13. Februar. Nr.3 (45); 1925. 9. Mai. Nr. 7 (49); 1925. 25. Juni. Nr. 9 (51); 1926. 2. Oktober. Nr.29 (71); Die Internationale. 1925. Nr.5. S.155.

[29] Presse-Dienst. 1926. 30. April. Nr.23 (65); 1926. 17. Juli. Nr.27 (69); 1927. 25. Juni. Nr.9 (83).

[30] Presse-Dienst. 1927. 25. Juni. Nr.9 (83).

[31] Presse-Dienst. 1927. 12. Februar. Nr.2 (76); 1928. 27. Juni. Nr.8 (98).

[32] Presse-Dienst. 1929. 9. Februar. Nr.1 (104); 1930. 1. März. Nr.2 (117).

[33] Presse-Dienst. 1928. 21. April. Nr.5 (95); 12. Mai. Nr.6 (96).

[34] Jensen A. Eine Produktivgenossenschaft in Schweden // Die Internationale. 1927. November. Nr.1. S.25–27.

[35] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.85.

[36] Presse-Dienst. 1928. 1. Januar. Nr.1 (91).

[37] Presse-Dienst. 1924. 22. Mai. Nr.11 (30); 1925. 21. November. Nr.17 (59); Die Internationale. 1925. Juni. Nr.5. S.156.

[38] См.: Jensen A. Die syndikalistische Bewegung in Schweden. Bericht der Zentralorganisation der schwedischen Arbeiter (SAC) zum 3. Kongress der IAA in Lüttich (1928) // Die Internationale. 1929. Januar. Nr.3. S.20, 22.

[39] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.85.

[40] РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.624. Л.126, 139–140, 145.

[41] Цит. по: Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.92.

[42] Ibid. P.91.

[43] Ibid. P.96–97.

[44] Presse-Dienst. 1928. 16. November. Nr.13 (103); 1929. 9. Februar. Nr.1 (104).

[45] Presse-Dienst. 1929. 2. August. Nr.6 (109); 1930. 1. März. Nr.2 (117).

[46] Presse-Dienst. 1929. 28. September. Nr.8 (111); 1930. 17. März. Nr.3 (118); 19. Juni. Nr.5/6 (120).

[47] Presse-Dienst. 1929. 6. November. Nr.9/10 (112/113).

[48] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.85–86.

[49] Presse-Dienst. 1931. 17. Januar. Nr.14 (128); 1931. 1. April. Nr.5 (132).

[50] Presse-Dienst. 1931. 1. April. Nr.5 (132).

[51] Ibid.; Presse-Dienst. 1932. 10. April. Nr.5 (146).

[52] Подробнее см.: Чернышева О.В. Рабочее движение в Швеции накануне Второй мировой войны (1929 – 1939 гг.). М., 1971. С.38 – 41.

[53] Presse-Dienst. 1931. 3. Mai. Nr.7 (134); 2. Juni. Nr.9 (135).

[54] IV Weltkongress der Internationalen Arbeiter-Assoziation. Madrid, vom 16. bis 21. Juni 1931. Berlin, o.J. S.12.

[55] Presse-Dienst. 1932. 16. Januar. Nr.1 (142); 2. Juni. Nr.7 (148); 19. Juli. Nr.9 (150).

[56]ПодробнееодеятельностиФСМсм.: Wagenius L. Except from «SUF now and then» - http://www.suf.cc/standard/oldhistory.htm

[57] Presse-Dienst. 8. Oktober. Nr.12 (153).

[58] См.: Чернышева О.В. Указ. соч. С.213–214.

[59] Persson L.K. Revolutionary Syndicalism… P.85.

[60] Service de Presse de l`AIT. 1940. Juin.

[61] Sjöö I. Op.cit.

[62] Service de Presse de l`AIT. 1938. 15 juin. No.6.

[63] См.: Presse-Dienst. 1932. 7. März. Nr.4 (145); РГАСПИ. Ф.534. Оп.7. Д.626. Л.211; Service de Presse de l`AIT. 1939. Juillet. No.8; Août. No.9.

[64] Service de Presse de l`AIT. 1936. Août. No.4.

[65] Presse-Dienst. 1935. 12. Januar. Nr.183.

[66] Service de Presse de l`AIT. 1940. Janvier. No.15.

[67] Подробнее см.: Дамье В.В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т.2. Международный анархо-синдикализм в условиях «Великого кризиса» и наступления фашизма: 1930–1939 годы. М., 2007.

[68] Sjöö I. Op.cit.

[69] Service de Presse de l`AIT. 1938. 15 mai. No.3; 1939. Fevrier. No.2; Mars. No.3; Mai. No.5.

[70] Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.11.

[71] Service de Presse de l`AIT. 1939. Novembre. No.13; 1940. Janvier. No.15; Avril. No.18.

[72] Wagenius L. Op.cit.

[73] Service de Presse de l`AIT. 1940. Mai. No.19.

[74] Service de Presse de l`AIT. 1940. Avril. No.18.

[75] Sjöö I. Op.cit.

[76] Service de Presse de lAIT. 1940. Juin. No.20; Подробнее о деятельности САК в период Второй мировой войны см.: IISG. IWMA Archive. File No.32. “Annual reports, rules and regulations”. Bericht über die Tätigkeit der IAA im Jahre 1939. S.20–21; Rapport sur lactivité de lAIT pendant lannée de 1940. P.12–13; Rapport sur lactivité de lAIT pendant lannée de 1941. P.13; AIT: rapport sur 1942. P.3; Rapport sur lannée de 1943. P.3–4; Rapport sur l`année de 1944. P.8.

[77] IISG. IWMA Archive. File No.32. “Annual reports, rules and regulations”. Rapport sur 1945. P.14.

[78] Sjöö I. Op.cit.

[79] Suède: la SAC et le réformisme libertaire. Lausanne; Toulouse, 1992. P.8.

[80] Sjöö I. Op.cit.

[81] См.: Дамье В.В. Забытый Интернационал. Т.2.

[82] Rüdiger H. Sozialismus und Parlamentarismus. Berlin, 1979. S.81–82, 80.

[83] Sjöö I. Op.cit.

[84] Uisk A. Syndikalismus. Eine Ideenskizze. Berlin, 1985.

[85] Arvidsson E. Le syndicalisme libertaire et la “welfare state”. S.l., s.d. P.42–43, 44–45.

[86] О проблеме альтернативы см.: Дамье В.В. Левые в Европе в ХХ веке: альтернатива системе или альтернатива в рамках системы // Карло Россели и левые в Европе. М., 1999. С.55–64.

[87] Suède… P.10.

[88] Sjöö I. Op.cit.

[89] Prinzipienerklärung der SAC angenommen vom Kongress des Jahres 1975 // Uisk A. Op.cit. S.28–29.

[90] ЦОПШ в 1970-х гг. предложила образовать финансируемые за счет налогов и управляемые профсоюзами «фонды трудящихся» и постепенно передать в их руки акции предприятий. В 1983 г. такие фонды были образованы, но уже в 1991 г. их ликвидировало правительство буржуазных партий. Подробнее см.: Плевако Н.С. Швеция: реформизм против реформы? М., 1990; Викторов И.Н. Борьба вокруг фондов наемных работников в условиях кризиса шведской модели (1970-е – середина 1980-х гг.). Автореферат диссертации … кандидата исторических наук. Екатеринбург, 2005.

[91] Sjöö I. Op.cit.

[92] Suède… P.8.

[93] Fleischer R. A tough period for the SAC – http://ru.indymedia.org/newswire/display/3297/index.php

Дамье Вадим. Самоорганизация наемных работников

2014, источник: здесь. Опубликовано в «Отечественные Записки», 2007. №4 (37).

Атомизация — вероятно, наиболее характерный признак современного российского общества. Помните начало 1990-х годов, когда в результате освобождения цен все резко вздорожало? Казалось бы, в такой ситуации естественно было бы ожидать появления разветвленной сети потребительских кооперативов, которые закупали бы товары напрямую, минуя многочисленных посредников. Но таких примеров мы почти не знаем. Распался не только Советский Союз, распалась социальная ткань: большинство граждан предпочло решать свои проблемы не сообща, а самостоятельно. Выплыл — молодец, умница, истинный представитель "эгоист дженерэйшн".Нет — значит слабак, поделом тебе!

Кому-то такая модель нравится. Кому-то — как автору этой статьи — она кажется неэтичной и даже попросту неэстетичной, некрасивой. Но речь пойдет не об этом. И не о том, как и почему российское общество дошло до жизни такой. Замечу только, что человек по природе существо социальное, и вытравить из него эту социальность не так-то легко. Ни одно человеческое сообщество не может существовать в условиях неограниченной конкурентной войны всех против всех. Сама жизнь учит людей, что отстаивать свои права и интересы все же лучше, удобнее и эффективнее сообща.

Вот почему разрушенное, атомизированное общество имеет свойство со временем восстанавливать, регенерировать разорванные связи — самоорганизовываться. Нужда в коллективных действиях острее всего ощущается в экономической сфере, где сам тип отношений заставляет работников отстаивать свои интересы и в этом смысле противопоставлять себя администраторам, хозяевам и стоящей за ними и над ними Властью.

Мировое профсоюзное движение в кризисе

Классическая форма объединений наемных работников — профсоюзы. Их роль и функции на протяжении последних 100 лет постепенно менялись. В XIX — начале XX века, когда еще в понятие "рабочая культура" вкладывалось вполне определенное содержание: особые ценности, особый взгляд на мир — противостояние мира работников и мира хозяев казалось чем-то естественным. Особенно решительно разделяли эти миры синдикалистские профсоюзы. "Рабочий класс и предпринимательский класс не имеют между собой ничего общего", — говорилось в преамбуле к принятой в 1905 году Конституции североамериканского профцентра "Индустриальные рабочие мира" (ИРМ). В том же духе была выдержана знаменитая Амьенская хартия (1906) французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). Борьбу на производстве эти объединения разворачивали не только вокруг таких вопросов, как уровень зарплаты или продолжительность рабочего времени: нередко работники добивались установления рабочего контроля над предприятием или даже полного перехода его в их руки.

Следствием утвердившейся на Западе во второй половине XX столетия модели кейнсианского государства "всеобщего благоденствия" стала концепция социального партнерства. Государство взяло на себя роль посредника в диалоге между предпринимателями и профсоюзами. Стабильный экономический рост после Второй мировой войны заставил общество поверить в то, что материальное положение людей труда можно улучшить и без кардинальной смены социальной системы. К чему выбивать в острой борьбе то, что проще получить через диалог и компромисс Смена приоритетов повлекла за собой трансформацию организационных принципов: все основные вопросы стали решаться профсоюзными лидерами и экспертами, т. е. теми, кто готовил и проводил переговоры с социальными партнерами, а активность рядовых работников ограничивалась уплатой членских взносов.

К концу XX века в результате всемирного поворота к неолиберализму и глобализации возникла совершенно новая ситуация. "Кейнсианский компромисс" — это негласное соглашение между социальными партнерами — приказал долго жить. Глобальная конкуренция заставляет предпринимателей любой ценой снижать производственные издержки. В поисках более дешевой рабочей силы, менее жестких социальных или экологических ограничений хозяева часто сворачивают производство и переносят его на "периферию", в государства третьего мира. Отвыкшие отстаивать интересы работников профсоюзы оказались к этому не готовы. В результате лидеры профдвижения на Западе нередко соглашаются на сокращение рабочих мест, продление рабочего дня, уменьшение зарплаты (как это имело место недавно на "Фольксвагене", "Аэробусе", в "Алиталии" и т. д.). Более радикальные предложения (введение одинаковой минимальной зарплаты по всему миру, организация солидарных выступлений повсюду, где действует та или иная многонациональная фирма, концерн) обычно не встречают поддержки профсоюзной бюрократии. Но и отстаивать интересы работников, оставаясь в привычных рамках социального партнерства, ей сегодня уже не удается. Предприниматели не столько ведут равноправный диалог, сколько выкручивают своему контрагенту руки, шантажируя его делокализацией.

Люди все больше разочаровываются в профсоюзах — выходят из них или предпочитают вовсе не вступать в эти бессильные ныне структуры. Во Франции, к примеру, в профсоюзах сегодня состоят лишь от 7 до 8% наемных работников! Среди людей наемного труда все больше становится тех, кто понимает, что нужно искать новые организационные формы и новые методы отстаивания своих прав.

Российские профсоюзы: кризис без подъема

Если профдвижение в развитых индустриальных странах, прежде чем оказаться в сегодняшнем кризисе, долгие годы находилось на подъеме, то российские профсоюзы этим похвастаться не могут. В советские годы ВЦСПС и его структуры были фактически государственными органами и даже не помышляли о том, чтобы противостоять администрации — ни "конфликтно", ни "партнерски". Нынешнее же крупнейшее профобъединение, Федерация независимых профсоюзов России (ФНПР) — это во всех отношениях прямой наследник ВЦСПС. Помимо ФНПР, в России имеется ряд альтернативных или "свободных" профсоюзов: Всероссийская конфедерация труда, Конфедерация труда России, "Соцпроф", "Защита труда", а также отдельные союзы по отраслям, группам предприятий и т. д. Но и они чаще всего не могут рассматриваться как настоящая альтернатива ФНПР, поскольку большинство из них ориентируются на крупные западные тред-юнионистские объединения с их (уже сильно дискредитированной) идеологией социального партнерства.

Суммируя опыт рабочих выступлений в России за последние 15 лет, следует признать, что профсоюзы как защитники интересов наемных работников в их борьбе против сокращения производства и закрытия предприятий, за повышение зарплаты, против ухудшения условий труда и т. п. весьма часто оказывались совершенно несостоятельны. ФНПР в 1990-х годах всячески старалась удержать народные выступления против многомиллиардных долгов по зарплате "в цивилизованных рамках". В 2000-х годах Федерация полностью принимает логику неолиберальных реформ, оговорившись, что собирается придать им "более социальный" характер. ФНПР заключает соглашения с партией "Единая Россия" (2004) и властями, участвует в разработке антисоциальных реформ в области трудовых отношений, социальных льгот, образования и т. п., лицемерно сокрушаясь по поводу того, что "многие из осуществляемых в стране и важных для общества реформ, к сожалению, не подкреплены в должной мере адекватными действиями в сфере роста трудовых доходов населения" [1].

Трогательную заботу об интересах "работодателей" проявляют и многие новые, "альтернативные профсоюзы". "Особо хочу подчеркнуть, что нашей главной задачей является не отрывание у компании Ford какого-нибудь жирного куска, а переговоры... — словно извиняется лидер профсоюза автомобильного завода "Форд" во Всеволожске А. Этманов. — Наши рабочие делают все возможное, чтобы компания получала прибыль. При этом мы не требуем делиться этой самой прибылью. Хотелось бы, чтобы Ford, имея доход от Focus, не забывал про рабочих, которые делают машины. Ведь это и есть настоящее социальное партнерство" [2].

По сути профлидеры в том, что касается забастовочной и вообще протестной активности трудящихся, являются сегодня сдерживающей силой. Позицию руководства ФНПР и ее отраслевых союзов ясно выразил председатель Горно-металлургического профсоюза России Михаил Тарасенко: "Забастовка — как атомная бомба. Все знают, что она есть, но после Нагасаки ее, слава богу, против людей не применяли. Само ее существование очень часто остужало горячие головы, заставляло садиться за стол переговоров. Забастовка — тоже крайнее средство, нежелательное для применения. Но глухой к требованиям работников собственник должен знать, что у нас есть это оружие" [3]. Когда так рассуждали лидеры западных профцентров в эпоху "государства благоденствия", их еще можно было понять. Сегодня все это пахнет капитулянством. Тот, кто еще до начала борьбы заявляет о своем нежелании вести ее, — заранее проиграл.

"Дни протеста" и "всеобщие забастовки" горняков и бюджетников профсоюзы организовывали так, чтобы ущерб от акций был минимальным, и немедленно их сворачивали, как только процесс грозил выйти из-под контроля ФНПР. Новые профсоюзы нередко оказываются еще менее решительными, чем официалы. В течение нескольких лет альтернативный профсоюз уже упоминавшегося процветающего автомобильного завода "Форд" во Всеволожске выступал с требованием повысить зарплату рабочим, выплачивать компенсации, надбавки за вредность и т. п. Активисты не раз угрожали забастовкой, но провести ее долго не решались. Попытка организовать "итальянскую" стачку привела лишь к увольнениям. Наконец, 14 февраля 2007 года профсоюз начал бессрочную забастовку, однако… прекратил ее на следующий день, поскольку администрация согласилась на переговоры. Но одно дело вести их во время стачки и совсем другое — когда она уже закончилась. Профсоюзу пришлось в целом принять условия "работодателей", да еще и включить в колдоговор пункт, обязывающий коллектив в течение года воздерживаться от забастовок. Многие рабочие остались этим недовольны и требовали на общих собраниях возобновить стачку, но профсоюз не пошел на нее. Возможно, его лидеры попросту испугались неподконтрольной им инициативы снизу, а возможно, им не хватило смелости, решимости идти до конца (что есть отличительная черта бюрократа, будь он из государственных структур или из профсоюзных).

Формы и методы самоорганизации работников

Недовольство политикой профсоюзов побуждает наемных работников искать другие методы борьбы — коллективные или индивидуальные.

С самодеятельными акциями и выступлениями власти и предприниматели сталкиваются постоянно, но число их оценить трудно. Никакой статистики на сей счет не ведется. Часто даже трудно определить, что именно произошло и как следует классифицировать то или иное протестное действие. Тем не менее выявить основные тенденции, характер таких выступлений вполне можно.

Зная положение в других странах, можно предположить, что и в России самая распространенная форма самодеятельного рабочего протеста — это нарушение производственного процесса или, пользуясь страшным для уха советского человека словом, "саботаж".

Американский радикальный социолог Мартин Спроус называет саботажем "все, что ты делаешь на работе, но чего, собственно, делать не должен". В своей книге [4] он приводит более сотни вариантов такого рода действий и утверждает, что саботаж имеет место практически во всех отраслях экономики. Спроус считает это "неизбежным и адекватным проявлением недовольства" характером и условиями труда и "одним из средств давления на работодателя". "Истории, включенные в книгу, — пишут издатели немецкого перевода этого труда, — весьма разнообразны, как и характеры действующих лиц, трудовые ситуации: упаковщики и рабочие на конвейере нарушают работу механизмов; работники розничной торговли занижают цены и похищают товары; в отеле служащие часами прячутся в роскошных апартаментах и смотрят там телевизор… Программист выводит из строя сервер крупного банка… курьеры в знак протеста против навязывания им униформы устраивают “стачку грязнуль”".

По понятным причинам, в подавляющем большинстве случаев такие действия осуществляются анонимно и очень редко обсуждаются в печати. Советские рабочие за десятилетия накопили поистине огромный опыт "саботажа": от полумифического "вредительства" в сталинские времена до реальных "прогулов" и "хищений" в брежневские. Смена форм собственности мало что изменила.

Типичный случай: на одной из московских фирм (название мы, естественно, не приводим) установили сложнейшую японскую электронную систему контроля рабочего времени стоимостью четыре миллиона долларов. Она фиксировала время, затрачиваемое работником на каждую операцию, — своего рода электронный погоняла. Закончилось это тем, что кто-то попросту влил в нужные места немного соленой воды и вывел систему из строя [5].

Чаще всего такие акты совершаются работниками индивидуально. Попытки организовать стачку, т. е. коллективное действие, встречаются куда реже. В анархо-синдикалистской газете "Черная звезда" [6] приведен такой случай. Верстальщик, работавший в московской рекламной газете, неоднократно жаловался на перегрузку, но администрация, экономившая на зарплате, не торопилась расширять штат. "…Понял, что больше не могу. Не только потому, что сил нет, но и потому что я — человек, а не скотина". На предложение одновременно "заболеть" и сорвать выход номера ("пусть научатся уважать людей") напарница ответила отказом, мол, "это не для нее". Нет так нет — верстальщик доделал то, что ему было велено, и ушел домой… Однако "когда после праздников пришел начальник, на моем компьютере не нашлось не только наполовину сделанного номера, но и даже шаблона под него. Стерся номер каким-то образом".

Случается, что доведенные до отчаяния работники выбирают путь физического воздействия на руководителей. Так, рабочие на стройке горнолыжного курорта под Петербургом, которую вела компания "Русский стиль", неоднократно жаловались на отсутствие отопления и горячей воды в вагончиках, постоянные переработки, задержки зарплаты. Прораб на протесты отвечал так, что иначе как издевательством это нельзя было назвать. Однако после того как неизвестные с ним "поговорили", условия труда улучшились и долги за полгода были выплачены [7].

К категории "саботаж" нередко относят и действия, направленные на снижение темпа производства: работа строго по правилам, отказ выполнять сверхнормативные или сверхурочные задания и т. п. Это требует уже групповых усилий. В прошлом году в одном из цехов петербургского завода "Арсенал" произошел такой случай: поступил срочный заказ. "Люди потребовали повышения расценок (нормо-часов). Сначала над ними смеялись. Потом угрожали и запугивали. Очень важно было, что рабочие держались вместе, хотя поначалу инициатива исходила от нескольких человек, но их поддержал весь цех, и требования к начальству, пришедшему “разбираться”, исходили не от небольшой группы активистов, а от всех рабочих. Когда через месяц заказ не был выполнен и стало ясно, что выполнен не будет, начальство пошло на попятную. Расценки были повышены! Только после этого рабочие приступили к работе над заказом" [8].

Наиболее масштабной формой внесистемного протеста работников, несомненно, является стихийная или так называемая "дикая" забастовка, которая проводится без санкции и без участия официального или "альтернативного" профсоюза. Такие выступления в современной России происходят нечасто, поскольку профсоюзы делают все, чтобы удержать рабочее движение под своим контролем. В этом смысле характерно высказывание, прозвучавшее в выступлении заместителя председателя профкома шахты "Есаульская" Г. Грушко на профсоюзном семинаре в Кузбассе: "Для меня как профсоюзного лидера стихийная забастовка — личное поражение. То есть ситуация вышла из-под контроля. Если рабочие правы, то стихийную забастовку необходимо возглавить" [9].

Профсоюзам чаще всего удается "перехватить" стихийное выступление. Одна из возможностей — его "прикрыть" и возглавить. Затем можно начать переговоры от имени бастующих и заключить компромиссное соглашение, на которое те изначально не пошли бы. На том же семинаре представитель кузбасского профсоюза медиков описала, как это происходит: "Забастовали 40 санитарок родильного дома. Мне сообщили в 3 часа дня. Я сообщила в газеты, на телевидение, чтобы привлечь внимание. Пришли на следующий день к главврачу — там на нас заорали. Начала действовать система устрашения: всех уволить, на бирже санитарок всегда найдем. К юристу — как уволить Он: профсоюз там — все вопросы к профсоюзу. Акция была стихийная, не забастовка. Я им говорила, что не упоминайте это слово. Главная задача была — оградить от карательных мер. Вышли на переговоры. Части работников выплатили за 1,5 месяца". Остальные вышли на работу, не солоно хлебавши.

Другой пример — знаменитая "рельсовая война" шахтеров 1998 года. Тогда представители профсоюза угольщиков согласились с условиями правительства, которое обещало в обмен на прекращение стихийной блокады железных дорог выплатить часть долгов по зарплате, причем очень незначительную. Сотни шахтеров в городе Шахты отказались признать такое решение и объявили, что продолжат борьбу, пока все их требования не будут выполнены. Но не получив поддержки своих более сговорчивых товарищей, бунтари в конце концов вынуждены были сдаться. Иногда работники, устав от пассивности и соглашательства профсоюзного комитета, устраивают перевыборы и вводят в него радикально настроенных людей, готовых реально отстаивать интересы коллектива. Во время стачки на Ясногорском машиностроительном заводе (конец 1998-го — середина 1999 года) рабочие выбрали новый профком, который действовал заодно со стачкомом. Но, как и следовало ожидать, вышестоящие профсоюзные структуры не только не оказали рабочим никакой поддержки, но позволили администрации впоследствии выдавить активистов с завода.

Ясногорская стачка — наиболее яркий в современной России пример самоорганизации рабочих. Подняться на борьбу людей заставила огромная задолженность по зарплате и угроза закрытия завода. Стачкой руководило регулярное собрание всего заводского коллектива — случай достаточно редкий. Работники заняли предприятие, взяли под свой контроль склад готовой продукции и организовали охрану завода. Но пустить производство они так и не сумели, как не сумели увлечь за собой рабочих других предприятий города. Во время стачки люди выживали за счет огородов. Многие были вынуждены возить овощи на рынки в другие города и, соответственно, пропускать собрания, дежурства по охране завода. На вопрос, почему бы им не организовать вывоз продукции сообща, установив очередность, рабочие отвечали, что чувствуют себя членами коллектива только на предприятии, а вне его абсолютно разобщены (явление, характерное для индустриального общества). Постепенно копились усталость и апатия, все меньше людей приходило на общие собрания, и, в конце концов, летом 1999 года стачкому пришлось пойти на компромисс с администрацией [10]. Долги по зарплате были частично погашены, но через короткое время стали накапливаться снова. В 2006 году сообщалось, что группа рабочих Ясногорского завода организовала голодовку, поскольку им задолжали зарплату за два года [11].

Самоорганизация часто связана с появлением неформальных лидеров, на которых администрация в первую очередь обрушивает репрессии. Поэтому нередко участники выступлений скрывают их имена, а переговоры с хозяевами ведет большая группа работников, а то и весь коллектив. Бастовавшие весной 1999 года строители-монтажники московского МУ-4 "Мосэнергомонтаж" вообще не стали создавать официальный стачком, чтобы не ставить активистов под удар [12]. В других случаях, как в Ясногорске или на заводе "Ростсельмаш" в начале 1990-х годов, стачком создавался, но действовал, выполняя конкретные поручения общего собрания, которое и принимало основные решения по всем вопросам (формулировало требования, определяло формы и методы борьбы, контролировало ход переговоров с администрацией).

Одна из серьезных проблем рабочей самоорганизации — что делать с органами, стихийно возникающими в ходе тех или иных выступлений. С одной стороны, такие органы, превратившись в постоянные, имеют обыкновение быстро бюрократизироваться. С другой — чтобы действовать эффективно, необходимо накапливать опыт, осуществлять постоянный контроль за администрацией "в мирное время", с тем чтобы можно было быстро пресечь любое посягательство на интересы работников.

В начале 1990-х годов возникла идея сделать такими постоянными органами Советы трудовых коллективов, но эти структуры оказались нежизнеспособны. Были попытки сформировать постоянные рабочие или стачечные комитеты, которые функционировали бы не только во время забастовок. В качестве примера можно назвать рабочий комитет завода "Ростсельмаш", который вел борьбу против массовых сокращений и распродажи оборудования. "Наша организация существует официально с 1994 года, — рассказывали члены комитета в интервью одному из немецких левых изданий. — Существовал свободный профсоюз, все время говорили о создании рабочего комитета, и в 1996 году он был создан". "Борьба на нашем предприятии… началась с конца 1993 года. С тех пор мы провели множество собраний, как на уровне всего завода, так и отдельных цехов, несколько раз выдвигали требования к генеральным директорам… Последним требованием было допущение постоянного рабочего контроля на предприятии. К сожалению, мы не смогли его добиться" [13]. Пассивность большинства работников, которые постепенно перестали поддерживать рабочий комитет, привела к тому, что к концу 1990-х тот был разгромлен.

Заметим, что примеры "Ростсельмаша" и Ясногорского машиностроительного завода со всей очевидностью доказывают, что обвинения в эгоизме, которые предприниматели и власти нередко выдвигают в адрес рабочих, защищающих свои права и интересы, совершенно несостоятельны. В этих, да и во многих других случаях наемные работники выдвигали не только экономические, но и более широкие социальные требования. Они боролись за спасение своих предприятий, сохранение рабочих мест, против эгоистической хозяйственной политики владельцев и администрации. Ведь даже если то или иное производство в условиях свободного рынка оказывается нежизнеспособным, это не значит, что его можно просто закрыть и выбросить людей на улицу. Меж тем именно так склонны поступать многие собственники.

Угрозы институционализации

В начале 2000-х годов все чаще на базе нарождавшихся в ходе стихийных выступлений структур стали, как во времена кузбасских стачек конца 1980-х, возникать "альтернативные" профсоюзы или квазипрофсоюзные организации, т. е. снова наметилась тенденция к институционализации протестного движения. Так, в Мурманской области в сентябре 2004 года горняки, которых не устраивала соглашательская позиция профсоюза, стихийно создали Союз рабочих с целью объединить людей "для противостояния произволу работодателей и их помощников, для большей возможности защищать свои права и интересы". Союз организовал в июле 2006 года успешную "итальянскую" стачку (работу строго по правилам) на ОАО "Апатит". С самого начала Союз создавался как максимально неформальная, децентрализованная и автономная структура, без освобожденных функционеров. "Независимость групп, — сообщил в интервью газете Марксистской рабочей партии "Левый поворот" один из представителей Союза, — обусловлена в основном спецификой различных предприятий, поверкой принципом самоуправления и безопасностью всего движения в нашей полицейской действительности… Это не означает, что мы не взаимодействуем. Напротив, мы постоянно держим друг с другом связь, консультируемся, следим за действиями групп, при обращении оказываем помощь". Пока эта неформализованная структура демонстрирует завидную устойчивость. Но недавно ее лидеры объявили, что "не исключают, что структура организации может измениться". Допускают они также участие Союза в предстоящих выборах, а это предполагает строгую формализацию.

Новообразующиеся профсоюзы чаще всего стараются примкнуть к уже имеющимся профсоюзным объединениям. Это объясняется стремлением первых обрести какое-то "прикрытие", заручиться в борьбе с начальством или местными властями поддержкой извне. Характерна в этом отношении широко освещавшаяся в левых изданиях [14] история группы молодых рабочих из города Шелехова (Иркутская область). В 2005 году они начали выпускать самиздатовскую газету и раздавать ее на местном алюминиевом комбинате. В конце концов распространители были задержаны охраной предприятия. Реакция администрации и местных правоохранительных органов была предсказуемой — запугивание и преследования. Тогда активисты решили оформить ячейку "альтернативного" профобъединения — Сибирской конфедерации труда (СКТ). И очень скоро характер материалов в издаваемой ими газете разительно изменился: вместо призывов к классовому сопротивлению и созданию новых рабочих объединений на основе общих собраний в ней стали появляться статьи, рекламирующие альтернативные профсоюзы [15].

Этот пример показывает, что путь институционализации, пусть и в форме альтернативного профсоюза, для рабочего движения вряд ли является перспективным. Ведь идеология альтернативного профдвижения в современной России предлагает весьма узкий выбор между социальным партнерством тред-юнионизма (даже наиболее радикальное из таких профобъединений — СКТ — закрепляет этот принцип в своем уставе [16]) и политической ангажированностью, т. е. следованию в фарватере той или иной политической партии. Причем нередко эти альтернативы оказываются лишь двумя сторонами одной медали. "Понятно, что политические партии, — замечает представитель независимого профсоюза тольяттинского завода "Джи-Эм Автоваз" П. Тардов, — не могут висеть в воздухе: им надо опираться на что-то материальное, нужна связка с “электоратом”, опора на целевые сегменты социума, прослойки и даже классы… Рабочие тоже часто нуждаются в заступничестве на разных уровнях, лоббировании интересов при принятии законов, участии в их проблемах депутатов и влиятельных политиков. В общем, наличие взаимной заинтересованности очевидно". Формы же взаимодействия, по мнению Тардова, зависят "от роли, которую стороны готовы играть: честных партнеров (разделяющих общие цели и ценности), любовников на одну ночь (использующих друг друга в эгоистичных краткосрочных интересах) или “дам полусвета”. В последнем случае, правда, стоит помнить правило профессии и требовать деньги вперед!" [17]

Анархо-синдикалистская альтернатива

О перспективах самоорганизации как форме объединения российских работников, отстаивающих свои права, судить сегодня рано. Ведь у нас до сих пор считается нормальным, что важные решения (о проведении акции, ее тактике и т. п.) принимаются профкомом, а трудовой коллектив лишь ратифицирует их. Как бы то ни было, можно констатировать, что заметная часть российских работников, причем самых разных категорий и отраслей, явно тяготеет к независимым формам солидарного отстаивания своих прав.

Институционализация этих форм, наблюдаемая сегодня активизация альтернативных профсоюзов — это, как представляется, возврат к принципам социального партнерства, во многом себя скомпрометировавшим. Беда организаций тред-юнионистского типа — отрыв активистов от рядовых работников, которых они представляют. С другой стороны, отсутствие всякой организации, полная стихийность также не способствуют успешному отстаиванию работниками своих прав. Единственное, как представляется автору, течение в рабочем движении, которое предлагает или хотя бы пытается предложить выход из этого организационного тупика, — анархо-синдикализм [18]. Анархо-синдикалисты выступают против социального партнерства, за возвращение к традиции, когда работники противопоставляют себя предпринимателям и властям. Представители этого направления считают, что в нынешних условиях засилия неолиберализма и все нарастающей глобализации возможности чисто профсоюзной экономической борьбы (за повышение зарплаты, улучшение условий труда, сохранение рабочих мест и т. п.) ограничены. По их мнению, в рамках существующей социальной системы кардинально улучшить положение работников невозможно; пока сохраняется капитал, сохраняются и возможности для его "бегства", переноса производства в другие страны. Поэтому анархо-синдикалистские рабочие союзы ведут борьбу не только за улучшение экономического, социального и интеллектуального положения трудящегося класса, но и за переход средств производства в руки трудящихся и всеобщее самоуправление [19] , т. е. фактически за новое общество. Иными словами, анархо-синдикалистский рабочий союз — это не просто профсоюз, но профсоюз с идеологией. Борьба за выполнение "частичных требований" работников для него — это способ пробудить дремлющую в людях социальность, способность к самоорганизации, помочь им приобрести опыт коллективного отстаивания своих прав и интересов и таким образом подготовить их к самоуправлению. Стачку анархо-синдикалист расценивает не как "последнее средство", а как своего рода "социальную гимнастику".

Анархо-синдикалистская организация обходится без освобожденных, платных функционеров, без бюрократии. Опирается она на общие собрания работников. Анархо-синдикалисты видят перспективу в развитии и радикализации независимых рабочих выступлений, расширении масштабов самоуправляющихся рабочих выступлений, в ходе которых все решения принимаются опять же на общих собраниях.

Мировой анархо-синдикализм объединен в Международную ассоциацию трудящихся (МАТ), которая была образована в 1922 году. В ряде стран ее секции традиционно пользуются влиянием, ведут упорную стачечную борьбу. Так, в 2005 году входящая в МАТ испанская Национальная конфедерация труда выиграла забастовку крановщиков в Севилье, которая продолжалась 119 дней! [20] В большевистской России ни о каком анархо-синдикализме и помыслить было нельзя. Сейчас в стране существует небольшая анархо-синдикалистская организация, которая издает газету "Черная звезда" и журнал "Прямое действие", ведет агитацию на различных предприятиях Москвы, Санкт-Петербурга и других городов. Ее основная задача — знакомить российских рабочих с опытом и методами анархо-синдикализма и тем самым помогать им объединяться для отстаивания своих интересов.

Опубликовано: "Отечественные Записки", 2007. №4 (37)

http://www.strana-oz.ru/?numid=38&article=1507

Примечания

[1] Отчетный доклад Генерального совета ФНПР VI съезду ФНПР, ноябрь 2006 года http://www.fnpr.org.ru/default.phpcat=27&nid=1835.

[2] http://auto.mail.ru/articleid=22226

[3] Человек и труд. 2001. № 2.

[4] Sabotage in the American Workplace. Anecdotes of Dissatisfaction, Mischief and Revenge / Ed. by Martin Sprouse. San Francisco, 1992.

[5] Прямое действие. 1999. №15/16. С. 5–6.

[6] Черная звезда. 2006. № 12. С. 5.

[7] Там же. С. 7.

[8] Там же. С. 1.

[9] http://www.warwick.ac.uk/fac/soc/com...a/seminar1.doс

[10] Новое рабочее движение. Информационный бюллетень. 1999. № 2. Февраль. С. 2–3; № 3. Апрель. С. 1–3; № 4. Сентябрь. С. 1–2.

[11] http://beon.ru/news-politics-society...nei-read.shtml

[12] Новое рабочее движение. 1999. № 4. Сентябрь. С. 2–3.

[13] Kapitalismus und Widerstand im Osten. Antikapitalistischer Widerstand in Russland und der Ukraine. Berlin etc., 2001. S. 31–32.

[14] См.: http://ru.indymedia.org/newswire/dis...992/index.php; Левый поворот. 2006. № 16. Ноябрь.

[15] См. номера газеты «Шелеховский рабочий» на сайте: http://www.avtonom-irk.mahost.org/prints.htm.

[16] См.: http://www.syndikalist.narod.ru/u_solidarn.htm.

[17] http://www.marksizm.info/content/view/2077/33/

[18] Подробнее об истории анархо-синдикализма см.: Дамье В. В. Забытый Интернационал. Международное анархо-синдикалистское движение между двумя мировыми войнами. Т. 1, 2. М., 2006–2007; его же. Анархо-синдикализм в ХХ веке. М., 2001.

[19] См.: I.W.A. Principles, Aims and Statutes of International Workers Association. Sydney, 1983.

[20] См.: http://www.kras.fatal.ru/news/2005/09/01.htm.

Дамье Вадим. Экономика свободы

2009, источник: здесь

Крушение государственно-капитали­стических диктатур в Восточной Европе и в бывшем Советском Союзе доказало, что любые попытки совместить справедливый общественный идеал с сохранением госу­дарства и товарно-денежных (рыночных) отношений обречены на неминуемый про­вал. Коммунистический анархизм всегда предсказывал марксистским утопиям именно такой конец; он ни в коей мере не дискредитирован опытом социал-демокра­тии и партийно-государственного "комму­низма", а потому нет никакой необходимо­сти "дополнять" его заимствованиями из этих учений, которые потерпели полный крах.

Идея "рыночного социализма" отно­сится именно к таким заимствованиям. Она родилась в головах социал-демокра­тических теоретиков и была взята на воо­ружение партийными реформаторами, что, однако, не спасло "коммунистический ла­герь", а ускорило экономическую катастро­фу. Тем не менее, многие левые - включая часть анархистов - подхватили мысль о со­единении социализма и рынка, сочтя ее альтернативой централизованному "плани­рованию".

Между тем попытки антигосударствен­ных, антиавторитарных социалистов соче­тать справедливое общественное устрой­ство с рыночными отношениями всегда проваливались. Они вели либо к своеоб­разному "коллективному капитализму" (так произошло, по описанию Г.Леваля и Д.Абада де Сантильяна, с некоторыми кол-лективизироваными предприятиями во время испанской революции: они сохрани­ли деньги и систему заработной платы и продолжали вести хозяйство эгоистичес­ки, на свой страх и риск), либо к ограниче­нию самоуправления за счет расширения полномочий менеджеров (с целью более оперативного и "эффективного" принятия решений на рынке, как это имело место в киббуцах).

Рыночные отношения - даже самые "свободные" - совершенно несовместимы ни с солидарностью, ни с нравственно­стью, ни с самой свободой. Французский философ-экологист А.Горц показал в книге "Критика экономического разума", что как при централизованно-бюрократической, так и при рыночной системах воля челове­ка скована, а его деятельность и вся жизнь общества ускользает из-под его созна­тельного контроля. Так, когда люди подчи­нены безликим и не зависящим от них за­конам рынка, которые невозможно прокон­тролировать, результаты несогласованной деятельности индивидов не соответствуют их воле и желанию. Эти результаты слу­чайны, как в термодинамике. Между тем, свобода - это возможность осознанно уп­равлять своей собственной жизнью (само­управление). Социопсихолог Э.Фромм ("Иметь или быть") дал блестящий анализ так называемого "рыночного характера", показав как рыночные отношения разлага­ют и деформируют человеческую лич­ность: она превращается в объект купли-продажи, в товар, который сам стремится выгоднее продать себя и развивает в себе только те качества, которые могут быть "куплены". Все отношения между людьми подчиняются эгоистическим, утилитарным принципам выгодности, любая деятель­ность становится проституцией, а взаимо­помощь и солидарность исчезают, сменя­ясь взаимной войной "всех против всех" , войной между озлобленными и завидую­щими друг другу индивидами.

Рыночные отношения не могут существовать в действительно сво­бодном и солидарном обществе -они неизбежно и неминуемо разру­шат его.

Некоторые предлагают сохранить ры­ночную ("социалистическую") модель толь­ко на "переходный" период до анархо-ком-мунизма, с оплатой "по количеству и каче­ству труда". Они повторяют марксистские доводы о различии между "социализмом" и "коммунизмом", о "перерастании" перво­го во второй и об условиях такого пере­растания (более высокая производитель­ность труда, изобилие, высокая сознатель­ность и т.д.)

Эти чисто продуктивистские аргумен­ты еще можно было бы обсуждать всерьез лет тридцать назад, до наступления эколо­гического кризиса. Сегодня абсолютно яс­но: справедливое общество может стро­иться только на экологической гармонии. Если человечество хочет выжить, то не только о росте, но в ряде отраслей даже о сохранении уровня производительности труда развитого капитализма не может быть и речи. А уж тот, кто связывает ком­мунизм с "изобилием" в традиционном смысле слова, рискует вообще никогда его не дождаться: неограниченный рост эконо­мики в ограниченной системе планеты Зе­мля невозможен.

Трудно согласиться и с мыслью о том, будто "оплата по количеству и качеству вложенного труда" наиболее результатив­на и приемлима, если мы хотим избежать незаинтересованности и пассивности со стороны трудящихся. Равнодушие людей к их собственному труду возникает тогда, когда они не могут сами контролировать его ход и результаты, не ощущают его об­щественной значимости, не представляют себе смысла и цели трудового процесса в целом. Это естественно при наличии отчу­ждения и детального ("тейлористского") разделения труда при современном инду­стриальном производстве, и никакое "ма­териальное стимулирование" не в силах здесь что-либо изменить. Зато в аграрных коммунах революционной Испании и в киббуцах с коммунистической системой распределения люди понимали, зачем и для кого они работали, и трудились ничуть не хуже и не менее результативно, чем на капиталистических предприятиях.

Всерьез вести речь об оплате по коли­честву и качеству вложенного труда могут только те, кто вслед за марксистами пола­гает, будто эти вложения вообще можно измерить. В действительности же это не­возможно. Любой общественно необходи­мый труд равноценен; нет возможности определить какому количеству труда, на­пример, инженера равно какое-то количе­ство труда крестьянина или водителя ав­тобуса. Производительность труда может быть случайной и зависеть от очень мно­гих факторов, вообще не поддающихся учету. Наконец, при современном произ­водстве в любом изделии заключен труд тысяч и тысяч людей, даже нескольких по­колений. Да и кто будет определять и ус­танавливать это "количество и качество" труда? Новая власть?

Попытки установить новую обществен­ную иерархию "по труду" приведут только к нарушению равенства и солидарности, к возникновению новой привилегированной элиты "работоспособных", "квалифициро­ванных" и преуспевающих, к установлению власти новых "стахановцев " и ударников "социалистического труда". А для защиты их власти и привилегий снова потребуется государство.

Разумеется, в свободном анархо-ком­мунистическом обществе и на первых по­рах сохраняются индивидуальные хозяйст­ва, не эксплуатирующие чужой труд - мел­ких крестьян, ремесленников, кустарей. Они не будут подвергаться принудитель­ной экспроприации, а подлежат добро­вольному постепенному кооперированию. Но было бы тяжелейшей ошибкой строить отношения в уже социализированном хо­зяйстве на тех же основах, что в индивиду­альном "секторе", иначе этот последний неизбежно подчинит себе экономику в це­лом. Вплоть до полного обобществления мы будем иметь дело с двумя совершенно различными, пусть и взаимодействующими хозяйственными системами, причем в большей из них - социализированной -следует с самого начала установить коммунистические принципы распределе­ния: свободное потребление того, что имеется в избытке и общественное рас­пределение всего остального пропорцио­нально индивидуальным потребностям (Кропоткин), от каждого по его индиви­дуального различным способностям, каждому по его индивидуально разли­чным потребностям (принцип киббуца). Отношения с индивидуальными хозяйства­ми могут строиться на основе прямого продуктообмена, договорного доступа этих хозяйств к социализированным благам и услугам, транспорту и т.д. Преимущество при этом следует отдавать кооперативам.

Отношения в социализированном (коммунистическом) "секторе" с самого начала будут не рыночными, а ориентиро­ванными на потребности реальных людей. Экономика свободного общества будет планируемой в подлином смысле сло­ва. При государственно-капиталистичес­кой диктатуре "планирование" было фаль­шивым, поскольку осуществлялось не сни­зу, "от потребителя", а сверху, из центра. Теперь же ассоциированые производители и потребители смогут совместно и соли­дарно определять, что, где и как будет производиться и потребляться, а на осно­ве свободного договора "снизу вверх" сможет обеспечиваться взаимная коорди­нация потребностей и производственных возможностей. Пути такого "планирования снизу" подсказаны практическим опытом реально существующих коммун и потреби­тельских кооперативов: потребители будут суммировать свои потребности на регулярных общих собраниях местных ассоци­аций и координировать затем эти решения с производственными возможностями в экономических органах коммун или на их общих собраниях с делегатами от ассоци­ированных производителей. Коммуны, объединенные в региональные и межреги­ональные федерации, самоуправляющиеся производители и потребители смогут, сов­местно и солидарно суммируя и координи­руя потребности и возможности с помо­щью статистики, через делегатов на кон­грессах коммун и в экономических советах различного уровня, развивать более круп­ные хозяйственные объекты, которые слу­жат всем или нескольким коммунам.

"Планирование" экономики анархичес­кого общества не должно быть централи­зованным. Далеко не все необходимо координировать на уровне региона, континен­та или планеты. Здесь уместен иной прин­цип. Регион не должен брать на себя то, что одна коммуна в состоянии сделать са­ма, на затрагивая интересы других. И ре­гион может управиться сам с большинст­вом своих проблем, которые он в состоя­нии разрешить сам. Поэтому экономика анархизма ориентирована на максимально возможное (хотя, разумеется, не полное) самообеспечение. Это позволит, помимо прочего, смягчить экологические, сырье­вые и транспортные проблемы и прибли­зит производство к потребителю.

Многие экономические и экологичес­кие проблемы современного общества по­рождены именно тем, что производится не то, что действительно необходимо кон­кретным потребителям, а то, что им могло бы понадобиться с точки зрения разроз­ненных производителей То есть никто не знает заранее, нужно ли людям то или иное производимое изделие, это опреде­ляет затем рынок или бюрократ.

В свободном экологическом обществе все должно быть иначе. В свободном об­ществе экономика начинается с потреби­теля. Потребительские ассоциации, объе­динения жителей вместе с синдикатами работников распределительных центров в городских кварталах и в сельской местно­сти занимаются выявлением текущих и перспективных потребностей жителей (не­что вроде системы заказов) и передают статистические материалы в экономичес­кий совет коммуны, который вместе с де­легатами от синдикатов и от потребитель­ских ассоциаций, опираясь на статистику, определяет, что из необходимого коммуна может произвести своими силами, для че­го требуются продукты или участие извне и какие изделия или услуги коммуна мо­жет предоставить жителям других коммун. То, что коммуна в состоянии сделать для себя своими силами, делается на местном уровне и не требует координации с други­ми. Все остальное координируется с дру­гими коммунами на том уровне, на кото­ром необходимо. Координация осуществ­ляется с помощью статистики на экономи­ческих конгрессах делегатов от коммун и затем ратифицируется самими коммунами (никто не может заставить коммуну участ­вовать в том или ином общем проекте, но в таком случае никто не может заставить другие коммуны продолжать иметь с ней дело) То есть производиться должно именно то, что действительно необ­ходима конкретным людям пли группам людей. Распределение будет осуществляться через те же распределительные центры, которые собирают потре­бительскую информацию, безвозмездно, но по предъявлению потребителями инди­видуальной карточки с указанием, что они отработали договоренное членами комму­ны рабочее время, или детской, или пен­сионной карточки (для неработающих и больных).

По мере развития новых общественных отношений можно будет осуществлять разукрупнение гигантских городов, эколо­гизацию общественной и индивидуальной жизни, перераспределение труда в обще­стве (в том числе между полами), так что­бы постепенно жесткая специализация труда отошла в историю, а труд превра­тился в творческую и доставляющую удо­вольствие созидательную игру.

Хозяйственная система нового обще­ства может быть только экономикой всеоб­щего самоуправления, экономикой свобо­ды. Не профессиональные управленцы, бюрократы и директора должны регулиро­вать производство, а сами трудящиеся. Общие экономические решения предстоит принимать всем - на общих собраниях по­требительских ассоциаций и коммун или (через делегатов с императивным манда­том) на их конгрессах, а непосредственное руководство производством сосредоточит­ся в руках самоуправляющихся трудовых коллективов, созданных ими технических советов и синдикатов, объединенных в двойную (отраслевую и территориальную) федерацию.

Все это, разумеется, только общие и принципиальные соображения. Есть мно­жество деталей, которые невозможно пре­дугадать и уж тем более - отразить в не­большой по объему статье. Ответ подска­жет практика свободного общества. Пока же важно сознавать одно: люди, желаю­щие выжить в достойных условиях, вынуж­дены будут отказаться от господства над природой и над себе подобными. Но это означает именно коренное изменение про­цессов и путей принятия общественных и экономических решений, замену внешнего регулирования (со стороны бюрократии или стихийных рыночных законов) самоуп­равлением и федеративным договорным "планированием" снизу

Иными словами, анархическое об­щество будет обществом без бюро­кратии, без денег и без рынка, или его не будет вообще.

Дамье Вадим. Либертарный социализм или экологическая катастрофа?

2009, источник: здесь. Опубликовано в «Кентавр. Историко-политологический журнал». 1993. №1. С.18–36.

Реквием по социализму?

Социализм оказался утопией, и чары его развеялись. Социализм умер. Эти и подобные им высказывания можно сегодня услышать с всех сторон. Человечество переболело опасной детской болезнью и теперь выздоравливает. Идеи демократии и свободной рыночной экономики наконец-то одержали победу, и теперь уже ничто не сможет омрачить их торжество. Так или примерно так заявляют лидеры и политики западного мира, а вслед за ними и вожди новых независимых государств, образовавшихся на развалинах СССР.

Ну что ж, скажем над постелью умирающего прощальное слово и отправим затем покойника в последний путь?

Во избежание недоразумения автору следует объясниться. Он не испытывает ни малейшего сожаления в связи с кончиной той общественной модели, которую с таким счастьем отпевают одни и так же сильно оплакивают другие. С его, автора, точки зрения, крах тоталитарного устройства, так напоминающего мрачный кошмар оруэлловского «1984», можно было бы только приветствовать. Но помимо сомнения в адрес тех, кто идет в похоронной процессии, есть и другие моменты, заставляющие пристальнее всмотреться в единодушное торжество новоявленного «праздника избавления».

Кого же здесь хоронят?

Тоталитарный сталинистский порядок? Да, конечно. Но только ли его? Не присутствуем ли мы при своеобразной переоценке ценностей, да притом таких, которые отнюдь не ограничиваются рамками сталинистской или вообще большевистской модели? Давайте вслушаемся в эти доводы, доносящиеся из похоронной толпы. Хватит экспериментов, хватит утопий! Долой мечты о светлом будущем, «сны о чем-то Большем» — подайте нам гарантированное и сытое настоящее! Довольно вообще фантазий и идеалов — это иллюзии! Истинны только сытое брюхо да набитая мошна: торжествующая психология сверчка, знающего свой шесток...

Виновато ли естественное стремление человека к свободе, равенству, счастью, гармонии, взаимной помощи в том, что тираны использовали его и прикрыли свое царство этими красивыми словами? Виноват ли Христос в зверствах инквизиции, а Будда — в угнетении религиозных меньшинств в буддийских странах?

Так что же умерло? Социализм или Нечто, нацепившее на себя его плащ? Как противники социалистической идеи, так и апологеты потерпевшего поражение устройства здесь оказываются едины, и это невероятно характерно. И для тех и для других именно социализм потерпел поражение, разбит, отступает, умирает.

«На Земле еще не существует социализма» (1), — писал в 1963 г. немецкий революционер Руди Дучке. С тех пор миновало 30 лет, но эти слова по-прежнему остаются горькой правдой. Не будем же отпевать то, что еще не родилось на свет!

Индустриализм и миф о двух системах

Еще в начале 70-х годов, ученые, далекие от любого социализма, обосновали тезис о «пределах роста». Сопоставив самые различные факторы, такие, как ограниченность природных ресурсов, рост количества ядовитых, вредоносных отходов в результате бурного развития производства, увеличение потребления, климатические изменения, порожденные хозяйственной деятельностью человека, и другие, эти исследователи пришли к заключению, что уже во второй четверти — середине XXI в. человечество ждет уничтожающая и губительная экологическая катастрофа или, возможно, серия таких катастроф. Их следствием может стать вымирание человека как вида либо его деградация.

С тех пор как были сделаны эти прогнозы, прошло 20 лет. Они и оправдали выводы ученых и не оправдали их. Наступление катастрофы оказалось не таким резким и быстрым, в некоторых сферах и странах угрожающие процессы удалось если не остановить, то замедлить. Но главный прогноз, главная тенденция остается в силе. Признать это заставляет нас не только простой вывод о том, что безграничный, бесконечный количественный рост производства и потребления в ограниченной системе планеты Земля с ее конечными возможностями воспроизводства и сложным балансом природных систем невозможен. Сама жизнь — от Чернобыля до озоновой дыры, от умирающих лесов до засух и голода в Африке — подает нам многочисленные признаки надвигающейся беды.

Отбросим сиюминутные нужды и проблемы, оглянемся внимательно вокруг. Да, история, основанная на завоевании и покорении природы и внутреннего мира человека, действительно зашла в тупик. На всем ее протяжении людской род дорогую цену платил за экономический и технический прогресс. На месте многих процветавших и плодородных речных долин расстилаются пустыни, а некогда богатые и шумные города занесены песками. Но сегодня под угрозой не несколько долин, а всемирная человеческая цивилизация. Наступил день, когда никакие достижения и блага культуры и технического гения, никакое потребительское изобилие уже не в состоянии возместить издержек. Человек последовательно уничтожает основы собственной жизни и жизни грядущих поколений. Как будто он заключил сознательный союз со смертью, подобно гигантским стаям леммингов, неуклонно стремящимся к скалистому обрыву над морем.

Все это отнюдь не предопределенный свыше, религиозный «конец света», не апокалипсис или армагеддон, родившийся в сумеречном сознании. Нет, таков, увы, вполне закономерный итог того типа развития человечества, что издревле был основан на логике господства над всем окружающим как над объектом власти (будь то природа или другие люди), на тотальной жажде обладания и властвования. Десятки человеческих поколений усваивали с детства, что гармония немыслима, невозможна, что выжить в обществе и в окружающем мире можно лишь, победив в ожесточенной и бескомпромиссной борьбе за существование.

Капитализм — строй, подчинивший всю жизнь человека экономике с ее законами роста, накопления и конкуренции, — негласно начертил эту максиму на своих знаменах. Капиталистический индустриализм довел ее до апогея, единственной и необратимой нормы бытия.

Индустриально-капиталистическая система — вот непосредственный виновник надвигающейся катастрофы, которая приближается медленно кошачьим шагом, заслоняясь от населения наиболее развитых стран грудами товаров, комфортом, бесконечным разнообразием искусственных продуктов, вытесняющих живой мир.

Индустриализм — это не просто тип производства и потребления. Он предстает перед нами как логика, закономерность безграничного увеличения производства, потребления, накопления, материального достатка, с одной стороны, расхищения энергии, сырья и человеческих ресурсов (любой ценой и невзирая на долгосрочные потребности живущих и будущих поколений) — с другой, стандартизации, «формовки» людей — с третьей. Его содержание — лихорадочная гонка за экономической эффективностью, материальным богатством, умножением благ и привилегий, совершенствование контроля и власти. Именно поэтому он неотрывен от бюрократии, от централизованной власти, примата неких «общих» (государственных, национальных, ведомственных, корпоративных и т. п.) интересов перед необходимостью сохранения здоровья и жизни людей, их свободной самореализации.

В основе индустриальной экономической системы — особый тип разделения труда, производительные силы, организованные таким образом, что неизбежно возникает предельное разделение между руководителями и исполнителями конкретных, частичных операций. Поэтому существование управляющих и управляемых, тех, кто принимает решения, и тех, кто выполняет приказы, запрограммировано. А вместе с этим предопределены отчуждение и эксплуатация. Причем отчуждение не только экономическое (от продукта своего труда). Оно комплексное, или, если угодно, тотальное: отчуждение от природы, от продуктов своей деятельности, от решений, принимаемых в обществе, от своих подлинных интересов, от себя самого, от других людей. Человек становится своего рода роботом, выполняющем конкретное задание, но не постигающим совокупности и смысла своих собственных действий.

Начавшись как система организации производства, индустриализм распространился на все сферы общественной жизни, сковывая их тем, что М. Вебер назвал «формальной рациональностью». «Рационализируются» все отрасли человеческой деятельности, происходит «замена внутренней приверженности привычным нравам и обычаям планомерным приспособлением к соображениям интереса» (2), торжествует узкий утилитаризм, форма превращается в самоцель. Модели огромной фабрики, которая работает подобно единому механизму, обеспечивая оптимальный и наиболее эффективный рост прибыли и власти, соответствует и общество, либо функционирующее как единая фабрика по централизованному плану, либо управляемое наиболее «компетентными», то есть выдержавшими испытание в острой конкурентной борьбе менеджерами, технократами, предпринимателями, политиками и иными «специалистами», «солью земли». Демократия сводится лишь к периодическому отбору наиболее «способных» из них. На большее «маленький человек» просто не тянет — таков негласный постулат индустриального общества. Колесику или винтику не обязательно знать, для чего работает машина, лишь бы они прилежно выполняли свои задачи. А чем их «смазать» — сверхличностной, сверхчеловеческой «идеей» или жаждой личного

обогащения — это принципиальной роли не играет.

«Рационализируются» не только экономика и управление, но и сама повседневная жизнь людей, их отношение к себе, к окружающему миру, друг к другу. Стремление возобладать над окружающим, над природой и другими людьми, достичь собственного господства над этим миром, чтобы выжить в борьбе за существование, и до этого было стимулом многих человеческих поступков, пусть не единственным. Теперь же этот стимул заслоняет и вытесняет другие. От природы и от людей требуют не гармонии и не взаимопомощи, но исключительно материальной полезности. Наконец, деформируется само мышление человека. Не эта ли «рационализация» мышления побуждает обывателя высмеивать и отвергать любую мечту, фантазию, идею, любой благородный порыв, любую «утопию», вырывающуюся за пределы утилитарной выгоды и серой, усредненной нормы?

Итак, если мы суммируем проявления индустриализма как определенного строя жизни и мышления, то обнаружим две характерные черты. Они наиболее важны в нашей попытке добраться до коренных причин той опасности, что угрожает человеческому роду. Во-первых, это доведенная до абсолюта логика господства как ведущий стимул любой деятельности. В различных вариантах индустриалистского общественного устройства она может проявляться по-разному: на частнокапиталистическом Западе — в виде погони за прибылью любой ценой, в том мире, который до сих пор прикрывался этикеткой «социализма» с определением «реальный»,— как жажда приобрести иерархические привилегии. Но в обоих вариантах человека вынуждают стремиться к власти, к триумфу над всем окружающим. Ибо: топчи — или будешь растоптан сам.

Во-вторых, к важнейшим чертам индустриализма следует отнести предельную специализацию, крайнее разделение труда (техническое и социальное), которое доходит до полного разрыва между руководителем и исполнителем, производителем и потребителем. Этот признак, опять-таки характерный и для «западных» и для «восточных» разновидностей, предопределяет негативные последствия индустриализма: «производство ради производства», разрушающее окружающую среду и игнорирующее действительные нужды природы и потребителей, отчуждение и подчинение человека внешнему диктату (будь то безликие, надличностные законы рынка или произвольные решения управляющей бюрократии), антисолидарное поведение людей, подтачивание человеческой личности, ее творческой фантазии и свободы экономической рациональностью и материально-потребительской ценностной ориентацией.

Индустриализм, конечно, не есть исключение в человеческой истории. В известном смысле это развитие тенденций, которые складывались и накапливались в ходе предшествующей эволюции. Это логическая и, вероятно, последняя стадия в истории обществ, основанных на господстве классовых и государственных структур. Абсолютизированная рациональность, подчинение всех жизненных проявлений экономике и крайнее разделение труда позволяют локализовать индустриализм еще конкретнее — как завершающий этап развитого товарного производства, капитализма. Тот, на котором все вокруг превращается в товар, в объект для подчинения монополии на обладание (собственности) и управление (власти).

Более старый и развитый, своего рода классический вариант индустриализма — западное рыночное общество. Оно наиболее смягчило и комфортабельно обставило свой закат. Ломящиеся от товаров прилавки магазинов, высокое материальное благосостояние в западных метрополиях скрывают от глаз нищету и голод на периферии этой части мира, где-нибудь в Африке или Латинской Америке. Но и в самом центре уже неумолимо тикает часовой механизм экологической мины замедленного действия, напоминая о том, что умирание тоже может быть пышным и изобильным.

Рыночный производитель не знает, найдет ли спрос его товар. Конечно, он предполагает, прогнозирует, но он рискует. Апологеты рыночной экономики видят именно в этом ее достоинство. Дескать, риск заставляет хозяйствовать более эффективно, рационально, прибыльно, порождает изобилие товаров и услуг. Верно, западный рынок порождает изобилие, и измученному дефицитами «советскому» потребителю этого оказалось достаточно. Он наивно поверил, что рынок — идеальный механизм для удовлетворения его потребностей. И при этом забыл о том, что на многие из этих потребностей рыночному производителю, по существу, наплевать. Если удовлетворять тот или иной запрос потребителя рыночному предпринимателю не выгодно, он выберет иной путь: постарается убедить покупателя, что ему нужен именно тот товар, который он, производитель, изготовляет. Если потребности нет — ее нужно создать.

Результаты оказались ужасными. Целый мир искусственных, стимулированных потребностей все больше и больше вытесняет подлинные реальные потребности человека. Производитель манипулирует желаниями людей, побуждая их приобретать все больше не столь уж нужных, а то и попросту ненужных им вещей. И производство таких вещей растет неуклонно, из года в год. «Производство ради производства» подстегивает «потребление ради потребления».

«Ну и что же здесь ужасного?» — может спросить иной гражданин, которому и в наши трудные дни, несмотря ни на что, доступны все радости рыночного потребления.

Ужасно то, ответим мы, что для производства всей этой груды товаров затрачивается больше сырья, энергии и человеческих сил, чем это необходимо и допустимо. Растет не только гора благ и услуг — растут и кучи отходов, груды мусора. Рыночное общество оказывается на поверку расточительным и разрушительным. Экономическая рациональность рынка оборачивается экологической нерациональностью. Змея пожирает собственный хвост. Рынок «диктует... беспощадное требование «расти или умри» (3), — пишет современный американский анархист и эколог М. Букчин. А французский экосоциалист А. Горц суммирует: порождаемый рынком «разрыв решений о производстве и потреблении пробуждает на всех уровнях тенденцию к максимальному росту» (4). Но это означает именно последовательное, упорное, комфортабельное сползание в экологическую пропасть!

Рыночный капитализм — это общество, развившее экономику до ее высшего предела, подчинившее ей всю остальную жизнь людей. А погибнет он от того, что экономика как раз игнорирует, — от экологических неразрешимых проблем. Вопрос только в том, погибнет ли он один, или увлечет в смертельную бездну человеческий род? Индустриалистическая логика господства и количественного роста оказывается сердцевиной рыночной экономики, а потому, не устранив ее, невозможно ни освободить человека от диктата внешних сил, ни спасти нашу планету.

Каким бы уязвимым ни был западный вариант индустриализма, он оказался все же сильнее своего восточного конкурента — так называемого «реального социализма». Правители и апологеты этой модели избрали в качестве своего идейного оружия теорию о «двух системах». Они объявляли свое общество альтернативой «западному капитализму», коренным образом отличной от него и ведущей с ним непримиримую борьбу. Они гордо и самонадеянно уверяли, будто их «социализм» окажется победителем в этой долгой войне (иногда «холодной», чаще «горячей») и восторжествует не только политически, но и экономически. Надежды эти оказались таким же несбыточным мифом, как и сам тезис о «двух противостоящих друг другу системах».

Никаких двух систем не было и в помине. Существовали две разновидности одной и той же системы — капиталистического индустриализма. И принципиально они не отличались друг от друга.

Бюрократическое централистское руководство в обществах - так называемого «реального социализма» отнюдь не устранило обменный, товарный характер производства. Разрыв между производителями и потребителями сохранялся, но обмен стал осуществляться не частными лицами, а государством с помощью определяемых им монопольных цен. Как и в условиях рыночной экономики, человек не имел возможности определять, как ему следует жить, трудиться и распоряжаться своим свободным временем.

А. Горц в «Критике экономического разума» выделял две формы несвободы человека, две разновидности положения, при котором его воля скована, а собственная деятельность и вся жизнь общества ускользают из-под его сознательного контроля (5). Первая форма проистекает из многочисленности несогласованных эгоистических действий индивидов. Именно так происходит при рыночной экономике. «Их действия обретают некую связанность в виде внешнего вектора, устанавливающегося в ходе рыночных процессов, но эта связанность — результат случая. Он, как и в термодинамике, основан на чисто статистических законах и не имеет ни смысла, ни цели» (6). Итог не отвечает задачам, которые ставят перед собой участники процесса, их жизнь подчинена, таким образом, внешним, чуждым им «закономерностям». Это и рождает разрушительность, неразумность рыночного общества, толкает его к экологической катастрофе.

Но есть другая форма несвободы, другой тип отчуждения. Это подчинение людей могущественной организационной структуре, что побуждает их предпринять действия, смысл и цель которых люди не осознают. Отдельные индивиды все так же оторваны друг от друга, не постигают, не видят и не контролируют целого. За них решает всемогущий механизм, предполагающий, что он знает все. Таким механизмом является государство и его бюрократия, а орудием ее становится централизованное планирование сверху. Таким образом, в обществах «реального социализма», как и при «классическом» западном капитализме, жизнь не подчинялась свободной согласованной воле людей, но определяющие функции передавались не внешним по отношению к индивидам законам рынка, а правящей бюрократии. С другой стороны, бюрократия подобно частным или коллективным капиталистам стремилась к тотальному господству, для чего ей был необходим все тот же безграничный индустриальный рост и экспансия вовне. Экономика все так же торжествовала над экологической гармонией и над свободой человеческой личности. Более того, произвол бюрократического управления, равнодушие чиновников к потребностям природы, людей, вообще ко всем сферам, не приносящим бюрократии непосредственного расширения ее власти и могущества, порождали постоянные экономические диспропорции и дефициты.

Используя индустриальную капиталистическую технологию, государственная бюрократия стран «реального социализма» переняла и индустриалистический капиталистический облик производительных сил с его крайним социальным и техническим разделением труда, с полным подчинением человека технологическому процессу производства, всеобщую систему наемного рабства, рационализацию политической структуры общества, и, наконец, капиталистическую модель потребления, основанную на накоплении материальных ценностей и стремлении к обогащению. Но именно здесь ее и подстерегал рок. Первоначально попытка развивать индустриально-капиталистическое производство лучше капиталистов и без капиталистов удавалась благодаря гигантской концентрации и централизации сил. Эти преимущества долго помогали бюрократии в борьбе с ее зарубежными конкурентами. Но постепенно она стала сдавать, не справляясь со все усложняющейся системой производственной и общественной жизни. Диспропорции и дефициты умножались, став постоянным кошмаром «тришкиного кафтана». Дали сбой старые стимулы: нельзя бесконечно управлять кнутом, а на пряник уже не хватало ресурсов. Наконец, эгоистические и потребительские притязания разодрали на части некогда монолитную твердыню правящей бюрократии и дело закончилось переделом имперского пирога между различными региональными группировками бюрократии.

С крушением «реального социализма» рухнул и миф о «двух системах». Оглядываясь назад после десятилетий безумной борьбы за гегемонию в мире, мы можем теперь ясно увидеть: никакого противостояния двух альтернативных друг другу систем не было. Были лишь два пути лихорадочного развития капиталистического индустриализма, каждый из которых представлял собой, оборотную сторону, тень другого. Несмотря на различия в условиях собственности (государственной или частной) и конкуренции (управляемой или рыночной), оба вели в принципе к одному и тому же — к катастрофическим последствиям в сфере экологии и к разрушению человеческой личности. Насилие над Землей и людьми восторжествовало и на Востоке и на Западе. Разными дорогами подошли эти разновидности индустриализма к порогу катастрофы. Но оба стоят в итоге над одним и тем же обрывом.

В поисках «меньшего зла»

Сила привычки и сила воспитания, вся тяжесть устоявшихся норм и авторитета, вся мощь пропаганды, наконец, сам доминирующий стиль жизни заставляют человека избегать «экстремистских крайностей», чураться «утопических фантазий». К тому же индустриализм в его высших проявлениях комфортабелен, и этот комфорт исподволь подточил волю к переменам. Нет, изменения, конечно, необходимы, но пусть они не заставляют нас отказаться от наших привычек и слабостей, пусть не подвергают риску неизведанного, не заставляют искать, мыслить и решать самостоятельно. Только без крутых поворотов! Пусть будет золотая середина. И люди отправляются в путешествие на поиски нового святого Грааля — меньшего зла.

Она очень длинна, история этого путешествия! По разному назывались его цели, но путь всегда был бесплоден и вел к миражу.

С помощью мягких, постепенных, бережных изменений предполагается придать рыночной экономике новые черты, создать «постиндустриальное общество». Не фабричное серийное производство с его гигантскими заводами и разрушающими среду технологиями, а гибкая, автоматизированная цивилизация услуг должны будут определять лицо грядущего мира. Капиталистические фирмы и компании, рыночные производители осознают выгодность и прибыльность экологичной техники, «чистого» производства и «чистой» продукции. Капиталистическая рыночная экономика станет, таким образом, постиндустриальной, личностной и экологической, и тень катастрофы развеется.

Многое на сегодняшнем Западе, как кажется, даже подтверждает эти прогнозы. «Прочь от старых, больших, «тяжелых» и грязных индустрий с дымовыми трубами к современным, небольшим, децентрализованным и вроде бы чистым индустриям с «высокой технологией», «мягкой» химии — и к «экологически приемлемым услугам», — таков был лозунг капитала. И частично это развитие произошло» (7), — подытоживал немецкий леворадикальный журнал «Уайлдкэт». Современный капиталист зачастую охотно «экологизирует» свое производство, вкладывает средства в альтернативную энергетику, сельское хозяйство без химических удобрений, децентрализованное планирование развития городов, рециклинг; почти на всех предприятиях созданы экологические комиссии, должности экологических уполномоченных. Кое-где стали чище воздух и вода. Наконец, опережающий рост сферы услуг (так называемой «третичной сферы») по сравнению с материальным производством доказывается почти всеми статистическими исследованиями. И все же...

Разберемся вначале, насколько удается западному капитализму стать «постиндустриальным». Все зависит от того, какой смысл мы вкладываем в понятия индустриализма и постиндустриализма. В глазах апологетов и защитников рыночной экономики разница между ними — всего лишь в отличии промышленной цивилизации от цивилизации услуг. Сводя различие лишь к поверхностной проблеме соотношения двух хозяйственных секторов (промышленного и услуг) или исключительно к фактору автоматизации, эти теоретики упускают главное в индустриализме — отчужденный, товарный (на продажу) характер производства, разделение труда, обусловливающее господство человека над человеком, стимулы к бесконечному росту экономики за счет природы, унификацию и стандартизацию товаров.

А потому они не говорят о простом и очевидном факте: речь идет не об отказе от капиталистического индустриализма, а, напротив, о его распространении на новые сферы, в частности на сферу услуг. Как справедливо замечает А. Горц, информатизация должна «позволить индустриализировать ремесленные услуги человека человеку, приватизировать ранее общественные службы и превратить производство в вид деятельности, которую выполняют сами потребители с помощью средств, поставляемых индустрией» (8). Отныне уже не только материальные, но и иные потребности людям придется удовлетворять через рынок. Но это означает дальнейшее вытеснение отношений самопомощи, взаимопомощи, самодеятельности и т. д., сокращение производства индивидуально предназначенных благ и услуг и гигантское расширение сферы анонимного, стандартизированного, коммерческого производства. Все это лишь усиливает деградацию, отчуждение и рабство человеческой личности. Создавая новый рынок, технологический переворот обостряет конкуренцию, борьбу всех против всех; тем самым господство человека над человеком не только не устраняется, но, напротив, увеличивается.

Столь же необоснованными выглядят претензии «постиндустриального капитализма» на мир с природой. Не принося гармонии во взаимоотношения между людьми, он не может и стать экологичным. По словам того же журнала «Уайлдкэт», «с помощью «защиты окружающей среды» капитализируются все новые и новые сферы» (9). Природа все больше превращается в товар; естественные блага, воздух, вода — даже то, что прежде было бесплатным, — продаются и покупаются, а значит, и расхищаются во имя прибыли. Стимул для разрушения окружающей среды сохраняется. Вредные производства переводятся в менее развитые страны, приближая катастрофу.

Порочная логика «производства ради производства» и «потребления ради потребления» — эти неотъемлемые признаки капиталистического индустриализма — лишь подчиняет себе новые, постиндустриальные и экологичные технологии, которые в иных условиях быть может могли бы стать фактором освобождения и гармонии. Орудие свободы и мира становится инструментом разрушения и всеобщей конкурентной войны.

Реформистские левые сознают, что капитализм не может быть «постиндустриализован» и «экологизирован». Но и они не желают рвать с тем, что считают достижениями нашей цивилизации, — развитым разделением труда, специализацией и стандартизацией, рыночными отношениями, стремлением к выгоде как стимулу экономического развития. Они предпочитают разрабатывать проекты «рыночного социализма», который призван, но их расчетам, соединить и примирить социальную справедливость с конкуренцией, самоуправление производителя и потребителя с рынком, спасение природы с экономический эффективностью и получением прибыли.

Насколько реальны эти надежды? Их можно понять как реакцию на провал модели «централизованного планирования» и всего восточноевропейского псевдосоциализма. Но оправдать их нельзя. В истории человечества были только две логики, только два стимула поступков. Одни опирались и опираются на унаследованный от природы инстинкт взаимопомощи, в их основе — солидарность и гармония. Другие — стихия взаимной конкуренции, господства и ненависти, кровавой борьбы друг с другом ради собственной утилитарной выгоды. И подобно тому как (говоря словами Козьмы Пруткова) нельзя объять необъятное, столь же невозможно, немыслимо соединить несоединимое. Либо одно, либо другое.

Трагедия Кассандры была в том, что люди не часто верят в предостережения, особенно если им кажется удобным не следовать им. Но осознание того, что человек все-таки разумен, заставляет нас не поддаваться либерально-рыночному духу времени и не делать ему уступки. Поэтому мы напомним здесь предупреждение П. А. Кропоткина: «.. Никакое общество не может сложиться на основании двух совершенно противоположных, постоянно противоречащих друг другу начал... Наемный труд начал свое существование именно с этого принципа — «каждому по его трудам». — и привел он нас понемногу к самому явному неравенству и ко всем возмутительным явлениям современного общества. С того дня, когда люди начали мерить услуги, оказываемые обществу, платя за них деньгами..., — с того дня, когда было заявлено, что каждый будет получать столько, сколько он сможет заставить себе платить за свои услуги, — с этого дня вся история капиталистического общества была (при содействии государства) написана заранее... Неужели же мы должны теперь опять вернуться к этому исходному пункту и вновь пройти через то же развитие?» (10).

Увы, к этому предостережению пока что не особенно прислушиваются, забывая, что история, по образному выражению историка В. О. Ключевского, может жестоко проучить тех, кто не желает у нее учиться. Даже самые левые, революционные марксисты из тех, кто убеждены в необходимости общества самоуправления и самоопределения человека, даже они по-прежнему пребывают в плену абсолютизированных гегельянских догм. Они уверяют (и в этом оказываются неожиданно согласны с социал-дарвинистами!), будто лишь в борьбе состоит развитие, будто без противоречий невозможен прогресс, а гармония — это застой и энтропия. Они допускают возможность общества, где описанные нами противоположные принципы сосуществуют в длительной продолжающейся борьбе «на вытеснение». У самых левых речь идет о переходном периоде. У более «умеренных» или «рыночных социалистов» — о совершенной и законченной модели. Считая дисгармонию орудием гармонии, уверяя, будто рынок «отомрет» через собственное распыление, расширение или, наоборот, через государственный контроль над ним, они изображают господство как инструмент свободы.

Однако страны Восточной Европы и бывший Советский Союз не избрали даже этот весьма сомнительный путь "рыночного социализма". Они сочли, что их "меньшее зло" в другом – в попытке сменить сталинизм на обыкновенный западный, рыночный капитализм. При этом они усматривали в частнокапиталистической модели такие преимущества, на каких не рискуют настаивать и самые убежденные ее апологеты в Западной Европе, Японии или Северной Америке.

Рискуя оказаться в положении Кассандры, мы все же вынуждены предупредить: последствия перехода в рынку в Восточной Европе и особенно в бывшем Советском Союзе будут катастрофическими. Прежде всего, резко ухудшится экологическая ситуация. Разрушительные стороны рыночной экономики, о которых уже шла речь, дополнительно усугубят тот тяжелый ущерб, что был нанесен окружающей среде в предшествующие годы централизовано-бюрократическим руководством и планированием сверху. Более того, к обычным повсюду негативным последствиям рынка – торжеству краткосрочных хозяйственных интересов, слепой погоней за экономической эффективностью, производительностью и прибылью любой ценой, отсутствию контроля за производством со стороны потребителя, разграблению ресурсов – добавится и особенность менее развитых стран: нежелание владельцев капитала финансировать экологическую переориентацию промышленности энергетики и т.д. В сельском хозяйстве введение частного земледелия и землепользования приведет к резкой интенсификации эксплуатации почвы, к ускоренному разрушению почвенного слоя и к бесконтрольному применению химических удобрений и вредоносных средств защиты растений. И это в ситуации, когда, по данным Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП), до 70% аграрных земель в бывшем Советском Союзе находятся под угрозой эрозии! (11)

Экологическая политэкономия давно доказала, что рыночные отношения наносят огромный ущерб окружающей среде. Профессор Капп в своей ставшей уже классической работе «Социальные издержки частного предпринимательства» (вышла впервые в 1960 г.) приходит к выводу, что «экономика свободного предпринимательства должна быть охарактеризована как экономика неоплаченных издержек... в той мере, в какой подлинные издержки производства вообще не учитываются предпринимателем. Эта часть производственных издержек перекладывается на третьих лиц или на общество и фактически лежит на них» (12).

Гаррет Хардин прекрасно продемонстрировал, как это происходит, в великолепном теоретико-игровом сценарии «Трагедия альменде». Предположим, каждый фермер может выпускать пастись на общественное пастбище столько своих коров, сколько он сможет. Однажды общее количество скота достигнет такого предела, после которого «каждая дополнительно выпущенная корова будет давать меньший удой молока с головы. Но это снижение удоев будет происходить за счет всех, в то время как каждый отдельный крестьянин сможет и дальше повышать собственное производство молока, увеличивая число своих коров. Его интерес будет состоять в том, чтобы увеличивать собственное стадо так быстро, как это возможно, причем быстрее, чем все остальные. Преследуя свою индивидуальную выгоду, — подытоживает А. Горц сценарий Г. Хардина, — отдельный крестьянин неотвратимо приближает общую катастрофу» (13).

Любой индивидуальный или коллективный товаропроизводитель в рыночной системе заинтересован произвести пусть вредную, но наиболее дешевую по себестоимости продукцию и продать ее как можно дороже. Что это - бомбы, яды или просто никчемная дребедень - не имеет никакого значения. Как-то по российскому телевидению был показан фермер, потчующий своих свиней БВК — искусственной биологической добавкой к корму, опасной при производстве и канцерогенной при потреблении мяса животных. Он прекрасно знал о последствиях, но его это не особенно интересовало. Дело-то выгодное: свиньи растут быстрее... Предостережение, которое, увы, не было услышано!

Остается, правда, еще возможность стимулировать предпринимателей на экологические меры с помощью государственных штрафов и льгот. Но во-первых, это будет уже вмешательством в столь любимую ныне «свободную игру» рыночных сил, а во-вторых, нигде в мире это еще не решило экологических проблем (максимум кое-где смягчило их).

Но негативное воздействие рынка на нашу страну не ограничивается только сферой экологии. Даже с точки зрения чистой экономики, рыночные реформы отнюдь не бесспорны, поскольку мы наблюдаем (как и в большинстве стран "третьего мира", кроме случаев с "новыми индустриальными тиграми" – небольшими странами, производящими, в основном, на экспорт) преимущественный бурный рост компрадорского, спекулятивного и посреднического капитала, который избегает вкладывать крупные суммы в производство, по крайней мере, надолго. Иностранный капитал тоже не рвется делать инвестиции в странах, где отсутствует социальная и политическая стабильность. Между тем, переход к рынку, особенно в нашей стране, – верный путь к общественной дестабилизации. Пример восточноевропейских стран и «третьего мира» наглядно показывает, что массового производства для массового потребления здесь не получается. Здесь возможен лишь экономический рост в отдельных секторах экономики, обслуживающих, прежде всего, потребности имущей элиты (например, производство предметов роскоши). В социальном отношении это общество с чудовищной поляризацией богатства и бедности.

«Экологизированный и постиндустриальный» капитализм, «рыночный социализм», переход от государственного капитализма к рынку — таковы те дороги, на которых люди хотят найти сегодня «меньшее зло». Мы попытались обнаружить за туманной, красивой дымкой слов обещаний извивы, повороты, выбоины и пропасти этих дорог. А потому можем теперь подвести итог: как централизованная бюрократическая модель общества с его планированием сверху, так и рыночная экономика и любые попытки их совместить в равной мере приносят жизнь, свободу, здоровье, благо людей и экологическое равновесие в жертву власти, господству, конкуренции, накоплению материальных благ. Меньшего зла нет. Единственный выход, единственная возможность остановить надвигающуюся катастрофу — порвать с самой логикой господства и с орудиями этого господства. «Собственность, господство, иерархия и государство во всех их формах и проявлениях немыслимы для дальнейшего существования биосферы, — писал М. Букчин. — ... Любая попытка реформировать общественный строй, который натравливает человека на все силы жизни, — грубый обман, служащий лишь сохранению существующих институтов» (14).

Человеческий род сможет спасти себя и мир вокруг себя, лишь водворив гармонию между людьми и между человеком и природой, лишь поставив взаимопомощь и солидарность на место конкуренции и подавления. Но этому соответствуют и иные, альтернативные сегодняшним формы взаимоотношений людей, а следовательно, и новое общество.

Альтернатива сегодняшнего и завтрашнего дня предельно проста и сурова. Либо люди отыщут новый общественный строй гармонии, либо действительно наступит конец времен и больше уже не будет ничего. Есть лишь один способ превратить технологию, с помощью которой люди до сих пор завоевывали и эксплуатировали планету и себе подобных, в основу новой жизни. По словам М. Букчина, следует «преодолеть не только буржуазное общество, но и живучее наследие имущих: патриархальную семью, систему (гигантских) городов, государство; должен быть преодолен исторический разрыв, разделяющий дух и чувственность, индивид и общество, город и деревню, труд и игру, человека и природу. Дух спонтанности и многообразия, пронизывающий экологическое восприятие естественного мира, должен теперь снизойти на революционные изменения и утопию вновь создаваемого общества» (15).

Обрести гармонию с природой и с людьми — это значит преодолеть отчуждение, диктат со стороны внешних сил, угнетение и индустриальное разделение труда. Это значит заменить государство, бюрократию и иерархию социальной и личностной автономией и самоуправлением отдельных людей и их ассоциацией, а конкуренцию и взаимную борьбу эгоистов — солидарной взаимопомощью, добровольной координацией интересов и потребностей. Предоставим трусам и скептикам считать все это несбыточной мечтой. Наша задача — холодно, трезво, прогностически установить: либо такой прорыв будет совершен, либо мы погибнем!

Либертарный, экологический и постиндустриальный социализм

Есть два способа предвидеть, как может выглядеть альтернативное, желаемое общество. Один из них можно назвать абстрактно-утопическим. Это стремление навязать окружающему миру некий жесткий, но ни на чем не основанный, чисто произвольный идеал. Попытки воплотить такие идеалы в жизнь, силой воздействуя на общество, на людей, совершенно к этому неподготовленных, заканчивались в истории обычно трагически.

Второй путь допустимо, вслед за немецким философом Э. Блохом, назвать «конкретной утопией». Это претворение в жизнь некоего потенциала, уже существующего под спудом старого, господствующего устройства мира.

Не будем поэтому сразу предлагать читателю некую готовую абстрактную картину «дивного нового мира», а просто посмотрим, какие тенденции и возможности заложены в мире сегодняшнем, не несет ли с собой индустриально-капиталистическое рабство элементы своего собственного отрицания (разумеется, не автоматического)?

В современных передовых обществах можно обнаружить не только развивающуюся «постиндустриальную и экологическую» («освободительную», как говорит М. Букчин) технологию, но и три неравные социальные сферы. Это прежде всего государство как институционализированная сфера власти и господства, затем — буржуазное гражданское общество, образующее неинституционализированную основу государства, также проникнутое духом и логикой господства, иерархии и эксплуатации, и элементы развивающегося снизу альтернативного (в потенциале — либертарного) гражданского общества, стремящегося освободиться от господства, иерархии и эксплуатации. Представляя собой историческое развитие человеческой наклонности к взаимной помощи, эти элементы выступают в форме самоорганизации и самоуправления людей: либертарных (анархистских) рабочих организаций, гражданских инициатив, объединений жителей, различных коммун, самоуправляющихся групп и ассоциаций производителей и потребителей, и т. д. и т. п. — короче, в виде разнообразных добровольных социальных экспериментов, позволяющих строить жизнь и производить по-новому.

Опираясь на конкретную практику, накопленную в этих небольших «свободных пространствах», используя метод отрицания индустриально-капиталистического мира, можно обозначить важнейшие принципиальные черты и характеристики общества, иными словами, попытаться по когтю нарисовать льва.

Прежде всего, возникновение и развитие альтернативных общественных структур отразило стремление объединившихся в них людей восстановить целостность человеческого бытия, единство труда, быта и досуга (свободного времени). Были опробованы различные формы такого соединения, наиболее совершенной оказалась до сих пор модель небольшой самоуправляющейся и в тенденции самообеспечивающейся основными продуктами и благами коммуны (общины), концентрирующей труд и досуг свободных, творческих и разносторонне умелых людей. По оценке теоретика движения кибуцев М. Бубера, «подлинная и устойчивая реорганизация общества изнутри может быть осуществлена лишь посредством соединения производителей и потребителей... сила и жизненность которого может быть обеспечена лишь системой взаимодействующих, полностью коллективных общин» (16). Таким образом, коммуна представляется наиболее оптимальной формой реальной ассоциации производителей и потребителей. В законченном виде такая автономная коммуна социализирует производство и берет его в свое распоряжение и под свой контроль. Интересный и полезный коммунитарный опыт был накоплен в аграрных коммунах Арагона в 30-е годы, и израильских кибуцах, многочисленных коммунах в странах Европы, Америки, Азии и т. д.

Наряду с наиболее развитыми, коммунитарными формами имеются также примеры «частичных» ассоциаций, объединяющих, например, только самоуправляющихся производителей, потребителей и т.д. Их проще создать в условиях ныне существующего общества, но они оказываются и менее устойчивыми по отношению к его нормам и ценностям, а следовательно, их освободительный пример меньше, чем у коммун. Тем не менее, они могут стать важным шагом на пути к коммуне.

Оценивая в начале века причины неудачи или сравнительно малого распространения коммун (общин), П. А. Кропоткин пришел к выводам, которые актуальны до сих пор. Во-первых, многие общины строились и поныне строятся не на либертарных (анархических), а на авторитарных или полурелигиозных основах. Особенно это касается объединений, создаваемых приверженцами некоторых духовных сект.

Вторая причина — это изолированность коммун, которая делает внутреннюю жизнь скучной, рутинной, однообразной, заставляя людей ежедневно иметь дело с одними и теми же коллегами. Это часто заставляет молодежь покидать общину (как это имеет место, например, в израильских кибуцах). Помимо этого, изолированность заставляет коммуну (если она не находится на полном самообеспечении, а это достаточно редкий случай!) продавать продукты своего труда на рынке, то есть играть в системе общественного труда по существу ту же роль, которую играет индивидуальный предприниматель-капиталист. Поэтому Кропоткин рекомендовал объединять общины в локальные, региональные и т. п. федерации, с тем чтобы обеспечить в них более или менее разнообразное (диверсифицированное) хозяйство, свободу перехода из одной коммуны в другую (17). Объединяясь снизу, такие коммуны могли бы образовать систему, покрывающую собой все общество.

Экологические императивы и информатизационная технология «предписывают» облик производства в таком коммунитарном обществе: небольшие по размерам, гибкие компактные организационные формы, не допускающие детализированного разделения труда, технического и социального отчуждения человека, не разрушающие окружающую среду и основы жизни людей. Постиндустриальные и экологические технологии отнюдь не противоречат коммунитарным общественным формам. Более того, М. Букчин еще в 1966 г. доказал (в статье «За освободительную технологию») (18), что при информатизации, децентрализации, экологизации и небольших размерах производства его коммунитарное ведение не только возможно, но и благоприятно. Соединение экологических критериев с производственным самоуправлением было осуществлено на практике не только некоторыми коммунами, но и кооперативными трудовыми группами (так называемыми «альтернативными проектами»).

Важное преимущество коммуны состоит в том, что производители и потребители в ней имеют возможность совместно и солидарно определять, что, где и как будет производиться и потребляться. Таким образом, производство ориентируется на удовлетворение вполне конкретных потребностей, на основе свободного договора обеспечивается взаимная координация потребностей и возможностей. Пути такого «планирования снизу» были подсказаны опытом ряда коммун и потребительских ассоциации: потребители суммируют свои потребности на регулярных общих собраниях и координируют затем эти решения с производственными возможностями либо в экономических органах коммуны (вместе с самоуправляющимися производителями), либо на общих собраниях коммун.

В свою очередь заинтересованные коммуны, объединенные в отдельные региональные и межрегиональные федерации, самоуправляющиеся производители и потребители могут совместно и солидарно, суммируя и координируя свои потребности и возможности, развивать более крупные промышленные и транспортные объекты, которые служат более чем одной коммуне. Подчинение экономических решений общественной договоренности, свободной согласованной воле людей позволит покончить с «экономическим» обществом, с порабощением человека экономикой.

Люди, желающие выжить в достойных их условиях, вынуждены будут отказаться от господства над природой и себе подобными. Но это означает коренное изменение процессов и путей принятия общественных решений, замену «внешнего регулирования» (со стороны централизованно-планирующей бюрократии либо стихийных рыночных законов) самоуправлением и федеративным договорным «планированием» снизу.

Некоторые альтернативные сообщества уже предприняли определенные шаги в этом направлении. Так, ряд анархических коммун во Франции выдвинул идею «непрямого обмена», в соответствии с которым каждый член договорившейся коммуны может прийти на склад в любой из них и взять себе то, в чем он нуждается. В революционной Испании 1936 года функции координации и планирования снизу взяли на себя анархо-синдикалистские профсоюзы, образовавшие отраслевые генеральные советы делегатов и центральную кассу для равномерного распределения ресурсов отдельных самоуправляющихся предприятий. В декабре 1936 г. Общее собрание профсоюзов в Валенсии решило координировать деятельность различных производственных сфер единым общим планом, чтобы избежать вредной конкуренции и бессвязных изолированных действий.

В основном, однако, до сих пор речь шла скорее об экспериментах меньшинства, а не о полностью освобожденных пространствах, поскольку в своих отношениях с «внешним» миром коммуны, кибуцы и иные альтернативные единицы зачастую сохраняют закономерности господствующих товарно-денежных отношений. Это ограничивает, а частично и деформирует завоеванную свободу. Скажем, большинство кибуцев, даже установивших внутри чисто коммунистические отношения, ориентированы на рыночный сбыт своей продукции вовне. В результате включения в процессы разделения труда многие из них вынуждены были пересмотреть прежние самоуправленческие нормы и правила принятия решений в сторону большей экономической рациональности, интенсификации, специализации, концентрации полномочий и т.д. Такова одна из характерных ситуаций , когда рыночное начало открыто подрывает самоуправленческое, навязывает ему логику прибыли и господства.

Любые изолированные и локальные попытки достичь свободы уязвимы, подвергаются постоянной опасности интеграции в существующую эксплуататорскую систему, риску коммерциализации (что произошло, скажем, со многими «альтернативными проектами» 70-х годов). Устойчивость коммунитарной модели возможна лишь в том случае, если она будет распространена на целые общества, то есть на макросоциальный уровень. Понимая это, люди стремятся обобщить опыт различных альтернативных единиц и движений, увязать их в нечто цельное.

Испанские анархо-синдикалисты, суммируя практику революции 30-х и последующих социальных экспериментов, предложили в 70-е годы системную «Конфедеративную концепцию либертарного коммунизма» (19). Их идея развивает модель двойной федерации: территориального объединения коммун и хозяйственного объединения самоуправляющихся производителей. При этом экономические федерации производителей, как хозяйственные органы федераций коммун, призваны собирать информацию со всех коммун, координировать и согласовывать ее с помощью современных информационных средств и рассылать по коммунам. Таким образом, предполагается принимать решения по отраслям о распределении сырья, о производственном сотрудничестве. Затем эти решения подлежат ратификации или уточнению на соответствующих конгрессах коммун различных уровней. Экологические анархисты, напротив, делают упор на диверсификацию, максимальное самообеспечение небольших коммун, причем остальные продукты будут, как пишет М. Букчин, «распределяться среди свободных автономных общин… как тех, которые их производят, так и тех, которые в них нуждаются» (20).

Что касается распределения внутри коммун (общин) и будущего коммунитарного общества в целом, то практика альтернативных движений четко выразила тягу людей к гармонии и социальному равенству. Речь не идет о той карикатурной, казарменной «уравниловке», которую власть имущие приписывают левым, чтобы потом пугать этим страшилищем обывателя. Напротив, это современное общество господства нивелирует и усредняет людей. Задача левых в ином — в том, чтобы, говоря словами М. Букчина, заменять неравенство одинакового равенством неодинакового (21). Каждый человек просто по праву рождения должен иметь возможность свободно жить и удовлетворять свои индивидуальные потребности.

Именно так обстоит дело в левых кибуцах. Один из теоретиков и практиков кибуцного движения так описывает этот способ распределения: «Принцип равенства... в кибуце не означает усреднения, то есть того, что все люди делают и должны делать одно и то же; именно здесь действует индивидуализирующий принцип. С одной стороны, от каждого по способностям. У людей различные способности... и каждый в соответствии со своими индивидуальными возможностями вносит вклад в общее дело. И точно так же наоборот: каждому по его потребностям. То есть и тут исходят из посылки, что индивидуальные потребности различны и что, с другой стороны, не существует связи между способностями и результатами труда — и удовлетворением потребностей, что это две различные сферы. В кибуце в целом есть связь между результатами труда и удовлетворением потребностей, но не на индивидуальном уровне» (22).

Разумеется, даже при современных возможностях производства не все потребности могут в полной мере удовлетворяться, да и экологическая необходимость предостерегает от излишней расточительности. Общество, даже коммунитарное, не может потреблятьбольше, чем производят его члены. Установление той или иной верхней разумной границы в такой ситуации неизбежно. Такие вопросы должны решаться свободно и в духе солидарности самими людьми, например, на общих собраниях. Но здесь важен сам подход: распределение не «по труду», а ориентируясь на индивидуально различные потребности людей.

Наконец, важнейшая черта того общественного устройства, которое придется утвердить человеку, если он хочет выжить в достойных его и его потомков условиях, это отмирание труда. Он должен стать свободной самоопределяемой деятельностью каждого человека, уже не рабством и проклятием, а (благодаря современным технологиям и ориентации на способности и склонности человека) своего рода созидательной игрой. В итоге различия между трудом и хобби могли бы все в большей степени растворяться, чтобы когда-нибудь, быть может, исчезнуть совсем.

Говоря об «обществе спасения», очень легко впасть в соблазн и подобно утопистам прошлого нарисовать детальные картины устройства прекрасного мира гармонии, справедливости и доброты. Мы постарались, напротив, не дать чрезмерной воли умозрительной фантазии, а говорить только о том, что было опробовано, или о том, что совершенно необходимо для выживания. Поэтому мы не приводим здесь «научного» определения или «строгого» конкретного описания строя либертарного социализма. Удовлетворимся для обобщения емкой характеристикой, оставляющей полный простор самоорганизации и самодеятельности людей. Ее автор П. A. Кропоткин: «Это общество будет состоять из множества союзов, объединенных между собою для всех целей, требующих объединения, — из промышленных федераций для всякого рода производства: земледельческого, промышленного, умственного, художественного; и из потребительских общин, которые займутся всем касающимся, с одной стороны, устройства жилищ и санитарных улучшений, а с другой — снабжением продуктами питания, одеждой и т. п.

Возникнут также федерации общин между собою и потребительских общин с производительными союзами. И наконец, возникнут еще более широкие союзы, покрывающие всю страну или несколько стран. Все эти союзы и общины будут соединяться по свободному соглашению между собой... Развитию новых форм производства и всевозможных организаций будет предоставлена полная свобода; личный почин будет поощряться, а стремление к однородности и централизации будет задерживаться. Кроме того, это общество отнюдь не будет закристаллизовано в какую-нибудь неподвижную форму; оно будет, напротив, беспрерывно изменять свой вид, потому что оно будет живой, развивающийся организм» (23).

Конечно, социальная система, описанная Кропоткиным, разительно отличается от общества, в котором мы сегодня живем. Те явления, о которых мы говорили, — это еще отнюдь не свободный мир возможного завтрашнего дня, в лучшем случае — пример или тенденции. Будут они реализованы или нет, зависит не от мнимых объективных и автоматических «законов», а от воли и способности самих людей к действиям, к борьбе, к сопротивлению и созиданию. Бесполезно надеяться, что какая-либо верхушечная, чисто политическая революция, захват политической и государственной власти хоть на шаг приблизит нас к цели. Но если люди смогут самоорганизоваться, если трудящиеся смогут занять фабрики, заводы, учреждения, аграрные хозяйства и утвердить на них самоуправление, если жители организуют постоянное самоуправление по месту жительства (в форме народных собраний, идущей от древнегреческого полиса или секций революционного Парижа), если потребители и производители объединятся в свободные ассоциации и начнут сами, совместно и солидарно решать вопросы собственной общественной жизни, без бюрократии, государства и рынка, — это будет социальная революция, дорога к свободе и сама свобода!

Примечания

(1) Dutschke R. Geschichte ist machbar! Berlin, 1980. S. 12.
(2) Цит. по: Вебер М. Избранные произведения. М., 1990, с. 22.
(3) Bookchin М. Hierarchie und Herrschaft. Berlin, 1981, S. 33.
(4) Gоrz A. Wege ins Paradies. Berlin, 1986, S. 36.
(5) Gоrz A. Kritik der oekonomischen Vernunft. Berlin, 1989, S. 55-57.
(6) Ibid, S. 65-66.
(7) Wildcat, #54, Maerz/April, 1991, S. 22.
(8) Gоrz A. Wege ins Paradies, S. 43-44.
(9) Wildcat, #54. Maerz/April, 1991, S. 23.
(10) Кропоткин П. А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990, с. 176, 181.
(11) См. The World Environment 1972—1982. A Report by the UNEP. Dublin, 1982, p. 267.
(12) Kapp K. W. Soziale Kosten der Marktwirtschaft. Frankfurt a. M., 1988, S. 195.
(13) Gorz A. KrItik der oekonomischen Vernunft. Berlin, 1989, S. 75.
(14) Bookchin М. Hierarchie und Herrschaft. Berlin, 1981, S. 54.
(15) Ibid, S. 54.
(16) Buber М. Pfade in Utopia. Heidelberg, 1980, S. 136.
(17) См. Кропоткин П. А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия, с. 378—383.
(18) См. Bookchin M. Fuer eine befreiende Technologie. — In: Unter dem Pflaster liegt der Strand. Anarchismus heute. Bd. 2. Berlin, 1980.
(19) См. El Anarco-sindicalismo en la era tecnologica. Madrid, 1988, p. 11-19.
(20) Unter dem Pflaster liegt der Strand. Anarchismus heute. Berlin, 1980. S. 113.
(21) См. Bookchin М. Hierarchie und Herrschaft..., S. З3.
(22) Цит. по: Scherer K.-J., Vilmar F. (Hrsg.) Projektgruppe: Oekosozialismus. Berlin, 1984, S. 502.
(23) Кропоткин П. А. Записки революционера. М., 1988, с. 389—390.

Опубликовано: «Кентавр. Историко-политологический журнал». 1993. №1. С.18–36.

Дамье Вадим. Анархисты, синдикалисты и Первая мировая война

2014, источник: здесь. Опубликовано в Актуальные проблемы истории Первой мировой войны. Сборник статей. М.: ИАИ РАН, 2014. С.210-242.

"После покушения сербского националиста Принципа на австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену 28 июня 1914 года в Сараево угроза военного конфликта великих держав стала актуальной. Теперь должно было решиться, была ли воля народов к миру сильнее, чем националистический шовинизм, одержат ли идеалы гуманистического социализма победу над международными интересами капитала", – вспоминал о начале Первой мировой войны немецкий анархо-синдикалист Аугустин Сухи (1).

Начавшаяся война глубоко расколола международное социалистическое движение. Большинство социал-демократических партий и лидеров воюющих стран поддержали свои правительства и их военные усилия. Второй Интернационал фактически распался. Анархисты давно критиковали социал-демократов за соглашательство с властью и открыто пропагандировали свой антимилитаризм. Международный анархистский конгресс, заседавший в 1907 г. в Амстердаме, выразил надежду, "что заинтересованные народы на всякое объявление войны будут отвечать восстанием", а "анархисты подадут пример" (2). Французская революционно-синдикалистская Всеобщая конфедерация труда (ВКТ), чья позиция по вопросу о милитаризме складывалась под сильным влиянием анархистов, на своем конгрессе в 1912 г. постановила в случае войны саботировать мобилизацию (3). Синдикалистские круги предполагали ответить на войну всеобщей забастовкой. На митинге, созванном 29 июля 1914 г. "Союзом анархистских объединений Берлина и окрестностей" Бертольд Кан выступил с речью на тему "Война войне" (4). Тем не менее, когда война все же разразилась, анархистское и революционно-синдикалистское движение оказалось перед лицом ее не менее беспомощным, чем социал-демократия.

Начало мирового конфликта сорвало проведение нового международного анархистского конгресса, который должен был собраться с 29 августа по 3 сентября 1914 г. Первоначально его планировалось созвать в 1909 г., но тогда этого сделать так и не удалось. В 1913 г. Анархистская федерация Германии (АФГ), по призыву проживавшего в эмиграции российского анархо-синдикалиста Александра Шапиро, выступила с инициативой организации конгресса в следующем году (5). После консультаций между АФГ, Анархо-коммунистической федерацией Франции и Лондонской анархистской федерацией было решено собрать делегатов в Лондоне, поскольку, как докладывали агенты германской полиции, анархисты сочли, что безопасный въезд участников во Францию не гарантирован (6). Ожидались представители из Англии, Шотландии, Уэльса, Франции, Германии, Нидерландов, Австрии, Чехии, Испании, Португалии, Италии, России, Швейцарии, США, Мексики, Аргентины и других стран Южной Америки. Одной из обсуждавшихся тем должен был стать антимилитаризм. Из-за войны этот проект так и не был реализован (7).

Начало войны

Хотя конфликт после убийства австрийского эрцгерцога нарастал постепенно, события застали анархистов врасплох. В большинстве из вступивших в войну в 1914 г. государств их течение не обладало достаточной силой для того, чтобы вмешаться в ход событий. В Германии, Австро-Венгрии и Великобритании анархистские группы были не столь многочисленными; в России им приходилось работать в глубоком подполье. Французское анархистское движение было мощнее, но не имело прочных организационных структур. Его влияние в ВКТ, которое позволяло либертарным (безвластническим) идеям и активистам наложить сильный отпечаток на стратегию и тактику профсоюзов Франции в самом начале ХХ века, к 1914 г. постепенно снизилось; руководство конфедерацией перешло в руки более умеренных деятелей.

ВКТ, насчитывавшая 600 – 700 тысяч членов, была грозной силой. Еще 27 июля 1914 г. ее печатный орган "Ля Батай сэндикалист" призвал трудящихся "с помощью энергичных действий предотвратить войну" и готовиться к всеобщей стачке. В тот же день профсоюзы провели массовые антивоенные демонстрации. Комитет ВКТ 28 июля подтвердил решительную "оппозицию против любой войны". 29 июля была организована встреча руководителей ВКТ и французской соцпартии. Синдикалисты намеревались немедленно приступить к демонстрациям, но приняли предложение лидера социалистов Жана Жореса о том, чтобы отложить акции протеста до запланированного на 9 августа заседания Второго Интернационала в Париже. 31 июля генеральный секретарь ВКТ Леон Жуо направил телеграмму руководству германских профсоюзов с призывом присоединиться к манифестациям против войны, но не получил никакого ответа. Опасаясь выступления профсоюзов, французское правительство планировало осуществить в день объявления всеобщей мобилизации аресты нескольких тысяч наиболее активных синдикалистов и социалистов, включенных в т.н. "Реестр Б". Но уже 1 августа руководство ВКТ во главе с Жуо высказалось против проведения "всеобщей революционной стачки", отказавшись от осуществления резолюции конгресса 1912 г., и министр внутренних дел разослал префектам циркуляр не вводить в действие меры, предусмотренные в реестре. "Ля Батай сэндикалист" призвала 4 августа 1914 г. бороться "против германского милитаризма" и "спасти революционные и демократические традиции Франции" (8). В тот же день, выступая 4 августа на похоронах Жореса, Жуо открыто провозгласил, что его организация перешла на позиции поддержки войны против Германии. Его речь содержала все постулаты официальной государственной пропаганды: "Мы не желали этой войны; тем, кто ее развязал, кровожадным деспотам с преступными мечтами о господстве, придется заплатить за это. Вынужденные сражаться, мы встаем, чтобы дать отпор захватчикам, чтобы сохранить наследие цивилизации и плодотворной идеологии, завещанной нам историей… В согласии с этой волей мы отвечаем на приказ о мобилизации «Здесь»" (9).

Разумеется, не все французские синдикалисты были согласны с таким крутым поворотом. Но они ощущали полную беспомощность в условиях подъема массовых националистических настроений. "Я не стану упрекать Конфедеральное бюро за то, что оно не начало всеобщую стачку перед лицом мобилизации, нет! Мы были бессильны, и одни, и другие; волна прошла и унесла нас", – признавал революционный синдикалист Пьер Монатт (10). Он и его сторонники попытались выступить против войны и оборонческой позиции руководства на сессии Национального совета ВКТ 26 ноября – 5 декабря 1914 г., но успеха не добились. В знак протеста 3 января 1915 г. Монатт объявил о выходе из Национального комитета ВКТ.

Большинство призванных в армию французских анархистов подчинились приказу о мобилизации. Остатки движения раздирались противоречиями и были не в состоянии выработать единую линию в отношении событий. Одни, как Шарль Малато, Шарль Альбер или Анри Гош, с самого начала поддержали войну Франции за "свободу". Другие колебались: так, Жан Грав в сентябре 1914 г. намеревался выпустить международное воззвание с призывом к миру на условиях всеобщего разоружения, но уже в сентябре сравнил происходящее с войной революционной Франции против интервентов в 1792 г. Третьи постепенно начинали поднимать критические голоса. Себастьян Фор опубликовал в декабре 1914 г. "воззвание к социалистам, синдикалистам, революционерам и анархистам" под заглавием "К миру". В нем он осуждал Германию за нападение, но призывал покончить с войной. Он агитировал французских левых голосовать против военных кредитов, как это сделал Карл Либкнехт в Германии, а сторонников мира во всех странах – объединяться, оказывать давление на правительства и добиваться созыва нейтральными странами мирной конференции. Листовка попала на фронт. Власти провели обыск в типографии, конфисковали тираж и пригрозили Фору репрессиями. В июне 1915 г. Фор выпустил новую листовку "Перемирие народов", адресовав ее местным руководителям ВКТ и соцпартии, и предложил в ней для начала всеобщее 24-часовое перемирие 1 августа. Анархист-индивидуалист Эмиль Арман в апреле 1915 г. резко осудил "священный союз" – единство левых с правительством своей страны, но выступил против любой попытки восстания или революции. Находившиеся в заключении Луи Лекуэн и Пьер-Жюль Рюфф в августе 1915 г. смогли издать небольшим тиражом призыв к международному выступлению трудящихся за немедленное заключение мира. С решительным протестом против войны выступили Эдуард Будо, Анри Комб и ряд других французских анархистов, укрывавшихся в Англии (11).

Британские анархисты заняли антивоенные позиции. Активную пропаганду против войны вела анархо-коммунистическая группа "Спар" во главе с Гаем Олдредом и Роуз Уиткоп. "Социалисты Европы предали рабочих мира…, – писал Олдред. – Синдикалисты Франции соединились с социал-демократией Германии, чтобы залить Европу пролетарской кровью", а рабочие, послушавшись их, покорно пошли на бойню (12). Ряд анархистских активистов (Олдред, У. Мак-Дугалл и др.) были позднее арестованы. Ведущее анархистское издание "Фридом" после некоторых колебаний также повело антивоенную агитацию. Но большого отклика в рабочем движении страны эти идеи в начале войны не встретили. Синдикалистское течение в британских профсоюзах, весьма активное в последние предвоенные годы, с началом мирового конфликта по существу распалось (13).

Полностью парализована войной оказалась деятельность бельгийских анархистов; намечавшийся на август 1914 г. учредительный съезд Бельгийской синдикальной федерации не состоялся (14).

В российском анархистском движении отношение к войне вызвало самый настоящий раскол. Наиболее авторитетная фигура – живший в эмиграции в Лондоне П.А. Кропоткин с самого начала безоговорочно выступил на стороне противников Германии. С конца июля 1914 г. он писал и говорил о необходимости "защищать от немецких гуннов – Париж и послереволюционную цивилизацию Франции" (15), а с началом войны публично присоединил свой голос к хору пропагандистов Антанты, которые обличали "германские зверства" и призывали к войне в "защиту культуры" до победного конца. Близкую позицию заняли другой ветеран анархистского движения Варлаам Черкезов и некоторые другие. Однако большинство российских безвластников решительно осудили войну и тех левых, кто выступил в ее поддержку. В момент объявления войны "надо было восстать и уничтожить строй грабежа и, если бы после оказалось нужным, взяться за оружие против германцев", – говорилось, например, в листовке петербургской "Северной группы анархистов". "Если мы не сумеем предотвратить бойни, – писали в ноябре 1914 г. Северные анархисты, – то пусть страдания наших товарищей, отцов, братьев и сыновей на войне, и голод, и слезы, и ужас разорения оставшихся осветит нам путь к освобождению. Он заключается в разрушении государства, а не в переделке, в созидании свободного строя безгосударственной власти" (16). Анархистские группы в России распространяли нелегальные листовки против войны. Находившаяся в Швейцарии группа эмигрантов вокруг журнала "Набат" (Николай Рогдаев и др.) обвинила в войне государства и капитализм: "Эта война, будучи войной экономической, войной рас и национальностей, иначе говоря, войной буржуазной – в то же время является социальной войной международной буржуазии против пролетариата…". Анархисты выражали уверенность в том, что патриотический угар вскоре улетучится под влиянием реальных страданий и тягот войны, а пока, подчеркивали они, "станем готовиться, будем сеять всюду дух мятежа и возмущения" с тем, чтобы война была остановлена социальной революцией (17).

В Японии с критикой участия страны в войне выступила группа анархистов и синдикалистов вокруг Осуги Сакаэ, которая издавала газету "Новости простого люда". Большинство ее номеров были запрещены, и в 1916 г. организация распалась (18).

В государствах противоположного воюющего лагеря в первый период войны анархисты также оказались в состоянии, близком к беспомощности, не имея возможности и сил противостоять ходу событий.

В Германии начало мирового конфликта сопровождалось репрессиями, практически парализовавшими деятельность анархистов и синдикалистов. Полиция запретила издание газеты Анархистской федерации "Дер Фрайе арбайтер" и опечатала ее помещения. Основной задачей движения было теперь выжить и попытаться сохранить контакты по стране в ожидании наступления лучших времен. 31 октября 1914 г. от имени Федерации коммунистических анархистов Германии был выпущен информационный листок, рассылавшийся в различные группы. В нем подтверждалась антимилитаристская позиция и содержался призыв к проведению собраний и активизации устной агитации. Издание было также запрещено, и к концу 1914 г. организационные связи по стране распались. На собраниях берлинских анархистов говорилось о том, что после войны непременно произойдет революция, и следует готовиться к этому моменту. Собирались средства на антивоенные листовки и бюллетени, но ничего издать так и не удалось. Еще одна существовавшая до войны анархистская организация – созданный Густавом Ландауэром Социалистический союз – распалась, издание ее печатного органа "Дер Зоциалист" прекратилось в марте 1915 г., а распространение ее программной брошюры "Призыв к социализму" было запрещено. Ландауэр целиком устранился из политики, считая, что необходимо сосредоточиться на культурной и идейной работе по изменению сознания людей (19).

Большинство немецких анархистов были настроены против войны и поддержки германских военных усилий. Одним из немногих исключений в первый момент стал поэт и культурный деятель Эрих Мюзам, заявивший, что "чужие орды нападают на наших женщин и детей". Очень скоро он стал испытывать сомнения в занятой им позиции. В своем дневнике Мюзам разрывался между традиционным анархистским антимилитаризмом и страхом перед "варварами" и "казаками", и уже к концу 1914 г. перешел на активные антивоенные позиции (20).

Синдикалистское "Свободное объединение немецких профсоюзов" (СОНП) с началом войны подверглось репрессиям из-за своей антимилитаристской пропаганды как враждебная государству организация. В день объявления войны Франции 1 августа 1914 г. в различных местностях Германии, в особенности, в Рейнской области, были проведены аресты 30 активистов синдикалистского движения в связи с их пропагандистской деятельностью и принадлежностью к "антигосударственному объединению". Некоторым из арестованных пришлось провести в тюрьме до 2 лет, после чего их отправили в армию. Были мобилизованы многие другие участники движения. 5 августа 1914 г. власти запретили идеологическую газету СОНП "Дер Пионир", а 8 августа – печатный орган "Ди Айнигкайт". Они оставались под запретом на протяжении всего периода войны. Административная комиссия СОНП сократила число своих освобожденных членов с 4 до 2. Помещения комиссии СОНП в Берлине были закрыты после 1 октября 1915 г. Тем не менее, взносы продолжали собираться (21). Вместо запрещенных изданий комиссия стала выпускать еженедельный информационный листок, который был закрыт военными властями после 43-го номера. Та же судьба постигла циркуляр, запрещенный 28 апреля 1917 г. (последний 46-й номер вышел 1 мая 1917 г.). "Это стало концом нашей публичной работы, – признавал на послевоенном конгрессе глава профобъединения Фриц Катер. – Мы пытались, насколько это было возможно, поддерживать связи в нашем движении с помощью переписки, и можно сказать, что во многих местах товарищи сделали все мыслимое для того, чтобы сохранить движение" (22). Так, в Берлине активисты пытались продолжать проводить собрания профсоюза или кружковую работу; на базе местного объединения союзов СОНП был образован "Всеобщий рабочий ферайн", открытый также для членов официальных профсоюзов. Небольшие кружки продолжали действовать в Мюнхене и других городах. Регулярные собрания проводили 18 местных групп СОНП.

В Австро-Венгрии наибольшим влиянием перед войной пользовались чешские анархисты. Испытывая ненависть к габсбургской монархии, многие из них заняли позиции в пользу Антанты. Федерация чешских анархистов-коммунистов была запрещена; синдикалистские профсоюзы, популярные, в частности, среди горняков Северной Чехии, – распущены. Власти закрыли анархистские и синдикалистские издания "Задруга", "Млады прукопник", "Пролетар", "Горницке листы" и "Матице свободы". Ведущие активисы движения были отправлены на фронт (Станислав Костка Нойманн, Франья Шрамек, Франтишек Гелльнер), арестованы или интернированы (Михаэль Каха, Властимил Борек, Богуслав Врбенски, Ченек Кёрбер, Теодор Бартошек). Некоторые анархистские группы продолжали работать под различными нейтральными названиями – "Астрономический кружок", "Объединение рабочих абстинентов" и др. Позднее Федерация возобновила деятельность в подполье. Война дорого обошлась чешскому анархизму. На фронте погибли Гелльнер, С.Герлаш, Арношт Гофман, Карел Главачек, Рег, Эрнекер, в заключении умер Иржи Вольф и другие. По приговору военного суда были расстреляны Я.Веселы и Шрамек. Некоторые получили приговоры за саботаж на производстве (так, В.Дракс был приговорен к 10-летнему заключению в крепости Терезин) (23).

В Австрийских землях, где перед войной насчитывалось около 1600 анархистов, движение также подверглось разгрому, некоторые активисты арестованы. Ведущий анархист – пацифист Пьер Рамю (Рамус) дважды задерживался по обвинению в шпионаже и государственной измене за критику войну. В итоге он был помещен под домашний арест. Издание печатного органа "Вольштанд фюр алле" прекратилось. Небольшие синдикалистские Всеобщая профсоюзная федерация Верхней Австрии и Свободное профсоюзное объединение прекратили свою деятельность (24).

Ожесточенная борьба по вопросу об участии в мировой войне разгорелась в итальянском обществе. Виднейший итальянский анархист Эррико Малатеста, находившийся в эмиграции в Лондоне, резко осудил войну и призвал к борьбе против нее. Однако анархистское движение в стране было серьезно ослаблено репрессиями после подавления антимилитаристского восстания в июне 1914 г. ("красной недели"). Среди синдикалистов вопрос об участии Италии в войне вызвал раскол. На заседании Генерального совета Итальянского синдикального союза (УСИ) 13 – 14 сентября 1914 г. в Парме группа профсоюзных лидеров во главе с Альчесте де Амбрисом и национальным секретарем Тулио Масони заняла т.н. "интервенционистские" позиции в пользу вступления в конфликт на стороне Антанты. В общем и целом, эти деятели повторяли аргументацию французских синдикалистов. Их линия была отвергнута. Как объяснил Армандо Борги, избранный новым секретарем союза, война идет на пользу "не трудящимся, а хозяевам и монархии". Большинство делегатов одобрили резолюцию Альберто Мески, в которой выражалась надежда на то, что "пролетариат всех воюющих и нейтральных стран сумеет найти в себе дух классовой солидарности и революционную энергию для того, чтобы воспользоваться неизбежным ослаблением сил государства и общим кризисом, вытекающим из самой войны, для согласованного совместного действия по сокрушению буржуазных и монархических государств, которые на протяжении 50 лет сознательно и цинично готовили эту войну" (25). Потерпевшие поражение "интервенционисты" покинули Итальянский синдикальный союз и объявили о создании собственного профобъединения. В мае 1915 г. на встрече в Модене УСИ подтвердил свое "нет" войне и право на всеобщую забастовку. Анархисты и синдикалисты принимали участие в массовых антимилитаристских демонстрациях и столкновениях с националистами, сторонниками вступления в войну и полицией. Несмотря на остроту противостояния, правительство 24 мая 1915 г. объявило об участии в войне на стороне Антанты.

В целом, следует признать, что анархистское и синдикалистское движения как в странах Антанты, так и в Германии и Австро-Венгрии оказались не в состоянии осуществить антимилитаристские положения своих программ и противостоять началу Первой мировой войны. Более того, в их рядах обнаружились острейшие противоречия, и ряд видных представителей этих движений поддержал военные усилия своих или союзных государств. Такой сдвиг был воспринят многими анархистами как самое настоящее предательство собственных идеалов. "…Я признаюсь, что никогда не мог бы поверить в возможность того, что социалисты – пусть даже социал-демократы – станут аплодировать такой войне, как та, которая сейчас опустошает Европу, и добровольно участвовать в ней, будь то на стороне Германии или союзных держав. Но что можно сказать, когда то же самое делают анархисты – правда, немногие, но среди них находятся товарищи, которых мы больше всего любим и уважаем?" – писал итальянский анархист Эррико Малатеста в ноябре 1914 года в статье "Анархисты забыли свои принципы" (26).

В решительную полемику с Кропоткиным и другими сторонниками Антанты вступил немецкий анархист Рудольф Роккер, проживавший в эмиграции в Британии. В октябре и ноябре 1914 г. он опубликовал ряд статей в еврейской анархистской газете "Арбейтер фрайнд", обвинив своих оппонентов в измене идеям анархизма. 2 декабря Роккер был арестован и интернирован в лагере, откуда освобожден только в 1918 г. (27)

В феврале 1915 г. от имени "Анархического Интернационала" в лондонской анархистской газете "Фридом" был опубликован манифест против войны, подписанный 36 видными активистами, включая живших в лондонской эмиграции итальянцев Малатесту, Луиджи Бертони, Л. Берзани, А. Джальзитту, Эмидио Реккиони и Джузеппе Виньяти, британцев Джорджа Барретта, Фреда Уильяма Данна, Томаса Генри Килла и Лилиан Вульф, французов Жоржа Бернара, Эдуарда Будо, Анри Комба и Жюля Лемэра, американцев Леонарда Абботта, Алекандра Беркмана, Джозефа Коэна, Эмму Гольдман, Ипполита Гавела, Гарри Келли, Билла Шатова и Саула Яновского, российских анархистов-эмигрантов Иуду Гросмана-Рощина и Александра Шапиро, испанцев Висенте Гарсию и Педро Вальину, голландцев Фердинанда Домелу Ньювенгюйса, Герхард Райндерс и В. Схермерхорна, швейцарца Карлдо Фриджерио, бразильца Антониу Бернарду и др. Выдержанный в традиционно анархистском духе, документ возлагал вину за мировую войну на государство и капитализм. "Вооруженная борьба…, – говорилось в обращении, – является естественным следствием и неизбежным и фатальным результатом общества, основанного на эксплуатации рабочих, общества, опирающегося на дикую борьбу между классами и заставляющего рабочих подчиняться господству паразитического меньшинства, захватившего в свои руки политическую и экономическую власть". Авторы текста обращали внимание на то, что продолжавшаяся в течении полувека гонка вооружений неминуемо вела к конфликту, а потому бессмысленно "возложить всю ответственность на то или иное правительство". "… Ни одна из воющих сторон не имеет права говорить во имя цивилизации или объявить себя в положении вынужденной защиты". Причины войны "надо искать исключительно в факте существования государства, являющегося политической формой привилегии".

Подписавшие манифест анархисты решительно осудили войну и попытки втянуть в них все еще нейтральные страны. Но что остается делать в ситуации, когда мировая бойня уже началась? "Роль анархистов в нынешней трагедии, – подчеркивалось в тексте, – при всяком положении выступать со своей пропагандой, говорящей о том, что есть только один род войны за свободу: это война, которую ведут во всех странах угнетенные против своих угнетателей. Наша задача – звать рабов к возмущению против своих господ". Анархистская пропаганда призвана "стремиться к ослаблению и уничтожению всех государств; она должна культивировать дух сопротивления и вызывать недовольство в народах и армиях". Авторы манифеста выражали надежду на то, что война и ее тяготы неизбежно вызовут общественные потрясения: "Мы должны воспользоваться всеми бунтовскими движениями, всеобщим недовольством, вызвать восстание и организовать революцию, которая, мы надеемся, положит конец всем социальным несправедливостям" и навсегда уничтожит государства, войны и милитаризм. "Всем угнетенным мы скажем, что они не должны расстаться со своим оружием, пока они не свели счеты со своими угнетателями, пока они не захватили в свои руки земли, фабрики и мастерские" (28). Речь шла, таким образом, о превращении войны в социальную революцию.

В разгар войны

К весне 1915 г. милитаристские настроения в обществе различных стран под влиянием вызванных войной социально-экономических трудностей явно пошли на спад. Это придало импульс антивоенной работе анархистов и левой части синдикалистов.

В апреле 1915 г. в нейтральной Испании, в галисийском городе Ферроль был созван Международный конгресс мира. Его инициаторами выступили испанские анархо-синдикалисты, несмотря на попытки правительства страны и Испанской социалистической рабочей партии воспрепятствовать его проведению. Анархо-синдикалистский профцентр НКТ (Национальная конфедерация труда) был к этому времени официально запрещен, но местные синдикаты и рабочие общества продолжали действовать и вели активную кампанию против войны и участия в ней Испании. Один из вдохновителей НКТ Ансельмо Лоренсо написал статью с резкой критикой германской социал-демократии, французской ВКТ и британских профсоюзов, обвинив их в том, что они принесли свои идеалы в жертву на алтарь своих родин и отказались от интернационализма. Ветеран движения призвал к восстановлению Первого Интернационала – Международной ассоциации трудящихся (29). В войне в равной мере виновны обе воюющие стороны, и подлинный мир без победителей и побежденных может быть гарантирован только социальной революцией, подчеркивалось в манифесте, выпущенном в ноябре 1914 г. анархистскими группами, синдикатами и рабочими обществами Испании. Лишь немногие либертарии (как Элеутерио Кинтанилья и Рикардо Мелья) предпочитали победу Антанты победе Германии.

На конгресс в Ферроле приехали не только многие испанские анархисты и синдикалисты (Анхель Пестанья, Мануэль Андреу, Франсиско Миранда, Лопес Боуса, Эусебио Карбо и др.), но и делегаты из Португалии (Аурелиу Кинтанилья, Мануэл Жуакин ди Соуза, Мануэл Кампуш и др.), Франции, Англии, Италии, Бразилии, Аргентины и Кубы. Конгресс принял резолюция, которая гласила, что покончить с войной может только международная всеобщая революционная стачка (30). После встречи была организована энергичная кампания против войны: проводились митинги, демонстрации, издавались манифесты и листовки. Конгресс внес большой вклад в реорганизацию и возрождение испанской НКТ.

Во Франции весной и летом 1915 г. антивоенная оппозиция среди анархистов и синдикалистов усилилась и перешла от индивидуальных выступлений к коллективным действиям. Ее сердцевиной стала федерация металлистов. Недовольство войной высказывалось еще в апреле 1915 г. на конференции федерации бирж труда и союза синдикатов Парижа, которая потребовала "справедливого мира". Острая критика в адрес руководства ВКТ и политики ее лидеров, сотрудничавших с властями в рамках различных смешанных комиссий, была сформулирована в мае 1915 г. Оппозиционеры критиковали поддержку профсоюзным руководством правительства и сближение с соцпартией, с которой ВКТ образовала совместный "комитет действий" (31). На конференции бирж труда, союзов и федераций ВКТ в августе левое меньшинство в лице Альфонса Меррхейма от федерации металлистов и Альбера Бурдерона от федерации бочаров предложило проект резолюции против войны, призвав к сплоченному "пролетарскому действию" с тем, чтобы заставить власть имущих заключить справедливый мир и провести разоружение (32). Антивоенную агитацию, хотя и не под революционными лозунгами, продолжали анархо-индивидуалисты Арман и Пьер Шардон, издававшие брошюры и небольшие газеты.

Борьба против войны побудила оппозиционно настроенных французских синдикалистов искать сближения с левыми марксистскими кругами, которые также занимали антивоенные позиции. В сентябре 1915 г. Меррхейм и Бурдерон приняли участие в международной социалистической антивоенной конференции в Циммервальде. Вместе с лидером профсоюза строителей Рэймоном Перика и Монаттом они составили ядро антивоенной группы, которая сложилась вокруг газеты "Ля Ви увриер". Они поддерживали контакты с интернационалистской группой вокруг русской эмигрантской социал-демократической газеты "Наше слово" во главе с Л.Д. Троцким, а в Циммервальде французские делегаты беседовали с В.И. Лениным, хотя не согласились с его идеей создания нового Третьего Интернационала. В ноябре 1915 г. во Франции был образован Комитет интернационального действия против войны, куда, помимо революционных синдикалистов Меррхейма, Бурдерона, Марселя Вержа, Берто Лепти и Перика, вошел социалист Лорио. С начала 1916 г. его активисты тесно сотрудничали с "циммервальдской" оппозицией внутри соцпартии, и в январе – феврале объединились с ней в Комитет за возобновление интернациональных связей (33).

В Великобритании с 1915 г. начало складываться новое синдикалистское движение. Оно не было направлено непосредственно против войны, но отвергало идею "социального мира", к которому призывали лейбористы и руководство тред-юнионов ради поддержки британских военных усилий. Носителем синдикалистских тенденций стал институт "шоп стюардов" – "фабричных старост", то есть цеховых делегатов, в чьи задачи первоначально входили сбор взносов, вербовка новых членов и ведение переговоров об оплате труда. В отличие от профсоюзных функционеров, которые избирались на малопосещаемых территориальных собраниях профсоюзов, шоп-стюардов выбирали непосредственно на рабочем месте. Когда в феврале 1915 г. вспыхнула первая крупная стачка на верфях Клайда близ Глазго, стачком превратился в комитет шоп-стюардов. Этот пример встретил отклик во многих других промышленных центрах. Рабочие комитеты и комитеты шоп-стюардов заменяли собой официальных лиц тред-юнионов и были движущей силой мощных стачек в последующие годы. В машиностроении переговоры об общенациональном уровне зарплаты стали вестись через шоп-стюартов, а не освобожденных функционеров. Нехватка квалифицированных машиностроителей в годы Первой мировой войны придала шоп-стюардам в этой отрасли большие возможности. Первоначально выступления были частичными и оборонительными. Рабочие боролись против привлечения на их рабочие места дешевой неквалифицированной рабочей силы. что заставило их вступить в конфликт с "Актом о вооружениях", запрещавшем стачки в военной промышленности. В результате лидеры Рабочего комитета Клайда были высланы из Глазго. В связи с планами отменить отсрочки призыва рабочих на военную службу развернулась и борьба против призыва. Профсоюзные лидеры выступали за войну и не поддержали стачки против запрета забастовок и призыва. Борьбу против военной политики и в потенциале против войны как таковой возглавили шоп-стюарды. Большинство стачек не поддерживались профсоюзами и были нелегальными. В таких крупнейших машиностроительных центрах, как Глазго, Шеффилд, Манчестер, Ковентри и т.д., шоп-стюарды сформировали межпрофсоюзные стачкомы, ставшие постоянными базисными организациями, которые действовали в обход бюрократии. Первая же листовка Рабочего комитета Клайда в ноябре 1915 г. разъясняла: "Мы будем поддерживать официалов, пока они действительно представляют рабочих, но немедленно станем действовать независимо, как только они перестанут представлять их. Составленные из делегатов от каждого из цехов и не сдерживаемые устаревшим правлением закона, мы намерены представлять то, что действительно чувствуют рабочие". В рядах движения все громче звучал синдикалистский лозунг "рабочего контроля над производством" (34).

Разрыв между противниками и сторонниками войны в анархистской среде еще больше углубился в 1916 г. 28 февраля группа видных участников движения (в основном, из государств, входивших в Антанту) выступила с "Декларацией", получившей неофициальное название "Манифест 16-ти". Первыми документ подписали активисты из Франции (Жан Грав, Жак Герен, Альбер Лезан, Франсуа Лё-Леве, Марк Пьерро, Поль Реклю, Шарль Малато), Французского Алжира (Антуан Орфила, Ф. Ришар), России (Кропоткин, Черкезов), Бельгии (Анри Фюсс, Жюль Муано), Японии (Исикава Сансиро) и Нидерландов (Христиан Корнелиссен). Всю вину за возникновение войны авторы декларации возлагали исключительно на германский блок: "Мы глубоко убеждены, что немецкое нападение было угрозой – приведенной в исполнение – не только против наших освободительных надежд, но и против всей человеческой эволюции, – говорилось в заявлении. – Вот почему мы, анархисты, антимилитаристы, враги войны, горячие сторонники мира и братства народов, встали в ряды защиты и не сочли возможным отделить свою участь от участи всего остального населения". Они решительно отвергли любые мирные переговоры, так как "говорить в настоящий момент о мире – значит, играть на руку немецкой министерской партии, Бюлова и его агентов". "… Вместе с теми, кто принимает участие в борьбе, мы считаем, что вопрос о мире не может стоять до тех пор, пока немецкое население не вернется к более здравым представлениям о справедливости и праве, пока не откажется быть орудием проектов господства пангерманской политики", – заявляли подписавшие декларацию, фактически целиком солидаризируясь с официальной позицией государств Антанты (35).

Хотя провоенные позиции большинства авторов "манифеста 16-ти" уже были известны до этого, появление документа произвело в анархистской среде впечатление разорвавшейся бомбы. Тем более, что его сторонники намеревались собрать в Лондоне международный конгресс для обсуждения сформулированных ими позиций (36). Ответ анархистов-противников войны не заставил себя ждать. Малатеста опубликовал во "Фридом" статью "Анархисты – сторонники правительства", которая затем была издана как брошюра "Правительственные анархисты" с резкой критикой в адрес активистов, подписавших манифест. Генеральный совет Итальянского синдикального союза в июне 1916 г. подтвердил антивоенную позицию профобъединения и исключил организацию из Пармы, которая выступила за участие в конгрессе, который планировали собрать сторонники манифеста (37).

Во Франции еще до этого произошел окончательный раскол в редакции главного печатного органа анархистов – газеты "Тан нуво". В январе 1916 г. противники войны (Андре Жирар, Шарль Бенуа и др.) выпустили "Первое письмо друзьям и подписчикам «Тан нуво»", в ответ на что Грав в феврале изгнал их из помещений, в котором собиралась группа. После публикации "манифеста 16-ти" оппоненты Грава обратились к сторонникам газеты со вторым письмом "Несогласие. Наши разъяснения". Кроме того, в апреле 1916 г. С. Фор приступил к изданию газеты "C.Q.F.D.", на страницах которой писали не только анархисты, но также некоторые революционные синдикалисты и левые социалисты. Издание, тираж которого к ноябрю 1916 г. достиг 20 тысяч, вело энергичную агитацию против "священного союза" между классами во имя победы в войне. Оно стало ответом на "манифест 16-ти". Вокруг газеты стали возникать "кружки друзей", и в 1917 г. их насчитывалось уже около 50 (в т.ч. в Париже, Лионе, Марселе, Тулузе, Рошфоре – Сэнте, Нанте – Анжере – Трелазе) (38).

Освобожденные из заключения Лекуэн и Рюфф сочли позицию Фора и его группы слишком осторожной и умеренной. В декабре 1916 г. они напечатали 12-тысячным тиражом листовку "Навяжем мир" и распространяли ее, за что были вновь арестованы. Продолжали подпольную листовочную агитацию индивидуалистические анархисты Арман, Пьер Шардон, Жюльен Контан (газета "Либертэр") (39).

Революционные синдикалисты Меррхейм и Бурдерон собирались принять участие в международной антивоенной конференции социалистов в швейцарском городе Кинталь в апреле 1916 г., но не смогли въехать в Швейцарию. В том же году в рамках ВКТ был образован Комитет синдикалистской защиты (хотя Меррхейм отказался в него войти). Комитет выступил за автономию профсоюзного движения по отношению к политическим партиям, включая социалистов. Он считал, что поддержка войны со стороны ВКТ стала проявлением нарушения этой автономии и революционно-синдикалистских принципов Конфедерации. В комитет вошли как члены отдельных профсоюзов, так и целые профсоюзы, как, например, объединения строителей и учителей. Первоначально он рассматривался как профсоюзная секция Комитета за возобновление интернациональных связей (40).

Решительно осудили активистов, вставших на сторону Антанты, русские анархистские группы в эмиграции: женевский "Набат", цюрихский "Рабочий мир", группа русских анархистов-коммунистов в Париже. Их заявления были выдержаны в крайне резком тоне. Эмигранты в Цюрихе назвали декларацию 16-ти "позором". Они объявили "беспощадную борьбу всем тем из анархистов, которые своей деятельностью поддерживают буржуазно-империалистические государства" и "окончательно разошлись с принципами революционного анархического коммунизма, основанного на идее отрицания всякой государственности". Группа в Женеве напомнила, что у работников "нет отечества", "все войны ведутся во вред рабочему классу", и что анархисты признают "только одну войну – войну против угнетателей всего мира". Эмигранты в Париже заявили, что их группа "не только не может отныне считать подписавших «Декларацию» лиц своими товарищами по борьбе, но вынуждена решительно относиться к ним как к хотя и бессознательным, но от того не менее действенным врагам рабочего дела". Главным "долгом революционера и анархиста", по мнению парижских эмигрантов, была "подготовительная к революционным событиям деятельность, в частности – возможное расширение и углубление пропаганды против войны и за восстание, в связи с соответствующей революционной деятельностью". Предлагалось соединенными усилиями трудящихся всех стран "принудить правительства к заключению мира", что должно было стать "исходным пунктом революционной борьбы против эксплуататоров" (41).

В Испании основные анархистские и синдикалистские издания ("Тьерра и либертад" и "Солидаридад обрера") осудили "манифест 16-ти" и вели систематическую критику высказанных в нем положений. НКТ официально разорвала связи с французской ВКТ, обвинив ее в нарушении интернационалистских принципов.

В Германии в этот период анархисты не проявляли большой активности. Рихард и Рудольф Эстрайхи предложили Ландауэру весной 1916 г. приступить к изданию подпольного журнала, но тот отказался. Мюзам, установивший контакты как с пацифистскими кругами, так и с левыми социал-демократами и левыми социалистами по всей Германии, оказался одним из вожаков голодной демонстрации протеста 17 июня 1916 г. в Мюнхене. Он обратил внимание манифестантов на подлинные причины проблем с продовольствием, и толпа скандировала "Долой войну!", "Мы хотим мира!". Мюзам предполагал, что с помощью массового давления на власти снизу удастся заставить их прекратить войну (42).

Навстречу революции?

Обилие жертв, общая безысходность, экономические трудности, рост цен и другие социальные проблемы, порожденные затянувшейся войной, вылились в 1917 г. в массовые протесты и восстания во многих странах. Начавшаяся в России революция стала в глазах анархистов и синдикалистов примером того, как надо покончить с мировым кровопролитием.

Российские анархисты после Февральской революции вышли из подполья и стали действовать открыто. Антивоенная тема по-прежнему занимала центральное место в их агитации. Они считали, что революция порождена недовольством войной и, в конечном счете, призвана покончить с ней и со всем вызвавшим ее старым строем. "Государства затеяли братоубийственную войну, реки крови пролиты ими. Чтобы войны не повторялись, государства не должны существовать… Мир должен быть заключен помимо правительств, самим народами", – говорилось в заявлении Петроградского клуба анархистов в мае 1917 г. (43) В июне анархисты-коммунисты Петрограда приняли участие в массовых демонстрациях против Временного правительства и его планов продолжения войны. 3 – 5 июля анархисты, обладавшие значительным влиянием среди солдат Первого пулеметного полка и матросов Кронштадта, выступили одними из организаторов антиправительственных выступлений, подавленных вооруженной силой (44). Анархистские и анархо-синдикалистские организации активно участвовали в Октябрьском восстании в Петрограде, Москве и других городах страны. "…мы, анархисты, … призываем к немедленному прекращению войны, к немедленному перемирию на всех фронтах. Мир – это первое слово восставшего народа", – говорилось в манифесте Московской федерации анархических групп (ноябрь 1917 г.). Анархисты рассчитывали на то, что выход России из войны принудит государства Антанты согласиться на мир (45).

Франция в январе – июне 1917 г. была охвачена массовыми забастовками. Их участники не выдвигали непосредственно антивоенные или революционные лозунги, но протестовали против связанной с войной интенсификации труда и ухудшения условий жизни. В апреле – июне того же года фронт охватили солдатские бунты, подавленные властями с большой жестокостью. Комитет за восстановление интернациональных связей и Комитет синдикалистской защиты поддерживали эти протесты, но их неудача нанесла сильный удар по антивоенной оппозиции. Тираж “CFQD” сократился к декабрю 1917 г. до 4 тысяч, а затем издание окончательно прекратилось. Группы его сторонников распались. Лепти, Альфонс Барбе, Контан, Рюфф, Лё-Мейёр и Гроссен, обвиненные в выпуске в июне 1917 г. подпольного издания "Либертэр" были приговорены в октябре к тюремному заключению сроком от 4 месяцев до 2 лет. Правительство Ж. Клемансо, пришедшее к власти в ноябре 1917 г., приступило к систематическим репрессиями в отношении противников войны. В конце 1917 – начале 1918 гг. длительные тюремные или каторжные приговоры за распространение листовок и выпуск изданий получили Л. Жаан, Жорж Кошон, Лекуэн, Арман и Фор. Анархистское движение было фактически обезглавлено. Попытка Фернана Депре начать в марте 1918 г. выпуск нового издания "Ля Плеб" не увенчалась успехом: после 4 номеров оно перестало через 2 месяца (46).

В 1918 г. забастовочная волна во Франции возобновилась, несмотря на призывы руководства ВКТ не подрывать военные усилия государства. Революционно-синдикалистское меньшинство созвало 19 – 20 мая конгресс в Сент-Этьене, который призвал к всеобщей революционной стачке против войны. В выступлении особенно активную роль сыграли металлисты Луары и Парижского региона, военной промышленности был нанесен существенный ущерб. Движение было подавлено, активисты отправлены на фронт, лидер Комитета синдикалистской защиты Рэймон Перика осужден за государственную измену (47).

В Великобритании к концу войны нехватка продовольствия и попытки призвать в армию квалифицированных рабочих вызвали взрывоопасную ситуацию. В начале 1918 г. движение против призыва достигло апогея. 5 – 6 января 1918 г. национальная конференция комитетов шоп-стюардов высказалась за проведение стачки против законопроекта о военной службе и потребовала от правительства принять предложения российского правительства о мире. Однако 25 января Национальный административный совет шоп-стюардов раскололся по вопросу о стачке и предпочел снять с себя ответственность, заявив, что не справится с технической подготовкой и для этого необходимо сотрудничество исполкомов профсоюзов. Момент был упущен (48).

В США анархисты и активисты синдикалистского профобъединения "Индустриальные рабочие мира" (ИРМ) вели упорную кампанию против вступления страны в мировую войну. В ходе митингов, лекций и акций протеста и в распространяемой литературе они объясняли свой взгляд на истинный характер и причины конфликта, критиковали милитаризм и вооружения. Власти обвинили рабочих лидеров Тома Муни и Уоррена Биллингса во взрыве бомбы на патриотическом параде в Сан-Франциско 22 июля 1916 г.; первого из них приговорили к смерти, второго – к пожизненной каторге. По инициативе анархиста Александра Беркмана была организована широкая кампания солидарности, которой удалось добиться отмены смертного приговора для Муни. Полиция несколько раз проводила обыски в редакции анархистского издания "Блэст" в Сан-Франциско из-за поддержки им Муни и антивоенной агитации. Ситуация обострилась после того, как в апреле 1917 г. США вступили в войну на стороне Антанты, и анархисты развернули движение против закона о призыве в армию. На конференции, организованной в мае 1917 г. в редакции журнала "Mother Earth", было объявлено о создании Лиги "Нет призыву", и выпущен антивоенный манифест. На митинг лиги в "Гарлем ривер казино" в Нью-Йорке собралось около 10 тысяч человек. Аналогичные акции прошли и в других городах; стали возникать местные отделения лиги. Движение протеста всерьез взволновало власти. Четверо молодых активистов (Моррис Бекер, Луис Крэмер, Джозеф Уокер и Луис Стернберг) были арестованы за распространение призыва к проведению митинга. Тем не менее, новое собрание в Нью-Йорке 4 июня оказалось также многолюдным, несмотря на явный нажим полиции и провокационные попытки националистов помешать его ведению. На митинге 14 июня полиция произвела массовые задержания, и организаторы решили впредь воздержаться от публичны мероприятий, сосредоточившись на печатной агитации. На следующий день ведущие активисты лиги – анархисты Беркман и Эмма Голдьдман были арестованы и обвинены в подстрекательстве к насилию и пропаганде якобы на немецкие деньги. Суд приговорил их к 2 годам тюрьмы и штрафу в 10 тысяч долларов каждого, однако затем их освободили под залог. Затем Беркмана обвинили в причастности к взрыву в июле 1916 г.; ему угрожала экстрадиция, но после энергичной кампании, организованной Гольдман, в ноябре он снова оказался на свободе. 4 февраля 1918 г. Беркман и Гольдман начали отбывать срок приговора (49).

Репрессии развернулись по всей стране: в них участвовали не только власти и полицейские, но и националистически настроенные толпы. Развернулись массовые аресты тех, кто уклонялся от призыва в армию; был принят "акт о шпионаже". Особую ненависть властей вызывали ИРМ: весной и летом 1917 г. организованные ими рабочие волнения и саботаж нанесли значительный ущерб отраслям, жизненно важным для ведения войны - деревообрабатывающей и медной промышленности. В штате Аризона были арестованы и депортированы 1200 членов ИРМ; в Оклахоме зверски избиты 17 активистов профсоюза. В Милуоки в ходе нападения вооруженной толпы на группу анархистов и социалистов двое анархистов погибли, после чего были разгромлены итальянские клубы, произведены аресты, 11 человек обвинены в беспорядках и терроризме и приговорены к 25 годам заключения каждый. В Чикаго полиция арестовала более 100 членов ИРМ (Билли Хейвуда, Элизабет Гарли Флинн, Артуро Джованнитти, Карло Треску и др.), которым предъявили обвинения в государственной измене. Хейвуд был приговорен 20 годам заключения, а 110 других активистов – к различным срокам от одного года до 10 лет. Член исполнительного бюро ИРМ Фрэнк Литтл был похищен бандитами и повешен на рельсах. К концу войны большинство представителей руководства профсоюза было арестовано, и организация на рабочих местах была практически загнана в подполье. Систематические преследования и запрет на почтовую рассылку привел к прекращению выпуска анархистских газет. В августе 1917 г. перестал выходить журнал "Mother Earth", хотя с октября по май 1918 г. удалось выпустить еще несколько номеров одноименного бюллетеня. Издание "Блэст" также было остановлено… (50).

В Португалии, вступившей в войну на стороне Антанты в марте 1916 г., вспыхивали голодные бунты и забастовки. Контроль над профцентром страны – Национальным рабочим союзом (НРС) – перешел из рук социалистов к анархистам. Союз заявил: "Положение рабочих невыносимо и требует немедленных мер... Рабочие требуют права участия в потреблении… Важны не реформы, а революции... Однако, пока необходимая революция не произошла, рабочим остается только один путь обеспечения своего существования: постоянная борьба за увеличение заработной платы". В феврале-марте 1917 г. бастовали шахтеры Сан-Педру-да-Кова, требуя повышения зарплаты. Власти обвинили анархистов в подстрекательстве, направили "республиканских гвардейцев" и произвели аресты. В столкновениях имелись убитые и раненые. Когда полиция и национальная гвардия попытались захватить помещения федерации строительных рабочих, те оказали вооруженное сопротивление. НРС провозгласил 18 января 1918 г. всеобщую общенациональную стачку в поддержку строителей. Призыв встретил широкую поддержку только в районе Лиссабона. Крестьяне, особенно в районе Южного Алентежу, захватили помещичьи земли. В итоге помещения были возвращены профсоюзам, рабочие, арестованные в ходе конфликта, освобождены, а зарплата повышена на 30-60%. В мае 1918 г. руководство НРС приняло решение провести в том же году национальную всеобщую стачку против роста стоимости жизни. Многие активисты полагали, что ее следовало превратить в революцию. Федерация рабочих-строителей предупредила в октябре 1918 г.: "День расплаты приближается, никакое оружие, имеющееся у государства, никакие пистолеты, ружья или танки (и даже самолеты) не помешают нам добиться своей цели". Через несколько недель федерация заявляла: "Рабочие-строители, будьте готовы! Час расплаты с буржуазией близок!... Все сознательные рабочие должны подумать о будущем и последовать примеру своих российских товарищей". Но, несмотря на эти повстанческие тенденции среди некоторых групп рабочего класса, всеобщая стачка, начавшаяся уже после окончания войны, 18 ноября 1918 г. и продолжавшаяся 8 дней, не удалась. Хотя большая часть Юга была парализована забастовкой железнодорожников и работников сельского хозяйства Эворы и было несколько местных очагов сопротивления в Лиссабоне (например, печатники, мебельщики и строители), рабочие Севера остались пассивными. 60 рабочих организаций за пределами Лиссабона сочли забастовку несвоевременной (51).

В Италии анархисты Маурицио Гарино, Пьетро Ферреро и др. выступили главными организаторами вооруженного восстания, которым сопровождалась стихийная забастовка рабочих Турина против войны и роста стоимости жизни. Бои между восставшими и силами порядка продолжались в течение 5 дней. В ходе столкновений погибли не менее 50 рабочих и 10 полицейских. 1000 человек были арестованы (52).

В Бразилии, объявившей войну Германии в октябре 1917 г., рабочее движение, которое находилось под преобладающим влиянием анархистов, активно готовилось к революционному выступлению. Еще с 1914 г. велась антивоенная агитация, создана "Антимилитаристская лига", а в октябре 1915 г. в Рио-де-Жанейро прошел Международный конгресс за мир, организованный анархистами. Созданная ими "Комиссия агитации против войны" вместе с Бразильской рабочей конфедерацией организовала крупные антивоенные митинги в Рио и Сан-Паулу. В 1916 г. Бразильская рабочая конфедерация осудила введение обязательной воинской повинности. По мере роста безработицы и цен на продовольствие недовольство в обществе ощущалось все острее; митинги против дороговизны перерастали в голодные бунты, нападения на магазины и склады. Движение в Рио возглавил образованный по инициативе анархистов "Пролетарский комитет народной защиты". Правительственные репрессии и высылка из страны сотен "иностранных агитаторов" не помогали сбить волну протестов. В Сан-Паулу, где возник "Комитет пролетарской защиты", в июне – июле 1917 г. вспыхнула руководимая анархистскими профсоюзами всеобщая стачка за 8-часовой рабочий день, которая полностью парализовала город и распространилась также на Рио, Сантус и другие города, местами перерастая в восстание. В ходе бунтов в 1917 – 1918 гг. анархисты инициировали создание рабочих лиг и автономных организаций в кварталах, которые вели борьбу против дороговизны. В октябре 1918 г. анархисты и революционные синдикалисты Рио-де-Жанейро создали центр по подготовке восстания, которое, по их мысли, должно было открыть путь к социальной революции и установлению либертарного коммунизма в Бразилии. Выступление произошло уже после окончания войны. Поскольку планы повстанцев стали известны властям, его пришлось начинать преждевременно, и акция закончилась серьезным поражением рабочих (53).

Активизация антивоенной деятельности анархистов и синдикалистов намечалась в 1917 – 1918 гг. и в странах германского блока.

Берлинские анархисты во главе с Рудольфом Эстрайхом еще в 1916 г. обсуждали вопрос о том, что следует делать, если вспыхнет революция, и большинство пришло к выводу, что группа слишком слаба для самостоятельных действий. Об активизации пропагандистской работы заговорили лишь в конце 1917 г., когда анархисты Дрездена предложили начать выпуск совместной газеты в Гамбурге. Проект так и не был реализован из-за нехватки абонентов и распространителей. В период январских забастовок 1918 г. активисты в Берлине участвовали в стачечном движении и распространяли его листовки. Предлагалось призвать продлить забастовку хотя бы еще на один день, чтобы продемонстрировать независимость рабочих от социал-демократических вождей. В Мюнхене руководство местной организацией Независимой социал-демократической партии Германии (НСДПГ) во время январских забастовок не допускало анархистов Мюзама и Йозефа Зонтхаймера на свои собрания и рабочие митинги. После ареста лидера НСДПГ Курта Эйснера обоим анархистам удалось на время взять в свои руки руководство мюнхенской партийной организацией, но уже в конце февраля – марте военные власти запретили им публичную деятельность, а в апреле выслали из города. Они обрели свободу лишь 31 октября 1918 г., накануне Ноябрьской революции (54).

В революционных событиях ноября 1918 г. немецкие анархисты и синдикалисты приняли самое деятельное участие, хотя их неорганизованным и неподготовленным группам и не удалось существенно повлиять на общую направленность и лозунги борьбы. Берлинские синдикалисты сыграли заметную роль в движении "революционных старост", которое организовало вооружение и революционное выступление рабочих. Они были первыми на баррикадах. Особенно активны были деревообделочники. "Именно синдикалисты, наряду с социал-демократами, открыто 9 ноября выставили своих людей, чтобы вывести военных из казарм, рабочих от станков, женщин и девушек из фабрик", – вспоминал один из лидеров СОНП Фриц Катер (55). В Рейнской области и Вестфалии небольшие синдикалистские группы возглавили революционные выступления рабочих шахтеров Хамборнского и Хаммского бассейнов, сталелитейщиков и угольщиков Мюльхайма. В Мюнхене Мюзам стал 7 ноября одним их лидеров революционного восстания, агитируя солдат против монархии и войны и провозгласив "смещение династий и создание свободной баварской советской республики". Однако действовал он индивидуально, а не от имени какой-либо анархистской группы.

Австрийские и немецкие анархисты печатались в журналах, издававшихся в Вене кругами радикальной богемы ("Нойе банен" в 1916 г. и "Фер!" в 1917 – 1918 гг.). Более решительно настроенные активисты стали сотрудничать с левыми социалистическими кругами. Так, анархо-коммунист Лео Ротцигель, который в феврале 1917 г. был арестован за мятеж, но бежал из тюрьмы и действовал нелегально, принимал участие 30 ноября 1917 г. в проходившей в Санкт-Эгид-ам-Нойвальде подпольной конференции "левых радикалов", объединявшей анархистские, синдикалистские и марксистские круги. Делегаты ("доверенные лица") выбирались на предприятиях. На встрече был образован тайный Рабоче-солдатский совет. Этот орган играл важную роль во время всеобщей забастовки января 1918 г. и выпустил манифест с призывом к немедленному миру и восстановлению гражданских свобод. Рабочим предлагалось следовать примеру России и создавать Советы. Но после подавления стачки ведущие активисты подверглись репрессиям: Ротцигель был арестован в апреле, журналист Эгон Эрвин Киш отправлен на фронт… Группа возобновила деятельность после падения Габсбургской монархии, организовав в Вене "Красную гвардию" и оформившись как Федерация революционных социалистов "Интернационал". В 1919 г. федерация влилась в компартию Австрии.

В Венгрии агитацию против войны вел поэт-анархист Лайош Кашшак, издававший в Будапеште газеты "А Тетт" ("Действие", ноябрь 1915 – сентябрь 1916 гг.) и "Ма" ("Сегодня", 1916 – 1919). На их страницах обсуждались проблемы антимилитаризма, социалистические идеи и вопросы художественного авангарда. Но в центре антивоенной борьбы оказались молодые венгерские синдикалисты – последователи Эрвина Сабо, который в 1916 г. энергично выступил против войны. Обсуждалась возможность убийства премьер-министра Иштвана Тисо в надежде, что это поможет прекратить войну. Молодежный "Кружок Галилея", куда входили синдикалисты, социалисты и радикалы, а также образованный осенью 1917 г. под влиянием "Циммервальдской левой" и стоявший в основном на синдикалистских позициях "Союз революционных социалистов" активно участвовали в январской стачке 1918 г., сотрудничая с "доверенными лицами" на предприятиях Будапешта. "Кружок Галилея" распространял листовки с призывом: "Братья, рабочие! Думайте о наших русских братьях и готовьтесь к борьбе... Будьте готовы к пролетарской революции!". 12 января 1918 г. власти распорядились конфисковать антивоенные листовки и запретили кружок; в первый же день было арестовано 30 членов кружка. Затем последовали аресты левых социал-демократов. Лидер революционных социалистов, синдикалист Отто Корвин принял участие в подготовке и организации восстания военных моряков в Каттаро (Которе) и Поле. После его ареста антивоенную борьбу возглавила Илона Дучинска, которая во главе группы революционной молодежи распространяла листовки на военных заводах и даже в Будапештских казармах. Она была арестована, обвинена в государственной измене и приговорена к длительному тюремному заключению. После свержения габсбургской монархии синдикалисты и революционные социалисты присоединились к новосозданной компартии (56).

Если в австрийских и венгерских землях часть анархистов и синдикалисты тяготела к союзу с левыми марксистами и в итоге растворилась в пробольшевистских партиях, то в Чехии наметилось сотрудничество с "левым крылом" чешских националистов. В феврале – марте 1918 г. ряд видных анархистов (Врбенский, Нойманн и др.) вступил в созданную "национальными социалистами" Чешскую социалистическую партию (ЧСП), образовав в ней "Анархо-коммунистическую секцию". Другие, как Кёрбер и Каха, отказались присоединиться к партии, но взаимодействовали с ней по конкретным вопросам. После создания независимой Чехословакии Врбенский занял министерский пост, а другие члены группы стали депутатами парламента от ЧСП (57).

В Болгарии, воевавшей на стороне Германии, анархисты Н. Стойнов и В. Килифарский подали пример отказа от военной службы. Велась активная антимилитаристская пропаганда. Некоторые участники движения ушли в подполье, а группа Василя Икономова предприняла попытку покушения на болгарского царя. В результате репрессий многие анархисты были арестованы, включая Г Жечева и Г. Шейтанова. Последнему удалось бежать из тюрьмы и организовать бунт; лидер Болгарского земледельческого народного союза Александр Стамболийский прислал ему предложение о совместной борьбе и организации антимонархического переворота. В конце войны анархисты установили контакты с солдатами на фронте и участвовали в подготовке революционного восстания, положившего конец участию Болгарии в войне (58).

Кризис назревал и в сохранившей свой нейтралитет Испании, где экономический подъем, которому благоприятствовали военные поставки, сопровождался резким ростом стоимости жизни. В 1916 г. крупнейшие профцентры – социалистический Всеобщий союз трудящихся и анархистско-синдикалистская НКТ – заключили пакт о единстве действий, в котором речь шла о революции. 12 августа 1917 г. ВСТ объявил общенациональную всеобщую забастовку, поддержанную НКТ. В ряде мест стачка сопровождалась вооруженными столкновениями, но выступление было подавлено, а социалистические лидеры арестованы. Тем не менее, рабочее движение продолжало наращивать силы; ряды НКТ росли. В главном промышленном центре страны, Барселоне, вспыхивали стачки, и обе стороны готовились к решительной схватке: предприниматели и полицейское начальство вооружали террористические группы «пистолерос»; в свою очередь, анархисты и синдикалисты также запасались оружием. Уже в 1919 г. город охватили не только массовые забастовки, но и волны взаимных покушений и убийств.

Анархисты еще одной нейтральной страны, Швейцарии, по-видимому, стремились помогать поддержанию контактов между единомышленниками в странах, охваченных войной. В апреле 1918 г. германское посольство в Берне сообщало в Берлин о подготовке тайной международной анархистской конференции в Женеве, для обсуждения того, как: "1) Подготовить серию покушений на военные фабрики; 2) Организовать покушения на государственных деятелей, которые рассматриваются как препятствие к быстрейшему заключению всеобщего мира" (59). Такая конференция, организованная швейцарским анархистом Луиджи Бертони, якобы состоялась 20 и 21 апреля, с участием делегатов от анархистов Италии, Германии, Австро-Венгрии, Франции, Швейцарии, Великобритании, США, Сербии, Болгарии. Ее участники, по утверждениям германского посольства, сочли главным препятствием на пути к миру сохранение капитализма, ликвидация которого необходима для предотвращения новых войн в будущем. Согласно разработанному плану, следовало, в первую очередь, поднять революцию в Германии, а анархисты стран Антанты должны были затем способствовать аналогичным революционным выступлениям в своих государствах с тем, чтобы помешать их правительствам "извлечь империалистические выгоды из германской революции" (60). Трудно сказать, имела ли место такая конференция в действительности. Посольство провело расследование информации через своих "доверенных людей" и в июне 1918 г. информировало Берлин о том, что считает факт проведения "международной анархистской конференции большого политического значения" сомнительным, а сведения о ней "должны восприниматься с большой осторожностью". Сомнения у дипломатов вызвали и сообщения об участии активистов, которые в это время не могли находиться в Швейцарии (например, Малатесты), и утверждения об односторонней, про-антантовской ориентации международного анархизма, которая якобы проявилась на этой встрече. Подводя итог расследованиям, представители посольства сообщили в Берлин, что "анархистской конференции в Женеве на самом деле не проводилось. Однако состоялись периодические встречи единомышленников, в которых, среди других, принимали участие немецкий анархист Хоос, оба Херцога из Цюриха и русский делегат Хольцман. В ходе этих обсуждений пришли к выводу о том, что пропаганда действием может привести лишь к нежелательным последствиям для анархистов в Швейцарии и практически не сможет оказать влияния на окончание войны… Большего пока выяснить не удалось", – осторожно подытоживали дипломаты (61).

Как бы то ни было, Швейцария, очевидно, оставалась перевалочным пунктом для революционной анархистской работы. В апреле 1918 г. полиция обнаружила в Цюрихе склад гранат, якобы предназначенных для нелегальной переправки из Германии в Италию (дело "цюрихских бомб"). По обвинению в причастности к этому инциденту были арестованы Бертони и группа итальянских анархистов. Проведя в заключении 13 месяцев, Бертони был в 1919 г. отдан под суд, но под давлением широких протестов оправдан вместе с двумя десятками других обвиняемых…

+ + +

Первая мировая война стала для анархистов и революционных синдикалистов тяжелым испытанием. Предотвратить ее наступление, как они планировали, не удалось. Анархистское движение оказалось слишком слабым, а синдикалистское – чересчур рыхлым для организации всеобщей антимилитаристской стачки. Бессилие идеологически "нейтрального" синдикализма и рост революционных настроений в ходе войны среди трудящихся масс (в этом прогнозы анархистов сбылись) делали все более настоятельным перемены в самом синдикалистском движении. "Великая война смела хартию нейтрального синдикализма", – отмечал позднее Шапиро (62). Многим активистам становилось ясно, что одного только синдикализма недостаточно, что необходимо соединить самоорганизованное рабочее движение и прямое действие с четкими революционными идеями, и выбор в годы послевоенного революционного подъема стоял между большевизмом и анархо-синдикализмом.

Вадим Дамье

Опубликовано: Актуальные проблемы истории Первой мировой войны. Сборник статей. М.: ИАИ РАН, 2014. С.210-242.

Примечания

1. A. Souchy. “Vorsicht: Anarchist!” Ein Leben für die Freiheit. Grafenau, 1985. S.16.

2. Анархисты. Документы и материалы. Т.1. 1883 – 1916. М., 1998. С.448.

3. См.: D.M. Schneider. Revolutionärer Syndikalismus und Bolschewismus. Erlangen, 1974. S.68.

4. U. Linse. Organisierter Anarchismus im Deutschen Kaiserreich von 1871. Berlin, 1969. S.304.

5. Der Freie Arbeiter. 24.05.1913. Nr.21.

6. Brandenburgisches Landeshauptarchiv (BLHA). Pr.Br. Rep.30. Berlin C. Polizeipräsidium. Tit.94. Lit.K. Nr.1. Inrernationale Konferenzen der Anarchisten und Syndikalisten. S.181.

7. Freedom. 1914. July. No.303; BLHA. Ibid. S.211.

8. См.: G. Aigte. Über die Entwicklung der revolutionären syndikalistischen Arbeiterbewegung Frankreichs und Deutschlands in der Kriegs- und Nachkriegszeit // Die Internationale. 1931. Februar. Nr.4. S.91; B. Mitchell. French Syndicalism: an Experiment in Practical Anarchism // Revolutionary syndicalism: an international perspective. Aldershot, 1990. P.36; D.M. Schneider. Op.cit. S.69.

9. L. Jouhaux. Discours aux obsèques de Jaurès // http://www.histoiresocialedeslandes.org/p3_impact_win02.asp

10. D.M. Schneider. Op.cit. S.68.

11. J. Maitron. Le Mouvement anarchiste en France. Tome 2. Paris, 1975. P. 9 – 12.

12. M. Hayes. The British Communist Left. A contribution to the history of the revolutionary movement. 1914 – 1945. P.11.

13. См.: Anarchist Communism in Britain // Organize! 1996. Spring. No.42. P.13; Anarchism in Glasgow. Interview with Charlie Baird Snr, Mollie Baird, John Tailor Caldwell, Babs Raeside, Jimmy Raeside, 14.08.1987 // http://theanarchistlibrary.org/library/various-authors-anarchism-in-glas...

14. W.Thorpe. "The Workers Themselves". Revolutionary Syndicalism and International Labour, 1913 – 1923. Dordrecht etc., 1989. P.285.

15. См. письмо П.А. Кропоткина Мари Гольдсмит от 29 июля 1914 г.: Anarchistes en exil. Correspondence inedited de Pierre Kropotkine à Marie Goldsmith 1897 – 1917. Paris, 1995. P.469.

16. Анархисты… Т.1. С.577.

17. Там же. С.589, 591.

18. A Brief History of Japanese Anarchism – http://www.ne.jp/asahi/anarchy/anarchy/english/hystory1.html; Der Syndikalist. 1923. Nr.48/49. В 1917 г. Осуги создал новую группу "Встреча для изучения рабочего вопроса", которая в 1918 г. объединилась с синдикалистами из "Исследовательской группы" в "Общество северного ветра", приступившее к изданию газет "Родо симбун" и "Сэй фуку". Издатели последней были арестованы и приговорены к 4-месячному заключению. Однако вокруг них сложилось "Общество по изучению рабочего движения", которое вело пропаганду синдикализма в профсоюзах.

19. U. Linse. Op.cit. S.317 – 322, 326 – 329.

20. U. Linse. Op.cit. S.313 –317.

21. Protokoll über die Verhandlungen vom 12. Kongress der Freien Vereinigung deutscher Gewerkschaften. Berlin, o.J. S.19–20, 23.

22. Ibid., S.19.

23. A. Funk. Anarchosyndikalismus v Čechách // http://www.csaf.cz/stara_verze/autori/f/funk/asyndi.html

24. I. Schepperle. Pierre Ramus: Marxismuskritik und Sozialismuskonzeption. Wien, 1987; G.Botz, G.Brandstetter, M.Pollak. Im Schatten der Arbeiterbewegung. Zur Geschichte des Anarchismus in Oesterreich und Deutschland. Wien, 1977. S.77; M. Bernold, S. Stümpel. Von der Praxis des Widerstands: Rudolf Grossmanns politische Arbeit als Anarchist und Antimikitarist 1907-1924 // Graswurzelrevolution. 1990. November. Nr.150. S.13

25. G. Careri. Il sindacalismo autogestionario: L`U.S.I. dalle origini ad oggi. Roma, 1991. P.45.

26. E. Malatesta. Anarchists have forgotten their principles // http://dwardmac.pitzer.edu/Anarchist_Archives/malatesta/ForgottenPrincip...

27. См.: P. Wienand. Der “geborene” Rebell. Rufolf Rocker: Leben und Werk. Frankfurt a.M., 1981.

28. Анархисты… С.584–586.

29. Tierra y Libertad. 1915. Enero.

30. Tierra y Libertad. 28.04.1915. No.256; 12.05.1915. No.257. Цит.по: http://www.memorialibertaria.org/valladolid/spip.php?article152.

31. G. Aigte. Op.cit. // Die Internationale. 1931. Februar. Nr.4. S.91.

32. http://www.marxists.org/francais/cgt/works/1915/08/cgt_19150815c.htm

33. D.M. Schneider. Op.cit. S.70–92; J. Maitron. Op.cit. P.14.

34. М. Бер. История социализма в Англии. Пер. с немецкого. Т.2. Л., 1924. С.707.

35. Интернациональный сборник, посвященный десятой годовщине смерти П.А. Кропоткина. Чикаго, 1931. С.341–343.

36. U. Linse. Op. cit. S.313.

37. G. Careri. Op.cit. P.48.

38. J. Maitron. Op.cit. P.14–16.

39. Ibid. P.14.

40. D.M. Schneider. Op.cit. S.101.

41. Анархисты… С.613, 614, 616, 615.

42. U. Linse. Op.cit. S.326, 331–344.

43. Анархисты. Документы и материалы. Т.2. 1917 – 1935. М., 1999. С.30.

44. П. Эврич. Русские анархисты. 1905 – 1917. Пер. с англ. М., 2006. С.138–143.

45. Анархисты… Т.2. С.65.

46. J. Maitron. Op.cit. P.16–17.

47. Schneider D.M. Op. cit. S.103-105.

48. Anarchist Workers Group (ed.). In place of compromise: Why we need a rank and file movement. 1988. P.16-18.

49. E. Goldman. Living my life. New York, 1931. P.485, 496 – 499, 501, 504, 508, 513 и далее

50. Ibid. P.548–549. Репрессиям подверглись и профсоюзы ИРМ в других странах. Деятельность ИРМ была запрещена в Канаде. В Австралии издаваемая ими газета в 1916 г. была запрещена, а члены редакции арестованы: издание нелегально выходило до 1917 г., когда было закрыто официально.

51. B. Bayerlein, M. van der Linden. Revolutionary Syndicalism in Portugal // Revolutionary Syndicalism: an international perspective. Aldershot, 1990. P.159-160

52. G. Careri. Op.cit. P.49.

53. См.: E. Rodrigues. História do movimento anarquista no Brasil. Piracibaba, 2010. P.5–6, 13; E.A. Gordon. Anarchism in Brazil: theory and practice, 1890 – 1920. Ph.D.Diss., Tulane University, 1978. P.168–169; Sobre nuestro anarquismo – http://dc372.4shared.com/doc/GbE9mlhW/preview.html; L. Vitale. Historia Social Comparada de los pueblos de America Latina. Vol. 3. P.46–47, 60 – http://mazinger.sisib.uchile.cl/repositorio/lb/filosofia_y_humanidades/vitale/obras/sys/aaml/a/t3s.pdf; CNT. 1992. Augusto. No.140; 1999. Mayo. No.246.

54. U. Linse. Op.cit. S.322 – 325, 345 – 346.

55. Protokoll über die Verhandlungen vom 12. Kongress der Freien Vereinigung deutscher Gewerkschaften. Berlin, o.J. S.21 – 22.

56. Б.Й.Желицки. Революционный путь Венгрии к социализму. М., 1979. С.11-13; A.Dauphin-Meunier. La Commune Hongroise et les Anarchistes (21 mars 1919 – 7 aout 1919). Paris, 1926. P.8; Barrikad-fuzetek. Spontaneous proletarian organization during the Austro-Hungarian Monarchy, 1918-1919. Anarcho-communist pamphlets. P.5.

57. A. Funk. Op.cit., V. Tomek. Volk! Öffne Deine Augen! Wien, 1995. S.46–49.

58. П.Кирилов. Полемиката между официозен и анархистически печат // Свободна мисъл. 1996. №11; Gr. Balkanski. Histoire du mouvement libertaire en Bulgarie (Esquisse). Paris, 1982. P.111.

59. Brandenburgisches Landeshauptarchiv (BLHA). Pr.Br. Rep.30. Berlin C. Polizeipräsidium. Tit.94. Lit.K. Nr.1. Inrernationale Konferenzen der Anarchisten und Syndikalisten. S.223.

60. Ibid. S.230 – 232.

61. Ibid. S.228 – 229.

62. A. Schapiro. Preface // P. Besnard. LAnarcho-syndicalisme et lanarchisme. Marseille, 1997. P.1.

Дамье Вадим. Анархо-синдикалисты и Вторая мировая война

2009, источник: здесь

«Конец гражданской войны в Испании, – вспоминал немецкий анархо-синдикалист Рудольф Роккер, – стал прелюдией к еще большей катастрофе международного масштаба… Обрекая испанский народ на гибель, сорвали плотину, которая одна только и могла предотвратить Вторую мировую войну. Пророческие слова Александра Герцена: «Вы не хотели революции – ну, так получите войну» еще раз нашли свое подтверждение»[1]. 1 сентября 1939 г. разразилась Вторая мировая империалистическая война.

Официальная позиция международного анархо-синдикализма по отношению к войне, в целом, сводилась к следующим основным положениям:

1. «Война есть результат капиталистической системы», «выражение жестокой конкуренции между капиталистическими группами за сырье, колонии и рынки», «стремление империалистических государств обеспечить влияние и контроль над миром и его богатствами в интересах своей собственной группы держав» (из воззвания размещавшегося в Швеции Секретариата Международной ассоциации трудящихся – анархо-синдикалистского Интернационала в связи с началом войны)[2].

2. Хотя ответственность за возникновение войны лежит на всех государствах, главную вину, заявлял Секретариат, главную вину несут «крупные диктаторские государства – Германия, Италия, Россия и Япония»[3], поскольку они стремились к агрессивному изменению статус-кво, в то время как Великобритания, Франции и другие «демократии» пытались отстоять свое господство. Поэтому фашизм оценивался как «самая жестокая форма капитализма» и «враг человечества №1»[4]. Резко негативно оценивалась роль Советского Союза, особенно на первом этапе мировой войны. Интернационал резко осудил советско-германский пакт 1939 г., сочтя его проявлением «глубокого родства» между обоими режимами[5], а также агрессивное и «жестокое нападение Советской России на Финляндию»[6].

3. Тем не менее, анархо-синдикалисты не призывали трудящихся защищать демократии, поскольку те «не являются силой против реакции, против кровавых войн», «не гарантируют мира». «...Если человечество желает жить свободной жизнью и освободиться от постоянных войн, оно должно уничтожить капитализм..., – говорилось в заявлении анархо-синдикалистского Интернационала. – Война между нациями должна превратиться в войну между классами. Интернациональный рабочий класс должен со всей энергией приступить к ликвидации капитализма»[7]. В том же духе были сделаны заявления анархистских и анархо-синдикалистских организаций Франции, Швеции, Нидерландов, Бельгии[8].

Таким образом, в принципе Секретариат МАТ объявлял о приверженности интернационалистской позиции и курсу на превращение войны в революцию, но, в то же время, по существу, проявлял известный крен в сторону подхода в духе «меньшего зла». Демократии поддерживать не следовало, однако упор делался на то, что «фашизм и нацизм должны быть разгромлены повсюду, где они появляются, причем любой ценой. Такова одна из самых важных задач в настоящий момент». В то же время, МАТ призывала трудящихся «усилить свою борьбу против капитализма до последней крайности», с тем, чтобы использовать в революционных целях социальный взрыв, который, как надеялись, анархисты, породит война[9].

Такая позиция не была свободна от противоречий и, конечно же, оспаривалась в мировом анархистском движении. Немалое число анархистов не согласилось с выводами, которые могли проистекать из определения фашизма как «большего зла». Ведь это молчаливо предполагало, что существует и «меньшее зло» – демократический капитализм, и что борьбу с ним следует вести как бы «во вторую очередь». Так, «группа бельгийских, испанских, итальянских, французских и немецких анархистов» выразила несогласие с оценкой фашизма как «врага №1», расценив ее как «опасный оппортунизм». В заявлении группы говорилось: «Враг – сегодня, как и вчера, а завтра в еще большей степени, чем сегодня – это наши хозяева. Наш враг номер один – это государство, то есть власть, органы подавления, официальные и официозные институты, которые его поддерживают, армия, бюрократия, церковь, – все вечные соучастники идеи угнетения свободы и индивидуальности»[10]. Иными словами, авторы исходили из необходимости в равной степени противостоять обеим воюющим сторонам и противопоставить войне угнетателей войну угнетенных. Эти активисты, входившие в брюссельский Международный комитет анархистской защиты, издали специальный бюллетень на нескольких языках, который распространялся в различных странах, в том числе, в Италии; его редактором был итальянский анархист Марио Мантовани[11].

Не были согласны с подходом в духе «меньшего зла» также рабочие анархисты Аргентины и Уругвая из Региональных рабочих федераций ФОРА и ФОРУ. Они предупреждали, что фашизм и буржуазная демократия взаимосвязаны и нередко переходят друг в друга: «...Иллюзия буржуазной демократии... ведет к фашизму»[12].

В антивоенном манифесте, выпущенном входившим в союзом рабочих-шоферов ФОРУ, говорилось: «Мы не за фашизм и не с демократиями. Ведь первый представляет собой открытое варварство, а другие носят маску для незнающего мира». «Что мы должны сделать против войны? Единственный ответ – социальная революция!» ФОРУ призвала трудящихся не верить «ни в фашизм, ни в демократию, ни в другую форму фашизма, чей высший шеф зовется Сталин»: «Боритесь с фашизмом! Ни фашизма, ни демократии, против их обоих! Кто бы из них ни победил, победителем всегда останется капитализм. Кто бы ни проиграл, проигравшим всегда останется народ. Да, мы должны быть на стороне немецкого народа, а не его тиранов. Мы надеемся на восстание немецкого, польского, чешского народов против провокаторов! Против войны – социальная революция»[13].

Конференция аргентинской ФОРА в 1941 г. подтвердила последовательно интернационалистскую линию: против всех воюющих сторон, за социальную революцию. Война, с точки зрения аргентинских рабочих анархистов, шла между различными группами государств и капиталистов, которые сражались за свое господство и привилегии; она никоим образом не отвечала надеждам и чаяниям народов в борьбе за свободу и справедливость. ФОРА видела в идеологии антифашизма лишь прикрытие для интересов капитала одной из групп воюющих государств, поэтому она призвала народы мира не поддерживать войну под флагом и предлогом антифашизма и провозгласила лозунг: «Ни фашизм, ни антифашизм». Выступив за усиление антивоенной и антимилитаристской работы, конференция заявила: «Единственное решение против войны, против всех войн – это революционный союз народов!»[14].

На противоположном полюсе оказались польские анархо-синдикалисты. Они заняли подчеркнутую антигерманскую позицию, хотя и заявляли, что намерены бороться с Германией не в союзе с «собственной» буржуазией[15].

Уже начало войны принесло с собой как в воюющих, так и в (до поры, до времени) нейтральных странах значительное ухудшение материальных условий жизни трудящихся и усиление реакции. В Канаде власти запретили деятельность синдикалистской организации Индустриальных рабочих мира (ИРМ). Во Франции в течение первых военных месяцев были ограничены гражданские свободы, закрыты леворадикальные и анархистские газеты; некоторых профсоюзных активистов отдали под суд. Многие молодые активисты французской секции анархо-синдикалистского Интернационала (Революционно-синдикалистской всеобщей конфедерации труда, РСВКТ) были мобилизованы в армию; многие местные отделения организации закрылись[16]. После вторжения в страну германских войск в мае 1940 г. деятельность РСВКТ прекратилась. Прервались связи активистов между собой и с единомышленниками за рубежом. Попытки продолжать подпольную работу наблюдались еще некоторое время в парижском регионе[17].

Организованные структуры французского либертарного движения распались. Среди анархистов не было единства в отношении того, что следует предпринять в новой ситуации. Часть прежних активистов приняла участие в Сопротивлении, некоторые выжидали. Активную подпольную работу развернула группа в Марселе, объединившаяся вокруг Всеволода Волина и Андре Аррю. Русский эмигрант Волин не покинул Францию, хотя ему, как еврею, угрожала гибель в нацистском лагере. Он был убежден в том, что ему необходимо оставаться во Франции, чтобы работать с молодежью и «готовиться к революции после войны»[18]. Группа Аррю – Волина была интернациональной по составу: в нее входили французы, испанцы, итальянцы, чех и русский. Она издавала и распространяла листовки с призывом к трудящимся выступить не только против немецкого и итальянского фашизма, но и против советского сталинизма и демократического капитализма Запада, против лозунга «национального освобождения» как единства между правящими и угнетенными классами. «Пролетариям всего мира» предлагалось понять, наконец, «что у них один и тот же враг – их начальники», побрататься и обратить оружие против тех, кто шлет их в бой[19]. Марсельская группа, развернувшая агитацию за социальную революцию и известная под названием «Интернациональная революционная синдикалистская федерация», стала центром притяжения для других анархистских групп по всей Франции. В 1943 г. удалось созвать нелегальный конгресс анархистов Юга страны, но вскоре Аррю и некоторые другие видные активисты были арестованы. Другие продолжали подпольную работу, сохраняя независимость от движения Сопротивления, которое они считали националистическим и капиталистическим.

Острые разногласия охватили и испанскую анархистскую эмиграцию во Франции, укрывшуюся в этой стране после поражения в гражданской войне в Испании. После начала мировой войны многие испанские анархисты и другие антифашисты были интернированы в лагерях французскими властями, а в 1940 г. попали в руки нацистов. Либертарии пребывали в состоянии глубокого раскола на сторонников продолжения сотрудничества антифашистских сил и тех, кто выступал за возвращение к традиционным анархистским позициям и против участия в каких-либо коалиционных антифашистских или республиканских властных структурах. После лета 1940 г. Генеральный совет Испанского либертарного движения (ИЛД) распался. Значительной части испанских анархистов удалось эмигрировать из Франции в страны Американского континента, многие подверглись арестам и иным формам репрессий. Во время встречи Гитлера и Франко на франко-испанской границе анархисты Доминго Ибарс и Канильяс попытались убить обоих диктаторов, но их попытка не удалась. Есть сведения, что в подготовке покушения принимали участие также французские и немецкие либертарии[20].

В 1941 г. в различных французских городах стали создаваться подпольные комиссии по связям между испанскими активистами; группа в Кантале начала в ноябре 1941 г. издавать «организационный циркуляр». Работа групп ИЛД разворачивалась нелегально. В сентябре 1942 г. удалось созвать региональный, а в июне 1943 г. – общенациональный пленум в Мориаке, избравший Комитет по связям ИЛД во Франции. К пленуму в Турниаке в сентябре 1943 г. были подготовлены проекты резолюций о будущей линии испанского движения после свержения диктатуры: документ Хуана Мануэля Молины ориентировался на антифашистское сотрудничество вплоть до участия в будущем Учредительном собрании освобожденной Испании; проект Фелипе Алаиса ратовал за возврат к чисто анархистской линии. Пленум избрал Молину секретарем нового Национального комитета в Монпелье, но отложил рассмотрение резолюций. Противники любого сотрудничества с эмигрантским республиканским правительством при поддержке «Либертарной молодежи» ФИХЛ образовали свой собственный подпольный центр в Безье – Комитет конфедерального и либертарного движения во Франции.

Новое столкновение между обеими тенденциями произошло на пленуме в декабре 1943 г. в Марселе при обсуждении вопроса об отношении к войне. Комитеты из Бордо и Безье расценивали Вторую мировую войну как чисто межкапиталистический конфликт и предлагали «активистам Конфедерации в случае борьбы между французским Сопротивлением и немцами укрыться среди гражданского населения». Те, кто ратовал за продолжение союза с республиканскими силами, призвали испанских анархистов-эмигрантов присоединиться к французскому Сопротивлению, чтобы избежать депортации в Германию. Большинство делегатов поддержало вторую линию и одобрило создание Альянса демократических сил. В реальности испанские либертарии во Франции поступали по-разному. Одни действительно приняли самое активное участие во французском Сопротивлении (к примеру, сражались в дивизии генерала Леклерка, которая в 1944 г. разгромила германские части в Париже), другие не проявляли активности, третьи – сотрудничали с французскими подпольными группами, пропагандировавшими классовую борьбу против всех воюющих сторон. Лишь после окончания войны, в 1945 г. между сторонниками и противниками антифашистского сотрудничества произошел официальный раскол[21].

Анархисты Великобритании выступили против обеих воюющих сторон. Группа, в которую вошли известные либертарии Вернон Ричардс, Мария-Луиза Бернери, Альберт Мельцер, Т.Браун, позднее также Джордж Вудкок, пацифисты Джон Хьюитсон, Этель Маннин, Реджинальд Рейнольдс, Фредерик Лор и левые активисты Фрэнк Ридли, Джордж Пэдмор и др., начала с ноября 1939 г. выпускать бюллетень «Уор комментари». Издание призывало к ведению широкой революционной и антиимпериалистической пропаганды и к борьбе за освобождение рабочих самими рабочими, против любых политиков. Издатели и авторы выражали надежду на то, что во время войны могут созреть новые революционные возможности[22]. Позднее «Уор комментари» была переименована в газету «Фридом». В Лондоне были организованы издательство «Фридом пресс» и центр распространения агитационных материалов. Британские анархисты заявляли, что классовая борьба должна продолжаться, несмотря на войну. «Только посредством энергичного сопротивления хозяевам во время войны мы станем достаточно сильны для того, чтобы смочь извлечь выгоды из революционной ситуации после войны с целью социальной революции», – писали они[23]. Участники группы «Фридом» В.Ричардс и А. Мельцер отказались пойти в армию, не желая участвовать в войне. Антивоенная кампания анархистов обрекла их на репрессии со стороны государства. Центры движения периодически подвергались полицейским налетам и обыскам. Мельцер был арестован в 1944 г. и отправлен в армию, где в 1946 г. участвовал в попытке создать Советы в британской армии в Египте; Ричардса и Филиппа Сэнсомса арестовали в 1945 г. за «разложение армии». Возник общественный Комитет защиты «Фридом», в который вошли такие известные деятели, как Герберт Рид, Джордж Оруэлл и Бертран Рассел (в 1946 г. арестованные были освобождены). Одновременно в группе назрел раскол по тактическим вопросам: в 1944 г. выделились анархо-синдикалисты во главе с Томом Брауном и Кеном Хоуксом[24].

Другим центром анархистского движения в Великобритании в годы войны стал шотландский город Глазго, где возникла сравнительно крупная и весьма активная группа во главе с Фрэнком Личем, Э.Шоу, Ч.Бэйрдом и др. Она проводила еженедельные митинги в Бэрнбэнке, Гамильтоне, Пэйсли, Глазго и Эдинбурге, пользовалась влиянием среди шахтеров, посылала ораторов, снабжала местных активистов анархистской литературой и т.д. На ее мероприятия собирались тысячи человек. Группа опиралась, в первую очередь, на промышленных рабочих фабрик и верфей, а в 1944 г. активно поддерживала стачку фабричных учеников за повышение зарплаты[25].

Нидерланды и Бельгия оставались нейтральными до весны 1940 г., но власти энергично преследовали оппозиционные настроения и выступления, и анархисты обличали поворот демократии к авторитаризму. Голландская полиция запретила проведение торжеств в память известного анархиста Домелы Ньювенхюйса в ноябре 1939 г. (несмотря на запрет, марш состоялся), жестко контролировала проведение съезда Нидерландского синдикалистского профобъединения (НСП) в апреле 1940 г. Газета НСП «Де Синдикалист» систематически подвергалась цензуре. Небольшая организация анархо-синдикалистов занимала последовательно антивоенную позицию, заявляя, что «не может признать наличие принципиальной противоположности между фашистскими и демократическими государствами»[26]. Она надеялась на то, что «восстание народных масс» положит конец войне[27], а до тех пор предполагала продолжать борьбу за социально-экономические интересы трудящихся «за наше дело повсюду и когда только предоставляется возможность».

Сразу после германского вторжения голландские власти распорядились арестовать ведущих «радикалов», среди которых были председатель НСП Альберт де Йонг и редактор анархистского еженедельника «Де Арбейдер» Дерк Плугер. Вскоре они были освобождены – еще до того, как войска Германии полностью оккупировали страну. Оккупационный режим 16 июля 1940 г. официально запретил НСП, Нидерландский секретариат труда (другой радикальный профсоюз) и организации антимилитаристского движения. Газета «Де Синдикалист» была закрыта. Большинство рабочих союзов, входивших в НСП, перестали существовать. Дольше других проявляло активность небольшое объединение муниципальных работников энергетических служб Амстердама «Вперед», в котором насчитывалось ок.70 членов. В феврале 1941 г. оно приняло самое деятельное участие в движении протеста против преследования евреев голландским нацистами и оккупационными властями. Это движение переросло в мощную всеобщую стачку; голландские анархисты оказывали помощь ее участникам и тем, кто пострадал в результате ее подавления, собрав на эти цели сотни гульденов. Председатель объединения «Вперед» Йозеф Каспер Прим выпустил открытый манифест, призывавший работников общественных служб к борьбе против репрессий в отношении евреев. Он убеждал оказывать помощь уволенным коллегам еврейской национальности. Прим был арестован за «антигерманскую пропаганду», но благодаря умелому адвокату он получил сравнительно мягкий приговор – 4 месяца тюремного заключения. В мае 1941 г. оккупационные власти запретили объединение «Вперед» и разгромили его. Председатель организации Ян Хендрик Гюльен и секретарь Питер Хоогваут были ненадолго арестованы, но позднее освобождены.

Большинство нидерландских анархистов, подобно многим левым коммунистам и социалистам, заняли в отношении Второй мировой войны позицию, которая получила название «Третий фронт», точнее «Третья сторона». Они не желали поддерживать ни германский блок, ни союзников по антигитлеровской коалиции, поскольку все воющие силы являлись капиталистическими и милитаристскими. Мировой войне анархисты противопоставляли лозунг интернационального социализма. Однако в борьбе с ней они предпочитали ненасильственные действия, такие как отказ от сотрудничества с оккупантами и властями, неповиновение, бойкот, распространение критических материалов и изданий, ведение устной агитации, укрывание людей, перешедших на нелегальное положение и т.д. В таких действиях активно участвовали и анархо-синдикалисты. Так, амстердамский кондуктор трамвая Луи Мунури отказался предоставить германским солдатам предписанные льготы на проезд. А. де Йонг, сам перешедший зимой 1942 г. в подполье, помогал организовать укрывание евреев.

С конца 1941 г. бывшие члены НСП оживили прежние связи. Начали проводиться регулярные встречи в сельской местности, а в 1942 г. анархо-синдикалисты приступили к изданию и распространению листовок. Активную роль в возрождении подпольной организации играл Мартин Паулиссен (арестован в январе 1945 г.). Он восстановил связи с жившим в Бельгии анархо-синдикалистом Аугустом Руссо, и оба они под видом частной переписки установили широкий круг контактов с различными активистами и нелегальными группами. Анархо-синдикалисты сотрудничали прежде всего с другими леворадикальными подпольными организациями «Третьего фронта» – союзом «Спартак», который стоял на позициях коммунизма беспартийных рабочих Советов, и группой «Искра», созданной анархистами, антимилитаристами и левыми социалистами.

В августе 1944 г. анархо-синдикалистам удалось начать выпуск нелегальной газеты «Арбейдерс-Эенхейд» («Рабочее единство») тиражом в 250–400 экземпляров. Группа действовала особенно активно в Амстердаме и Твенте, призывая к созданию рабочих Советов. Позднее стала издавать газета «Бедрайфсгемееншап»[28]. Впоследствии голландские синдикалисты приняли участие в новом движении за создание объединенных профсоюзов, которые они безуспешно надеялись вырвать из-под контроля политических партий[29].

В Бельгии, несмотря на трудные экономические условия в первые месяцы войны, аресты и полицейские репрессии, анархо-синдикалистский Независимый унитарный центр (НУЦ) участвовал в борьбе шахтеров за сохранение 7,5-часового рабочего дня и повышение зарплаты пропорционально росту цен[30]. После оккупации страны германскими войсками все либертарные организации прекратили свою деятельность. Анархистское движение перестало существовать как связное целое. Некоторые активисты пали жертвой арестов и депортации, другие бежали во Францию, Британию или другие страны, третьи жили в бездеятельности; были и такие, кто участвовал в Сопротивлении или, наоборот, сотрудничал с оккупационными властями. Известный анархист-антимилитарист Эм Дэй продолжал укрывать беженцев и помогал им покинуть страну через сеть, которая простиралась вплоть до Южной Америки[31]. Захват Германией Норвегии и Дании парализовал также деятельность небольших анархо-синдикалистских союзов в этих странах; их помещения были захвачены, а газеты перестали выходить.

В восточно-европейских странах анархисты пытались оказывать вооруженное сопротивление против германской оккупации и прогерманских режимов. В сентябре 1939 г. Польша была оккупирована германскими и советскими войсками. В отличие от большинства анархистов мира, польские анархисты и синдикалисты заняли подчеркнуто антигерманскую (и антисоветскую) позицию, заявив, впрочем, что они намерены вести борьбу с врагом независимо от польских сторонников капитализма[32]. Ведущий активист Анархистской федерации Гринберг, арестованный советскими властями, он погиб в сибирском лагере. Польские либертарии приступили к реорганизации своих сил в подполье. Уже в октябре 1939 г. бывшие лидеры Союза профессиональных союзов К.Закжевский и Ежи Шуриг (погибли в 1941 г.) создали нелегальный Союз «Свобода и народ» (в 1941 г. переименован в Союз польских синдикалистов). В декабре были образованы «Боевые отделы» Союза под командованием Стефана Капущчиньского (казнен в Варшаве 29 мая 1943 г.)[33]. В объединении состояли люди с различным прошлым и разными убеждениями, включая даже бывшего генерального прокурора страны[34]. Союз польских синдикалистов (СПС) стремился к блоку с социалистическими и демократическими кругами, принимая участие в попытке формирования «третьей силы», независимой как от буржуазного эмигрантского правительства, так и от коммунистов и СССР. В 1942 г. совместно с Польской демократической партией и львовской группой народных социалистов «Свобода» СПС создал «Фронт патриотической левой», который в 1944 г. объединился с созданным левыми социалистами Верховным народным комитетом в «Централизацию демократических, социалистических и синдикалистских партий». Синдикалисты издавали различные подпольные издания: центральные органы «Акция» (1939–1941), «Справа» (1941–1944), программно-теоретический журнал «Чин», информационную газету «Искра», крестьянскую газету «Справа хлопска», молодежную «Мысль млодых», различные брошюры и листовки. По инициативе Союза синдикалистов в некоторых местах (прежде всего, в Варшаве и в районе Кельце) стали создаваться фабричные комитеты[35]. В Союзе синдикалистов состояло 2–4 тыс. членов. Его организации («сотни») действовали в районах Варшавы, Кельце и на Юге страны, а в Львове выступали в союзе с народными социалистами[36]. Бывшие анархисты – члены довоенного Союза профсоюзов, связанные с Альфонсом Пиларским (с мая 1942 г. находился в Варшавском подполье), в 1940 г. создали группу «Борьба народа». В 1941 г. она была переименована в Синдикалистскую организацию «Свобода»[37]. В отличие от Союза синдикалистов, группа более критически относилась к довоенному режиму Пилсудского и ссылалась на анархистских теоретиков (Бакунина, Малатесту и др.). «Свобода» также имела боевые группы в Варшаве и районе Кельце. Она издавала «Дрогу вольношчи», а позднее – «Валка люду» и «Товажыш панцерны»[38].

Во взглядах польских синдикалистов причудливым образом смешивались элементы социальной революционности и национализма. Они выступали за создание после войны независимой, федеративной «социалистической и либертарной Польши», которая должна была, в то же самое время включить в свой состав территории на Одере и Балтике и возглавить «союз славянских народов»[39].

Вооруженные формирования левых социалистов, синдикалистов, Централизации, Бунда и других организаций объединились в 1943–1944 гг. в Польскую народную армию (ПАЛ). Армия насчитывала несколько тысяч бойцов и действовала преимущественно в крупных городах (Варшаве, Лодзи, Кельце и др.) и вокруг них. Боевые группы Союза синдикалистов и «Свободы» совершали партизанские нападения и акции саботажа; их организации вели работу среди рабочих, отправленных на работу в Германию, и среди немецких солдат, помогали прятать евреев. Они сотрудничали в объединении некоммунистических отрядов – «Армии Крайовой» (АК), но сохраняли свою автономию[40].

В 1944 г. синдикалисты (включая Пиларского) принимали активное участие в Варшавском восстании, образовав Повстанческое синдикалистское соглашение. Они были организованы в «104-ю синдикалистскую роту» Армии Крайовой и «Синдикалистскую бригаду», которые действовали в различных районах города. 104-я рота захватила 2 сентября здание телефонной станции и архива и подняла красно-черные флаг[41]. В период восстания в Варшаве Союз синдикалистов и «Свобода» выпускали газету «Синдикалиста», которую редактировал активист довоенной Анархистской федерации Павел Лев Марек, спасшийся в 1943 г. из варшавского гетто и сражавшийся в 104-й синдикалистской роте. С приходом советских войск руководитель Союза синдикалистов Шведовский в феврале 1945 г. распустил организацию.

В ряде стран анархисты и анархо-синдикалисты, включившись в антифашистскую борьбу, пытались занять в ней собственные позиции и по возможности играть самостоятельную роль. В Болгарии они образовали небольшие партизанские отряды, которые вели бои с вооруженными силами фашистских режимов (в Велико-Тырновском и Габровском районах)[42]. Бывший махновец Осип Цебрий сумел нелегально вернуться на Украину и в 1942 г. сформировал на Киевщине партизанский отряд, который, действуя в традициях Махно, выступал как против Германии, так и против СССР, пока зимой 1943 г. не был разбит германскими войсками[43]. В Венгрии небольшие группы анархистской учащейся молодежи («свободная молодежь», «красные пояса») участвовали в партизанских отрядах и пытались организовать акции саботажа в Будапеште в конце 1944 г., включая разгром речных военных судов, взрыв склада боеприпасов. Часть венгерских либертариев склонялась к сотрудничеству с коммунистами, другие выступали против и склонялись к сохранению самостоятельности[44].

Итальянские анархисты-подпольщики в основном сохраняли приверженность идеям, высказанным ранее Э.Малатестой. Они исходили из того, что свержение фашистской диктатуры не приведет сразу к либертарной революции, поскольку анархисты недостаточно сильны для того, чтобы сбросить диктатуру в одиночку. Однако затем, по их представлениям, должен был сразу же начаться второй этап борьбы – уже за собственно анархистские цели. В ходе сопротивления против фашизма и в переходный период предполагалось завоевать и отстоять своего рода «свободные пространства», которые потом можно было использовать для социально-революционных действий. На подпольной конференции либертариев, созванной в июне 1942 г. в Генуе, было заявлено:

«Поскольку фашизм является первым объектом, который необходимо разрушить и любой удар, кем бы он ни был нанесен, всегда желателен, в этом действии мы находимся локоть к локтю с оружием в руках в том числе и с теми элементами, чьи цели противоречат нашим или не определены… Но как только первый объект, каковым является фашизм, падет, каждое из революционных течений выдвинет собственные требования… Поэтому наше поведение должно быть, как мы полагаем, следующим: да, работать против фашизма вместе с любым, но требовать от любого права на высказывание наших священных либертарных принципов»[45]. Стала налаживаться сеть контактов между небольшими неформальными группами и отдельными активистами, во Флоренции был проведен ряд нелегальных межрегиональных встреч. Новые импульсы и надежды анархистам придали мощные стачки по всей стране в марте 1943 г., заставившие режим пойти на повышение заработной платы рабочим. 16 мая 1943 г. на собрании во Флоренции была образована Либертарная коммунистическая федерация Италии (ЛКФ), к которой примкнули группы из Северной и отчасти Центральной части страны. Федерация выпустила и распространяла манифест, содержащий своеобразную «программу-минимум». В нем провозглашалось осуждение войны как порождения капиталистической системы, поддержка любой оппозиции против режима в рамках непримиримого антифашизма, необходимость отстаивания свободы мнений, печати и объединений и недопущения какой-либо «революционной диктатуры» на переходный период, стремление к ликвидации монархии и созданию «свободной федерации автономных коммун, состоящих из свободных производителей»[46]. Анархисты попытались провести тайную встречу с представителями компартии, но она закончилась безрезультатно.

В июле 1943 г. режим Муссолини пал. 8 сентября во Флоренции конференция анархистов постановила возобновить издание газеты «Уманита нова» и призвала трудящихся из других антифашистских партий создать Единый фронт трудящихся[47]. Однако проект так и не был реализован из-за враждебного отношения основных антифашистских партий и организаций. В ряде мест анархистам удалось договориться о сотрудничестве с ультралевыми, отколовшимися от компартии, например, с бордигистами, чья Интернационалистская коммунистическая партия агитировала за «Единый пролетарский фронт» в стремлении «не допустить, чтобы рабочие были отравлены военной пропагандой»[48]. В 1944 г. в Милане была образована даже Лига революционных Советов, но она просуществовала недолго.

С осени 1943 г. итальянские анархисты участвовали в повстанческой борьбе Сопротивления против германских войск и фашистских сторонников Муссолини в Северной Италии. В большинстве случаев они присоединялись к партизанским отрядам Партии действия, компартии или соцпартии, где, активно сражаясь и даже занимая иногда командные посты, были «полностью подчинены гегемонии других левых сил»[49]. Однако существовали и отдельные анархистские партизанские формирования в Генуе (отряды ЛКФ, «Писакане» и «Малатеста»; ок.400 бойцов), Карраре (отряды «Лучетти». «М.Скирру», «Гарибальди Луненсе», «Элио», «Р.Маккьярини» и Федерации анархистов, ок.1000 бойцов), Лукке, Пистойе (отряд «Сильвано Феди», св.50 бойцов), Милане (отряды «Малатеста» и «Бруцци»; 1300 бойцов), Комо (отряд «Амилькаре Чиприани»), Павии (бригада «Малатеста») и т.д.[50]

Анархисты принимали участие в создании территориальных и фабричных «Комитетов освобождения». Они еще надеялись, что вооруженная борьба против фашизма так или иначе перерастет в социальную революцию. «Предложение «Единого фронта трудящихся»..., обращенное к рабочим активистам и рядовым членам левых партий, – отмечал позднее один анархистский исследователь, – было... частью проекта, рассматривавшего первые подпольные органы Сопротивления как элементы контр-власти в духе анархизма и рабочих Советов. Участие... анархистов в комитетах освобождения на фабриках надо рассматривать именно в этом свете, а отнюдь не как уступку демократической программе освободительной борьбы как второго Риссорджименто»[51]. Но в целом анархистам Италии так и не удалось продвинуть свою либертарно-революционную линию[52]. Не было воссоздано и некогда мощное революционно-синдикалистское движение. Большинство анархистов предпочло работать в объединенном профцентре – Всеобщей итальянской конфедерации труда, руководство в которой принадлежало коммунистам и социалистам.

В нейтральной Швейцарии власти уже в августе 1940 г. пресекли всякую активность женевской группы, которая поддерживала контакты с анархо-синдикалистским Интернационалом, и прекратили издание ее органа «Лё Ревей анаршист»[53]. Швейцарские анархисты стали издавать нелегальную ежемесячную брошюру. В стране действовал «Комитет помощи интернированным во Франции» испанским беженцам[54]. Ветеран движения Луиджи Бертони поддерживал итальянских анархистов, которые жили в Пьемонте, Ломбардии и Марке и создали подпольное антимилитаристское движение «Проиграть, чтобы победить». Его участники распространяли нелегальную литературу[55].

Единственной европейской страной, в которой анархо-синдикалистские союзы могли действовать легально к концу войны, несмотря на известные политические ограничения, фактический запрет забастовок и преследования противников военной службы, оставалась Швеция. Шведские синдикалисты стремились любой ценой не допустить втягивания страны в войну[56]. Они по-прежнему выражали надежду на падение капитализма, но подчеркивали также «позитивные стороны» демократии и призывали бороться за сохранение демократических свобод[57]. В шведском синдикализме (Центральном объединении шведских рабочих и Федерации синдикалистской молодежи) появилось крыло, которое выступало за отказ от строгого антимилитаризма и в защиту демократии против тоталитаризма, допускало службу в армии и даже участие добровольцев на стороне Финляндии в «зимней войне» с СССР в 1939–1940 гг. Эти разногласия привели уже после войны к распаду молодежной организации, кризису синдикалистского профцентра и пересмотру им к 1952 г. прежних традиционных анархо-синдикалистских позиций.

В общем и целом, можно сделать вывод о том, что Вторая мировая война застала анархистское и анархо-синдикалистское движение в значительной мере дезориентированным и ослабленным. Сил на то, чтобы поднять трудящиеся классы на революцию в ответ на начало войны, как это планировалось, у него не было. Даже там, где либертарии приняли активное участие в борьбе с нацизмом и фашизмом, они не смогли наложить существенный отпечаток на дальнейшее развитие событий. Вторая мировая война не могла стать «их» войной. Пафос борьбы за «национальное освобождение» укрепил распространение национальной и государственнической идеологии в массах. Падение фашистских режимов позволило анархистам и анархо-синдикалистам восстановить легальные группы и организации, приступить к новому собиранию рассеянных и разбросанных сил. В Восточной Европе деятельность либертариев после войны вскоре оказалась невозможной из-за репрессий со стороны новых сталинистских режимов[58].

Примечания

[1] Rocker R. Aus den Memoiren eines deutschen Anarchisten. Frankfurt a.M., 1974. S.382–383.

[2] Дело труда – Пробуждение». 1940. Январь – февраль. №1. С.7–12; Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.11.

[3] Service de Presse de l`AIT. 1940. Mai. No.19.

[4]Делотруда – Пробуждение. 1940. Январь – февраль. №1. С.7–12; Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.11.

[5]Service de Presse de l`AIT. 1939. Octobre. No.12.

[6]Ibid. 1940. Janvier. No.15.

[7]Делотруда – Пробуждение». 1940. Январь – февраль. №1. С.7–12; Service de Presse... 1939. Septembre. No.11.

[8] См.: Дело труда – Пробуждение. 1940. Январь – февраль. №1. С.7–12; Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.11; Octobre. No.12.

[9] Service de Presse de l`AIT. 1940. Mai. No.19.

[10]Цит. по: Service de Presse de l`AIT. 1939. Décembre. No.14.

[11] Sacchetti G. Gli Anarchici contro il fascismo. Livorno, 1995. P.19–20.

[12] Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.10.

[13] Ibid. 1939. Décembre. No.14.

[14] Lopez A. La FORA en el movimiento obrero. T.2. Buenos Aires, 1987. P.138–141.

[15] Service de Presse... 1940. Janvier. No.15.

[16] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Bericht über die Tätigkeit der IAA im Jahre 1939. S.11.

[17] Ibid.Rapportsur 1945. P.8.

[18]АвричП. В.М.Эйхенбаум (Волин): человекиегокнига // ВолинВ.М. Неизвестнаяреволюция, 1917–1921. М., 2005. С.12.

[19] Interview d`Andre Arru // Itineraire. 1995. No.13 (Voline). P.78.

[20]Les anarchistes espagnols dans la tourmente (1939-1945). Marseille, 1989. P.9; Meltzer A. Anarchist activity in Nazi Germany // Black Flag. 1990. Sept. No.200.

[21] Les anarchistes espagnols dans la tourmente... P.166–171.

[22] Service de Presse de l`AIT. 1940. Février. No.16; direkte aktion. 1996. September – Oktober. Nr.117. S.8.

[23]Цит. по: IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1941. P.7–8.

[24] direkte aktion. 1996. September – Oktober. Nr.117. S.8–9; 1996. November – Dezember. Nr.118. S.9.

[25] См.: Anarchism in Glasgow. Interview with Charlie Baird Snr, Mollie Baird, John Tailor Caldwell, Babs Raeside, Jimmy Raeside, 14.08.1987 – www.au.spunk. org/library/groups/gl/sp000136.txt.

[26] Service de Presse de l`AIT. 1940. Mai. No.19.

[27] Spahr M.P. Vrijheidsbezinning in tijden van dictatuur. Nederlandse anarchisten en de Tweede Wereldoorlog – http://home.datacomm.ch/mispa/mispathesis.htm.

[28] Spahr M.P. Op.cit.; Hazekamp A. Temidden van het bruutste geweld. Het verzet van Nederlandse anarchisten tijdens de Tweede Wereldoorlog – http://www.pinksterlanddagen.nl/reader/12-A%20Tweede%20Wereldoorlog.doc

[29] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur 1945. P.9.

[30] Service de Presse de l`AIT. 1940. Février. No.16.

[31] Inghels N. Le mouvement anarchiste en Belgique francophone de 1945 a 1970. Vingt-cinq ans d`anarchie – http://melior.univ-montp3.fr/ra­_forum/fr/individus/ inghels_ni.../IV.1mvtbelge.htm.

[32] Service de Presse de l`AIT. 1940. Janvier. No.15.

[33] T.J. Dzieci Sorela i Pilsudskiego. Dzieje syndykalizmu polskiego – od faszysmu do anarchizmu // Podaj dalej. Warszawa, 1997. Nr.7. S.31.

[34] http://wiem.onet.pl/wiem/00cf76.html.

[35] T.J. Dzieci Sorela i Pilsudskiego... S.31.

[36] Chwedoruk R. Polscy syndykalisci lat II wojny światowej. Dzialalnosc i mysl polityczna // Zeszyty Historyczne (Paris). 2005. Nr.154. S.58–62.

[37]См.: Nelles D. Internationalismus im Dreiländereck. Alfons Pilarski und der Anarchosyndikalismus in Oberschlesien in der Zwischenkriegszeit // Schwarzer Faden. 2002. Nr.2 (74). S.64.

[38] http://pol.anarchopedia.org/index.php/Federacja_Anarchistyczna

[39]См: Ciesielski S. Przyszła Polska i Europa w rozważaniach programowych Organizaciji Syndikalistycznej «Wolność» w latach II wojny światowej.

[40] Chwedoruk R. Op.cit. S.75–78.

[41]См.: Podlewski S. Przemarsz przez pieklo. Warszawa, 1994; Syndykaliści w Powstaniu Warszawskim // A-tak. 1999. Nr.1.

[42] О болгарских партизанах-анархистах в годы Второй мировой войны см., например: Радев Б. Не ни разбирайте криво // Свободна мисъл. 1994. №6 (44). С.6.

[43]Делотруда – Пробуждение. 1949. Декабрь. №31. С.35.

[44] Iztok. Revue libertaire sur les pays de l`Est. 1981. Septembre. No.4. P.36–39.

[45] Sacchetti G. Op.cit. P.20.

[46] Ibid. P.21–22.

[47]BarroeroG. Anarchici e Resistenza a Genova: Una storia che manca // Umanità Nova. 1998. N.14. 26 aprile. P.5.

[48] Courant Communiste International (ed.). La Gauche communiste d`Italie. Contribution à une histoire du mouvement révolutionnaire. Bruxelles, 1991. P.219.

[49] Sacchetti G. Op.cit. P.24.

[50] Ibid. P.24–27. См. также: Rivista Anarchica. Red Years, Black Years. Anarchist Resistance to Facism in Italy. London, 1989.

[51] BarroeroG. Op.cit. P.6.

[52]Sacchetti G. Op.cit. P.27.

[53] IISG, Amsterdam. IWMA Archive. Annual reports, rules and regulations. Nr.32. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1940. P.11.

[54]Ibid. Rapport sur lactivité de lAIT pendant l`année de 1941. P.12–13, 2.

[55] Sacchetti G. Gli anarchici contro il fascismo. Livorno, 1995. P.20.

[56] Service de Presse de l`AIT. 1939. Septembre. No.11.

[57] Ibid. 1940. Avril. No.18.

[58] Подробнее см.: Дамье В.В. Из истории анархизма в Восточной Европе 1940-х годов // Тоталитаризм: Исторический опыт Восточной Европы. «Демократическое интермеццо» с коммунистическим финалом. 1944–1948. М., 2002. С.208–222.

Фине Элен. Анархизм и идентичность аргентинских рабочих в конце XIX - начале ХХ века

2009, источник: здесь

В 1890-х годах в Аргентине складывались новые формы политической и социальной организации, в которых первостепенную роль играли анархисты и социалисты из среды иммигрантов. Они дали начало целому культурному движению. Это был переломный момент. Аргентинская экономика под влиянием олигархии вступала в эру современного капитализма. В обществе происходили структурные изменения, и оно - отнюдь не безболезненно - пыталось выработать свою собственную идентичность.

Как современная нация, Аргентина должна была обзавестись исторической традицией, способной интегрировать все части общества. И в самом деле, как правящие политические силы, так и альтернативные идеологические течения шли к созданию такой идентичности, но в различных ритуальных и символических плоскостях.

Последовательные волны иммиграции в эту новую страну, в "обетованную землю" Аргентины создали великолепную основу для развития либертарных идей. Анархисты, импортировавшие свои идеи и приспособившие их к местным реалиям, быстро приобрели общенациональный отклик. Вопреки распространенному мнению, либертарии утвердились отнюдь не только в Буэнос-Айресе. Другие города и провинции также стали ареной яркой рабочей борьбы - достаточно вспомнить о Патагонии, Чако, не говоря уже о Росарио или Байя-Бланка. Либертарии взяли на себя роль, которую государство в действительности не могло играть, по крайней мере, вплоть до принятия закона Саэнса Пенья о всеобщем избирательном праве в 1912 г.

Несмотря на все трудности и на пропасть между народом и элитами, рождавшийся аргентинский пролетариат сумел выковать собственную оригинальную и независимую идентичность - под влиянием анархистской идеологии, более чем когда-либо озабоченной социальным вопросом. Она находилась в центре дебатов и размышлений мыслителей и действующих лиц общества. Постепенно сложилось подлинное социальное воображение, сущностью которого стала борьба человека-бунтаря. Этот бунтарь - от кочевника-анархиста и иммигранта-космополита до гаучо - создавал собственное пространство общения и символами идентичности. Можно, следовательно, говорить о творчестве либертарной цивилизации, неотрывной от создания идентичности аргентинского пролетариата.

МИРАЖ ИММИГРАЦИИ

Анархистскому движению удалось, в известном смысле, утвердиться на территории Аргентины, потому что для его возникновения сложились оптимальные условия. Одним из них была иммиграция. Тяжелое экономическое и социальное положение аргентинского иммигранта вынуждало его занять позицию против существующей власти, и он почти естественно пополнял ряды анархизма - единственного идейного течения, способного предоставить связную альтернативу его угнетенному положению.

Но вернемся к исходному пункту миграционной волны. Поскольку, как говорил Альберди, "управлять - значит заселять", Аргентина как государство-нация должна была прибегнуть к массовой иммиграции, чтобы проникнуть в современную эру. Сломив сопротивление индейцев (кампания в пустыне 1882 г. под руководством Роки заклеймила индейцев трагической печатью) и покончив с варварством, элиты попытались обзавестись сильной национальной идентичностью. Однако аргентинскую олигархию быстро постигло разочарование с прибытием орд нищих и деклассированных иммигрантов, необразованных и неграмотных, которые она поспешила загнать в нездоровые жилища, навязав им крайне строгие правила жизни. Молодая Аргентинская республика, родина идеалов Сармьенто и Альберди, разрывалась между желанием вступить в современную эпоху, чтобы укрепить основы своей, с таким трудом завоеванной независимости, и неспособностью интегрировать в свою схему национальной экспансии новые волны иммигрантов, далеко не всегда отвечавших ожиданиям.

С 1902 г. элиты, осознав влияние либертариев на рабочее движение, на народ, оставшийся им чуждым, осудили их деятельность с помощью закона о проживании, направленного на высылку из страны иммигрантов-анархистов, которые превратились в помеху для национального единства. Прежде всего, элиты испытывали отвращение к этим скандальным плебеям, которых Пепита Герра описала изнутри во время погребального бдения в помещении Испанского рабочего союза:

Знаете ли вы, кто мы?
Бесчисленная фаланга высланных...
Знаете ли вы, кто мы? Проклятые плебеи!
Которые оплакивают издавна и
До сих пор дни своей горькой жизни.
Мерзкие и низкие плебеи! Которые, исключенные из мира и лишенные
всего,
Устали стонать и плакать,
Вынуждены влачить свою судьбу
Каина и расы негодяев!
Мы - дети неблагодарного труда,
Скитающиеся без хлеба и крыши над головой...
Без родительского благословения...
Без любви, без всего...

Кроме того, олигархия не могла помешать формированию пространств социализации, благоприятных для возникновения идеалов Социальной Революции. Действительно, эти отвратительные иммигранты, эти "вечные парии жизни", эти эксплуатируемые, эти исключенные из аргентинского общества, - анархисты даже давали им имена, идентифицировали их через свои газеты, группы, кружки, объединявшие их под флагом борьбы против угнетения: "Дети народа", "Обездоленные", "Голодные", "Бродяги"...

Таким образом, либертарные кружки позволяли заполнить эту не-принадлежность к обществу. Вступление в группу устраняло их изоляцию и предлагало альтернативу той сложной ситуации пропасти, в которой оказывались высланные и иммигранты. Кроме того, речь шла о ценности отождествления себя с группой "проклятых", о гордости за принадлежность к оставшимся за бортом. Такое отношение к маргинальности, объясненное Делезом, обогащает, поскольку открывает новые возможности для создания идентичности. Ведь такое определение существования вне нормы, "в точке детерриториализации", будь она внутренней, социальной, географической или культурной, более чем когда-либо ценится анархистами. Группа, кружок, если он прочен, занимают социальное пространство и признается, даже если это признание оппозиции.

С другой стороны, параллели между иммигрантом и анархистом показаны Аленом Пессеном: "анархист всегда изображается как не происходящий из места, где он обитает, и объективно у него достаточно много оснований для изгнания". Анархисты, приезжавшие в Аргентину в конце 19 века, очень часто являлись политическими беженцами, поскольку подвергались преследованию в их собственных странах. Так Малатеста вынужден был после своей деятельности по "пропаганде действием" в Италии искать страну убежища, но продолжал нести в себе вечную страсть к либертарному обществу, эту животворную утопию, которая придавала его "бродяжничеству" смысл. Он соответствовал тому образу анархиста, который "всегда представал как оформитель мечты и разрывов из другого места". Ведь "иностранцы, либертарии заставляли верить в логику мечты, навеянную землей, в которой они жили и которая не могла перестать жить в них. Ведь они приезжали главным образом из земель, слывших беспокойными, земель крайностей, стоявших под знаком огня и крови (...)", из Италии, Испании, России... Будучи бунтарем там, анархист был им и в Аргентине, продолжая тем самым действовать в области создания идентичности. "Я бунтую, значит, мы существуем".

Действительно, акт бунта может считаться основой существования и тем самым - коллективной идентичности. Борьба имеет смысл в той мере, в какой она побуждает социальные действующие лица проникать в область революционной практики. Они существуют именно потому, что бунтуют. В Аргентине рабочий, этот "Сизиф труда", избравший путь бунта против правящих элит, отвергает свою угнетенную долю: он вынужден бунтовать, если хочет существовать и завоевать социальное пространство. Пролетариат иммигрантов, исключенный из политической жизни, не имеет других средств давления, кроме бунта, а в случае с анархистами, он формируется в нелегальных условиях, на грани социальных норм: все средства оправданы, включая применение насилия. Так было с анархистскими экспроприаторами, которые в 1920-1930-х годах противопоставили государственному насилию форму насильственного прямого действия.

С другой стороны, человек бунтующий формируется в борьбе за абсолют свободы и против авторитета, воплощенного в государстве, армии и церкви, живых символах угнетения пролетариата. Он определяет себя как антипод по отношению к системе ценностей, которую он не признает и которая не признает его.

Наконец, это бунт складывается как акт высшей этики, понятие, весьма распространенное в анархистской системе идей. Анархисты ощущают необходимость действовать в соответствии с подлинной этикой, которая позволяет их теориям соответствовать их практике:

Недостаточно, чтобы я называл себя анархистом по жизни; нужно, чтобы мои идеи, мои манеры, мои публичные и личные действия, мое поведение оправдывали мои чаяния, без чего бесполезно говорить об анархизме (...). Чтобы быть действительно настоящим анархистом, необходимо иметь душевный склад и моральную высоту, честность в поведении и любовь к идеям рабочего освобождения.

Угнетенный пролетариат должен вновь обрести моральное достоинство, которое сможет придать смысл его существованию, и сознание, которое позволит ему противостоять буржуазному варварству (переворачивая диалектику, анархизм становится цивилизаторским, а олигархия - варварской). Доказательством служат следующие слова Лопеса Аранго: "Борьбы за хлеб недостаточно. Необходимо вписать в сознание человека ценности его утраченной индивидуальности, определяя тем самым этическое сопротивление чудовищным сооружениям капитализма и противопоставляя материальной реальности духовную реальность". Здесь мы снова обнаруживаем это видение комплекса социальных факторов и борьбы (материальной и этической), характерное для анархистского идеала, идеала несравненно более высокой моральной чистоты, превосходящего марксистские заботы, ограничивающиеся немедленным удовлетворением экономических требований. Именно в этом смысле Эдгардо Бильски определяет влияние Аргентинской региональной рабочей федерации в истории аргентинского рабочего движения: для него она является "символическим образом эпохи и социальной практики". И этот анархистский идеал, материализуясь, создавал условия, благоприятные для формирования общественного представления, в котором идентичность, как ее определяет Касториадис, является системой истолкования мира, созданного обществом.

СОЗДАНИЕ СОЦИАЛЬНОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ

Анархисты ощущали необходимость создания символического пространства, необходимого для распространения идеала борьбы и постепенного укоренения стойкой аргентинкой анархистской традиции. Отмечается, что это пространство сформировалось в основном, исходя из европейского наследия, импортированного миграционным феноменом и имевшего прежде всего космополитическую и интернационалистскую ориентацию. Затем оно сопровождалось стремлением "включить аргентинского туземного жителя в народную борьбу и дать ему традицию протеста". Важно было связать креолов из сельской глубинки с борьбой народа, чтобы несколько уравновесить весьма интернационалистскую сторону аргентинского пролетариата. Некоторые писатели начали вскоре снова использовать легендарную, мифическую и полемическую фигуру гаучо, очень часто ассоциировавшуюся с варварством, чтобы создать народную преемственность. Аргентинский пролетарий превращался, таким образом, в прямого наследника гаучо. Действительно, персонаж гаучо вписывался в традицию народного бунтарства: он был лишен своей земли частной собственностью и подвергался непрерывным преследованиям. Он стал воплощением индивидуальной свободы, жил без привязанностей, без семьи (слово "гаучо" происходит от "уачо" или "гуачо" на языке кечуа, что означает "сирота"), без хозяина, вне закона, отвергал власть. Гаучо - чистый человек, близкий к природе, ее простым и конкретным радостям. Писатель Альберто Гиральдо воспринял образ гаучо, чтобы связать его с пролетарской борьбой, определив его следующими словами: "он - крик класса, борющегося против высших слоев общества, которое его подавляет, он - протест против несправедливости". Гиральдо заимствовал даже название эпопеи Хосе Эрнандеса "Мартин Фьерро" для названия литературного журнала, выходившего в 1904-1905 гг. как приложение к газете "Ла Протеста". Эта вновь обретенная преемственность между гаучо и пролетарием позволила "соединить борьбу креолов и иммигрантов, придав плоть и кровь трудовому персонажу, имеющему национальный характер". Точно также, после событий Патагонского восстания 1921-1922 гг., в ходе которых ФОРА 5-го конгресса вместе с сельскохозяйственными тружениками вела борьбу, жестоко подавленную полковником Варелой, газета "Пампа либре" прославила фигуру немецкого анархиста Курта Вилькенса, отомстившего за своих братьев и убившего кровавого полковника: "Гаучо из чужих краев! Брат Вилькенс, тебя обнимают твои товарищи, гаучо из Пампы, которые видят в тебе образцового носителя справедливости бедных людей". Так еще раз был осуществлен синтез между анархистом и гаучо, даже между иммигрантом и гаучо.

Символическое значение гаучо также ценил Родольфо Гонсалес Пачеко, который писал об этом недисциплинированном бунтаре-варваре, мифическом предреволюционном герое, неукротимом кочевнике: "Сармьенто прекрасно понял его. С этим кочевником можно создать родину, но нельзя организовать государство. Нужно было обездвижить его, превратив в пеона или в хозяина". Здесь можно вновь обратить внимание на слово "кочевник", которое использовал Пачеко для характеристики гаучо, чтобы продолжить идею анархистского наследия. Кочевник, иммигрант, как и анархист, - это тот, кто пришел сюда откуда-то из других мест, в данном случае, из дальних европейских краев, прошлое которых ассоциировалось с кровавым бунтом (многие анархисты, подобно Малатесте, бежали из своих стран и пустились в долгие странствия). Кочевник-иммигрант вызывал страх у оседлых элит, которые видели в этих нахлынувших ордах возмутителей предписанного спокойствия. Действительно, "пульс скитаний", по выражению Мишеля Маффесоли, предполагал скрытое бунтарство; кочевая жизнь ассоциировалась с подрывной социальностью, и отсюда в каждом иммигранте видели потенциального анархиста, склонного к низвержению общественного строя. Вот почему государство стремилось лишить его свободы, заставив его ограничить себя нормой и не выходить за границы этого огражденного проволокой пространства. Тем самым "бесконечности свободы" противопоставлялась "закрытость огороженного участка". Если современность выражается категориями "индивида, идентичности, нации, государства", что очевидно для аргентинской нации в период ее становления, то столь же очевидно, что существует "до известной степени антропологическая связь между странствием и распространением подрывных настроений". Поэтому можно понять тот страх, который порождал в элитах этот кочевник, это воплощение странствующего "Вечного жида", угрожающее их стремлению к социальному и политическому миру. "Я - бедный рабочий, который скитается по миру, как "Вечный жид", преследуемый несчастьем". Но скитание иммигранта, в случае с анархистом, оказывалось утверждающим моментом, оно стремилось к абсолюту - мечте о наконец-то свободном обществе, которое оставалось только создать. Речь шла о утверждающем и творческом кочевничестве.

ДЕЛО ЛИБЕРТАРНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Анархисты, оказавшиеся в аргентинском изгнании, задались целью построить новое общество, форму параллельной цивилизации. Это изгнание, которое установилось и было зафиксировано надолго, эта точка невозврата для иммигрантов побудили их к такому строительству и давали им реальное ощущение со-принадлежности. Здесь кочевник снова ощутил себя в центре, даже скорее у истоков обновления мира, этого дела творения. Действительно, люди обнаруживали себя "у самого фундамента зарождения", состояния, "которое возвращало к изначальной чистоте" и к "рождению". Анархист отнюдь не разрушал, а приступил к длительной работе по реконструкции, что означало конкретизацию доктрины в действии. Революционная практика на марше подтверждала идентичность нового пролетариата, открывала ему возможности для рождения и даже возрождения.

Интересный пример такой необходимости созидания можно обнаружить в "Американском анархистском городе" Пьера Кируля, изданном в 1914 г. "Либертарный легион (...), усиленный и пополненный последними добровольцами, прибывшими из Европы" и "волонтерами Анархии" ставит перед собой задачу освободить своих товарищей по несчастью из-под ига монархии Эльдорадо, чтобы построить анархистский город. Этот амбициозный проект сопровождается овладением "силами природы" в духе, унаследованном от позитивизма. Наука, по мнению анархистов, должна быть поставлена на службу человеку. Конструктивистское видение Пьера Кируля, современное по своей основе, включает даже детальный план этого анархистского города, продолжающий попытки утопического социализма 19 века в урбанистической перспективе. Речь шла о соединении либертарной идеологии с конкретной формой социальной организации, которая учитывала бы семейную среду и коллективизировало общие услуги. Очевидно влияние фаланстера Фурье, проистекающее из того же желания материализовать анархистскую утопию и помогающее становлению ее идентичности.

Наконец, либертарный цивилизационный проект был необходимым образом связан с образованием, которое анархисты желали видеть рационалистическим и интегральным, заимствуя основы "Современной школы" каталонца Франсиско Феррера или вдохновляясь "Улеем" Себастьяна Фора.

ОБЛАСТЬ ПОСТРОЕНИЯ ИДЕТИЧНОСТИ

Заметный интерес анархистов к социальному вопросу побуждал их создавать пространства общения, места распространения знаний, доступные для рабочих, чтобы предоставить в их распоряжение средства, необходимые для осознания угнетения, которому они подвергаются: библиотеки, атенео, космополитические и многоязычные рабочие кружки, организовывавшие также вечерние курсы для взрослых (ликвидация неграмотности) и устраивавшие театральные представления с социальным содержанием, которые позволяли рабочей публике выковать свою идентичность. Необходимо подчеркнуть также, что интерес к социальному вопросу вписывался в рационалистический и сциентистский контекст, характерный для аргентинского менталитета начала 20 века. Таким образом, когда элиты использовали позитивизм для оправдания своего господства над народом, анархисты видели в науке средство противостояния обскурантизму и предрассудкам. В целом, если посмотреть на механизм функционирования отношений между господствующими и угнетенными, можно констатировать, что различные формы господства стремятся получить признание и легитимность, вписавшись в естественный порядок, так чтобы угнетенные в каком-то смысле приняли свое угнетенное положение, не зная, что оно - результат чистого произвола. Именно так произошло с позитивистским, сциентистским оправданием господства элит. Аргентинские анархисты, свою очередь, обратили эту форму символического насилия в свою противоположность: они перевернули проблему, используя науку и социологию как средства социального освобождения от капиталистической политики. Следовало вести борьбу с окружающими догмами, чтобы побудить рабочего осознать свое угнетенное положение, о чем свидетельствует частое использование имен, связанных с наукой, для обозначения рабочих центров ("Свет и прогресс", "Труд и наука") или социалистического журнала "Кларидад". Со своей стороны, Хосефа Мартинес обращалась к товарищам по несчастью, вопрошая их: "Разве вы не видите Сияющий горизонт, купающийся в свете?", этот, подобный Христу, свет, который освободит их от угнетения, пробудив их спящее сознание.

Распространение образование среди пролетариата осуществлялось и путем многочисленных лекций по всей стране. Особенно следует выделить лекции в Росарио, с которыми выступал миланец Пьетро Гори, юрист, адвокат и блестящий оратор, посвящавший свои краткие речи социологии и криминологии. В 1898 г. он основал также научный журнал "Современная криминология". Отметим, что Гори был активным защитником рабочего и анархистского движения и что он, как и Малатеста, внес важнейший вклад в его оформление и в успешное признание его идентичности в аргентинском обществе.

Наконец, повседневная борьба конкретизировалась в массовом вступлении трудящихся в различные рабочие организации анархистского или социалистического направления. Наиболее характерной из них стала ФОРА, которая в ходе своего 5-го конгресса (1905 г.) закрепила свои анархо-коммунистические основы. Она была, по крайней мере, до 9-го конгресса 1915 г., момента внутреннего раскола между сторонниками анархистского коммунизма и приверженцами нейтрального революционного синдикализма (ФОРА-V и ФОРА-IX), настоящим материальным выражением ожиданий аргентинского пролетариата.

ПРОПАГАНДА СРЕДИ ЖЕНЩИН

Социальная эмансипация предусматривает также эмансипацию женщины. Либертарные активисты подчеркивали также необходимость изменить понимания общественной роли женщины, задушенной патриархальными и авторитарными предрассудками, которые укоренились в менталитете еще в Южной Европе и продолжали существовать в Аргентине. Здесь опять-таки шла речь о глобальной борьбе за идентичность, борьбе, обоснованной значительным количеством женщин среди иммигрантского рабочего класса. Действительно, перепись 1895 г. насчитывала 368560 женщин-иммигранток, 37% из которых приходилось на Буэнос-Айрес. Они работали домашней прислугой, в промышленности, в текстильной отрасли и на кухне. Изначальная составляющая нового аргентинского общества, женщина заняла важное символическое место в момент, когда, под воздействием иммиграции и изменения социально-экономической структуры, происходили "разложение и восстановление традиционного разделения ролей".

Внутри либертарного движения (где шли резкие споры...) прежде всего "Куестьоне сочиале" в 1895-1897 гг. выпустило серию брошюр под названием "Анархистская пропаганда среди женщин". В ней затрагивались вопросы семьи, женского труда, женского образования. Но наиболее революционно выступила анархо-коммунистическая группа вокруг газеты "Ла Вос де ла мухер" (1896-1897 гг.), провозгласившая знаменитый лозунг против проклятой троицы: "Ни бога, ни хозяина, ни мужа!" Статьи, написанные Пепитой Герра, Вирджинией Болтен, Хосефиной Мартинес, Соледад Густаво, обличали все множество форм угнетения женщины и призывали к свободной любви, отстаивая также в весьма резком тоне великие темы анархизма.

Женщины принимали участие и в политическом действии. Среди анархистов своим красноречием и энтузиазмом выделялась Вирджиния Болтен. Активно участвуя в профсоюзной работе группы в Росарио, она стала также членом совета Аргентинской рабочей федерации, чтобы бороться за улучшение экономического положения женщины и связать ее с требованиями федерации (особенно, против проституции).

СИМВОЛЫ ИДЕНТИЧНОСТИ

Создание идентичности предполагает и символическую сторону, которая включает целую серию ритуалов, заменяющих идеи господствующей культуры. Существовали параллельные символы, подтверждавшие принадлежность к группе "проклятьем заклейменных" и свидетельствовавшие о том, что она отвергает официальную идентичность, по крайней мере, того, что касается ее содержания: знамена, похоронные ритуалы, народная иконография (образ чистой женщины, Марианны 1848 г.), праздники, песни (наиболее известной стала песня "Дети народа")...

Красное или красно-черное знамя позволяло идентифицировать аргентинское рабочее движение (здесь к анархистам присоединялись социалисты и коммунисты), поскольку служило знаком его единства, признания его существования. Было очень важно укоренить среди пролетариев антипатриотическую народную традицию, которая противостояла празднованию патриотических праздников, национальному знамени и гимну. Рабочий не должен был поддаться обману мнимого патриотического братства:

""Славное знамя отчизны"... Они говорят тебе о родине, и тот, кого ты видишь аплодирующим в яростном раже, через пару часов придет к тебе требовать более высокой квартплаты за твою каморку, и ты счастливчик, если у тебя есть чем заплатить. Если же нет, то ты, твои дети и твоя подруга окажитесь, в конце концов, на улице в патриотическом смятении... "Этот славный день!"... Они называют его славным, потому что видят нас униженными, смешными и голодными у их ног... Пойдемте оттуда, рабочие, ведь для них мы - плебеи, пришедшие на спектакль со знаменами, музыкой и нечистотами!"

Другой возможностью для рабочих, чтобы продемонстрировать свое существование, были похороны, поскольку они означали оккупацию улицы, привилегированного общественного пространства. Длинные кортежи пересекали Буэнос-Айрес, и их символическое значение было огромным. Мертвые становились иконами борьбы, бросавшей вызов власти. Содержавшийся в них потенциал напряженности, как во время событий Трагической недели 1919 г., встречал репрессии и применение самого дикого насилия.

Наконец, ежегодные первомайские демонстрации также приводили к ритуальным уличным шествиям единения между всеми трудящимися. Это был единственный настоящий праздник в анархистском календаре. Эта памятная дата имела интернационалистское происхождение, потому что включала в себя почтение к памяти четырех чикагских рабочих, повешенных в 1887 году.

МУЧЕНИК

Хотя анархисты отвергают поклонение и господство, следует заметить, что аргентинские, как и другие либертарии основывали свою идентичность на ритуальном культе мученика. Фигуры, напоминавшие Христа, пополняли политическое и социальное воображение аргентинцев. Национальные герои заменялись образами храбрыми борцами, павшими под пулями угнетателей. Анархист-мститель вписывался в народную традицию рабочего класса. Хотя, как подчеркивает Ален Пессен, отец для всех анархистов сосредоточен в фигуре Бакунина, аргентинские либертарии создали свой пантеон мучеников во славу борьбы. Их поднимали на щит в качестве национальной составляющей наряду с другими фигурами анархистского интернационализма (Франсиско Феррером, расстрелянном в Монтжуике в 1909 г., Реклю, Равашолем, мучениками Коммуны и т.д.). В этом пантеоне можно обнаружить близкие к ним фигуры, которые своими героическими актами наложили отпечаток на социальную историю начала века. Среди них были: русский Симон Радовицкий, убивший в 19 лет полковника Фалькона, ответственного за кровавые репрессии в День столетней годовщины независимости, живой мученик, потому что после своего акта он был отправлен в тюрьму в Ушуайе, где оставался до 1930 г.; Сальвадор Планас (совершивший неудачное покушение на президента Кинтану в 1905 г.) и даже пахнувший серой Северино Ди Джованни, апостол насилия, анархист-экспроприатор, акции которого оспаривались в самой анархистской среде.

Среди них в пантеоне мучеников анархизма совершенно особое место занимает фигура Курта Вилькенса, мстителя за Патагонское восстание. Он, автор героического акта, убивший полковника Варелу, был "трусливо убит в тюрьме" в 1923 г. Именно в таких выражениях бард Луис Акоста Гарсиа пел о диалоге между охранниками и Пересом Мильоном, убийцей Вилькенса:

""Что ты сделал?" - спросили они этого царя кретинов.
"Что ты сделал?" - повторили они возмущенно.
И преступник ответил: "Я поступил в Аргентине
Как солдат, убивший убийцу,
Который убил Варелу, славного командира".
Сукин сын, бастард, выкидыш по жизни, ты опозорил наше знамя,
Ссылаясь на страну, где родился Амегино,
Где родился Морено и где Бернардино отправился
Давать культуру и просвещение креолам.
Палач! Этот человек был ранен,
А ты, не колеблясь, убил его...
А после твоего кровавого поступка
Ты еще больше покрыл себя позором,
Произнося имя Аргентины.
Я, аргентинец, отвергаю тебя, как только можно,
От имени Хуана Баутисты Альберди,
От имени Сармьенто,
Я объявляю тебя идиотом и человеком без национальности!"

Можно задать себе вопрос, о какой же Аргентине здесь идет речь, о какой родине, кто хорошие аргентинцы и кто плохие...

Итак, аргентинские анархисты смогли в начале 20 века придать рабочему движению настоящую идентичность. Однако мечта об автономном, свободном и сознательном народе натолкнулась на интеграцию рабочего в профсоюзный аппарат, мощный, но опасный для сохранения его идентичности. Действительно, Иригойен сумел, построив патерналистское государство, учесть слово рабочих, превратив их в покорную массу и используя "эмоциональную идентификацию между лидером и массами", чтобы обосновать свою власть и социальный мир. Именно там были заложены популистские черты, которые были затем доведены до крайности генералом Пероном и затопили идентичность рабочего движения. Тем не менее, можно думать, что формы параллельной организации, появившиеся в настоящее время в Аргентине, являются частью сохранившейся и возродившейся традиции прежней автономии. Но это уже другая история.

Морхоф Фолькерт. Как убивали CNT: Фолькерт Морхоф: Дело «Скала» 1978 г.

2010, источник: здесь. Перевод: В. Граевский.

15 января 1978 г.: Дело "Скала" - Барселона 1978 г.

Поджог в "Скала"

В воскресенье, 15 января 1978 г., в Барселоне проводилась демонстрация около 15 тысяч трудящихся из CNT против "пакта Монклоа". Она началась в 11 часов утра и закончилась, "согласно официальным данным высшего полицейского руководства", вскоре после 1 часа дня. Пожар же в театре "Скала", согласно отчету пожарных, вспыхнул лишь в четверть второго. Огонь, вызванный двумя фосфорными напалмовыми бомбами, уничтожил здание театра; четверо рабочих - Рамон Эгеа, Хуан Лопес, Диего Монторо и Бернабе Браво, все - члены CNT - погибли при пожаре. Более 200 человек лишились рабочих мест. 70% членов трудового коллектива состояли в CNT.

Подоплека

С начала 1977 г. CNT стала организовывать в Барселоне свои первые собрания. Я сам присутствовал на гигантском митинге 2 июля 1977 г. со многими сотнями тысяч участников.

Сотрудничество обоих профсоюзов - Всеобщего союза трудящихся UGT и Рабочих комиссий CCOO - с государством становилось все заметнее. Парламентские левые признали капиталистическую систему и в пост-франкистский период; они поддержали переход от фашистского франкизма к демократии. Это привело к тому, что первое "демократическое" правительство состояло из многих бывших фашистских чиновников и министров. Так, министром внутренних дел стал Родольфо Мартин Вилья, бывший вождь фалангистского союза студентов SEU. Его отец был членом CNT и знавал еще ветерана CNT и FAI Диего Абада де Сантильяна, жившего тогда уже пенсионером в Аргентине. Друзьями министра внутренних дел Вильи были также Энрике Маркос Батлье и Хосе Касес Альфонсо, активисты профсоюза актеров в Барселоне. Именно этот министр в 1977 г. лично привёз в Барселону анархистского ветерана Диего Абада де Сантильяна, чтобы подтолкнуть CNT к реформистской линии!

25 октября 1977 г. представители важнейших политических партий - включая Сантьяго Каррильо (коммуниста) и Мануэля Фрагу Ирибарне (бывшего фашиста) - подписали "пакт Монклоа", документ, предшествовавший конституции. Через 2 дня это пакт был одобрен и парламентом. Попытка правительства Адольфо Соареса связать профсоюзы "социальным пактом" провалилась из-за сопротивления UGТ и CNT, а также различных секций Рабочих комиссий. Однако несколько позже оба профцентра, UGT и CCOO, подписали пакт вместе с объединениями предпринимателей. Только CNT по-прежнему заявляла о том, что полностью отвергает эти пакты.

"Немецкая модель" и операция "Полип"

Как же произошел подобный поворот в настроениях коммунистов и социалистов? Уже между 1975 и 1982 гг. новые партии, к примеру, социалисты из ИСРП во главе с лидером партии Фелипе Гонсалесом, получили поддержку, в том числе и со стороны немецких "демократов". Чтобы "приглушить" угрозу влияния коммунистов на юго-западном фланге НАТО, они доставили в чемоданчиках в Мадрид и Лиссабон около 50 млн. немецких марок. Толчок дал в 1974 г. "мрачный доклад министра иностранных дел США Генри Киссинджера (...), который рассматривал Испанию как страну, которую грозят опрокинуть коммунисты, а Португалию - как уже опрокинутую ими". Четыре тогдашние партии бундестага быстро договорились о необходимости вмешательства. Брандт, Геншер, Коль и Штраус предоставили выполнение этой операции "Полип" Федеральной информационной службе БНД (западногерманской разведке, - прим. перевод.)

Деньги поступали и за счет пожертвований. Объединение немецких профсоюзов направляло профвзносы, американцы - доллары, отмытые в Центральной Америке. Денежный поток маскировался с помощью партийных фондов, таких как Фонд Фридриха Эберта СДПГ. С 1983 г. помощь со стороны федерального канцлера из ХДС Гельмута Коля поступала через "ящерные фонды" МИДа, по бюджетной статье "Тайные расходы на особые цели" ("Шпигель", 2000, №6).

Рост мощи CNT и либертарного движения

Анархо-синдикалистская CNT становилась все мощнее и вступила вместе с некоторыми другими профсоюзами в борьбу против "пакта Монклоа". Поэтому рабочее движение должно было быть разгромлено. "Необходимо положить конец анархизму в Испании, новой амнистии больше не будет!" - заявил министр внутренних дел Мартин Вилья.

Инфильтрация государственного терроризма против CNT

Один из мнимых организаторов поджога "Скалы", Хавьер Каньядас, которого приговорили к длительному тюремному заключению, в своей книге обвиняет CNT в том, что в ту пора она выдавала свои членские билеты любому человеку, направо и налево. Это стало тяжелой ошибкой CNT, так как в либертарные профсоюзы пришли не только троцкистские активисты, наряду с другими марксистами и марксистами-ленинистами, но и сотрудники "Социально-политической бригады" из Барселоны (все они вступили одними из первых и были сотрудникиами 4-й группы Бригады криминальных расследований, отвечавшие за преследование анархистов и троцкистов в межпрофессиональном профсоюзе). Анархо-синдикалистской организации дорого обошлось то, что она не пресекла возможности для такой инфильтрации. Только в Каталонии было выдано 140 тысяч членских билетов, и CNT насчитывала в этом регионе свыше 100 тысяч членов. Этот факт обращает на себя внимание, поскольку инфильтрация сотрудников Социально-политического бюро в Барселоне имела место уже в 1964 г., приведя к провалу попыток реорганизации анархистской FAI.

Катастрофа для CNT

Член регионального комитета каталонской CNT Луис Андрес Эдо за 2 месяца до провокации в "Скала", организованной государственным терроризмом против CNT, проинформировал генерального секретаря CNT Хуана Гомеса Касаса (члена FAI, с июня 1979 г. генерального секретаря МАТ), Полуостровной комитет FAI и секретаря CNT региона Мурсия о полицейском шпике Гамбине. Информацию о мерзких делишках Гамбина он получил от "обычных заключенных". В Мурсии из-за инфильтрации "Сверчка" - Гамбина уже в 1977 г. произошел провал "нелегальной" группы FAI в количестве 54 человек: он, по поручению "суперкомиссара" Роберто Конеса, предложил этой группе 2 чемодана с оружием и взрывчаткой. Среди арестованных в Барселоне оказался и Луис Андрес Эдо.

Касас ответил Эдо: "Итак, это дело FAI, мы здесь вмешиваться не можем. Однако, как генеральный секретарь CNT, я могу проинформировать FAI, если они не примут надлежащего решения". И далее: "Гамбин состоит в межпрофессиональном профсоюзе местной федерации в Мурсии. Если он выйдет на свободу, мы будем наблюдать за его поведением, чтобы установить, приняла ли FAI меры, и если мы установим, что Гамбин остается членом, тогда нужно будет проинформировать местную федерацию".

Однако дело обернулось куда хуже. По распоряжению комиссара Сандоваля, главы опербригады в Мадриде, "Легионер" - Гамбин отправился 11 января 1978 г. из Мадрида в Барселону. Сопровождал его местный секретарь CNT Антонио Марфиль! Позднее Гамбин признался, что его непосредственным начальником был комиссар Эскудеро. Эскудеро же как полицейский подчинялся комиссару Роберто Конесе - вероятно, самому печально известному пыточных дел мастеру франкистской полиции. Министру внутренних дел Мартину Вилье пришлось лично взять под защиту свою правую руку - комиссара Конесу, отвечавшего за преследование CRAPO, от обвинений в принадлежности к руководящей верхушки той же самой GRAPO - вооруженному отделению "Испанской компартии (революционной)".

Гамбин рассказал, что получал в месяц 45 тысяч песет за работу по инфильтрации в CNT и создание "Революционной армии помощи трудящимся" (ERAT). Эта группа совершила множество нападений, пока не была ликвидирована в ходе "необыкновенно блестящей полицейской операции". За дело "Скалы" государство заплатило ему 100 тысяч песет.

Хоакин Гамбин был приговорен в декабре 1983 г. к 7 годам тюрьмы. Группа молодежи во главе с Хавьером Каньядасом Гасконом также получила длительные сроки заключения за изготовление "коктейлей Молотова" и их ношение на демонстрации CNT 15 января 1978 г.

Неудача мер со стороны FAI (или их отсутствие), которая была проинформирована о Гамбине, была лишь одним из паззлов в головоломке борьбы против либертарного движения, которая привела к дальнейшим катастрофам для CNT.

Раскол CNT

"Инакомыслящий" еретик Луис Андрес Эдо, убежденный сторонник демократии общих собраний, на протяжении 40 лет возглавлявший группу CNT в парижской эмиграции, в 1978 г. был генеральным секретарем CNT в Каталонии. Его сменил Энрик Марко Батлле. На период его нахождения на посту приходится раскол, инсценированный в 1979 г. на V конгрессе CNT в Мадриде. Помощником в этом деле выступил служащий IBM Хосе Бондиа, дошедший до самых высоких постов в CNT.

Эти "сенетисты - обновленцы", принявшие демократические перемены и приспособившиеся к европейской концепции "немецкой модели" СДПГ, позднее создали испанскую CGT, в которой сегодня состоит больше коммунистов и троцкистов, нежели реформистских анархо-синдикалистов.

Хосе Бондиа потерпел провал в 1983 г. на VI конгрессе CNT, так как поручил защищать права на историческое наследство CNT против испанского правительства адвокату IBM Антонио Гарригесу Уокеру (с 1981 г.). К этому добавлялись и его самовольные политические действия (он вел переговоры с правительством ИСРП). Сейчас Бондиа работает в латиноамериканском фонде социал-демократической ИСРП "Синко Сентенарио".

Антонио Гарригес Уокер, тогдашний юрист и хозяйственный эксперт, председатель крупнейшей адвокатской конторы Испании, занимает многочисленные посты в сфере предпринимательства, является представителем Верховного комиссариата ООН по беженцам в Испании и европейским председателем основанной в 1973 г. Дэвидом Рокфеллером "Трехсторонней комиссии". Брат Хоакина Гарригеса Уокера занимает пост министра общественных работ и урбанизации.

Замаскированный и разоблаченный генеральный секретарь Марко Батлле

"Разочарование" бывшего генерального секретаря CNT Энрика Марко Батлле (Знрике Маркоса Батлье) в мае 2005 г. бросает дополнительный свет на инфильтрацию в либертарное движение с явной целью разгрома CNT. Случай с появившимся из ниоткуда Энрике Марко Батлле, который в 1976 г. стал вначале генеральным секретарем CNT Каталонии, а в 1979 г. - всей CNT, добившись этого благодаря поддельной биографии участника сопротивления против франкизма и узника германского концлагеря, приобрел международную известность. Никто из более старых товарищей не знал его ни под испанским, ни под каталонским именем, никто не мог его вспомнить, даже те, кто якобы сидел с ним в одном концлагере во Флоссенбрюкке. Он до сих пор отрицает, что его побуждали к проникновению в CNT.

Тот. кто захочет этому поверить в свете событий государственно-политической кампании ради уничтожения либертарного движения и конкретно тогдашней CNT, тот более чем наивен. Раскрывший скандал с Батлле историк Бермехо еще раньше удивлялся, что "Марко никогда не называли в связи с какими-либо значимыми акциями антифранкистского сопротивления". Это в свое время удивляло и Луиса Андреса Эдо, но никого не волновало всерьез. Или же здесь все еще давали плоды старые связи (некоторых) деятелей CNT с фалангистским государством. К сожалению, в CNT были и другие провокаторы и шпионы. Перечислить их попытался Луис Андрес Эдо в книге "CNT на распутье", но эта книга, к сожалению, недоступна либертарной общественности в Германии, так как перевода пока нет.

Уроки?

Охота на ведьм, развернутая против либертарного движения, была организованной государством борьбой с подрывными движениями. Нельзя игнорировать тот факт, что некоторые из этих действий покрывались коллаборационистской фракцией CNT/FAI (вероятно, как ложно понятая борьба против справедливо ненавидимых коммунистов), и этот факт весьма болезнен. И то, что доказательства государственно-террористических действий все еще скрываются под плащом перехода к демократии, никого не удивляет. В этом подлинный скандал, который испанская CNT-AIT и либертарное движение до сих пор не полностью осознали и разрешили. Фолькерт Морхоф

http://syndikalismus.wordpress.com/2010/01/15/der-fall-scala-1978/

Перевод - В. Граевский

Банс Пьер, Дешан Этьен. Что такое анархо-синдикализм

2009, источник: здесь

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

Реформисты и партийные "коммунисты" потерпели крах в деле преобразования общества. Мы предлагаем иную альтернативу - анархо-синдикализм. Мы не утверждаем, что это наилучшая теория, всесильная, потому что верная. Но анархо-синдикализм не дискредитировал себя на практике. Он отвергает то, что порабощает людей - государства, партии, реформистские профсоюзы и профсоюзы-приводные-ремни-партийных-групп. Используемые им формы борьбы, методы прямого действия предполагают активность самих трудящихся. Анархо-синдикализм выступает за всемирное антиавторитарное общество без подавления человека человеком. Для борьбы против государственной машины и против политического истэблишмента партий и профсоюзов недостаточно временных тактических объединений. Для того, чтобы стать сильными, людям необходимо самоорганизовываться. И анархо-синдикализм предлагает свою федералистскую организацию как отражение будущего свободного общества.

Во всём мире в анархо-синдикалистских профсоюзах состоят десятки тысяч человек. В нашей стране большинство людей пока ещё не знает, что такое анархо-синдикализм, что такое революционная синдикалисстская организация.

Постараемся объяснить это.

* * *

Анархо-синдикализм немало воспринял у различных левых теорий, особенно у анархизма. Его можно считать анархистским направлением в рабочем движении.

Общественный идеал анархизма - социальную революцию и вольное безвластное общество - анархо-синдикалисты соединяют с каждодневной борьбой трудящихся за их насущные права и интересы, с творческой практикой. Вместо раздробленных "чисто" анархистских групп они предлагают массовые, сплочёные, эффективные анархистские организации, которые, тем не менее, основаны на принципах свободы и равенства. Эти организации - анархо-синдикалистские профсоюзы.

В анархо-синдикализме есть два основных аспекта, два пересекающихся и совпадающих дела - революция и каждодневная работа.

РЕВОЛЮЦИЯ

Тот, кто заводит речь о революции, обязан определить её цели и предложить средства их достижения.

Цель

Нелегко говорить о революции и новом обществе после тех дискредитирующих результатов, к которым пришли "коммунисты" и "социалисты" в ХХ в России, Китае, на Кубе и др. странах "реального социализма".

Анархо-синдикалисты провозглашают некоторые основные принципы, которые не позволяют революции отклониться от пути к свободе и переродиться. Их соблюдение должно позволить довести революцию до победы - до торжества антиавторитарного общества свободных и равных людей. Его можно называть по-разному: всеобщее самоуправление, вольный безвластный коммунизм, общество экологической гармонии и т.д. - суть одна.

Анархо-синдикалисты хотят такого общества, где каждый человек сможет участвовать во всех делах, затрагивающих его нужды и интересы, где прогресс пойдёт на пользу всем, где исчезнут эксплуататоры и эксплуатируемые, правящие и управляемые.

Анархо-синдикализм кардинально отличается от всех других теорий коммунизма. Прежде всего это отличие касается представлений о том, какими путями может быть установлено новое справедливое общество. Предлагаемая им революция - не политическая, а социальная. Речь идёт не о захвате государственной власти, а о коренном изменении социально-экономической системы. Учитывая, что марксистская идея "отмирания государства" на практике всегда приводила к государственному капитализму и возрождению классового разделения, анархо-синдикализм видит гарантию сохранения революционных завоеваний в немедленном разрушении государства как особого, отдельного от общества инструмента управления и господства, в замене его системой свободных федераций, в исчезновении наёмного труда и социальной иерархии - всего, что ведёт к эксплуатации человека человеком.

Государство со всеми его атрибутами (органами власти, суда, армией, полицией и др. и с поддерживаемой им экономической системой (рынком, конкуренцией, деньгами, частной, групповой и государственной собственностью на средства производства) должно быть в ходе революции незамедлительно разрушено, чтобы уступить место обществу, построенному на принципах федерализма и управляемому снизу вверх, путём соглашений, а не противоборства.

Решения по всем общественным и экономическим вопросам будут приниматься жителями всех населённых пунктов и работниками производственных центров, которые свободно объединяться в базовые коммуны (общины), а затем на уровне района, области, страны и т.д. постольку, поскольку будут затрагивать интересы района, области или всего населения, и утверждаться, следовательно, будут всеми. Тем более это легко осуществимо при современных средствах связи. Для этого нет необходимости ни в профессиональных чиновниках, ни в депутатах, ни в президенте и министрах. Делегаты от местных общин, от территориальных и местных производственных объединений, избранные с конкретным поручением, которых в любой момент можно отозвать, различные технические и координирующие советы с административными, но не решающими полномочиями - этого достаточно для функционирования самого сложного общественного организма.

"Слишком просто", - могут сказать наши противники, которые приспособили свои экономические и научные теории под условия современного им капитализма. Но они "забывают", что современный человек страдает от неразумной сверхцентрализации. Гораздо логичнее и правильнее, с точки зрения экологии, чтобы максимально возможное количество вопросов решалось на месте непосредственно теми, кого эти вопросы затрагивают, а на более высокий уровень выносились для координации только те проблемы, которые требуют общих усилий. В любом случае, федералистский принцип организации был выработан самими трудящимися, объединёнными в массовые анархо-синдикалистские профсоюзы, а не какими-нибудь буржуа-теоретиками или самозваным "авангардом пролетариата".

Люди, уравненные в правах федерализмом, должны стать равными и экономически - путём уничтожения наёмного труда и социальной иерархии. Все они должны получить равный доступ к общественным благам и богатствам. Каждому - по его потребностям с учётом возможностей производства. От каждого - по его способностям и стремлениям. Труд станет не карой и проклятием, а творческой практикой и самореализацией людей.

Чтобы достичь этого, людям и самим придётся измениться, освободиться от психологических черт, которые порождаются в них иерархическим обществом и сами служат ему опорой. Только так можно будет совершить социальную революцию и создать действительно свободное общество.

Анархо-синдикалисты не собираются предсказывать это общество во всех малейших деталях. Но они твёрдо знают, каким оно не должно быть - обществом эксплуатации. Нам известно, что ни у одной из политических партий, включая самые "революционные", нет и не может быть средств для построения безгосударственного коммунизма, как бы ни провозглашали они его своей целью.

Средства

Анархо-синдикалисты - не сторонники теории "авангарда"; они не собираются делать революцию вместо народа. Они лишь вносят свои предложения и дают возможность каждому человеку внести свои.

Парламентский путь, предлагаемый "левыми" партиями (социалистами, государственными коммунистами, частично троцкистами), не ведёт ни к чему. Если же левые правительства добиваются каких-либо частичных успехов и осуществляют отдельные социальные реформы, не выходя за рамки капитализма, дело часто заканчивается военным переворотом (как в Испании 1936 г. или Чили 1973 г.). Повстанческие действия "леваков" обнаруживают свою несостоятельность перед лицом вооружённой армии и полиции. Терроризм политически полностью неэффективен.

Анархо-синдикализм предлагает совершенно другое: всеобщую захватную стачку. Она возможна только при участии в её подготовке и проведении самих трудящихся масс.

Одна из важнейших задач анархо-синдикализма - разъяснить трудящимся, что их эксплуатируют, показать им, как и почему это происходит. Он объясняет существование системы эксплуатации, принцип функционирования капиталистического общества - получение выгоды от спекуляции на труде других людей.

Теоретически такова задача и несиндикалистских профсоюзов. Но они с ней не справляются. Следуя своей социал-демократической или партийно-"коммунистической" идеологии, они не могут объяснить, почему в странах "реального социализма" сохраняется эксплуатация человека человеком. А если они критикуют политику победивших компартий, то предлагают взамен парламентско-демократические системы, в которых существует капитализм и высший орган эксплуатации - государство.

Недостаточно, чтобы профсоюзная печать публиковала статьи против предпринимателей, чтобы профсоюзные вожди с высоких трибун словесно обличали политику государства и капитала. Надо, чтобы эти проблемы широко обсуждали сами трудящиеся, на своих рабочих местах и конференциях. Подлинно революционный профсоюз не должен быть организацией активистов, иначе он превратиться в подобие рабочей элиты. Он должен ориентироваться на широкое участие трудящихся масс. Рабочий в состоянии понять свои проблемы не хуже любого профбюрократа.

Анархо-синдикализм идёт дальше простой критики антисоциальных действий верхов или требований национализации предприятий. Он показывает, что всякое государство есть гарант какой-либо формы эксплуататорского строя (в нашем случае - капитализма), и призывает трудящихся послать подальше парламентскую систему - не участвовать в выборах, которые служат лишь прикрытием для сохранения и усиления эксплуатации.

Он разъясняет, что сейчас предприятие - это маленькое государство, монархия абсолютная или просвещённая, либо республика (на некоторых коллективных или кооперативных предприятиях). Поэтому "социальное партнёрство", участие в представительных органах, создаваемых на заводах или в учереждениях, укрепляют положение администрации, подобно тому, как выборы в парламент укрепляют государство.

Пока трудящиеся не могут свергнуть Систему, они не должны передоверять защиту своих интересов профсоюзным бюрократам или членам каких-либо представительных органов. Этим людям нельзя поручить организацию конфликта или переговоры с частными либо коллективными хозяевами предприятия. Такие задачи можно возложить только на делегатов, избираемых общим собранием работников и отзываемых в любой момент.

Политиканским расчётам и политике представительства анархо-синдикализм противопоставляет практические действия, способствующие становлению революционного сознания у трудящихся и практической подготовке всеобщей стачки.

В анархо-синдикалистских профсоюзах создаётся общество будущего. Если мы хотим когда-нибудь жить в мире, свободном от иерархии и эксплуатации, нам следует уже сегодня строить наши организации на этих принципах. В наших профсоюзах нет освобождённых оплачиваемых функционеров и привилегированных активистов. Каждый должен взять на себя свою долю ответственности. Профсоюзная секция на предприятии и в учреждении может реально существовать в том случае, если все её члены будут активно участвовать в её работе. То же относится и к профсоюзу в целом. Нужно, чтобы рабочий больше не испытывал страха перед хозяином или директором, не боялся пойти на конфликт с ними. Секция должна быть всегда наготове, должна быть всегда способна прибегнуть к прямым действиям.

Для того, чтобы на практике готовить революцию, необходимо узнать, как работают завод, его смежники и поставщики; необходимо организовать обмен между профсоюзами различных отраслей. Тогда, взяв в ходе стачки в свои руки контроль над своим районом, над средствами производства, связи и информации, трудящиеся не станут гадать, что им делать дальше, как налаживать жизнь.

Только в этом случае революция станет возможной. Иначе дело сведётся к говорильне или к диктатуре "знающего" меньшинства.

Если всеобщая стачка будет тщательно подготовлена, правильно организована и быстро проведена, она будет иметь огромный эффект, а потери сведутся к минимуму.

В решающий день трудовым коллективам следует остановить работу фабрик, заводов, транспорта, служб и учреждений и захватить их. Нейтрализовать полицию в городах и деревнях вполне возможно - она не сможет противостоять десяткам и сотням тысяч жителей. Труднее будет с казармами, но революционная агитация, паралич транспортных путей и подвоза продовольствия может помочь разложить многие воинские части. Контрреволюционные группы вне армии и полиции обычно немногочисленны. Выведя из строя силы, защищающие старый порядок, нужно продолжить выпуск необходимой продукции на предприятиях, перешедших в руки трудящихся, наладить снабжение продовольствием, приступить к низовой координации хозяйственной деятельности через территориальное самоуправление жителей и производственные профсоюзы.

Быстрота, эффективность и объединение сил должны не дать государству оправиться от первого шока, иначе наёмники капитала, используя современное оружие, могут свести все завоевания на нет.

Такова анархо-синдикалистская концепция революции как всеобщей захватной стачки. Реально оценивая состояние наших сил, легко понять, что мы пока ещё далеки от всего этого. Но следует уже сейчас выбрать одно из двух: или мы хотим в принципе сделать революцию или нет. И если хотим, то спросить: какая партия предлагает реальные средства для осуществления революции? Никакая, будь она хоть трижды "коммунистическая"! Какая организация, кроме массового профсоюза способна произвести антиавторитарную революцию? На это не способны ни дезорганизованные, неподготовленные и разрозненные массы, ни эгоистичные левые партии, мнящие себя "авангардом".

Социал-демократы и марксисты любят рассуждать об "анархистском мифе" всеобщей стачки. Но чего стоит революционный потенциал их теорий и к каким результатам они привели? Так что до тех пор, пока трудящиеся массы не возьмут осуществление революции в собственные руки, в обществе ничего не изменится.

КАЖДОДНЕВНАЯ РАБОТА

В ожидании того времени, когда условия для всеобщей стачки станут благоприятными, анархо-синдикалисты ведут борьбу против эксплуатации со стороны государства и предпринимателей, с которой мы каждый день сталкиваемся повсюду в обществе - и на работе, и в свободное время. Эти, казалось бы, мелкие конфликты учат нас действовать солидарно, отстаивать наши права, внушают нам чувство собственного достоинства. Конечно, экономической борьбой занимаются и несиндикалистские профсоюзы, но и здесь существуют принципиальные отличия: по духу (анархо-синдикалисты - за активное и непосредственное участие в акциях всех заинтересованных лиц, за широкую солидарность с теми, кто ведёт борьбу), в средствах (мы применяем тактику прямого действия) и в принципах (мы считаем компромиссы недопустимыми).

Цель

Каждодневная борьба за права трудящихся не ограничивается рамками рабочего места - она должна распространяться на все сферы жизни работника.

Профсоюзное движение родилось на производстве. Именно здесь трудящиеся ощутили, что их эксплуатируют, что необходимо защищаться. Любой профсоюз - как революционный, так и реформистский - добивается увеличения заработной платы, сокращения продолжительности рабочего времени, улучшения условий труда и гарантий сохранения рабочих мест. Но революционный профсоюз увязывает эти требования с вопросами экономического и политического устройства общества, со своими революционными целями.

Некоторые полагают, что анархо-синдикализм замыкается исключительно на экономических и профессиональных проблемах. Это неверно. Анархо-синдикализм выступает против политических партий и борьбы за политическую власть, но он не аполитичен. Напротив, он стремится распространить свою деятельность на всё общество. Местные организации анархо-синдикалистских профсоюзов - помимо экономической борьбы - организуют для трудящихся библиотеки и культурные центры, содействуют улучшению их профессиональной подготовки, помогают им найти работу, а их детям - получить образование, обеспечивают юридическую защиту их прав, ведут антимилитаристскую борьбу, призывая трудящихся сопротивляться призыву на военную службу и т.д. Без повышения сознательности людей труда нельзя будет осуществить революцию!

Все эти задачи предстоит решать революционным пролфсоюзам. Это позволит обеспечить рост культурного и образовательного уровня трудящихся: приобретение ими знаний и опыта в сфере экономики, права, управления, информатики; контроль над занятостью; сотрудничество с учащимися школ, техникумов и вузов; организацию и поддержку антиавторитарной педагогики; формирование коллективов юристов для защиты прав трудящихся; активную солидарность с экологическим движением, с отказниками от военной службы и т.д. Список дел практически бесконечен.

Очень современной оказывается форма борьбы, которую применяли ещё первые революционные синдикалисты в прошлом веке. Известно, что трудящиеся эксплуатируются не только как производители, но и как потребители. В качестве меры сопротивления рабочие придумали специальную профсоюзную наклейку, которой они помечали производимые товары. Можно прикреплять её к изделиям хорошего или, наоборот, плохого (например, экологически вредным) качества, к продукции фирм, отличившихся своими репрессиями против рабочих, плохими условиями труда и др. Такая наклейка - своеобразная рекомендация потребителям, какой продукт покупать, а какой - нет. Она способствует развитию солидарности и классового сознания, становится сильным средством давления на администрацию, а также помогает наладить контакты с ассоциациями потребителей. Последнее может пригодиться при налаживании снабжения после социальной революции.

Таковы возможные темы повседневной профсоюзной борьбы. Рассмотрим теперь различные её средства.

Средства

Анархо-синдикализм широко пользуется таким классическими средствами классовой борьбы, как забастовки и стачки в различной форме. Но он использует их иначе, чем реформистские профсоюзы, которые всеми способами стараются не допустить расширения самостоятельности и инициативы трудящихся. Анархо-синдикалисты прибегают к тактике прямого действия, то есть непосредственного отстаивания людьми труда своих прав и интересов, не передоверяя его каким-либо представителям или посредникам.

В рамках каждодневной борьбы трудящимся приходится выдвигать свои требования и добиваться их выполнения. В анархо-синдикалистском профсоюзе этим занимаются не профсоюзные функционеры и активисты, а сами люди труда. Опыт всех производственных конфликтов доказывает, что именно они всегда выдвигают наилучшие требоваия - ведь им как никому другому известны собственные нужды и проблемы.

В ходе конфликтов на производстве, стачек и т.д. формулировать требования должны общие собрания местной секции революционного профсоюза. А предлагать их от её имени на общем собрании работников следует делегатам, избранным секцией и отзываемым ею в любой момент. Эти делегаты не являются официальными должностными лицами, поэтому их не сковывают обязательства соблюдать нормы "социального партнёрства".

В противовес этим установленным нормам легальной власти на предприятиях синдикалистские профсоюзы создают "власть каждого" - организуют общие собрания трудового коллектива. Именно эти собрания, с их точки зрения, наделены суверенным правом выдвигать требования, предъявляемые к администрации, определять формы и методы борьбы, избирать стачкомы для осуществления этих решений и контролировать их действия, выдвигать для переговоров делегатов с точно определённым наказом ("императивным мандатом"), наконец, принимать или не принимать предложения администрации и принимать решение о прекращении забастовки. Там, где анархо-синдикализм силён, он способен навязать свои требования администрации с помощью забастовок и иных акций, невзирая на все существующие правила и нормы.

Реформистские профсоюзы обычно концентрируют свои усилия на выторговывании выгодных коллективных соглашений. Коллективные соглашения - это договора, подписываемые профсоюзами и администрацией (предпринимателями) на различных уровнях - предприятия, отрасли, территории или целой страны. То, что это - проявление классового сотрудничества, не вызывает ни малейшего сомнения. Теоретически следовало бы отказаться от подписания таких договоров и действовать так, как будто бы их не существует. Но на практике это редко удаётся.

Рабочие и служащие привыкли больше доверять зафиксированным письменным соглашениям, чем всей болтовне администрации или профсоюзных функционеров - ведь эти бумаги гарантируют им определённый минимум зарплаты, определённые права. Анархо-синдикалисты критикуют и будут критиковать коллективные соглашения, но не могут призывать трудящихся не подписывать их или не выполнять их (по крайней мере, пока не накоплено сил для нового конфликта, новой стачки). Мы относимся к колл. договору не как к классовому миру, а как к отражению сложившегося на данный момент соотношения сил, как к линии фронта в классовой войне. Если можно извлечь из него преимущества для трудящихся, стоит попробовать использовать его, разъясняя при этом сущность подобных соглашений.

Ещё один излюбленный метод реформистских профсоюзов - обращение в юридические инстанции, чтобы заставить предпринимателя соблюдать законы о труде. Могут ли анархо-синдикалисты использовать эти меры?

Юридическое обеспечение права на труд даёт трудящимся определённые средства самозащиты. Трудовое и социальное законодательство - не добровольный дар "доброго" государства, а плод многолетней борьбы масс за свои права. Использовать уже имеющиеся завоевания вполне допустимо. Но следует быть внимательными: защищать трудящихся и использовать законы, чтобы добиться выполнения требований или восстановить уволенных на работе - это одно, а стать частью юридической системы - совсем другое. Юридическая защита не должна стоять на первом месте. Ведь наша задача не в том, чтобы улучшать законы и реформировать эксплуатацию; нужно менять всю существующую систему. Когда хозяевам надо, они действуют безо всякой оглядки на закон. На их "прямое действие" мы ответим не бессильной ссылкой на законы, а прямым действием трудящихся.

Прямое действие - действие самих трудящихся, без вождей и бюрократов, невзирая на то, "законно" оно, или нет. Если есть возможность, попробуем использовать буржуазные законы, если нет - поступим по своему. Чем мы хуже буржуев?

Анархо-синдикалисты прибегают к таким видам прямого действия, как захват заводских помещений (захватная стачка), наступательный пикет, бойкот администрации, акции против начальства, саботаж.

Саботаж может быть разновидностью стихийного сопротивления трудящихся. Такое происходит сегодня практически во всех отраслях экономики. Работники "забывают" отключать и смазывать машины, нажимают кнопки на сложных электронных приборах не в правильной последовательности, неверно включают в сеть электрические механизмы, запускают машины и станки на другой скорости или на другом топливе, чем положено по инструкции, подкладывают в машины посторонние предметы и т.д. В каждой отрасли промышленности и торговли есть своя традиция и свои методы "нарушения технической дисциплины".

Иногда рабочие сознательно прибегают к мерам саботажа в ходе конфликтов. Но применять их нужно так, чтобы ущерб наносился не потребителю, а хозяину. Например, не стоит портить производимые продукты питания. Хороший пример правильного саботажа показывали нередко водители общественного транспорта: протестуя против низкой зарплаты, они возили пассажиров бесплатно.

Акты саботажа пименяются также во время забастовок, чтобы затруднить деятельность штрейкбрехеров. Так, забастовщики засылают к штрейкбрехерам своих людей, которые затм портят приборы и мешают работе под предлогом недостаточной квалификации. Иногда бастующие рабочие, покидая предприятие, уносят с собой детали машин, вынимают платы из компьютеров, карточки из картотек и т.д.

Часто подчинённые, не согласные со своим начальником, вынуждены прибегнуть к бойкоту. Изоляция начальника и вызванные этим нарушения производственного процесса заставляют вышестоящего шефа произвести кадровые изменения и снять бойкотируемого. Удавалось также успешно бойкотировать заранее объявленные попытки ужесточить нормы при сдельной работе: как только появлялись нормировщики, "портились" машины или конвейерные линии; случалось, что нормировщиков изгоняли.

Нередко рабочие вынужденыпредпринимать агрессивные, насильственные меры против неуступчивых или жестоких хозяев и начальников, либо против их имущества.

При захватной стачке работники занимают предприятия, а иногда и продолжают работу на основе самоуправления. Значение этой борьбы состоит в том, что - пусть даже на время забастовки - управление производством переходит в руки самих трудящихся. Они могут сами определять, что и как нужно производить, как следует распределять продукцию. Кроме того, администрации и полиции сложнее подавить такую стачку, сложнее использовать штрейкбрехеров. Необходимо, однако, чтобы процесс захватной забастовки контролировался самими работниками, а не профсоюзной бюрократией.

Одна из проблем при захватной стачке сомтоит в том, что трудовой коллектив часто рассматривает захваченное им предприятие как одинокую осаждённую крепость, а не как исходный пункт для наступательных действий. Следует попытаться втянуть в борьбу другие фабрики и заводы той же фирмы, население района и т.д. Тогда захваченный объект сможет превратиться в культурный и социальный центр, где будут проходить театральные представления, киносеансы, концерты, общественные дискуссии и т.п.

* * *

Таковы, в общих чертах, основные положения современного анархо-синдикализма. Быть может, кто-нибудь, открыв для себя это движение, спросит: "Что делать?". Мы отвечаем: "Строить революционный, анархо-синдикалистский профсоюз!". Пусть сегодня не самый благоприятный момент для того, чтобы мечтать о свободе - к будущим классовым сражениям надо готовиться заранее.

Бенар Пьер. К годовщине Октябрьского восстания 1917 года

1935, источник: здесь. К очередной годовщине вооруженного восстания в октябре 1917 г. в Петрограде, которое было организовано блоком леворадикальных сил с участием анархистов и открыло путь к захвату предприятий работниками и "общинной революции" в деревне, помещаем статью, написанную об этом французским анархо-синдикалистом Пьером Бенаром (в 1936 — 1938 секретарем Международной ассоциации трудящихся). "Дело труда". 1935. No.88. С.12-13.

Почти двадцать лет спустя

1917 год. Война в полном разгаре; и в это время народ, который обманывали, надували, мучили в течение столетий, восстал дружно, сразу и опрокинул древний трон Романовых.

Два крика: революция и мир, несутся от одного конца Европы к другому. Скоро этими криками должен наполниться весь мир.

Загорается грандиозная надежда. Все отверженные мира выпрямляют свои спины и смотрят прямо в глаза угнетающим их тиранам, готовые ринуться в бой за свободу.

Там, на краю Европы, народ, охваченный грозным восстанием, ищет пути. Уже свободный, он еще колеблется. Он еще не достаточно верит в свои собственные силы, чтобы решиться окончательно выбросить за борт все свое прошлое. Он еще так ошеломлен всем происшедшим, что не сумел сразу сбросить с себя все свои путы. Наивный, юный душою, народ этот думает, что возможно поставить над собой повелителей лучших, чем прежние; он верит в демократию, пороки которой ему еще неизвестны.

Власть находится в руках социалистов с Керенским во главе. Это лишь начало революции, первая ступень, ведущая к свободе; но от этого еще далеко до мира и полного освобождения.

Союзные державы, и прежде всего Франция, делегировали туда, к главному светочу новой России, военных посланцев, политических единомышленников Керенского.

Кашену, Мутэ, Лафону удается убедить главу русского

социалистического правительства - такого же социалиста, как и они сами - что России необходимо продолжать войну.

Благодаря этому на фронте еще продолжают сражаться несколько месяцев, от апреля до октября. Затем вдруг, осознав вполне свои судьбы, русский народ сметает Керенского, как он смел Николая II и его клику.

Начинается грандиозное октябрьское движение. На этот раз рассчитывают добиться уже мира и настоящей революции: так, по крайней мере, думает этот чудный русский народ.

Мир? Да, он заключен и притом почти немедленно.

Революция? Всем казалось, что она уже окончательно совершилась, когда исчезли один за другим все следы прошлого.

Чтобы одержать победу объединились все силы. Советы, - наследие 1905 года, возникают повсюду. Во всей огромной России жизнь организуется лихорадочно, вполне свободно.

Союзники, друзья старого порядка, поставщики и кредиторы павшего режима, озлобленные и обманутые в своих надеждах, дрожащие от страха, организуют борьбу против нового, рабочего режима.

Они организуют экономическую и военную блокаду, снаряжают и отправляют одну экспедицию за другой, чтобы сломить, как это было сделано в 1793 году, сопротивление этого освобожденного народа, желающего жить.

Юденич, Деникин, Колчак, побежденные и раздавленные один за другим, вынуждены прекратить борьбу. Успех революции в борьбе против внутренних и внешних врагов становится все более и более решительным.

Однако не всех врагов удается победить. Есть и ловкие враги, решившиеся действовать заодно со всеми, чтобы обеспечить общее спасение и собственную свою победу. Эти враги, большевики, не верят в принцип свободной организации, в здоровое нравственное чутье народа. Они помешаны на власти, на господстве. В течении многих лет они грызли свои удила в изгнании, споря и ссорясь друг с другом. Им кажется, что наступил момент для захвата власти. Они без особого труда избавляются от своих вчерашних союзников, недостаточно объединенных и слишком легковерных. Они скоро оказываются господами положения и показывают это с присущей им свирепостью.

От народных советов вскоре ничего не остается, кроме карикатуры. Для того, чтобы добиться этого, понадобилось всего два года. Тысячи противников засаживаются в тюрьмы, изгоняются из страны, отправляются в ссылку.

Военный коммунизм сменяется "Нэпом", а затем делаются первые попытки снова войти в семью капиталистических держав. Наступает время генуэзской конференции. Революция идет на убыль, Чичерин вступает в переговоры с Европой, старается заключить договор с Германией, беседует с Ватиканом. Банкиры и капиталисты-промышленники всего мира снова приободряются и вступают в общение с новой Россией. Врагу делаются все новые и новые уступки, в то время как в Кремле продолжают проповедовать всемирную революцию. Реакционерам позволяют подавить немецких пролетариев, поверивших слову, данному Коминтерном и Профинтерном.

Бутырки и Суздаль переполнены заключенными: синдикалистами, анархистами, оппозиционно-настроенными коммунистами; Соловки принимают в свои ледяные объятия наиболее упорных и сознательных из них.

Революция пожирает наилучших слуг своих. И с тех пор она так и не прекращает этого самопожирания.

Этот новый режим, на минуту пошатнувшийся, укрепляет свою власть с безжалостной жестокостью... и добывает денежные средства для своего существования ценой заигрыванья с врагами рабочего класса.

Этот режим оправдывает свой "временный" характер тем, что против него устраиваются заговоры; на самом же деле он хочет утвердиться окончательно. Под видом переговоров он подготовляет капитуляцию. Он сжигает прошлое, чтобы обеспечить за собой настоящее.

Создавши во всех странах совершенно новые синдикальные и политические движения, которые он направляет как ему выгодно, разрушивши все, разбивши все, режим этот резко изменяет свою игру.

Представители советского режима появляются снова на сцене в Женеве. Они, рядом с представителями капиталистических правительств всего мира, в Международном Бюро Труда как свои. Наступает эпоха всевозможных договоров со всеми, кто только согласен их подписать; это - возврат к всегдашней политике старой России. Это - отказ от всех завоеваний революций... ради сохранения за собою власти.

Заключение союза с французскими империалистами, устремление в сторону националистической войны - это измена всем принципам коммунистического учения.

1935 год. Революция отжила свой век. От нее уже давно осталось одно только воспоминание.

Настоящую революцию, социальную революцию, еще надо совершить. Эта революция будет направлена против вчерашних лжереволюционеров, против новых хозяев, поработивших молодую Россию.

Эта революция будет делом всех рабочих, как городских, так и сельских, всех изгнанников, всех засаженных в тюрьмы и отправленных в ссылку, которые еще раз совершат побеги из тюрем, каторг, всех воинствующих революционеров, изгнанных железным режимом коммунистов-государственников. Эта революция будет делом миллионов крестьян и рабочих, переживших долгие и жестокие страдания и приобретших ценою этого опыта, ценою борьбы против власти, классовое сознание и те способности, в которых нуждается рабочий; она будет делом всех, эксплуатируемых государственным капитализмом, который, как и всякий вообще капитализм, подчинил человека машине, личность - государству.

Наши русские братья могут быть уверены в том, что их товарищи, живущие во всех странах и следящие с прискорбием за длинным мартирологом русского народа, равно как и все Международное Товарищество Рабочих, готовы оказать им всяческое содействие.

В России, как и повсюду, коммунизм Бакунина и Кропоткина восторжествует над зверским режимом марксизма. И это наверно случиться раньше, чем некоторые предполагают.

Долгофф Сэм. Значение анархизма для современного общества

2013, источник: здесь. Перевод с английского: Liberadio.

Буржуазный нео-анархизм

Осмысленная дискуссия о значении анархистских идей для современных индустриальных обществ должна в первую очередь, во имя ясности, выявить различия между сегодняшним «нео-анархизмом» и классическим анархизмом Прудона, Бакунина, Кропоткина, Малатесты и их последователей. За редкими исключениями первый порождён посредственным и поверхностным характером идей, предоставленных современными теоретиками анархизма.

Вместо того, чтобы представить свежий взгляд на вещи, он состоит из повторения утопических идей, которые анархистское движение давно переросло и отвергло как совершенно лишённые какого-либо значения для проблем нашего всё более усложняющегося общества.

Многие из идей, которые видный анархистский теоретик Луиджи Фаббри обозначил полвека назад как «буржуазные влияния в анархизме», снова в ходу. (1) Вот, например, статья Кингсли Вайдмера «Анархизм оживил правых, левых и всё вокруг». Как и похожие буржуазные движения, Вайдмер корректно подмечает, что «Актуальное оживление анархизма… исходит, в основном, от недовольного среднего класса — от интеллектуалов, студентов и других маргинальных групп, которые опираются на индивидуалистские, утопические и прочие не-рабочие аспекты анархизма» (2) Подобно старым буржуазным анархистам, Вайдмер, практически, тоже отрицает связь анархизма и вольного социализма и укоряет Ноама Чомского за то, что тот считает «анархизм важнейшей составляющей частью социализма».

Другими типичными характеристиками буржуазного анархизма являются: Эскапизм — надежда, что истеблишмент будет постепенно подорван, если достаточно людей «отсоединятся» от системы и станут «жить как анархисты в общинах… и иных учреждениях» (Вайдмер); Нечаевщина — романтическое превозношение заговора, жестокости, насилия в аморальной традиции Нечаева; Богемность — абсолютная безответственность, исключительный интерес к собственному показушному «образу жизни», эксгибиционизм, отвержение всякой формы орагнизации и само-дисциплины; Антисоциальный индивидуализм — потребность в «идеализации самых антисоциальных форм индивидуального бунта» (Фабри).

«Нетерпимость к угнетению, — пишет Малатеста, — желание быть свободным и всеобъемлюще развивать свою личность ещё недостаточны, чтобы сделать кого-то анархистом. Это стремление к бесконечной свободе, если оно не сопровождается любовью к человечеству и желанием, чтобы все наслаждались равной свободой, может породить бунтарей, которые… вскоре станут эксплуататорами и тиранами» (3).

Но некоторые нео-анархисты всё ещё одержимы идеей «действия ради действия». Один из самых выдающихся историков итальянского анархизма, Пьер Карло Мазини, подчёркивает, что для них «спонтанность» служит панацеей, которая автоматически решит все проблемы. Не нужно ни практической, ни теоретической подготовки. В ходе «революции», которая находится «всего лишь за углом», фундаментальные противоречия между либертариями и нашими смертельными врагами, авторитарными группами вроде «марксистов-ленинистов» исчезнут чудесным образом. Мазини замечает:

«Достаточно парадоксально, но по-настоящему современные анархисты — это те, у кого седые волосы, те, кого вели идеи Бакунина и Малатесты, кто в Италии и Испании (равно как и в России) на собственном горьком опыте понял, насколько серьёзным может быть дело революции»(4)

Нашим намерением не является навешивать ярлыки на такое множество незначительных вещей, которые утверждаются учёными, или преуменьшать великую борьбу наших молодых бунтарей против войны, расизма и фальшивых ценностей этого огромного преступления по имени «Истеблишмент» – борьбу, которая осветила пробуждение долго дремавшего радикального движения. Но они подчёркивают негативные аспекты и игнорируют или неверно понимают конструктивные принципы анархизма. Бакунин и классические анархисты всегда подчёркивали необходимость конструктивного мышления и действия:

«оно (революционное движение 1848-го года) было богато на инстинкты и негативные теоретические идеи, которые давали ему полное оправдание в борьбе против привилегий, но ему совершенно не хватало каких-либо позитивных и практических идей, которые были бы способны помочь ему установить новую систему на руинах старого буржуазного общества»(5)

Искажение анархистских идей

Недавние труды по анархизму, вроде «Anarchism» Джорджа Вудкока и обеих книг Хоровитца и Джолля, обе под названием «The Anarchists», продолжают миф о том, что анархисты — это живой антиквариат, провидцы, стремящиеся вернуться в идиллическое прошлое. Согласно Вудкоку, «историческое анархистское движение, начавшееся с Бакунина и его соратников, мертво». Основные принципы классического анархизма: экономическая и политическая децентрализация власти, индивидуальная и локальная автономия, самоуправление в промышленности («рабочий контроль») и федерализм являются «устаревшими формами организации (сопротивляющейся) мировой тенденции к политической и экономической централизации… Настоящая социальная революция современности была, на самом деле, этим процессом централизации, к которому подталкивало всякое движение научного и технологического прогресса (тенденция направлена в обратную сторону)… Анархистскому движению не удалось представить альтернативу государству или капиталистической экономике». (6)

Трудно понять, как учёные, пусть даже вскользь ознакомившиеся с объёмной либертарной литературой по воссозданию общества, вообще могут прийти к таким абсурдным выводам!

Примечательным исключением служит французский социолог и историк Даниель Герен, чья замечательная книга «L’anarchisme» недавно была издана на английском с вступлением Ноама Чомского. Хотя и не без своих ошибок (он преуменьшает значение идей Кропоткина и преувеличивает влияние Штирнера), это всё ещё самое лучшее введение в материю. Герен успешно опровергает аргументы таких историков как Жан Метрен, Вудкок и Джолль, и приходит к выводу, что

«создаваемый ими образ анархизма неверен. Конструктивный анархизм, нашедший своё самое завершённое выражение в трудах Бакунина, опирается на организацию, само-дисциплину, интеграцию, на централизацию — не принудительную, но федералистскую. Он опирается на развитую промышленность, на современные технологии, на современный пролетариат, на истинный интернационализм… В современном мире, материальные, интеллектуальные и моральные интересы создали во всех частях народа и даже между народами настоящее и твёрдое единство, и это единство переживёт все государства.» (7)

Чтобы определить тот размах, в котором классический анархизм применим в современным обществам, необходимо, в первую, очередь, кратко обобщить его главные конструктивные теоремы.

Сложные общества нуждаются в анархизме

Сказать, что анархисты игнорируют сложность общественной жизни, было бы ошибкой. Напротив, классические анархисты всегда выступали против того вида «простоты», которая прикрывает структуризацию за счёт естественной сложности, которая отражает многочисленные аспекты и разнообразие общественной и индивидуальной жизни. Математик-кибернетик Джон Р. МакЭван пишет о значении анархизма для кибернетики:

«Либертарные социалисты (синоним не-индивидуалистского анархизма), в особенности Кропоткин и Ландауэр, достаточно рано проявили чутьё в отношении сложной структуры общества как сложной сети изменяющихся отношений, включающей множество структур сходной активности и взаимной помощи, независимых от авторитарного принуждения. На этом фоне они и развили теории общественной организации». (8)

Как и его предшественники, Прудон и Бакунин, Кропоткин развивал идею, что сама сложность общественной жизни требует децентрализации и управления промышленности самими рабочими. Из своих исследований экономической жизни в Англии и Шотландии он сделал вывод, что

«производство и обмен представляют собой настолько сложное предприятие, что ни одно правительство (не создавая мешающей, неэффективной бюрократии) не могло бы организовать производство, если бы сами рабочие не сделали это в каждой отдельной отрасли посредством своих объединений; ибо повсюду на производстве ежедневно возникают тысячи трудностей, которые… которые не могут предвидеться ни каким правительством. Лишь усилия тысяч умов, трудящихся над проблемой, могут сотрудничать в развитии новой социальной системы и находить решения для тысяч местных проблем». (9)

Децентрализация и автономия не означают распада общества на мелкие, изолированные, экономически самодостаточные группы, что не является ни возможным, ни желательным. Испанский анархист, Диего Абад де Сантильян, министр экономики в Каталонии в ранний период Испанской гражданской войны (в декабре 1936 г.) напоминал некоторым своим товарищам:

«Прежде всего, все мы должны понимать, что мы не находимся в маленьком утопическом мирке… Мы не можем осуществить нашу экономическую революцию в локальных масштабах; ибо экономика на местном уровне может означать только коллективный недостаток… экономика сегодня является огромным организмом и всякая изоляция будет роковой… Мы должны работать по социальным критериям, учитывая интересы всей страны и, насколько возможно, всего мира». (10)

Нужно найти баланс между удушающей тиранией неограниченного авторитета и тем видом «автономии», которая ведёт к чисто местному патриотизму, сепаратизму небольших группировок и фрагментации общества. Либертарная организация должна отражать сложность общественных отношений и практиковать, насколько возможно, самую широкую солидарность. Это можно определить как федерализм: координация посредством свободного соглашения, на местном, региональном, национальном и международном уровнях. Огромная координационная сеть добровольных объединений охватывает тотальность общественной жизни, в которой все группы и ассоциации пожинают плоды объединения, всё ещё практикуя автономию в своих сферах и расширяя границы своей свободы.

Анархистские принципы организации — это не раздельные объекты. Автономия невозможна без децентрализации, а децентрализация невозможна без федерализма.

Увеличивающаяся сложность общества делает анархизм ещё более, а не менее важным для современной жизни. Именно эти сложность и многообразие, помимо понимания важности свободы и человеческих ценностей, заставили анархистских мыслителей основывать свои идеи на принципах распределения власти, самоуправления и федерализма. Самый главный атрибут свободного общества заключается в том, что оно само себя регулирует и «несёт в себе семя своего собственного восстановления» (Бубер). Самоуправляющиеся объединения будут достаточно гибкими, чтобы разрешить свои противоречия, исправить свои ошибки и учиться на них, экспериментировать с новыми, творческими формами общественной жизни и, тем самым, достичь истинной гармонии на более высоком, гуманном уровне. Ошибки и конфликты, вызванные ограниченной ответственностью групп с особыми целями, могут вызвать ограниченный вред. Но неверные расчёты и преступные решения, принятые государством и другими автократичными централизованными организациями, касающиеся целых народов и даже всего мира, могут иметь самые катастрофичные последствия.

Современная промышленность организовывается лучше по-анархистски

Буржуазные экономисты, социологи и управленцы вроде Питера Дракера, Гуннара Мирдала, Джна Кеннета и Дэниэла Белла предпочитают сегодня широкую децентрализацию не потому, что они вдруг стали анархистами, но, в первую очередь, из-за того, что технология создала анархичные формы организации «операционных необходимостей». Буржуазным реформаторам теперь предстоит понять, что пока эти формы остаются привязанными к государству или к капитализму, что означает монополию политико-экономической власти, децентрализация и федерализм будут оставаться обманом — ещё более эффективным средством превращения кооперации масс в их порабощение. Чтобы показать, в чём их идеи ненамеренно демонстрируют практикабельность анархистской организации, и как они противоречат сами себе, мы процитируем «свободного предпринимателя» Дракера и «социального госудасртвенника» Мирдала. В главе под названием «Болезнь правительства» Дракер пишет:

«Разочарование в правительстве перешагивает через национальные и идеологические границы… Правительство само стало одним из многочисленных интересов… Тот момент, когда правительство предпринимает что-либо, оно пускает корни и становится постоянным… Непродуктивное встраивается в самый политический процесс… Общественная теория, чтобы вообще иметь какое-либо значение, должна начинаться с реальности плюрализма учреждений, галактики солнц, а не с огромного центра, окружённого лунами, которые светятся лишь отражённым светом… общество институционального разнообразия и распыления власти… В плюралистическом обществе (каждый объект будет) ограничиваться специфическими услугами, которые он предоставляет членам общества, так что, поскольку каждое учреждение обладает властью в своей сфере, оно, как таковое, будет заинтересовано в общественной выгоде… Такой взгляд на организации, как на автономные и ограниченные, необходим, чтобы заставить организацию создавать и защищать свободу индивида». (11)

После демонстрации «чудовищности правительства, недостаточности его услуг и его неспособности», Дракер убого противоречит себе и приходит к удивительному выводу, что «никогда ещё сильное, эффективное правительство не было так нужно как в этом плюралистическом обществе организаций…»

Мирдал убедительно показывает, что и Советский Союз и «государства свободного мира» нуждаются в децентрализации для повышения административной эффективности, дабы их политическая и экономическая жизнь не пала жертвой закостенелости центрального аппарата. Но затем он ожидает от опекающего социального государства, что оно ослабит «свой контроль над повседневной жизнью» и постепенно передаст большую часть своей власти «всем видам организаций и сообществ, управляемых самими людьми…» Ни один анархист не мог бы опровергнуть аргумент Мирдала лучше, чем он сам: «отказаться от автократических схем, отказаться от административного контроля и… добровольно отказаться от вмешательства там, где оно больше не нужно — это шаги, которые не соответствуют принципам работы функционирующей бюрократии» (12) Если бы эти заступники автономии и децентрализации были последовательными, они бы осознали, что распределение власти ведёт к анархизму.

Анархисты всегда противостояли якобинцам, бланкистам, большевикам и другим, желающим стать диктаторами, которые, словами Прудона: «отстроили бы общество по воображаемому плану, подобно астрономам, которые из почтения к своим вычислениям переделали бы всю систему вселенной». (13)

Анархистские теоретики ограничивались предложениями использования всех полезных организмов старого общества для того, чтобы построить новое. Они представляли себе обобщение уже действующих практик и тенденций. Тот самый факт, что автономия, децентрализация и федерализм являются более практичными альтернативами централизму и государственности, уже предполагает, что эти огромные организационные сети выполняющие сегодня общественные функции уже готовы заменить старые обанкротившиеся гиперцентрализованные администрации. То, что «элементы нового общества уже развиваются в погибающем буржуазном обществе» (Маркс) — является фундаментальным принципом, разделяемым всеми тенденциями в социалистическом движении. Кропоткин был в этом вопросе весьма конкретен:

«Анархисты… строят свои проекты будущего на тех фактах, которые предоставляет им наблюдение современной жизни…» (14) «Идея независимых коммун из территориальных организаций и федераций профсоюзов для организации трудящихся согласно их различным функциям, даёт конкретную концепцию общества, рождённого социальной революцией. Остаётся только добавить к этим двум видам организации третью, чьё стремительное развитие мы наблюдали на протяжение последних пятидесяти лет… Тысячи и тысячи вольных предприятий и сообществ вырастают повсюду ради удовлетворения всевозможных и мыслимых потребностей, экономических, санитарных и образовательных; от взаимной защиты, пропаганды идей, искусства до развлечений и т.д. и т.п. Все они поддерживают друг друга и все они готовы отреагировать на новые нужды новыми организациями и соглашениями». (15)

Не обязательно, глядя на современные тенденции, соглашаться со всеми специфическими предложениями Кропоткина, чтобы понять, что в общем, обрисованные им концепции дают реалистичный фундамент для переустройства общества. Общество есть гигантская переплетающаяся сеть трудового сотрудничества: и все перечисленные Кропоткиным глубоко укоренённые учреждения, работающие сейчас, в какой-либо форме продолжат функционировать по той простой причине, что само существование человечества зависит от этой взаимосвязи. Это никем не оспаривалось. Что нужно – это освобождение от авторитарных учреждений над обществом и авторитарности внутри самих организаций: прежде всего, они должны быть пронизаны революционным духом и уверенностью в творческих способностях людей. Кропоткин, разрабатывая социологию анархизма, открыл путь для плодотворных поисков, который был проигнорирован обществоведами, усердно определяющими новые области государственного контроля.

Упорствование анархистов в рабочем контроле — идее самоуправления промышленности посредством рабочих объединений «согласно их различным функциям» опирается на солидное основание. Эта тенденция восходит к Роберту Оуэну, первой Международной Ассоциации Трудящихся, движению социализма гильдий в Англии и синдикалистским движениям перед Первой мировой войной. В Русской революции спонтанно возникшие тенденции рабочего контроля в форме свободных советов были, в конце концов, задушены в Кронштадской бойне в 1921 г. Та же трагическая судьба ожидала рабочие советы в венгерском, польском и восточно-германском восстании в районе 1956 г. Среди прочих попыток, конечно же, есть и классический пример Испанской революции 1936 г., с её монументальными конструктивными достижениями в области либертарных сельскохозяйственных коллективов и рабочего контроля над городской промышленностью. Прогноз «Нового бюллетеня» реформистского Международного профсоюза рабочих пищевой промышленности и объединённых Рабочих Ассоциаций (июль 1964 г.), что: «требование рабочего контроля вполне может стать общим местом в передовых секторах рабочего движения как на ‘Востоке’, так и на ‘Западе’», сегодня является фактом.

Хотя и устранённый большевистский «левый оппозиционер», Виктор Серж, ссылается на экономический кризис, охвативший Россию в первые годы революции, его замечания всё ещё верны и, кроме того, иллюстрируют тезисы Кропоткина:

«определённые отрасли могли бы быть оживлены и мог бы быть достигнут значительный уровень выздоровления обращением к инициативе групп производителей и потребителей, освобождения удушаемых государством кооперативов и приглашением различных объединений перенять управление различными отраслями экономической жизни… Я выступал за коммунизм ассоциаций в отличие от коммунизма государства — где общий план не диктовался бы сверху государством, но был бы результатом соглашения конгрессов и специальных ассамблей снизу». (17)

«После революции»

Анархистские мыслители не были столь наивными, чтобы ожидать установления совершенного общества, состоящего из совершенных индивидов, которые чудесным образом отбросят все свои устоявшиеся предрассудки и старые привычки на следующий же день после революции. Они были, в первую очередь, заняты непосредственными проблемами социального строительства, с которыми пришлось бы столкнуться в любой стране — индустриализованной или неиндустриализованной.

Это те задачи, игнорировать которые нет права ни у одного серьёзного революционера. Именно по этой причине анархисты пытались разработать средства, чтобы совладать с актуальными проблемами, которые возникли бы с большой вероятностью во время того периода, который Малатеста называл: «периодом реорганизации и перехода». (18) Мы обобщим размышления Малатесты о некоторых наиболее важных вопросах. (19)

Важнейших проблем нельзя избегнуть, отодвинув их в далёкое будущее — может быть, на столетие или больше — когда анархизм полностью разовьётся и массы, наконец-то, станут убеждёнными и преданными анархо-коммунистами. Нам, анархистам, нужно иметь свои собственные решения, если мы не хотим стать бесполезными и ни на что не способными ворчунами, в то время как более реалистичные и беспринципные авторитаристы придут к власти. Анархия или нет, людям нужна пища и другие необходимые для жизни вещи. Города должны обеспечиваться и жизненно необходимые услуги не должны прерываться. Пусть они даже будут плохого качества, люди, в своих же собственных интересах, не должны позволять нам или кому-либо ещё прерывать эти услуги если и пока они не будут организованы лучшим способом, а этого нельзя достичь за один день.

Обширная урбанизация анархо-коммунистического общества может быть достигнута лишь постепенно, по мере материальных возможностей, и когда массы убедятся в выгоде и когда они постепенно свыкнутся психологически с изменениями в своём образе жизни. Т.к. свободный и добровольный коммунизм (синоним Малатесты для анархизма) не может установиться насильственно, Малатеста подчёркивал необходимость сосуществования различных экономических форм — коллективистских, мютуэлистских и индивидуалистских; при условии, что не будет эксплуатации других. Малатеста был уверен, что убеждающий пример успешных либертарных коллективов «привлечёт и других на орбиту коллективности… Лично я убеждён, что нет ‘единого’ решения социальной проблемы, а есть тысячи разных и изменяющихся решений, так же как и общественная жизнь различается во времени и пространстве». (20)

*(Примечание aitrus.info: Мы не разделяем этого представления Малатесты. Попытка сохранить "плюралистичность" экономики в анархистском обществе неизбежно приведет к его вырождению и торжеству агрессивных рыночных элементов над ориентированными на гармонию и самообеспечение коммунистическими. Как писал по этому поводу Кропоткин, ни одно общество не может быть основано на одновременом существовании двух совершенно противоположных основополагающих принципов)

«Чистый» анархизм — это фикция

Кроме «индивидуалистов» (неоднозначный термин), никто из анархистских мыслителей не был «чистым» анархистом. Типичная «чистая» группа анархистов, как объясняет Джордж Вудкок, «… это неопределённая и гибкая группа по увлечениям», которая не нуждается в формальной организации и проводит анархистскую пропаганду при помощи «невидимой сети личных контактов и интеллектуальных влияний». Вудкок считает, что «чистый» анархизм несовместим с массовыми движениями вроде анархо-синдикализма, т.к. они нуждаются в «стабильных организациях именно потому, что они существуют в мире, живущем лишь отчасти по анархистским идеям… и идут на компромиссы с повседневными ситуациями… им нужно сохранять поддержку масс трудового народа, который лишь отчасти осознаёт конечную цель анархизма». (21)

Если эти высказывания верны, то «чистый» анархизм — это несбыточная мечта. Во-первых, т.к. время, когда каждый будет являться «чистым» анархистом, никогда не настанет и человечество всегда будет вынуждено «идти на компромиссы с повседневными ситуациями». Во-вторых, т.к. усложняющиеся экономические и социальные операции взаимозависимого мира не могут быть произведены без «стабильных организаций». Даже если бы каждый житель был убеждённым анархистом, «чистый» анархизм был бы невозможен уже по техническим и функциональным причинам. Не говоря уже о том, что анархизм исключает аффиити-группы. Анархизм предполагает гибкое, плюралистическое общество, где все потребности людей будут удовлетворяться бесконечным разнообразием добровольных ассоциаций. Мир, состоящий из аффинити-групп как из пчелиных сот — от шахматных клубов до групп анархистской пропаганды. Они формируются, распадаются и воссоздаются согласно изменяющимся прихотям и причудам индивидуальных участников. Именно потому, что они отражают индивидуальные предпочтения, такие группы являются жизненной силой свободного общества.

Но анархисты всегда настаивали на том, что раз необходимое для жизни и важные услуги должны оказываться бесперебойно и не могут быть оставлены на усмотрение индивидов, они являются общественными обязанностями, которые обязан выполнять каждый способный индивид, если он/она рассчитывает получить выгоду от коллективного труда. Следовательно, широкие организации, федерации и конфедерации, предоставляющие эти необходимые услуги, должны поддерживать общество. Такие стабильные объединения, организованные по анархистским принципам, не являются отклонениями. Они — самая сущность анархизма как живого общественного порядка.

«Чистого» анархизма нет. Есть только применение анархистских принципов к реальностям общественной жизни. Целью анархизма является стимулирование сил, двигающих общество в либертарном направлении. Только с этой позиции значимость анархизма для современной жизни может быть оценена должным образом.

Автоматизация могла бы ускорить анархизм

Мы считаем, что конструктивные идеи анархизма более своевременно представляются кибернетической революцией, пусть даже на этой ранней стадии, и они будут приобретать всё больше значения в процессе этой революции. Нет, даже сейчас, непреодолимых техническо-научных преград для введения анархизма. Самым значительным препятствием для реализации идеала (который был общим для анархистов и других социалистических тенденций: «Каждому по потребностям, от каждого по возможностям») заключалось в недостатке продуктов и услуг. «Кибернетика, система с практически бесконечной производительной способностью, которая требует всё меньше затрат человеческого труда… могла бы сделать искоренение нищеты у нас и за рубежом возможным…» (22) В потребительской экономии, где покупательская власть не связана с производством, система наёмного труда устаревает и неизмеримо возрастают предпосылки для осуществления социалистического идеала.

Когда Кропоткин писал свои «Поля, фабрики и мастерские» в 1899 г., чтобы показать выполнимость децентрализации промышленности для достижения большего равновесия между жизнью на селе и в городе, к его идеям отнеслись как к недозрелым. Сегодня же даже не обсуждается, что проблема сокращения промышленности до размеров, с которыми человечество может совладать, стала ещё более актуальной из-за загрязнения, угрожающего самой жизни на этой планете, и может быть большей частью решена при помощи современных технологий. (Мюррей Букчин проделал огромное количество исследований на эту тему — см. его «Post-scarcity Anarchism», Ramparts Press, 1971).

Одно из главных препятствий на пути к установлению свободного общества — это громоздкий, вмешивающийся во всё, корпоративно-госудасртвенный, укомплектованный окопавшейся бюрократической элитой класс управленцев, менеджеров и чиновников, de facto исполняющий на всех уровнях контроль над действиями общества. До сегодняшнего дня это рассматривалось как неизбежное зло, но благодаря развитию компьютерных технологий, этот византийский аппарат может быть демонтирован.

Элен Тоффлер («Future Schock», 1970) собирает доказательства этому и подводит итог: «Вместо укрепления хватки бюрократии на глотке цивилизации, автоматизация приводит к её упразднению…» Другой источник, цитирующий Buisiness Week, подчёркивает, что «автоматизация не только делает необходимым экономическое планирование — она делает его ещё и возможным. Подсчёты необходимые для планирования на национальном уровне сложны и тяжелы, но они могут быть произведены новыми электронными компьютерами за удивительно короткие сроки» (23)

Либертарный принцип рабочего контроля не будет опровергнут изменениями в структуре производительных сил или в природе самого труда. С появлением автоматизации экономическая структура нового общества должна основываться на управлении посредством людей, непосредственно участвующих в экономических функциях. При автоматизации миллионы высоко образованных техников, инженеров, учёных, учителей и т.п., уже организованных в локальные, региональные, национальные и международные федерации, будут свободно передавать друг другу информацию, постоянно заботясь как о качестве, так и о доступности продуктов и услуг, и создавая новые продукты для новых нужд.

При дальнейшем переплетении и расширении уже существующих объединений потребительских кооперативов и ассоциациями производителей на каждом уровне, потребители будут сообщать о своих нуждах, которые будут удовлетворяться производителями. Неисчислимое множество супермаркетов, цепей магазинов и центров услуг любого рода уже охватывают всю страну, и хотя они и принадлежат либо корпорациям, либо частным лицам, они так организованы, что легко могут быть обобщены и превращены в сети кооперативов. Интеграция этих экономических организмов, без сомнения, будет проходить намного легче, т.к. одни и те же люди являются как производителями, так и потребителями.

Прогресс нового общества будет, по большей части, зависеть от того размаха,в котором единицы самоуправления будут способны ускорить прямую коммуникацию — чтобы лучше понимать проблемы друг друга и лучше координировать действия. Благодаря современной технологии коммуникации, все важнейшие приспособления уже доступны: библиотеки на плёнке, «компьютерные прачечные», закрытые телевизионные и телефонные цепи, коммуникационные спутники и множество других приспособлений, делающих возможной постоянную, прямую коммуникацию по всему миру и для всех (визуальный и аудио-контакт между Землёй и Луной за секунды!). «Демократия лицом к лицу», краеугольный камень свободного общества, уже приобретает контуры благодаря возросшей мобильности людей.

Существуют преувеличенные страхи, что меньшинство, состоящее из научных и технических работников, установит в свободном обществе диктатуру над остальным обществом. У них, конечно, сейчас нет власти, которую им приписывают. Несмотря на их более высокий «статус», они не более «иммунны» к флюктуациям в экономической системе, чем «обычные» рабочие (почти 100 000 без работы). Подобно низкооплачиваемым рабочим, им тоже приходится подчиняться приказам своих работодателей под угрозой потери рабочего места.

Десятки тысяч разочарованных первоклассных технических и научных сотрудников, которым не позволено творчески пользоваться своими знаниями, обнаруживают себя за монотонной, бесполезной и антиобщественной работой. И ничто так не действует на нервы, чем беспомощно стоять в стороне, когда невежды, которые даже не понимают языка науки, диктуют направление исследований и развития. Эти работники не могут воспользоваться этими правами ни в России, ни где-либо ещё.

В довесок к этим общим соображениям есть ещё два сдерживающих механизма, чтобы предотвратить диктатуру техно-научной элиты. Первый заключается в том, что широкое распыление научного и технического образования, предоставляющего миллионы новых специалистов, разбило бы любую монополию меньшинства и уничтожило бы угрозу диктатуры. «… число специалистов и технологов в этой стране выросло вдвое менее, чем за десять лет, и составляет сейчас двадцать процентов от всей рабочей силы — этот прирост более быстр, чем прирост населения…» (New York Times, 29-го декабря 1970 г.)

Второй механизм заключается в том, чтобы не давать специалистам или какой-либо другой группе политической власти, чтобы править другими. Мы постоянно должны предотвращать превышение властных полномочий и никогда не забывать, что при совместных усилиях в строительстве нового мира нам нужно учиться доверять друг другу. Если мы этому не научимся, то этот лучший мир навсегда останется утопией.

Истинная значимость анархизма

Я попытался показать, что анархизм — не панацея, которая чудесным образом вылечит общество от всех болезней, но, скорее, инструкция по действию для двадцатого века, основанная на реалистичной концепции общественной реконструкции. Практически неисчислимые материальные препятствия на пути анархизма — дефицит продуктов и услуг, и распространяющаяся промышленно-управленческая централизация — должны или могут быть устранены кибернетическо-технической революцией. Но на данный момент эмансипация подвергается опасности со стороны эффективной политической и социальной власти, и технологии промывки мозгов «истеблишмента».

В своей полемике против марксистов анархисты настаивали на том, что политическое государство подчиняет экономику своим целям. Невероятно сложная экономическая система, некогда рассматривавшаяся как необходимое условие для осуществления социализма, теперь служит усилению власти правящих классов при помощи технологии физического и умственного угнетения и преследует цели уничтожения человеческих ценностей. То самое изобилие, которое может освободить нас от нужды и непосильной работы, теперь позволяет государству создать то, что, по сути, является общенациональной богадельней, где миллионы технологически незадействованных, забытых, безликих изгоев, живут на «социальную помощь», предоставляемую лишь для того, чтобы заставить их молчать. Та самая технология, открывшая новые пути к свободе, теперь вооружила государства невероятно могущественным оружием, способным уничтожить человечество.

В то время как анархисты никогда не преуменьшали огромную важность экономического фактора в общественных изменениях, они, тем не менее, отвергали фанатичный экономический фатализм. Одним из самых убедительных вкладов анархизма в социальную теорию является постоянное подчёркивание того, как политические институты, в свою очередь, формируют экономическую жизнь. Столь же показательно значение, придаваемое человеческой воле, его вдохновениям, моральному фактору, и, прежде всего, бунтарскому духу в создании человеческой истории. И в этой области анархизм чрезвычайно важен для обновления общества. Чтобы показать значение, приписываемое этому фактору, мы процитируем письмо, написанное Бакуниным своему другу Элизе Реклю: «Время революций прошло, и не по причине ужасной катастрофы (Французско-прусская война и разгром Парижской коммуны в мае 1871 г.), а потому, что я, к моему глубокому отчаянию, признал это фактом, и я нахожу каждый день заново, что революционная надежда, страсть, начисто отсутствуют в массах; и если их нет, то бессмысленно предпринимать отчаянные попытки».

Доступность всё более и более многочисленных потребительских товаров вкупе с хитроумными техниками влияния на массы развратили умы общественности. Обуржуазивание иссушило революционные настроения в массах. Это именно этот отказ от вдохновляющих ценностей социализма, который, в значительной степени, ответственен за продажность и коррупцию в современном рабочем и социалистическом движении.

Создать революционное движение, которое, вдохновившись анархистскими идеями, было бы способно повернуть этот реакционный тренд вспять, это задание умопомрачительных размеров. Но в этом и заключается истинная значимость анархизма.

Сэм Долгофф, 1971
Перевод с английского – Liberadio.

Ссылки: 1) Luigi Fabbri, Influences Bourgueses en el Anarquismo
2) Kingley Widmer, Anarchism Revived Right, The Nation, November 16, 1970
3) Errico Malatesta, Life and Ideas, Freedom Press, 1965
4) Цитата из письма друга, даты нет
5) Михаил Бакунин, Федерализм, социализм, антитеологизм
6) George Woodcock, Anarchism, World Publishing, 1962
7) Daniel Guerin, L’Anarchisme, 1965
8) John B McEwan, Anarchy, no. 25, March 1963
9) Peter Kropotkin, Revolutionary Pamphlets, Vanguard Press, 1927. Позиция Прудона была сходной, «посредством прогресса идей и сложности интересов общество вынуждено отказаться от государства».
10) Diego Abad De Santillan, After the Revolution, Greenberg, 1937
11) Petre Drucker, The Age of Discontinuity, harper and Row, 1968
12)Gunnar Myrdal, Beyond the Welfare State, Yale University, 1960
13) Прьер-Жозеф Прудон, Общая идея революции в 19-м столетии
14) Peter Kropotkin, Revoluationary Pamphlets
15) там же
16) Конфедерация национальных профсоюзов входящая в Международную организацию труда, отделение ООН 17) П. Кропоткин, Воспоминания бунтовщика
18) Malatesta
19) там же
20) там же
21) Woodcock, Anarchism
22) Manifesto… Committee for the Triple Revolution, цитируется по Liberation, April 1964 23) Robot Revolution, Socialist Party, USA, 1965

http://nihilist.li/2013/08/08/se-ma-dolgoff-znachenie-anarhizma-dlya-sov...

Сэм Долгов, или Долгофф (Sam Dolgoff, рожд. Самуил Долгопольский; 1902 — 1990), американский анархист и анархо-синдикалист российского происхождения.

Хатта Сюдзо. Критика синдикализма и системы советов

2009, источник: здесь

Хатта Сюдзо родился в 1886 г. и умер в 1934 г. Его интеллектуальная жизнь вначале не выглядела обещающе: обращенный в христианскую веру, он решил поступить в семинарию сразу после окончания колледжа. Он начал интересоваться анархизмом, а разочарование в вере привело его к уходу из семинарии. Так, переехав в 1924 г. в Токио, он посвятил следующие 10 лет анархистской деятельности и стал выдающимся теоретиком анархистского движения.

Несмотря на свой внешний вид обычного «служащего», Хатта был великолепным оратором и плодовитым писателем. Спустя годы его товарищ Даидои Сабуро вспоминал о своем посещении дома Сюдзе в провинции. В это время полиция разгоняла почти каждое собрание «Дзэнкоку дзирен» во всех крупных городах, зато почти совсем не интересовалась провинцией. Таким образом 60 сельских жителей могли собраться, чтобы послушать Хатту Сюдзе. Даидои вспоминал, что зал был украшен портретами Кропоткина и Нестора Махно и что выступление Хатты накалило атмосферу. Хатта начинал говорить ранним вечером и говорил до полуночи - в течении 5 или 6 часов без перерыва. Слушатели были потрясены. Никто не ушел с собрания; многие женщины плакали. Атмосфера в зале, вспоминал Даидои, напоминала «канун революции».

В конце 1920-х - начале 1930-х гг. Хатта Сюдзо ездил по всей стране и развил бурную устную и письменную пропагандистскую деятельность. В это время он разработал основы новой теории, опиравшейся на труды Кропоткина, и стал наиболее видным теоретиком анархо-коммунизма в Японии.

Стоит привести краткое высказывание о Хатте Сюдзо, цитируя Ота Рию: «Хатта Сюдзо был самым видным деятелем японского анархизма после смерти Осуги Сакаэ в 1923 г. Опираясь на теории Кропоткина, он значительно расширил и развил идею анархо-коммунизма и в своих исследованиях пошел на шаг дальше. После смерти Кропоткина анархизм в мире начал стремительно терять радиус действия. Я полагаю, что в тех неблагоприятных условиях (в эпоху полного господства марксизма-ленинизма) в Японии (и во всем мире) не было никого, кто, как Хатта, сумел придать анархизму новое измерение».

Синдикализм

Отношение Кропоткина к синдикализму было скорее амбивалентным. Хатта же отвергал синдикализм безоговорочно. Он разъяснил свои взгляды по вопросу о синдикализме в брошюре «Сандзикаризуму-но Кенто» («Обсуждение синдикализма»), внесшей значительный идейный вклад в анархистское движение в Японии. Хатта ценил синдикализм не как идеологию, а скорее как определенную тенденцию в развитии рабочего движения, которая стала реакцией на политический оппортунизм. Но кроме того, синдикалисты полагали, что необходимо расширить свою деятельность, поставив ее в определенный идейно-теоретический контекст. По мнению Хатты, они создали гибрид, в котором смешивались анархизм и марксизм:

«Поскольку синдикализм не является особой, чистой идеологией, он должен опираться на другие идеологии. Ответом на вопрос, какая идеология лежит в основе синдикализма, по моему мнению, может быть только утверждение, что это комбинация анархизма и марксизма. Иными словами, синдикализм - это ни что иное, как особенный в своем роде гибрид».

Хатта считал, что анархизм и марксизм, как в области философии, так и политики, диаметрально противоположны. В связи с этим, синдикализм подвержен врожденным колебаниям, его характерная черта состоит в том, что синдикалисты неизбежно начинают эволюционировать в сторону одной или другой из этих взаимоисключающих идеологий, на которые он опирается. Более того, синдикализм унаследовал от марксизма множество ключевых положений (например, теорию классовой борьбы), поэтому он склонен скорее склониться в сторону марксизма, а не анархизма.

Другой причиной для того.чтобы отвергать синдикализм, был для Хатты факт, что это движение приняло разделение общества на группы в зависимости от вида выполняемого труда. Согласно Хатте, воспроизводство в синдикатах (профсоюзах) форм организации, которые сами по себе являются продуктом капиталистического разделения труда, а также стремление организовать будущее общество на основе структур, вырастающих из синдикатов, привели бы к тому, что нынешнее разделение труда (а вместе с ним и система правления) сохранилось бы. Хатта утверждал:

«Синдикализм заимствует капиталистический способ производства, а также сохраняет систему крупных фабрик, и прежде всего сохраняет разделение труда и способ хозяйственной организации, который избрал своей основой производство».

Советы

Одновременно с критикой синдикализма Хатта критиковал и планы организации общества в виде системы (рабочих) советов. В его взглядах антипатия к синдикализму шла рука об руку с еще большей антипатией к советам. Здесь позиция Хатты опять-таки расходилась с теорией Кропоткина, который считал Советы, возникшие в России в ходе революции 1905-1907 гг., позитивным механизмом борьбы и свободной дискуссии, хотя позднее со всей очевидностью они были подчинены большевиками после 1917 г. Хатта, как и в случае с синдикализмом, отрицал советы как проявление согласия с капиталистическим разделением труда, что, по его мнению, приводило к заимствованию основ, на которые опирается власть. Поскольку как в 1905 г., так и в последующие годы советы стихийно возникали на рабочих местах, как и синдикаты, они воспроизводили капиталистическое разделение труда - характерную черту организации промышленности при капитализме. Хатта утверждал:

«Советы являются административной машиной, которая создается для того, чтобы рабочие - как производители - контролировали общество. Те, кто хотят создать такую систему, принимают капиталистическое разделение труда».

Подобно Кропоткину, Хатта полностью отвергал «партийные советы», такие как большевистскую систему государственной власти. Но здесь Хатта опять-таки пошел дальше Кропоткина, заявляя, что даже «вольные советы» или «классовые советы» имели бы еще больше власти, чем какие-либо иные. Взгляд Хатты был основан на мнении, что если советы станут руководить производством, то те члены общества, которые не участвуют непосредственно в процессе изготовления благ, будут в системе советов дискриминироваться. Точно так же те, кто трудится в отраслях, имеющих меньшее значение, окажутся в зависимости от власти тех, кто связан с отраслями, имеющими ключевое значение. Он утверждал:

«Как бы ни были экономически ориентированы советы, остается очевидным, что их создание всегда будет связано с одновременным появлением власти».

В связи с этим Хатта критиковал тех анархистов, которые позитивно относились к советам. Он писал:

«Слово «советы» оглупило российских анархистов в период революции. Те, которые, как Александр Беркман, использовали определение «вольные советы», еще более способствовали советизации анархизма».


Из книги: The Japanese Pure Anarchists and the Theory of Anarcho-Communism

Рублев Дмитрий. Идеи Михаила Бакунина и генезис идей синдикализма в России начала XX века

2010, источник: здесь

«В начале XX века в латинских и славянских странах Европы наблюдалось оживление анархических групп и течений. С того момента, как П.А. Кропоткин посадил на мель корабль федералистского Интернационала, это была, пожалуй, первая попытка пробудить от летаргического сна теорию и практику «безвластного социализма». Связана она была с явлением, которое следовало бы назвать вторым призывом к анархии. В эти годы ряды марксистских партий покидают, чтобы встать под знамёна Прудона и Бакунина, многие радикально настроенные интеллигенты и рабочие».1 Этот тезис относительно генезиса идей российского, европейского и латиноамериканского синдикализма, выдвинул в своей статье, написанной в 1987 г. А.К. Исаев, один из лидеров российского анархистского движения времён перестройки. Генезис идей синдикализма в России он связывал с обращением анархистов начала XX века к идеям Бакунина и с отрицанием идей Кропоткина, либо с попыткой «найти примирение между кропоткинскими анархо-коммунистическими схемами и …идеями анархо-синдикализма».2 Так ли это? В нашей статье мы попробуем дать обоснованный ответ на данный вопрос.

Теоретики российского анархо-синдикализма начала XX века, обращавшиеся в своих работах к идеям М.А. Бакунина (Г. Гогелия, М. Раевский), ссылались, прежде всего, на две его работы: «Организация Интернационала» и «Политика Интернационала».3 В работах других крупных теоретиков российского анархо-синдикализма начала XX в. (в период до февральской революции 1917 г.), к которым обращался в своей статье Исаев, какие-либо ссылки, обращения к работам Бакунина, отсутствуют. В том числе и в работах Д. Новомирского.4

В начале XX в. российские анархо-синдикалисты находились под влиянием практики французского революционно-синдикалистского движения. Осмысление опыта борьбы на основе «прямого действия» и самоорганизации трудящихся во Всеобщей конфедерации труда Франции (ВКТ) было одной из важнейших тем работ российских теоретиков анархо-синдикализма в период 1903 – 1917 гг.5 Идейные принципы революционного синдикализма получили наиболее полное отражение в «Амьенской хартии», принятой в 1906 г. в Амьене конгрессом революционно-синдикалистского профсоюзного объединения Всеобщей конфедерации труда (ВКТ).

Согласно «Амьенской хартии», ВКТ являлась не идейной, а чисто классовой организацией, объединяющей «вне какой бы то ни было политической школы, всех рабочих, осознающих необходимость борьбы для уничтожения наёмного труда и капитала». Помимо борьбы за «немедленные улучшения» считалось необходимым ориентироваться на «полное, всецелое освобождение» рабочего класса посредством «экспроприации капиталистов», в ходе социальной революции в форме «всеобщей забастовки». Провозглашалось, «что синдикат, сегодняшняя группировка сопротивления, будет в будущем группою производства и распределения продуктов, что синдикат будет основой социальной реорганизации». «Хартия» закрепила компромисс между различными течениями, образовавшими ВКТ, провозгласив нейтральность по отношению к «философским и политическим взглядам» рабочих внутри профцентра и оставив за ними право распространять свои идеи и бороться за них вне конфедерации.6

Взгляды, изложенные М.А. Бакуниным в указанных выше работах, близки к идеям, выдвигавшимся революционно-синдикалистским движением Европы конца XIX – начала XX в. Так, Бакунин отстаивает принцип организации рабочего класса в профессиональные и отраслевые союзы, экономическую борьбу рабочего класса, как ведущее направление деятельности революционной организации: «”Освобождение рабочих есть дело самих рабочих“ сказано в предисловии к нашим общим статутам… Это главная основа нашего великого Союза. Но рабочие… ещё пока совершенно не владеют теорией. Следовательно, им остаётся только один путь, путь практического освобождения. Какова же может и должна быть эта практика? Существует только одна: это – солидарная борьба рабочих против хозяев. Это – тред-юнионы, организации и федерация касс сопротивления».7 С точки зрения Бакунина Международное товарищество рабочих (Интернационал) также должен был представлять собой федерацию отраслевых союзов: «Организация Интернационала, имеющая целью не создание новых государств, а коренное разрушение всякого господства, должна существенно разниться от государственной организации. Насколько последняя искусственна, насильственна, основана на принципе власти, чужда и враждебна естественному развитию народных интересов, и инстинктов, настолько организация Интернационала должна быть свободной, естественной, соответствовать во всех отношениях этим интересам и этим инстинктам. Но что это за естественная организация масс? Организация, вытекающая из их естественной жизни и основанная на различных видах труда; иными словами – организация по ремёслам. С того момента, когда все виды промышленности будут представлены Интернационалом, включая сюда и разные виды земледельческого труда, организация народных масс будет закончена».8 Для работ Бакунина характерно также представление о политической нейтральности рабочих союзов по отношению к философским, религиозным и политическим воззрениям их участников: «Основатели международного союза рабочих поступили умно, избегая класть в основу этого союза принципы политические и философские и придавая ему вначале характер исключительно экономической борьбы труда с капиталом, что они были уверены, что, когда рабочий вступит на эту почву, когда, проникаясь сознанием своего права и своей численной силы, он начнёт со своими товарищами борьбу против буржуазной эксплуатации, - он в силу естественного хода вещей и развития борьбы дойдёт скоро до признания всех политических, философских и социалистических принципов Интернационала, которые в сущности являются только истинным выражением его исходной точки и его цели».8a Но при этом Бакунин признавал революционный характер целей борьбы, связанных с социальной революцией — ниспровержением общества, основанного на отношениях господства, ликвидацией государства и частной собственности.9 Таким образом, взгляды Бакунина на рабочее движение совпадали с позицией, занятой в этом отношении революционно-синдикалистскими организациями Европы конца XIX – начала XX в.

По Бакунину, важная особенность анархистского мировоззрения состоит в отказе от навязывания трудящимся какой-либо идеологии, а также тех методов борьбы и форм организации, которые не выдвинуты самими трудящимися. Задача анархистов в рабочем движении, по Бакунину, заключалась в выявлении самоуправленческих тенденций в рабочей среде и их поддержке пропагандой: антиавторитарный Интернационал организует рабочих «не сверху вниз, навязывая общественному разнообразию — продукту разнообразного народного труда, искусственное единство и порядок, как это делает государство; а снизу вверх, беря за исходную точку социальное положение масс и их стремления и побуждая и помогая им группироваться, сообразно этому разнообразию занятий и положения».10 Таким образом, «кассы взаимопомощи», рабочие союзы, являлись наиболее приемлемой формой организации для антиавторитарного Интернационала постольку, поскольку, в отличие от политических организаций и групп, они были созданы самими рабочими, будучи порождены потребностью организации рабочего класса для защиты своих экономических интересов.

В России начала XX в., Бакунин получил известность как один из первых теоретиков и предшественников революционного синдикализма благодаря трудам анархистов-коммунистов — Кропоткина и его последователей. Работы Бакунина «Организация Интернационала» была впервые опубликована в 1904 г. на страницах газеты «Хлеб и Воля», издававшейся Кропоткиным и его сторонниками.11

«Синдикализм не что иное, как возрождение Интернационала, - федералистского, рабочего, латинского»,12 — эта цитата из письма к Н.А. Рубакину от 17 марта 1913 г. наиболее ёмко отражает взгляд Кропоткина на генезис идей европейского революционно-синдикалистского движения, которое он воспринимал в качестве преемника бакунистских идей и практики романских секций I Интернационал. Мысль об этом можно найти во многих работах Кргопоткина: «Оба главных принципа современного синдикализма, прямое действие и тщательная выработка новых форм жизни общества, основанных на профсоюзах… были в начале ведущими принципами Международного Товарищества Рабочих» 13 — пишет он в своей работе «Синдикализм и анархизм». Примеры реализации революционно-синдикалистской тактики он находит в деятельности романских секций I Интернационала, придерживавшихся идейно-теоретических и тактических установок бакунизма: «в чистоте эта мысль сохранилась в Испании, где я нашёл в 1878 г. превосходно организованных в рабочих профессиональных союзах, около 60000 человек, причём душой союзов был наш товарищ Farga Pellicer… Впоследствии во Франции, Pouget14 сыграл ту же роль по отношению к французским рабочим организациям».15 И далее: «Юрская федерация представляла… союз множества профессиональных союзов».16

Помимо идей М.А. Бакунина, Кропоткин считал одним из источников формирования идей синдикализма идеи П.-Ж.Прудона. В работе «Синдикализм и анархизм» он пишет: «французы в Интернационале были в основном сторонниками Прудона. И направляющая идея Прудона была следующая: разложить современную организацию буржуазного государства и на его место поставить организацию рабочих союзов, которые всё регулируют и организуют».17 Та же мысль прослеживается и в письме к Н.А. Рубакину: «рабочие профессиональные организации, владеющие средствами производства, — вместе с общинами, организовавшими потребление, заступающими государство, — это идея Прудона, которая легла в основу Интернационала».18

Говоря об идейной близости революционных синдикалистов к анархизму, Кропоткин, всё же проводил различия между их проектами социального будущего и анархо-коммунистической утопией. Так в предисловии к книге ведущих активистов ВКТ, Э.Пато и Э.Пуже, написанном в 1911 г., он подчёркивает, что является сторонником общества, построенного не на основе федерации отраслевых союзов (синдикатов), а на основе территориальных образований — коммун.19 Кропоткин признаёт, что синдикалистская организация общества близка анархической: «конечно, Пато и Пуже рисуют нам ещё не анархию. Но организация, о которой они повествуют нам, имеет то преимущество, что она не основана больше на иерархической — лестничной и чиновничьей — бюрократии, как основаны были все организации, прославлявшиеся до сих пор социалистами-государственниками».20 Кропоткин указывает на элемент этатизма в утопии Пато и Пуже - сохранение за центральными координационными органами властных функций: «возможно, что Пато и Пуже платят ещё довольно большую дань прошлому… Их “Конфедеральный съезд”, на котором обсуждается вопрос, - нужно ли предоставить обществу обеспечение детей инвалидов и стариков, занимается… вопросами, которые будут лучше разрешаться на местах, без центральной палаты. И когда этот съезд решает, что никакая корпорация, никакая “общественная служба”… не может “жить обособленной жизнью от коллектива“… он решает вопрос, который местная жизнь одна в состоянии разрешить. Что касается “Конфедерального комитета”, то он слишком много заимствует у того самого правительства, которое он только что свергнул».21

Близкие революционному синдикализму идеи можно обнаружить и в ряде трудов Кропоткина. Так, в работах «Русский рабочий союз» и «Наше отношение к рабочим и крестьянским союзам» он проводит мысль, что организационной силой анархистской социальной революции, связанной с перестройкой общества «снизу», по инициативе трудящихся и их собственными силами, могут быть организации, созданные самими трудящимися, в данном случае – союзы рабочих. «Дело организации коммунистической жизни и производства на общих началах, - писал он, - непременно выпадет на долю рабочих союзов, которые одни могут взять на себя громадное дело перестройки промышленности в интересах всего общества».22 «Социал-демократы, - отмечает Кропоткин, - хотят завоевания власти и рассчитывают на парламент; мы хотим захвата средств производства и наличного богатства капиталистического общества, и рассчитываем… на единственных людей, которые могут это сделать – на самих рабочих. В социал-демократической схеме организацией производства “на другой день после революции” занимается государство, а у нас – кто? Группы рабочих… занятых в одном производстве,… профессиональные союзы».23 По Кропоткину, активное участие анархистов в деятельности рабочих и крестьянских союзов, объединяя трудящихся, развивает традиции солидарности 24: «…союзы рабочих одного ремесла или одной отрасли промышленности, - писал Кропоткин, - …это – первый способ проявления рабочей солидарности в повседневной борьбе».25 Признавая ведущую роль рабочих союзов в социальной революции, Кропоткин не считал синдикализм единственным направлением деятельности анархистов: «если наша партия… целиком посвятит себя мирному синдикалистскому движению, - писал он, - её существование потеряет всякий смысл».26

Как и Бакунин, Кропоткин полагал, что важная особенность анархистского мировоззрения состоит в отказе от навязывания трудящимся какой-либо идеологии, а также тех методов борьбы и форм организации, которые не выдвинуты самими трудящимися. Напротив, пишет Кропоткин, для построения анархического общества важно «дать возможность самим рабочим и крестьянам проявить свою построительную деятельность»27: «долг каждого анархиста… содействовать всеми силами образованию независимых рабочих союзов… Не связывать заранее Рабочий Союз социал-демократической или иной программой… а наоборот, вселять мысль, что формы социалистического строя должны быть найдены и выработаны рабочей массой, вне всяких уступок и сделок, навязанных ей политиками».28 Таким образом, Кропоткин признавал революционно-синдикалистские профсоюзы, принимающие в свой состав всех трудящихся, независимо от политических взглядов, наиболее либертарной формой организации рабочего класса. При этом он не отвергал возможность добровольного принятия синдикатами анархистской программы29 и, в отличие от Бакунина и французских синдикалистов конца XIX – начала XX в. признавал необходимость пропаганды политических идей в рабочих союзах, считая распространение либертарно-коммунистических идей задачей анархистов, и гарантией того, что во время революции рабочие будут осуществлять именно анархо-коммунистические преобразования30: «обязанность анархистов – быть среди рабочих и не давать политическим партиям эксплуатировать рабочее движение в пользу парламентского постепеновства. Им предстоит - проводить в рабочую среду революционную мысль, с тем, чтобы из крестьянских и рабочих союзов создать силу, которая могла бы сама приступить… к планомерной массовой экспроприации».31 И далее: «если же под влиянием революционных, анархических элементов, рабочие союзы поставят себе социалистический переворот, как цель, а всеобщую стачку, как средство… тогда мы можем надеяться на торжество, и общесоциалистического принципа уничтожения частной собственности и наёмного труда, и анархического принципа уничтожения государства и создания свободной федерации городов и общин».32 Исходя из этого, Кропоткин считал необходимым сохранить независимые от синдикатов идейные организации анархистов: «организаторская работа должна быть направлена на создание своих групп прежде всего; затем, уже, имея за собой такую группу, не только можно, но и следует вступать в рабочие организации…»33

Таким образом, мы видим, что Кропоткин не был противником синдикалистских идей, сформулированных Бакуниным и реализовавшихся его сторонниками в Интернационале. Напротив, он признавал преемственность революционно-синдикалистской практики от идейно-теоретических и тактических установок I Интернационала, был одним из популяризаторов синдикалистских идей, развивая их в своих работах и публикуя соответствующие труды Бакунина.

Но в целом ряде положений он пошёл дальше своего великого предшественника. Например, в отличие от Бакунина, Кропоткин выдвигал распространение новых этических ценностей, основанных на самоуправлении и солидарности, необходимым условием успеха анархистской социальной революции. Отсюда – его заявление о необходимости открытой пропаганды анархистских идей в рабочих союзах, от чего Бакунин предлагал воздерживаться, ссылаясь на то, что благодаря логике борьбы с предпринимателем рабочий, как «стихийный социалист», сам придёт к осознанию необходимости свержения строя, основанного на господстве.34

Развивая революционно-синдикалистские идеи Бакунина и Кропоткина, теоретики российского анархо-синдикализма начала XX века делали из этих учений, порой, выводы, выходящие за их рамки. Так, М. Раевский, защищая организующую роль синдикатов в социальном переустройстве общества в период социальной революции, критиковал «анархизм 80-х годов»,«когда все сложные вопросыорганизации общества на другой день после революции разрешались упованием на творческие инстинкты народа».35 Отношение Раевского к Кропоткину неоднозначно. С одной стороны, он подчёркивает решающую роль Бакунина по сравнению с Кропоткиным в формировании всего комплекса анархистских идей в Европе: «Но хотя Бакунин в своё время ярко подчеркнул огромную роль профессиональных союзов, анархистская теория впоследствии по весьма понятным, впрочем, историческим причинам, пренебрегала дальнейшим развитием этой стороны бакунинского учения. Кропоткин в расцвете своего творчества совершенно почти не останавливался на деятельности анархистов в профессиональном движении».36 Но оценка Раевским вклада Кропоткина в развитие революционно-синдикалистского движения имеет отношение лишь к Европе начала XX века, а не к России, где эти идеи вошли в анархическое движение благодаря Кропоткину и его последователям. При этом Раевский связывает появление идей революционного синдикализма во Франции с истолкованием французскими анархистами идей того же Кропоткина и их последующим приложением к реалиям рабочего движения Франции начала XX в.: «французские анархисты того периода, который был связан с именем Пеллутье, уйдя с головой в практическую работу в массах и сконцентрировавши на синдикате всю свою организационную и пропагандистскую деятельность, почувствовали потребность в более реалистическом истолковании некоторых кропоткинских идей. Надо было приспособить к новым условиям анархистской работы ту мысль, которая проходит красной нитью по всем писаниям П.А. Кропоткина – об обязательности сознательного революционера ни при каких условиях не порывать с народом, всегда оставаться в народной среде. Назрела также насущная потребность дать новое истолкование мысли Кропоткина о богатых организационных возможностях, таящихся в народе…» Поскольку синдикаты «были единственной формой самопроизвольной массовой организации» рабочих во Франции конца XIX – начала XX в., обращение к ним французских анархо-коммунистов, по мнению Раевского, не противоречило духу и содержанию теоретического наследия Кропоткина: «революционно-синдикалистская практика представляла собой приспособление тактики и анархистских принципов организации к практическим потребностям рабочего движения. Впоследствии и сам П. Кропоткин признавал в печати огромную ценность с практической точки зрения системы и тактики революционного синдикализма, носящего также название анархо-синдикализма и “рабочего анархизма”».37 Считая главной задачей анархистов поиск и развитие тех форм самоорганизации рабочего класса, которые могут способствовать становлению анархического коммунизма, Раевский опирается насоциальный анализ Кропоткина, ссылаясь на его работу о Великой Французской революции, в которой Пётр Алексеевич приводил примеры «непосредственной революционной деятельности народа, организовавшегося в течение самой революции в секции, коммуны, народные братства и т.п.»38 «Социальный переворот, – писал Раевский, – и не только синдикалистский, но даже и частичный, такой например, какой был совершён во время Великой Французской Революции – может быть проведён только снизу вверх самим народом, а не правительствеными декретами. Поэтому, - та массовая организация, которая должна довести до конца дело социального переворота, может быть организована только снизу вверх – как возникли в действительности городские и сельские народные организации в период Великой Французской Революции: округа, секции, народные общества, коммуны и т.д.»39

Понимая таким образом идеи и дух кропоткинского учения, Раевский не ограничивался автоматическим перенесением форм борьбы французского и американского революционно-синдикалистского движения на социально-экономические реалии России начала XX века, считая необходимым поиск форм самоорганизации рабочего класса на российской почве. Работы Раевского отличались оценкой реалий классовой борьбы России начала XX в. Так, ещё в 1906 г. он считал профсоюзы, появившиеся в 1905г. в России, слишком “мирными” и “консервативными” по своему характеру, что затрудняло их использование даже для пропаганды и агитации.40 Исходя из этого, Раевский полагал, что “складывающееся при условиях современной российской действительности, беспартийное движение пролетариата, должно принять другие, более революционные формы”.41 К таким революционным формам рабочего движения он относил организации рабочего класса, сформировавшимися в ходе революции 1905–1907 гг. — советы рабочих депутатов, советы безработных, заводские собрания, “территориальные рабочие съезды”.42 Именно в этих организациях, считал Раевский, анархисты должны сосредоточить агитационно-пропагандистскую работу, добиваясь делегирования в советы и рабочие съезды своих представителей, а также перехода к анархистам других рабочих делегатов, поскольку “в данный момент, когда рабочие массы охвачены стремлением к самоорганизации, их внимание прежде всего направляется в сторону этих учреждений, которые они считают своими”.43 В соответствии с этой моделью тактики Раевский предложил схему организации рабочего движения, согласно которой “решения по всем вопросам пролетарской революции будут приниматься на рабочих собраниях по фабрикам и заводам”, а советы рабочих делегатов различных уровней будут играть роль связующих и координирующих органов рабочего движения.44 Эту идею Раевский развивал и позднее, в своих работах 1915 г.: «такая организация естественно станет, как это было в 1905 – 6 гг. в России, центром притяжения массовой революционной энергии в стране. Что эта форма организации соответствовала назревшим потребностям, ясно видно также из того, что по её образцу стали организовываться не только рабочие массы, но и другие революционные элементы: Советы солдатских, матросских депутатов, Советы уполномоченных от безработных и т.д.» 45 Раевский фактически считал Советы рабочих депутатов образца 1905 г. выражением революционно-синдикалистских тенденций в российском рабочем движении. Он определял Советы (как форму представительства трудовых коллективов одного города) в качестве российского аналога французских Бирж труда (городских объединений рабочих организаций): «мы уже указывали на то, что “Советы Р.Д.” в той форме, в какой они существовали в России, в период революции, были только временной организационной формой пролетариата и что они, даже по признанию с.-д. заправил Петербургского Совета, должны были превратиться при дальнейшем развитии революции в общегородскую федерацию профессиональных союзов, иными словами – в Биржу Труда (в революционно-синдикалистском смысле этого слова)». И далее: «Советы являлись беспартийными революционными организациями пролетариата, не положившими в основу своей программы и тактики никакой определённой социалистической теории. С первых же дней своего существования Петербургский Совет обнаружил тенденцию к реорганизации на профессиональных началах, к превращению своему в федерацию профессиональных союзов, в Биржу Труда революционного времени. И трудно сомневаться в том, что если бы эта революция не была так быстро подавлена и стала перманентной, то эта тенденция Совета к превращению его в революционную Биржу Труда была бы осуществлена».46

Подтверждая стремление Советов к захвату власти в каждом отдельном городе, Раевский говорит о необходимости переходного периода, связанного с реорганизацией экономики на анархо-коммунистических началах. Этот период он связывает с захватом революционно-синдикалистскими организациями (в данном случае – Советами рабочих депутатов, городскими объединениями рабочих союзов) «экономической власти», то есть – «руководства производством и потреблением». При этом Раевский подчёркивает федеративную и самоуправленческую структуру этого строя и его переходный период по отношению к «анархистскому идеалу экстерриториальной коммуны».47 Но при этом не отрицались ни анархо-коммунистический характер производства и распределения в период «синдикального строя», ни анархо-комунистическое общество, как цель социальной революции. Раевский считал идею переходного периода к строю «коммунистического анархизма» наиболее последовательным выражением истинного «духа анархистского учения», главным образом его «кропоткинско-бакунинского направления».48

Кропоткин признавал синдикалистскую тактику и форму организации в качестве метода борьбы и средства осуществления анархо-коммунистического строя, но при этом отвергал синдикалистскую социальную утопию. Подобное отношение к синдикализму прослеживается у теоретиков всех основных течений российского анархо-синдикализма. При некоторых расхождениях в философских, тактических и организационных вопросах, они были едины, признавая целью своей борьбыпостроение анархо-коммунистического общества в том виде, как понимал его Кропоткин. Даже Д. Новомирский, попытавшийся в своих работах вначале подвести под анархо-коммунизм и синдикализм марксистское обоснование,49 а затем отошедший от многих установок марксизма и испытавший сильное влияние индивидуалистических идей, признавал анархо-коммунистический строй в том виде, в каком он был сформулирован Кропоткиным, в качестве цели социальной революции.50 Индивидуализм же Новомирского проявился в том, что место анархического коммунизма в развитии общества, он определял как переходный период на пути к абсолютной анархии, когда общество, утратив экономические предпосылки своего существования как цельного организма, станет “совокупностью самостоятельных свободных личностей”.51

Под влиянием идей Кропоткина находилась первая группа российских анархистов, провозгласившая синдикализм ведущим направлением борьбы за установление анархо-коммунистического строя — группа “Хлеб и Воля”. В своих воззрениях “хлебовольцы” исходили из идей Кропоткина о роли эволюции этических идей человечества. Так, один из теоретиков группы, Г.Гогелия, подчёркивал ведущее значение психологических и этических предпосылок в сознании человека для борьбы за новое общество свободы, самоуправления и социального равенства.52 Исходя из этих положений, “хлебовольцы” считали задачей анархистов распространение в профсоюзах этики самоуправления и солидарности.53 Трансформировавшись в формально беспартийные организации рабочих-анархистов, рабочие союзы своим внутренним устройством и системой принятия решений должны были дублировать самоуправление анархо-коммунистического общества, превратиться в самоуправленческую субкультуру, которая в момент социальной революции распространит свои этические нормы на всё общество.

Таким образом, мы видим, что анархо-синдикалистские идеи были привнесены в российское анархистское движение П.А. Кропоткиным и последователями. В России формирование анархо-синдикалистской теории произошло не в результате отрицания и вытеснения идей Кропоткина через восприятие революционно-синдикалистской составляющей идей Бакунина. Напротив, эта составляющая бакунизма развивалась самим Кропоткиным и его последователями. Даже те теоретики анархо-синдикализма начала XX в., которые стремились к ревизии «традиционного анархизма» в теории и практике, испытывали на себе влияние идей Кропоткина, черпая аргументы в его работах.

Примечания

1 Исаев А.К. Второй призыв. // Община. № 6. Москва. 13 марта 1988. С. 3 – 8.

2 Там же.

3 Раевский М. Михаил Бакунин и революционный синдикализм.// Буревестник. Июль 1909 г. №17. С. 2 – 4. Оргеиани Г. [Г. Гогелия] Как и из чего развился революционный синдикализм. Б.м. 1909. С. 21 – 26.

4 См.: Новомирский Д.И. Манифест анархистов-коммунистов. - Б.м. б.г. Новомирский Д.И. Из программы синдикального анархизма. - Б.м. 1907.

5 Корн М. [Гольдсмит М.И.] Революционный синдикализм и анархизм. Лондон. 1907. Оргеиани Г. [Г. Гогелия] Как и из чего развился революционный синдикализм. А – ъ [Гроссман А.С.] Анархизм и революционный синдикализм. // Буревестник. №.№. 6 – 7. Сентябрь – Октябрь 1907 г. Его же. - Недостатки синдикализма. // Голос труда. Год II. № 13. March 1 st. 1912. Раевский М. Наши антисиндикалисты и массовая организация. // Буревестник. № 9. Февраль 1908. С. 2. Его же. - На старые темы.// Буревестник. № 15. Март 1909 г. Л. И – ва. [Иконникова Л.]. Почтово-телеграфная стачка в Париже и Конфедерация Труда. // Хлеб и Воля. Год I. № 2. Июль 1909 г.

6 Декларация цитируется по тексту: А.Н. Амьен. // Буревестник. № 4. 30 октября 1906 г. С. 8.

7 Бакунин М.А. Политика Интернационала. // Хлеб и Воля. Статьи из газеты «Хлеб и Воля». Б.м. Б.г. С. 262.

8 Бакунин М.А. Организация Интернационала. // Хлеб и Воля. Статьи из газеты «Хлеб и Воля». Б.м. Б.г. С. 248.

8a Бакунин М.А. Политика Интернационала. // Хлеб и Воля. Статьи из газеты "Хлеб и Воля". Б.м. Б.г. С. 258.

9 Бакунин М.А. Организация Интернационала. С. 246.

10 Там же. С. 251.

11 См.: Хлеб и Воля № 12 – 13. Ноябрь 1904 г.

12 Письмо Кропоткина к Н.А.Рубакину. 17 марта 1913. // “Пробуждение”. Февраль 1931 г. №15. Сборник статей, посвящённый памяти П.А.Кропоткина. С.49.

13 Kropotkin P. Syndikalismus und Anarchismus (Reprint). Meppen. 1981. S. 9.

14 Имеется в виду Эмиль Пуже, анархист, один из лидеров и основателей революционно-синдикалистской организации ВКТ.

15 Письмо Кропоткина к Н.А. Рубакину. С.50.

16 Кропоткин П.А. Предисловие. // Оргеиани К. Как и из чего развился революционный синдикализм. Б.м. 1909. С. 5.

17 Kropotkin P. Syndikalismus und Anarchismus. S. 9.

18 Письмо Кропоткина к Н.А. Рубакину. С.50.

19 Кропоткин П.А. Предисловие. // Пато Э., Пуже Э. Как мы совершим революцию. Пб. – М. 1921. С. 6.

20 Там же. С. 7.

21 Там же. С. 8.

22 Кропоткин П.А. Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам… С. 34.

23 [Кропоткин П.А.] Русский Рабочий Союз. // Хлеб и воля. Сборник статей. Б.м. Б.г. Там же. С. 193 – 194.

24 Там же. С.188 – 189.

25 Там же. С.191.

26 Там же. С.9.

27 Там же. С. 187.

28 Там же. С. 185.

29 Там же. С. 194.

30 Там же. С. 192. Неттлау М. Взгляд на жизнь П.А. Кропоткина в свете некоторых его писем. // Пробуждение. Февраль 1931 г. №15. С. 160.

31 Кропоткин П.А. Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам. С. 37.

32 [Кропоткин П.А] Русский рабочий союз. С. 194.

33 Там же. С. 198.

34 Бакунин М.А. Политика Интернационала. // Хлеб и Воля. Статьи из газеты «Хлеб и Воля». Б.м. Б.г. С. 261.

35 Раевский М. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». Нью-Йорк. 1919. С. 4. В книгу вошли работы М. Раевского «О революционном синдикализме» и «Анархо-синдикализм и критический синдикализм». В 1915 – 1916 гг. эти работы были изданы без обозначения имени автора в газете «Голос труда». Работу «О революционном синдикализме» см.: Голос труда. № 45. 23 июля 1915 г. Год V. С. 2; Голос труда. № 46. 30 июля 1915 г. Год V. С. 2. Работу «Анархо-синдикализм и “критический синдикализм”» см.: Голос труда. № 61. 19 ноября 1915 г. Год V.С. 2; Голос труда. № 63. 3 декабря 1915 г. Год V. С. 2; Голос труда. № 67. 7 января 1916 г. Год VI. С.2; Голос труда. № 68. 14 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 69. 21 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 70. 28 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 71. 4 февраля 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 72. 11 февраля 1916 г. Год VI. С. 2 – 3; Голос труда. № 74. 25 февраля 1916 г. Год VI. C. 2. Полная идентичность текстов этих статей текстам, изданным в 1919 г. в брошюре М. Раевского, позволяет нам утверждать о том, что автором названных выше статей в «Голосе труда» был Раевский.

36 Раевский М. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». Нью-Йорк. 1919. С. 22.

37 Там же. С. 22 – 24.

38 Там же. С. 48 – 49.

39 Там же. С. 52

40 Раевский М. Всероссийский рабочий съезд и социал-демократия // Буревестник. - №6 – 7. - Сентябрь – октябрь 1907. - С.8.

41 Там же. С.8.

42 Там же. С.8 – 9.

43 Там же. С.9.

44 Там же.

45 Раевский М. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». С. 61.

46 Там же. С. 66 – 67.

47 Там же. С. 6, 67 – 68.

48 Там же. С. 68.

49 См.: Новомирский. Манифест анархистов-коммунистов. Б.м. Б.г.

50 См.: Новомирский. Из программы синдикального анархизма. Б.м. 1907. Новомирский. Что такое анархизм? Б.м. 1907.

51 Новомирский. Из программы синдикального анархизма. С. 190 – 191.

52 Оргеиани К. О рабочих союзах. Лондон. 1907. С. 26.

53 Там же. С. 33, 34.

Источник: http://socialist.memo.ru/firstpub/y05/rublev2.htm

Рублев Дмитрий. Российские анархо-синдикалисты начала XX в. о проблемах власти, самоуправления и самоорганизации во французском революционном синдикалистском движении.

2010, источник: здесь

Тема преодоления отчуждения человека от власти и общества всегда была одной из ведущих для анархизма. Пытаясь обнаружить в современном обществе самоуправленческие тенденции, предпосылки к формированию либертарно-коммунистических отношений, многие участники анархистского движения обращались к опыту самоуправления в неэтатистских институтах общества (рабочих союзах, кооперативах, традиционных общинах, коммунах). По мысли многих теоретиков анархизма, таких, как Кропоткин и Ландауэр, синдикаты, коммуны и кооперативы должны были, как форма общественной организации, сформировать внутри себя ещё до революции субкультуру анархистского самоуправления, постепенно трансформироваться в сообщества, альтернативные этатистской и капиталистической системе, призванные совершить анархо-коммунистическое переустройство общества в период социальной революции. Анализируя самоуправленческий потенциал таких организаций, анархисты подвергали критике тенденцию к становлению в этих структурах авторитарных, властнических отношений.1

Французское революционно-синдикалистское движение конца XIX – начала XX в. оказало заметное влияние на формирование идеологии анархо-синдикалистского движения России, в том числе на дискуссии о роли рабочих союзов (синдикатов) в предстоящей социальной революции, о потенциальной возможности формирования из синдикатов либертарно-коммунистической организации производства и распределения. Осмысление опыта борьбы на основе «прямого действия» и самоорганизации трудящихся во Всеобщей конфедерации труда Франции (ВКТ) было в центре дискуссий о синдикализме в российскойанархистской эмиграции в период 1906 – 1917 гг. И это не случайно. ВКТ в предвоенный период считалась эталоном синдикалистской рабочей организации, самым успешным и ярким примером участия анархистов в массовом рабочем движении. Это была наиболее массовая революционно-синдикалистская организация Европы. К 1912 г. Всеобщая конфедерация труда объединяла 600 тыс. из 1 млн. организованных наёмных работников Франции.2 В ВКТ входили представители различных течений и политических группировок – анархисты, участники различных фракций социалистической партии (аллеманисты, бланкисты, гедисты), реформисты. Но в указанный период анархистские и революционно-синдикалистские идеи самоуправления нашли почву среди наиболее квалифицированной, наиболее образованной части рабочего класса – в синдикатах и федерациях металлургов, ювелиров, производства средств транспорта, электриков и т.д., а в определённые периоды истории Конфедерации и федерации железнодорожников и механиков.3

Основной массив статей с критикой революционного синдикализма в эмигрантской печати российских анархо-синдикалистов приходится на период 1906 – 1914 гг., и это не случайно. В 1906 г. конгрессом ВКТ в Амьене была принята знаменитая «Амьенская хартия», воспринятая во многих странах мира как декларация принципов революционного синдикализма. Эти принципы вызвали полемику в кругах анархистов, на которой мы остановимся ниже. В мае того же года, после кампании за восьмичасовой рабочий день, инициированной конфедерацией, власти развернули против неё репрессии, которые, в итоге, привели к ослаблению сил революционного, проанархистского крыла организации. Вследствие этого, в конце 1908 г. руководящие посты в ней заняли реформисты. Приход реформистов к руководству ВКТ способствовал провалу попытки Конфедерации организовать всеобщую стачку в поддержку бастовавших почтовиков, что окончательно определило поражение выступления почтовых служащих в мае 1909 г.4 Эти события воспринимались многими российскими анархистами как кризис ВКТ.

Согласно «Амьенской хартии», Всеобщая Конфедерация Труда являлась не идейной, а чисто классовой организацией, объединяющей «вне какой бы то ни было политической школы, всех рабочих, осознающих необходимость борьбы для уничтожения наёмного труда и капитала». Помимо борьбы за «немедленные улучшения» считалось необходимым ориентироваться на «полное, всецелое освобождение» рабочего класса посредством «экспроприации капиталистов», в ходе социальной революции в форме «всеобщей забастовки». Провозглашалось, «что синдикат, сегодняшняя группировка сопротивления, будет в будущем группою производства и распределения продуктов, что синдикат будет основой социальной реорганизации». «Хартия» закрепила компромисс между различными течениями, образовавшими ВКТ, провозгласив нейтральность по отношению к «философским и политическим взглядам» рабочих внутри профцентра и оставив за ними право распространять свои идеи и бороться за них вне конфедерации.5

Одной из реакций анархистов на принятие хартии стала дискуссия между П.Монаттом и Э.Малатестой на международном конгрессе анархистов, прошедшем в августе 1907 г. в Амстердаме

Монатт, один из видных активистов ВКТ, поддержал идею о самодостаточности беспартийного революционного синдикализма для социальной революции. Он исходил из того, что синдикалистская организация представляет собой «фундаментальный орган классовой борьбы против буржуазии и всех буржуазных институтов», объединяя все силы сопротивления рабочих на экономической почве и отбрасывая «все доктринёрские рамки», разделяющие рабочих. Главный оппонент Монатта, Малатеста оставил для синдикализма роль одного из средств подготовки социальной революции, но не единственного и не самого важного направления революционной деятельности анархистского движения. Он выступил за работу анархистов в любых (не обязательно революционно-синдикалистских) профсоюзах. При этом он считал, что «задача анархистов состоит только в выработке в этих общих организациях революционных элементов, в распространении и поддержке лишь тех форм и проявлений action directe (прямое воздействие) рабочих (стачки, бойкот и саботаж и т.д.), которые имеют явно революционный характер, в смысле изменения современного общества». Вместе с тем, Малатеста отрицал возможность занятия анархистами руководящих постов в профсоюзах, поскольку в этом случае анархист должен будет проводить в жизнь интересы разнообразных политических элементов, входящих в состав профессиональной организации, что неизбежно приведёт к отказу от чисто анархистских целей и задач. Малатеста отвергал идею о том, что всеобщая стачка способна заменить вооружённое восстание с всеобщей экспроприацией средств производства. Он полагал, что уничтожение капиталистического и авторитарного общества может произойти только при помощи вооружённого восстания и насильственной экспроприации. Позднее Малатеста в статье «Анархизм и синдикализм», опубликованной в ноябре 1907 г. в британской анархистской газете «Freedom», дополнил свои идеи некоторыми новыми положениями. В этой работе он высказал идею, что синдикаты как органы корпоративной борьбы, порождённые реалиями капиталистического и этатистского общества, не смогут в ходе революции трансформироваться в производственные ассоциации анархо-коммунистического строя, который «может быть осуществлён только путём разрушения существующих учреждений». Синдикат, по мнению Малатесты, может подготовить те группы рабочих, которые во время революции смогут предпринять организацию производства и обмена, вне государственных структур, а также то, что практическая деятельность профсоюзов способствует воспитанию в борьбе политически отсталых масс рабочих. Задачу анархистских активистов в профсоюзах Малатеста видел в радикализации настроений массы рядовых рабочих (но не в создании именно анархистских рабочих организаций).6

На конгрессе немецким анархистом Р.Фридебергом была высказана идея о синтезе анархистской идеологии и революционно-синдикалистской тактики, противоположная как «малатестианской», так и революционно-синдикалистской точкам зрения. Фридеберг, признавал революционно-синдикалистскую тактику борьбы, основанную на «прямом действии» и организации трудящихся в синдикаты, а также всеобщую стачку, как средство революции. Но он полагал, что лишь распространение идей анархизма в революционно-синдикалистских организациях трудящихся может стать гарантией того, что революция пойдёт по анархо-коммунистическому пути развития: «конгресс анархистов-коммунистов отвергает всеобщую стачку для завоевания власти, но признаёт всеобщую стачку экономическую и революционную, как средство для разрушения существующего экономического строя и освобождения пролетариата от системы наёмного труда. Для осуществления этой всеобщей стачки необходимо, чтобы синдикальные организации были воодушевлены идеями анархизма, стремящегося, путём всеобщей революционной стачки, к уничтожению классового господства и к осуществлению своего идеала – “общества без власти”».7

В период 1906 – 1914 гг. в Европе и США существовали несколько объединений российских анархо-синдикалистов в эмиграции. Центр первой эмигрантской группы – «Хлеб и Воля» сформировался в Лондоне, вокруг Кропоткина и в Женеве, вокруг М. Гольдсмит и Г. Гогелии. Вторая группа, «Буревестник», представленная М. Раевским, Н. Рогдаевым, А. Гроссманом и другими, издававшая одноимённый журнал, находилась в Женеве. С 1910 г., вокруг газеты «Голос Труда», издаваемой Русской Рабочей Группой в Нью-Йорке, сформировался центр российских анархо-синдикалистских групп в США. В неё входили такие участники движения, как В. Шатов, С. Владимиров, А. Родэ-Червинский, позднее В. Волин и М. Раевский. В редактировании газеты принимал участие А.Карелин. С 1912 г. в Швейцарии, в Цюрихе, образовалась группа российских анархо-синдикалистов «Рабочий Мир», наиболее видными теоретиками которой стали И. Гроссман и А. Ге. С 1915 г. эта группа стала издавать новую газету, «Рабочее знамя». Состав групп постоянно менялся, распадались одни объединения, формировались другие. Самой стабильной в этом отношении до августа 1914 г. оставалась группа «Хлеб и Воля».

Идеи Малатесты получили распространение в среде российских анархо-синдикалистских эмигрантских групп. Уже на Амстердамском конгрессе позиция Малатесты получила поддержку некоторых представителей российских анархистов. Так, в число голосовавших за его резолюцию, входил один из лидеров группы «Буревестник» Н. Рогдаев.8 С 1906 г. можно проследить подобные взгляды на деятельность ВКТ у других авторов «Буревестника». Так А. Гроссман признавая, что революционно-синдикалистское движение, как проявление самоорганизованной борьбы масс, полезно для развития этики самоуправления в рабочей среде, считал, что профсоюзы – это «орудие взаимного страхования рабочих и капиталистов», которое отомрёт после социальной революции вместе с капиталистическим строем.9 Кроме того, указывал Гроссман, революционный синдикализм не даёт эффективного противодействия парламентаризму: «…в синдикате твердят рабочему о необходимости самодеятельности, прямой борьбы, и тут же прибавляется, что вне синдиката этому самому рабочему предоставляется голосовать за навязываемых ему кандидатов».10 Он считал тактические и идейные установки революционно-синдикалистского движения Франции результатом компромисса между различными фракциями и течениями: «революционный синдикализм – специфический продукт специфических французских условий, он является равнодействующей целого ряда разнообразных сил, борющихся в этой стране».11 В доказательство он приводит примеры размежевания по вопросам участия женщин в синдикатах и сотрудничества с предпринимателями: «“уничтожение наёмного труда и капитала” пишется в программе конфедерации труда, и на основании этой программы принимаются синдикаты, ставящие своей задачей недопущение на работу женщин, проповедующие участие в прибылях хозяев и предпринимателей».12 Гроссман делает отрицательный вывод о возможностях ВКТ, как и профсоюзов вообще, создать революционное меньшинство среди рабочего класса Франции: «смешанный, пёстрый состав синдикатов не может создать насыщенной боевой энергией атмосферы, необходимой для непрерывных революционных выступлений. Объединение на почве ближайших интересов и расплывчатой, сердцу многих ничего не говорящей, отодвинутой в туманную даль программы будущего, не может дать сплочённого ядра решительно, смело, солидарно действующих людей».13 Такое ядро, следовательно, способна сформировать лишь политическая организация анархистов. ВКТ, в результате серии компромиссов может постепенно эволюционировать к реформизму: «нейтральная область, область, в которой может ужиться непокорный враг всякого подчинения с послушными приверженцами государственного капитализма; в которой находит себе приют… «выжидатель» и сжигаемый огнём революционного нетерпения бунтарь… будет областью частичных завоеваний и мелких уступок».14 Гроссман не исключал возможности распада ВКТ: «борющиеся в синдикатах тенденции должны обособиться. Часть из них, возможно, пойдёт по старому пути, но оставит революционную словесную декорацию; другая же часть… пойдёт по … пути революционного анархизма».15

В оценках революционного потенциала ВКТ «буревестниковцами» можно проследить некоторую идеализацию революционно-синдикалистского движения. Так автор, публиковавшийся под псевдонимом А.Н., писал: «среди французских синдикалистов есть рабочие различных мнений… но различие в их политических или философских воззрениях не мешает им однако быть против вмешательства разных социалистов и депутатов в их синдикальную рабочую борьбу с буржуазным классом».16 Такое заявление резко контрастирует с приведёнными в статье того же автора фактами о существовании в конфедерации наряду с проанархистским революционно-синдикалистским крылом влиятельной фракции во главе с секретарём федерации ткачей гедистом Ренаром, выступавшей за подчинение синдикатов социалистической партии, и фракции тред-юнионистов, сторонников нейтралитета в отношениях с социалистической партией, во главе с реформистом Кефером.17 В таких условиях утверждение о том, что «Амьенская хартия» означает «твёрдое решение – бороться вне политических партий…, их решение обойтись без всяких политиков социалистов»,18 было явным преувеличением. Положительно настроенный к революционному синдикализму А.Н. в некоторых своих статьях высказывает близкие Гроссману опасения о возможности превращения ВКТ в реформистский профцентр в случае замены его леворадикального руководства реформистским или социал-демократическим. В их подтверждение он приводит пример деятельности этих фракций на Марсельском конгрессе ВКТ в 1907 г.: «враги непосредственной борьбы рабочих против капитализма, враги рабочей инициативы и самодеятельности, т.е. социал-демократы и реформисты, не осмелились открыто защищать патриотизм и милитаризм, и их тактика состояла в том, чтобы отвлечь рабочих от антимилитаризма под тем предлогом, что этот вопрос не в компетенции рабочего конгресса, а должен обсуждаться лишь на конгрессах политических партий. Эта точка зрения представляет рабочим союзам лишь путь чисто-корпоративной борьбы».19 Даже М. Раевский, апологетично настроенный по отношению к революционному синдикализму,20 признавал, что в ВКТ имеется сильное реформистское течение, хотя и высказывал надежду, что проанархистское крыло рано или поздно преодолеет его влияние.21

«Буревестниковцы» критиковали французский революционный синдикализм за его замкнутость на рабочем классе и недостаточное внимание к крестьянскому движению. Так А.Н. осудил бездействие Конфедерации в период движения виноделов на юге Франции в 1907 г.: «Всеобщая Конфедерация Труда, занятая организацией рабочих “в класс”, не воспользовалась крестьянскими волнениями, не агитировала за идею немедленной всеобщей забастовки».22 Бездействие ВКТ помогло правительству беспрепятственно расправиться с протестным движением крестьян: «правительство в выполнении своих замыслов не встретило никаких препятствий: движение поездов не было затруднено, войска не были заняты…»23 В итоге была упущена благоприятная возможность установить солидарные отношения с крестьянским движениеми распространить на него принципы революционного синдикализма

Проблема «политической нейтральности» ВКТ приобретала для анархистов особою остроту, поскольку, по сценариям ряда российских анархистских теоретиков того времени, анархистская социальная революция должна была произойти в виде всеобщей стачки трудящихся, перерастающей в восстание. Осуществить такую революцию могла лишь организация, объединяющая трудящихся по отраслям промышленности и сферы общественных услуг.24 Однако построить безгосударственное коммунистическое общество могли лишь организации, основанные на анархистских принципах самоуправления, основная масса участников которых прониклась идеями анархического коммунизма. Это означало необходимость превращения революционно-синдикалистских рабочих союзов путём распространения в них анархистских идей в анархистскую субкультуру в рамках современного общества, при сочетании открытости этих организаций для трудящихся, неохваченных анархистскими идеями и практикой. В начальный период развития российского анархо-синдикализма (1903 – 1906 гг.) такая идея выдвигалась всеми его теоретиками.25

По иному сложилась ситуация в период дискуссий 1906 – 1916 гг. «Малатестианцы» отрицали такие возможности за рабочими союзами. По иному эту проблему решали сторонники революционного синдикализма. М.Раевский сознавал, что революционно-синдикалистские профсоюзы ВКТ не являются анархистской субкультурой, которая в период революции сможет немедленно осуществить производство и распределение на коммунистических началах. Он выдвинул идею о переходном периоде к безгосударственному коммунизму, обществе под руководством синдикатов: «анархисты-синдикалисты считают синдикат “органом рабочего самоуправления”, но никто из них не говорил, что “захват производства синдикатами равносилен осуществлению анархического коммунизма”… захват производства синдикатами – лишь один из этапов коммунистической революции».26 И далее: «вместо диктатуры партии, захватившей в свои руки политическую власть, мы предвидим федерацию профессиональных союзов, трудовую организацию всего народа, захватившую в свои руки орудия производства и предметы потребления».27

Другой вариант решения этой проблемы предложил А. Иванов. Он не признал ВКТ рабочей классовой организацией, поскольку она объединяла лишь часть всех рабочих и допускала в свои ряды «непролетарские элементы» (синдикаты мелких чиновников, учителей и малоземельных крестьян).28 Отрицая за синдикатами роль зачатков будущего строя («синдикат – это эфемерида капиталистического строя, которая станет ненужной после его гибели»29 ), Иванов признал, что в недрах синдикатов, в том числе и под воздействием пропаганды анархистов, может формироваться новая культура, основанная на самоуправлении и федерализме. Её формирование является гарантией того, что в период социальной революции синдикаты будут «отстаивать федеративный и автономный принцип будущего строительства».30 Чтобы распространить действие федералистской самоуправленческой субкультуры на весь рабочий класс, и одновременно создать основу для организации производства после социальной революции, Иванов предлагал дополнить синдикаты системой прямых собраний трудовых коллективов на всех предприятиях промышленности, торговли и ремёсел, связанных между собой совещаниями делегатов на более высоких уровнях: «Основными единицами такой организации… должны считаться сходы рабочих мастерских (фабрик, заводов, мануфактур, ремесленных заведений, магазинов и пр.) и сходы… рабочих домашней промышленности, ремесленников, кустарей и пр. Членами сходов, независимо от своего участия в синдикатах, должны быть и синдикалисты…»31 Собрания делегатов трудовых коллективов, связанные с избравшими их базисными организациями, должны были стать постоянным контрольным органом при местных организациях рабочих союзов 32 : «Всякий сход… может послать своего товарища в то новое отделение при бирже труда (на этой стадии новая организация сливается с синдикалистической), которое мы назовём хотя бы “совещанием рабочих”. В биржах труда будут представлены таким образом… и интересы отдельных мастерских… и интересы всех рабочих».33 Создание такой организации с широкими полномочиями неизбежно вело к децентрализации системы принятия решений в ВКТ, что ликвидировало бы власть профсоюзной бюрократии. При этом Иванов не отрицал принцип беспартийности организаций рабочего класса. Близкая Иванову позиция была высказана в передовой статье газеты «Голос труда» в августе 1911 г.34 Автор статьи также предложил проект организации рабочего класса, представляющий собой синтез профсоюза с федерацией прямых собраний трудовых коллективов предприятий. При этом важные решения должны были принимать прямые собрания предприятий и делегируемый ими «совет уполномоченных, выбранных по мастерским как членами, так и не членами союза».35

Пути «анархизации» ВКТ обсуждалась и теоретиками «хлебовольцев». Л. Иконникова, анализируя состояние конфедерации в момент обострения её кризиса (1909 год) в результатепоражения второй стачки почтово-телеграфных служащих, высказала ряд интересных мыслей о тенденциях бюрократизации ВКТ: «сам способ, к какому прибег Конфедеральный комитет, чтобы вызвать всеобщую стачку; это декретирование всеобщей стачки центром... Всеобщая стачка, восстание, революция не декретируются, они делаются, вызванные известным стечением обстоятельств. Это… борьба, в которой заинтересованы сами участники, и успех в этой борьбе зависит от энтузиазма и воодушевления борящихся. Она вспыхивает, обыкновенно, в моменты… когда масса настроена особенно возбуждённо…»36 Иконникова считала основной причиной централизации и бюрократизации ВКТ противостояние фракций.37 Благодаря разжиганию ажиотажа в борьбе между ними за руководящие посты в Конфедерации увеличилось значение центра: «тратится масса времени на агитацию за или против того или иного секретаря в Конфедеральный комитет, который в глазах некоторых начинает приобретать значение какого-то самодовлеющего центра, на обязанности которого должно лежать руководство движением, его организация, инициатива выступления, выбор подходящего момента для выступления».38 В результате избранные секретари утратили роль исполнителей воли избравших их низов и «превращаются в каких-то официальных вожаков, в ремесленников защиты интересов выбравших их рабочих организаций».39 Однако Иконникова не предлагала идти на разрыв с революционно-синдикалистским принципом «политического нейтралитета» внутри профсоюза, который она считала первопричиной бюрократизации ВКТ. В качестве решения проблемы она выдвинула идею активизации низовых структур, лишение исполнительных органов организации таких полномочий, как «ведение движения» и «инициатива выступления» (с последующим превращением их в представителей низовых организаций, согласовывающих решения прямых собраний). Переход этих полномочий в руки базисных структур рабочих союзов, по логике вещей, предоставил бы «сознательному и энергичному меньшинству» в лице рядовых анархистских активистов, в отличие от лидеров конфедерации не утративших своего анархизма, возможность через прямые собрания влиять на принятие наиболее важных решений.40

С анализом причин кризиса революционно-синдикалистского движения Франции выступили и ведущие теоретики «хлебовольцев» - Г.Гогелия и М. Гольдсмит. Основную причину слабости движения они также видели в отсутствии идейного единства в ВКТ. Различное понимание целей и задач движения его участниками чревато расколом или окончательным идейным компромиссом – эволюцией к обычному тред-юнионизму 41 : «характер направления связан с существованием данных организаций и данных деятелей, а не с глубоким сознанием принципиальной необходимости того общего фона, на котором должно вырисовываться всякое движение, чтобы быть единым и исторически живучим… Правительство действительно “изымет из обращения” наиболее преданных, наиболее энергичных деятелей синдикализма и разрушит те федерации, которые оно считает очагами революции… Если этот авангард синдикализма, который, главным образом, состоит из анархистов, будет уничтожен, дорога к торжеству миротворцев и умеренных тем самым будет расчищена».42 Эти опасения Гогелия подтверждает фактами о поддержке правительством Франции реформистского крыла ВКТ: «…Мильеран успешно действовал за кулисами реформистских синдикатов… результатом чего явился манифест, выпущенный именно реформистскими синдикатами, в котором они высказывали Мильерану горячее сочувствие и одобрение».43 И далее: «…Министерство Клемансо… выгоняет Конфедерацию Труда из помещения Бирж Труда, вырабатывает целый план действий для уничтожения революционного крыла в синдикалистском движении и в то же самое время делает глазки реформистскому крылу, уступает для его съездов залу в Сорбонне».44 Различия в целях фракций неизбежно ведут к компромиссному характеру действий во время любых совместных выступлений, что ограничивает проявление революционного потенциала анархистского крыла ВКТ или ведёт к разобщённости в практических действиях, как это произошло в период кампании 1906 г. за 8-часовой рабочий день: «Так было, например, во время первомайского движения 1906 г., когда Конфедерация Труда выставила лозунгом 8-ми часовой рабочий день, а Федерация рабочих печатного дела во многих местах выставила своим лозунгом 9-ти часовой рабочий день».45 Как и Иконникова, Гогелия выводил причины бюрократизации движения из борьбы различных течений за доминирующее положение: «При отсутствии полного единства стремлений, делается неизбежной централизация в большей или меньшей степени, ибо, по моему, …осуществление принципов федерализма возможно лишь тогда, когда осуществлено единство стремлений. При разношерстности же элементов организации, приходится прибегнуть к централистическим принципам и посредством централистической власти держать в принуждённом союзе все эти разношерстные элементы».46

Укрепить движение, считали Гогелия и Гольдсмит, можно лишь приняв анархо-коммунизм в качестве идейного обоснования практики ВКТ. Претензия анархо-коммунистов на такую роль обосновывалась не только тем, что из их числавышли основатели и первые лидеры Конфедерации (Э.Пуже, Э.Пеллутье), но и тем, что идеология анархо-коммунизма имеет много общих черт с революционным синдикализмом: «Революционный синдикализм… можно охарактеризовать как сумму практических взглядов, вытекающих из анархической теории и только с ней согласных».47 Так анархисты «отводят рабочему движению главную роль, а в теперешних рабочих союзах видят зачатки тех организаций, которые на другой день после революции должны будут взять в свои руки производство и организовать его»,48 отвергают политическую власть, являются сторонниками тактики «непосредственного действия», антимилитаризма, всеобщей стачки, сопровождаемой экспроприацией средствпроизводства.49 При этом теоретики «хлебовольцев» выступали против навязывания членам организации какой-либо идеологии сверху, декретами руководства. Речь шла о необходимости отказа от положения Амьенской хартии, запрещающего пропаганду политических идей в синдикатах ВКТ, в результате чего анархисты посредством пропаганды смогут «распространить и привить свои убеждения к наибольшему количеству рабочих и создать, таким образом, единство стремлений».50

Дискутировавшие с «хлебовольцами» революционные синдикалисты из «Голоса труда» противопоставляли им лишь фаталистическую веру в неизбежность того, что все рабочие под влиянием условий капитализма сами рано или поздно стихийно осуществят анархо-коммунистическую революцию. Характерны примечания редакции «Голоса труда» к статье М. Гольдсмит: «если у буржуазии, включая и интеллигенцию, экономические интересы далеко не совпадают, и в её недрах найдётся место, по меньшей мере, для трёх партий, то интересы трудящихся, наоборот, вполне тождественны: полное освобождение от гнёта и капитала и власти. Буржуазия не может, поэтому организоваться в класс и вынуждена организоваться в партии для борьбы с отдельными группами своего же класса, не говоря уже о рабочих».51 Исходя из этого, Гольдсмит и Гогелию обвиняли в стремлении подменить классовую организацию (на основе экономических интересов) партийной организацией (на основе идейной общности её членов) и расколоть таким образом революционные силы рабочего класса.52 В ответ на обвинения Гогелия заявил, что раскол в ВКТ уже фактически существует: «Пока в синдикализме существуют эти противоречия, опасность раскола будет всегда налицо. Меня эта опасность не страшит, но я нахожу крайне прискорбным тот факт, что спектр раскола до такой степени запугал самых активных деятелей синдикализма, что делает их плачевно трусливыми».53

Наиболее заметно разделение на «малатестианцев» и сторонников синтеза анархо-коммунистической идеологии и синдикалистской тактики проявилось во время дискуссий о синдикализме в среде российской анархистской эмиграции в период 1915 – 1916 гг. «Малатестианцы» были представлены группой так называемых «критических синдикалистов», объединившихся вокруг журнала «Рабочее Знамя», основанного в 1915 г. в Лозанне. В статье «О революционном синдикализме», написанной ещё в августе 1914 г.,54 Гогелия перешёл на позиции «малатестианства». Он отказался от идеи использования профсоюза, как основного инструмента социальной революции: «синдикат, прежде всего, орган борьбы с капиталистическим строем в рамках капиталистического же строя… это два явления, связанные между собою как причина и следствие, - исчезает причина, должно исчезнуть и следствие». В своих теоретических построениях Гогелия оставил за ним лишь роль среды для пропаганды анархистских идей, «в которой неустанная сознательная пропаганда вырабатывает сознательных борцов за лучшее будущее». Отмечая вырождение руководства ВКТ в профсоюзную бюрократию, Гогелия, как А. Гроссман и Малатеста, сделал выводы о несовместимости занятия руководящих постов в синдикатах с взглядами анархиста и о необходимости для анархистов вести пропаганду в синдикатах в роли рядовых активистов.55 С аналогичных позиций выступили и другие авторы «Рабочего знамени», И. Гроссман и А. Ге. Не отрицая аргументации и тезисов о роли синдикатов, выдвинутых Гогелией, И. Гроссман поддержал принадлежащую ранее «хлебовольцам» идею о преодолении вынужденного компромисса революционеров с реформистами в революционно-синдикалистском движении путём создания «активной оппозиции» в профсоюзах с последующим формированием на её основе анархических синдикатов.56 Выдвигая те же аргументы, что и Гогелия, Ге заявил, что борьба с капиталистическим строем есть борьба политическая, и поэтому «синдикатами вестись не может, ибо синдикаты – организация не политическая, а экономическая».57

Позицию, противоположную взглядам «критических синдикалистов», заняла группа авторов из «Голоса труда» (Раевский и В. Волин) и «Рабочего знамени» (А.М. Аникст). Их объединяло отношение к революционно-синдикалистским профсоюзам, как основной форме организации анархистов и единственному орудию социальной революции: «мы, анархо-синдикалисты, видим в революционно-синдикалистском движении или, точнее говоря в организованном экономическом движении, отвергающем парламентскую технику и принявшем в качестве основания своей тактики прямое действия – ту единственную силу, которая одна может осуществить социальную революцию в более или менее ярко выраженном анархическом, антигосударственном направлении».58 Раевский рассматривал революционный синдикализм довоенной ВКТ как «практическое применение коммунистического анархизма в области пролетарской борьбы».59 Исходя из того, что анархистская революция может быть совершена лишь снизу, самими рабочими массами, он считал, что действия Пеллутье и других анархистов - основателей ВКТ соответствовали сути кропоткинского учения о тактике анархо-коммунистов: «надо было приспособить к новым условиям работы ту мысль, которая проходит красной нитью по всем писаниям П.А. Кропоткина – об обязанности сознательного революционера ни при каких условиях не порывать с народом, всегда оставаться в народной среде».60 «Беспартийный и автономный рабочий синдикат» – это «форма самопроизвольной массовой организации» рабочих масс, созданная пролетариатом в процессе стихийного творчества в борьбе против государства и капитала, отсюда Раевский отстаивал необходимость работы в ВКТ анархистов с целью её революционизации, распространение анархистских идей: «мы должны быть везде, где есть трудящаяся народная масса. Мы должны, сливаясь с народом, сеять в нём анархические идеи и путём личного примера призывать его к применению анархистских методов борьбы».61

Исходя из того, что анархисты составляют меньшинство в синдикатах, Раевский отказывался от идеи трансформации ВКТ в анархистскую субкультуру и выдвигал идею переходного периода на пути к анархо-коммунистическому обществу: «когда мы говорим о том, что уже ближайшая революция может и должна стать “нашей” революцией, то мы этим не хотим, конечно, сказать, что она непосредственно приведёт к полной реализации анархо-коммунистического идеала… Если эта революция и не уничтожит сразу государственный элемент в общественных отношениях, то она всё же создаст такие условия, при которых последние остатки государства будут осуждены на неизбежную гибель».62 Этот «период федералистическо-синдикалистской реорганизации общества», по мысли Раевского, должен был представлять собой власть федерации профессиональных союзов, экспроприировавших средства производства и осуществляющих управление экономикой.63 Однако Раевский сохранял надежду на то, что этот, сохранявший этатистские черты, строй постепенно эволюционирует от компромиссного переходного режима к анархо-коммунистическому строю – федерации «экстерриториальных коммун».64

Проект Раевского, предусматривавший сохранение беспартийности революционно-синдикалистских организаций, был не единственным для оппонентов «критических синдикалистов». Аникст писал о том, что анархистская социальная революция возможна лишь в том случае, если революционно-синдикалистские организации будут «проводить анархические принципы классовой борьбы» и большинство их участников примет идеи анархо-коммунизма. В отличие от Раевского он допускал необходимость раскола революционно-синдикалистских организаций в случае невозможности создания в них анархистского большинства.65 Аналогичную позицию занял Волин, призывавший анархистов отказаться от своей политической организации вне синдиката и сделать своей единственной организацией профсоюзы: «наши организации – массовые союзы рабочих и крестьян, построенные на основе их экономических интересов».66

Обсуждение российской эмиграцией опыта борьбы ВКТ в период 1906 - 1916 гг. привело к формированию двух течений в российском анархо-синдикализме. Первое, «малатестианское», в итоге отошло от тактических установок анархо-синдикализма, отказавшись от рабочего движения, как ведущего направления работы анархистов, оставив профсоюзам роль одного из средств пропаганды анархистских идей. Постепенно его представители выдвинули идею о перенесении центра тяжести борьбы в идейную организацию, ограничив роль профсоюзов борьбой за отдельные уступки. Второе течение, представленное «хлебовольцами», а позже - М. Раевским, А. Аникстом и В. Волиным, выдвинуло идею о синтезе анархистской идеологии и синдикалистской тактики борьбы, о перенесении всей тяжести работы анархистов в массовые организации трудящихся. По своим тактическим установкам это течение приблизилось к идее синтеза анархистской идеологии и революционно-синдикалистской тактики «прямого действия», продолжая, при этом, выступать за сохранение открытости профсоюзов для всех представителей рабочего класса, независимо от их политических взглядов. При этом в период 1911 – 1914 гг. на страницах «Голоса труда» выступали сторонники тактических и организационных установок революционного синдикализма, окончательно утратившие своё влияние в годы мировой войны.

Подводя итоги дискуссиям российских анархо-синдикалистов в 1906 – 1917 гг., сопровождавшимся осмыслением опыта борьбы ВКТ, следует отметить, что большинство прогнозов, данных в отношении её «малатестианцами» и сторонниками синтеза анархизма и революционно-синдикалистской тактики («хлебовольцами») оказались верными. Тенденции к формированию слоя функционеров и бюрократии во Всеобщей Конфедерации Труда неизбежно привели к отказу организации от революционно-синдикалистских позиций. Во время первой мировой войны ВКТ утратила свой революционный характер, а позже перешла на реформистские позиции. Эволюция к реформизму сопровождалась выходом из организации революционно-синдикалистского проанархистского крыла. Раевский, Волин и Аникст фактически стали предвестниками идейно-теоретических дискуссий, развернувшихся в анархизме в 1920 – 30-е гг., затронув многие актуальные для этого периода проблемы.67

Примечания

1 См: Кропоткин П.А. Наше отношение к крестьянским и рабочим союзам.// Русская революция и анархизм. Лондон. 1907. Его же. Русский Рабочий Союз. // Хлеб и воля. Сборник статей. Б.м. Б.г. Его же. Предисловие. // Пато Э., Пуже Э. Как мы совершим революцию. Пб. – М. 1921. Его же. Хлеб и Воля. Современная наука и анархия. М. 1990. Kropotkin P. Syndikalismus und Anarchismus (Reprint). Meppen. 1981. Landauer Gustav. Stelle dich, Sozialist! West Berlin. 1983.

2 Дамье В.В. Анархо-синдикализм в XX веке. М. 2001 г. С. 8.

3 Там же.

4 Далин В.М. Стачка почтовиков и кризис Всеобщей конфедерации труда.// Далин В.М. Из истории социальной мысли во Франции. М. 1984. С. 118 – 132.

5 Декларация цитируется по тексту: А.Н. Амьен. // Буревестник. № 4. 30 октября 1906 г. С. 8.

6 Данная статья цитируется по изданию: Малатеста о синдикализме и организации// Буревестник. № 8. Ноябрь 1907 г. С. 6 – 9.

7 Тексты указанных нами резолюций конгресса см.: Рогдаев Н. Интернациональный конгресс анархистов в Амстердаме (отчёт).// Буревестник. № 6 – 7. Сент. – Окт. 1907. С. 21 – 24.

8 Там же. С. 21, 24.

9 А – ъ [Гроссман А.С.] Анархизм и революционный синдикализм. // Буревестник. №.№. 6 – 7. Сентябрь – Октябрь 1907 г. С. 3.

10 Там же. С. 5.

11 Там же. С. 2.

12 Там же. С. 4.

13 Там же.

14 Там же. С. 3.

15 Там же. С. 4.

16 А.Н. б) Амьен. // Буревестник. № 4. 30 октября 1906 г. С.7.

17 Там же. С. 7, 8.

18 Там же.

19 А.Н. Антимилитаризм на Марсельском конгрессе Конфедерации Труда. // Буревестник. № 14. Январь 1909 г. С. 13.

20 См.: Раевский М. На старые темы.// Буревестник. № 15. Март 1909 г. С. 6. Его же. Ещё к вопросу о формах массовой организации. (По поводу статьи т. Иванова).// Буревестник. № 16. Май 1909 г. С. 13 – 14.

21 Буревестник. № 16. Май 1909 г. С. 13.

22 А.Н. Заграничная хроника. Факты и мысли. // Буревестник. №.№. 6 – 7. Сентябрь – октябрь 1907 г. С. 16.

23 Там же.

24 См., например: Что же делать? // Хлеб и Воля. Август 1903 г. № 1. С. 3, 5. К характеристике нашей тактики. IV. Всеобщая стачка. // Хлеб и Воля. Февраль 1904 г. № 7. С. 2, 3. Заключения съезда [группы «Хлеб и Воля»] // Листки «Хлеб и Воля». № 1. Год первый. 30 октября 1906 г. С. 6. Новомирский. Манифест анархистов-коммунистов. Б.г. Б.д. С. 27.

25 Орегиани К. [Гогелия Г.] О рабочих союзах. Лондон. 1907 г. С. 19, 33, 34. Устав Всероссийского Союза труда. (Южно-русская группа анархистов-синдикалистов). // Анархисты. Документы и материалы. Том 1. 1883 – 1916 гг. М. 1998. С. 303 – 304. А.Н. Революционная организация. // Буревестник. 30 сентября 1906 г. С. 2, 3.

26 Буревестник. № 15. Март 1909. С. 6.

27 Раевский М. Наши антисиндикалисты и массовая организация. // Буревестник. № 9. Февраль 1908. С. 2.

28 Иванов А. Заметка о революционных синдикатах. // Буревестник. № 16. Май 1909 г. С. 6, 7.

29 Там же. С. 7.

30 Там же.

31 Там же. С. 9.

32 То есть – при местных объединениях профсоюзов.

33 Буревестник. № 16. Май 1909 г. С. 9.

34 Голос Труда. Год I. № 6. August 1-st. 1911. С. 1 – 2.

35 Там же. С. 2.

36 Л. И – ва. [Иконникова Л.]. Почтово-телеграфная стачка в Париже и Конфедерация Труда. // Хлеб и Воля. Год I. № 2. Июль 1909 г. С. 56.

37 Там же. С. 54 – 55.

38 Там же.

39 Там же.

40 Там же. С. 57.

41 Оргеиани К. [Гогелия Г.] Недостатки синдикализма. // Голос труда. Год II. № 13. March 1 st. 1912. C. 4.

42 Там же. С. 4 – 5.

43 Орегиани К. [Гогелия Г.] Недостатки синдикализма. // Голос труда. Год II. № 17. Juli 1 st. 1912. С. 6.

44 Оргеиани К. [Гогелия Г.] Недостатки синдикализма. 2. Недостаточная революционная смелость. // Голос труда. Год II. № 18. August 1 st. 1912. С. 7.

45 Голос труда. Год II. № 17. С. 6.

46 Оргеиани К. [Гогелия Г.] Недостатки синдикализма. // Голос труда. Год II. № 20. October 1 st. 1912. С. 5.

47 Корн М. [Гольдсмит М.И.] Несколько слов о партиях и безпартийности.// Голос труда. Год II. № 15. May 1 st. 1912. С. 5.

48 Там же.

49 Там же.

50 Оргеиани К. [Гогелия Г.] Недостатки синдикализма. Статья третья. // Голос труда. Год II. № 18. С. 7.

51 Голос труда. Год II. № 15. С. 5.

52 См., например: Волош П. Партия или организованный класс. Статья 2 – ая. // Голос труда. Год II. № 21. November 1-st. 1912.

53 Голос труда. Год II. № 17. С. 6.

54 Оргеиани К. [Гогелия Г.] О революционном синдикализме. // Рабочее знамя. № 2. Апрель 1915. С. 4.

55 Там же.

56 Рощин [Гроссман И.С.] О революционном синдикализме. // Рабочее знамя. Июль-август 1915. № 4. С. 8.

57 Ге А. О синдикализме. // Рабочее знамя. № 3. Июнь 1915. С. 5.

58 [Раевский М.] О революционном синдикализме // Голос труда. Год V. № 45. 23 июля 1915. С. 2. Работы М. Раевского «О революционном синдикализме» и «Анархо-синдикализм и критический синдикализм» были изданы отдельной книгой в Нью-Йорке в 1919 г. См.: Раевский. Анархо-синдикализм и «критический» синдикализм. Нью-Йорк. 1919. В 1915 – 1916 гг. эти работы были изданы без имени автора в газете «Голос труда». Работу «О революционном синдикализме» см.: Голос труда. № 45. 23 июля 1915 г. Год V. С. 2; Голос труда. № 46. 30 июля 1915 г. Год V. С. 2. Работу «Анархо-синдикализм и “критический синдикализм”» см.: Голос труда. № 61. 19 ноября 1915 г. Год V.С. 2; Голос труда. № 63. 3 декабря 1915 г. Год V. С. 2; Голос труда. № 67. 7 января 1916 г. Год VI. С.2; Голос труда. № 68. 14 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 69. 21 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 70. 28 января 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 71. 4 февраля 1916 г. Год VI. С. 2; Голос труда. № 72. 11 февраля 1916 г. Год VI. С. 2 – 3; Голос труда. № 74. 25 февраля 1916 г. Год VI. C. 2. Полная идентичность текстов этих статей текстам, изданным в 1919 г. в брошюре М. Раевского, позволяет нам утверждать о том, что автором названных выше статей в «Голосе труда» был Раевский.

59 Раевский. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». Нью-Йорк. 1919. С. 15.

60 Там же. С. 22 – 23.

61 Там же. С. 34.

62 Там же. С. 29 – 30.

63 [Раевский М.] О революционном синдикализме.// Голос труда. Год V. № 46. 30 июля 1915. С. 2. [Раевский М.] Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». // Голос труда. Год VI. № 74. 25 февраля 1916. С. 2. Раевский. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». С. 32.

64 Голос труда. Год VI. № 74. 25 апреля 1916. С. 2. Раевский. Анархо-синдикализм и «критический синдикализм». С. 33.

65 Рабочий Альфа [Аникст А.М.] Анархистский «неосиндикализм» (к дискуссии о синдикализме) // Рабочее знамя. № 4. Июль – август 1915. С. 6.

66 В – ин [Волин В.М.] Синдикальная или партийная организация. // Голос труда. Год V. № 65. 17 декабря 1915. С. 3.

67 См.: Шубин А.В. Анархистский социальный эксперимент Украина и Испания 1917 – 1939 гг. М. 1998. Дамье В.В. Анархо-синдикализм в XX веке. М. 2001 г.

Источник: http://socialist.memo.ru/firstpub/y05/rublev1.htm

Каррери Джанфранко. История: итальянский синдикальный союз против фашизма

2013, источник: здесь. Перевод: КРАС-М.А.Т.

В начале 1920-х гг. Итальянский синдикальный союз (USI) был профсоюзом, который инициировал наиболее широкие и мощные социальные и трудовые конфликты в стране Освободившись от интервенционистского течения, он стал единственным антимилитаристским профсоюзом, который выступил против Первой мировой войны и подвергся репрессиям, что заставило его уйти в полуподполье. Среди наиболее видных представителей USI было множество анархо-синдикалистов, и сама организация по характеру своему являлась ассамблеарной, самоуправляемой и либертарной.

Активный участник "красного двухлетия" (1919-1920) и захватов фабрик и земли, USI уже в 1920 году подвергся тяжелым репрессиям со стороны власти. В результате различных нападений полиции и королевской гвардии в Эмилии и в других регионах на митинги и собрания рабочих был убит ряд ораторов и активистов Союза. В Болонье весь состав Генерального совета USI был арестован, его членов погрузили в грузовики и отвезли в тюрьму.

С момента формирования первых фашистских групп, их отряды стремились нанести удар по USI, анархистскому движению и наиболее боевой части пролетариата. Штаб-квартиры профсоюзов поочередно подвергались нападениям с использованием стратегии концентрации отдельных банд вместе на территории, которая подлежала атаке. Засады и покушения били по наиболее заметным активистам.

USI ответил фашистам ударом на удар и начал сопротивление, которое порой приобретало даже вооруженый характер и предвосхитило развернувшуюся 22 года спустя партизанскую борьбу 1943-1945 гг.

Перед лицом наступления фашистских отрядов, USI организовался на всех уровнях, в т.ч. и в военном отношении, а также радикализировал социальные конфликты. В отличие от всех левых партий и других профсоюзов, которые проявили колебания, USI сделал выбор в пользу прямого действия и сопротивления, и это большая заслуга Союза, увидевшего то, чего другие еще не могли или не хотели видеть.

Стратегия сопротивления USI, неоднократно снова и снова стихийно возникавшая в самой практике самообороны, практикуемой его низовыми организациями, состояла из двух параллельных, но взаимосвязанных линий действия.

Первая - это поощрение создания вооруженной антифашистской милиции "Ардити дель Пополо" ("Народных смельчаков"). Эти формирования были дезавуированы и встретили возражения со стороны других партий и профсоюзов, но, наряду с анархистами и членами USI, в них присутствовали также рядовые коммунисты, социалисты, беспартийные и даже сторонники Корридони и Де Амбриса, которые сделали выбор в пользу антифашизма.

Вторая - это превращение наиболее крупных Палат труда (местных центров, - перевод.) USI в маленькие крепости, способные сопротивляться, даже в течение длительного времени, нападениям фашистских отрядов и в то же время давать укрытие и защиту антифашистам, которые бежали из районов, уже подвершихся нападениям фашистов и захваченным ими.

Систематические нападения фашистов охватили весной и летом 1921 года Лигурию, Тоскану и Эмилию. Многие активисты USI были убиты, ранены или арестованы. При втором штурме фашистским отрядами была сожжена Палата труда в Ла-Специи. Безжалостные репрессии обрушили фашисты на USI в Вальдарно. В 1922 году после полицейского фарса фашисты, королевские войска и карабинеры совместно захватили Палаты труда USI, провели аресты и вынудили многих активистов отправиться в изгнание.

После неоднократных нападений и, несмотря на часто героическое сопротивление, в конце концов, во многих случаях были захвачены или уничтожены Палаты труда USI в Милане (где также размещался национальный секретариат Союза, здание сожжено), Брешии, Кремоне, Мантуи, Судзаре, Варезе, Виченце, Роверето, Савоне, Ареццо, Андрии, Сериньоле, Бари, Минервино-Мурдже, Таранто, Фано, Флоренции, Лукке и многих других городах.

В Имоле товарищи из USI оказали сопротивление агрессии и нападениям. Активистов союза убивали, но и фашисты гибли в столкновениях.

Несмотря фашистское наступление на город и убийства наших товарищей, долго оказывала сопротивление Палата труда USI Ливорно, которую охраняло множество вооруженных рабочих. Сопротивлялась и Палата труда Модены, пока она не пала под ударами безжалостных фашистских репрессий.

В Парме USI стал одним из главных действующих лиц победоносной вооруженной борьбы в 1922 году против фашистских отрядов, которые собрали большие силы, чтобы сломить сопротивление города и разгромить вооруженный народ. Только позднее реакции удалось взять верх, и помещение Союза было разрушено.

В Риме USI и "Ардити дель Пополо" сумели долгое время оказывать сопротивление, отвечая фашистам ударом на удар, пока не были разгромлены после "марша на Рим" и государственного переворота.

Фашистами были сожжены Палата труда Болоньи и помещение группы туринского союза. Активист USI Пробо Мари был сброшен в реку По со связанными за спиной руками, но все же сумел вырваться на свободу.

Но наиболее значительное сопротивление развернулось вокруг Палат труда в Пьомбино и Сестри-Потенте.

В лигурийской цитадели фашисты, захватив помещения рабочих организаций близлежащих городов, пытались в июле 1922 года штурмовать оплот USI, который два года подряд выдерживал атаки фашистских отрядов. На заключительном этапе осады горстка вооруженных активистов USI противостояла в несколько раз более многочисленным фашистским формированиям. Хотя Палата теперь пылала, товарищам удалось отбить ее. Ее несколько раз захватывали у пролетариата, и рабочие всякий раз восстанавливали ее, пока она не была окончательно уничтожена присланными превосходящими силами и королевскими войсками.

В Пьомбино USI организовало сопротивление, которое в течение нескольких месяцев одерживало победы, не давая чернорубашечникам занять эту рабочую цитадель. Палата труда превратилась в настоящую крепость, действуя вместе с батальоном "Ардити дель Пополо", в рядах которого состояло много анархистов и членов USI. Различные попытки фашистов войти в Пьомбино были отбиты, а рабочие из USI и "ардити" даже перешли в контратаку, на несколько дней взяв под свой контроль весь город. Были захвачены наиболее известные фашисты, а пришедшая им на помощь королевская гвардия была разбита и сложила оружие. Новое наступление фашистов и королевской гвардии привело к массовым облавам, но атака захлебнулась перед Палатой труда, где активисты USI перегруппировались и разогнали чернорубашечников, которых едва спасли королевские войска. В апреле 1922 года рабочие USI и "смельчаки" вновь разгромили фашистов, которые пытались занять Пьомбино. Новое ужасное нападение произошло 12 июня, город был захвачен фашистами, но Палата труда USI по-прежнему сопротивлялась. Чтобы ее занять, понадобились сотни атак и полтора дня непрерывных боев, вызвавших многочисленные жертвы.

Одним из последних центров USI, который продолжал сопротивляться дольше других, был боевой профсоюз шахтеров Иглесиаса.

18 ноября 1923 года главный орган USI, газета "Классовая война", была закрыта​властями. В 1924 году USI еще продолжает работать в полуподполье (проводя, однако, значительные забастовки и пытаясь восстановить профсоюзы), пока 7 января 1925 года префект провинции Милан не выпустил декрет об официальном роспуске Союза на всей территории страны. 2 года спустя самораспустилась Всеобщая конфедерация труда Италии.

Непримиримость USI была хорошо известна тому же Муссолини, который в 1920 году, комментируя повстанческий проект сторонников Д'Аннунцио, вынужден был признать: "Поэтому нам необходимо сделать все возможное, чтобы молниеносный марш на Рим не был осложнен всеобщей забастовкой... Теперь, чтобы избежать всеобщей забастовки или аналогичных массовых движений и не быть вынужденными их подавлять, необходимо если не убедить лидеров, то разделить их: чтобы дезориентировать те же массы. На Итальянский синдикальный союз рассчитывать нельзя, но можно, до определенного момента, расчитывать на Всеобщую конфедерацию труда".

Несмотря на подполье, USI продолжал работать как через профсоюзные ячейки на предприятиях и по месту жительства, так и создавая организационную сеть за рубежом. В сентябре 1923 года в Париже были созданы секретариат и эмигрантский комитет USI. Несмотря на фашистские репрессии, USI организовал в апреле 1925 года конференцию лигурийских металлургов и конференцию профсоюзов Апулии. В ответ на роспуск, введенный фашизмом, USI сумел провести важную подпольную национальную конференцию в Генуе 28 и 29 июня 1925 года с участием делегаций со всей Италии и отраслевых профсоюзов.

В первые же годы фашистской диктатуры более 30 тысяч членов USI были вынуждены эмигрировать в различные страны мира. Многим другим пришлось отправиться во "внутреннюю эмиграцию", оставив свой дом, чтобы избежать фашистских репрессий, и укрыться в других местах Аппенинского полуострова. 35 трудящихся из USI были приговорены муссолиниевским судом к пожизненному заключению.

Подпольная сеть профсоюза в Италии с достаточно эффективной структурой работала до 1934 года, когда по ней был нанесен тяжелый удар из-за подробного отчета о подпольной структуре, который попал в руки тайной полиции OVRA.

В 1936 году анархо-синдикалисты из USI героически сражались в Испании плчем к плечу с CNT-AIT против Франко и фашизма, который его поддерживал. Итальянцы из USI, находившиеся в изгнании во Франции, активно участвовали во французском Сопротивлении сороковых годов, когда страна была захвачена нацистами. Наконец, мы находим активистов USI и анархо-синдикалистскую рабочую молодежь в итальянском Сопротивлении и либертарных партизанских бригадах.

Джанфранко Каррери

Перевод КРАС-М.А.Т.

http://www.usi-ait.org/index.php/la-storia/500-lunione-sindacale-italian...

Федоров А. «Золотой век» анархо-синдикализма и его наследие

2010, источник: здесь. Обзор «Золотого века» анархо-синдикализма и его наследия подготовил А. Федоров, специально для aitrus.info


«Золотой век» мирового анархо-синдикалистского движения пришелся на конец 1910-х - 1930-е годы. Особенно заметными были профсоюзные организации анархистов в Испании, Италии, Германии, Аргентине, Португалии и ряде других стран. Кроме анархо-синдикалистов, имели большой размах близкие к них революционные синдикалисты из Индустриальных рабочих мира (ИРМ), сосредоточенные в основном в Северной Америке, хотя и имевшие свои отделения по всему миру. В качестве примера того, что представлял собой анархистский синдикализм той эпохи, лучше всего для наглядности обратиться к профсоюзным организациям анархистов, оставившим наибольший след в истории рабочего и революционного движения: CNT (Испания), USI (Италия) и FORA (Аргентина). Все перечисленные организации входили (и по-прежнему входят) в анархо-синдикалистский Интернационал – Международную ассоциацию трудящихся (МАТ, или по-английски – IWA, по-испански и по-французски – AIT, по-немецки – IAA). Вторым названием, под которым IWA вошла в историю – Берлинский интернационал профсоюзов (по месту проведения учредительного конгресса, начавшегося в конце декабря 1922-го года).

Прежде всего, что касается наиболее знаменитой секции IWA – СNT (CNT-AIT; CNT-AIT (E)). CNT была образована на проходившем в Барселоне конгрессе в 1910 г.:

Организационная структура НКТ (CNT, - прим.авт) строилась по образцу (французской, - прим. авт.) ВКТ, рабочие общества были преобразованы в профсоюзы («синдикаты»). Принятые резолюции и решения отражали попытку своеобразного синтеза между анархизмом и революционным синдикализмом. Наряду с положениями, близкими к синдикалистским позициям (такими, как необходимость борьбы за частичные улучшения, 8-часовой рабочий день, фиксированный минимум зарплаты, принятие методов прямого действия и всеобщей революционной стачки), постановления конгресса НКТ содержали формулы, которые гораздо более решительно отвергали политику и партии и продолжали традиции анархистского движения. Испанские анархо-синдикалисты вновь взяли на вооружение девиз Первого Интернационала («Освобождение трудящихся - дело самих трудящихся»). Они заявили, что синдикализм - это не самоцель, а средство организовать революционную всеобщую стачку и достичь «полного освобождения трудящихся путем революционной экспроприации буржуазии», что необходимо распространять среди людей новые «идеи-силы», формулы радикального социального обновления (то есть, анархизма). В 1911 г. НКТ насчитывала уже 30 тысяч членов. Она смогла организовать крупные стачки в Мадриде, Бильбао, Севилье, Хересе-де-ла-Фронтера, Малаге, Таррасе, всеобщую забастовку в Сарагосе и, наконец, всеобщую революционную стачку против войны в Марокко (осень 1911 г.), стачку 100 тысяч текстильщиков, всеобщую забастовку в Валенсии (март 1914 г.) и т.д.
(…)
В декабре 1919 г. в обстановке революционного подъема конгресс НКТ в Мадриде провозгласил целью организации ликвидацию государства и установление либертарного (анархистского) коммунизма, то есть окончательно и официально отверг идею «нейтрального синдикализма» и объявил о верности традиции бакунинского крыла 1 Интернационала. В ответ на непрекращающуюся волну забастовок власти развернули систематические репрессии. Были арестованы ведущие активисты НКТ, включая членов конфедерального комитета (в марте 1921 г.). Организация была обезглавлена и загнана в подполье. Весной 1923 г. были убиты видные рабочие лидеры Сальвадор Сеги и Ф.Комас. На контрреволюционный террор анархисты и синдикалисты отвечали стачками и вооруженными акциями. Противостояние продолжалось до тех пор, пока в сентябре 1923 г. в стране не была установлена диктатура генерала Примо де Риверы, запретившая независимую профсоюзную деятельность. (Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма.)

Однако ранняя CNT не была лишена противоречий и, несмотря на свои анархистские, анархо-коммунистические программные установки, неоднозначна восприняла революционные события в России и приход к власти большевиков, что отразилось на первоначальных взаимоотношениях с созданным в марте 1919 г. Коминтерном:

Революционные синдикалисты оказались перед необходимостью выбрать между анархизмом и большевизмом. Вопрос об ориентации и цели движения оказался в центре усилий по его объединению в мировом масштабе. В конце 1918 г. нидерландские и немецкие синдикалисты повторили призыв к созыву международного конгресса, но на конференцию в феврале 1919 г. в Копенгагене смогли прибыть только скандинавские делегаты. Попытки в 1919-1920 гг. собрать конгресс в Нидерландах и Швеции не удались. Тем временем большевики, коммунистические партии и группы ряда европейских стран объявили о создании Коммунистического Интернационала. Многим анархистам и революционным синдикалистам казалось, что новое международное объединение может быть центром притяжения не только для леворадикального крыла прежней социал-демократии, но и для либертариев, своего рода историческим примирением между Марксом и Бакуниным на основе революционных принципов. О своем присоединении к Коминтерну заявили французский «Комитет синдикалистской защиты» Р.Перика (весной 1919 г. переименован в Коммунистическую партию, а затем - в Коммунистическую федерацию Советов), итальянский УСИ (в июле 1919 г., подтверждено конгрессом УСИ в декабре) и даже - «временно» в ожидании созыва в Испании конгресса по организации «подлинного Интернационала трудящихся» - испанская НКТ (на конгрессе в декабре 1919 г.). К партийным коммунистам примкнул ряд видных лидеров англосаксонского синдикализма - Билл Хейвуд (американские ИРМ), Т.Манн (ведущий британский революционный синдикалист) и т.д.
(…)
На II конгрессе Коминтерна в качестве делегатов или наблюдателей присутствовали также синдикалисты из Испании (Анхель Пестанья), Франции (Марсель Вержа и Берто Лепти), делегация британских шоп-стюардов во главе с Джоном Таннером, представители ИРМ. Уже после конгресса в Москву приехал ведущий активист итальянского УСИ Армандо Борги. В ходе совещаний перед конгрессом, организованных Исполкомом Коминтерна, большевики предложили создать новый революционный Интернационал профсоюзов, причем в каждой стране профсоюз должен был действовать под руководством компартии - секции Коминтерна. В предложенном проекте предусматривалось также признание диктатуры пролетариата. А.Пестанья, А.Сухи и Дж.Таннер отвергли большевистские идеи о необходимости работы в реформистских профсоюзах, о диктатуре пролетариата, о завоевании политической власти и подчинении профсоюзов компартиям. Испанский делегат, связанный решением НКТ о вступлении в Коминтерн, согласился подписать проект, но только после того, как большевики пообещали исключить из него упоминание о диктатуре пролетариата и взятии политической власти. Однако в итоге А.Пестанья был обманут: текст был опубликован в прежней форме, но с его подписью. В ходе самого конгресса выявились те же самые разногласия. (Там же)

В конечном счете, попытки добиться от Коминтерна принятия положений о независимости профсоюзного движения от политических партий продолжались вплоть до 1922 г., но так и не принесли желаемого успеха. Таким образом:

Испанская НКТ, пленум которой еще в августе 1921 г. вновь подтвердил независимость от политических партий и курс на организацию социальной революции и вольный коммунизм, избрала новый состав Национального комитета из анархистов. В июне 1922 г. на пленуме в Сарагосе НКТ приняла решение о принципиальном выходе из Коминтерна и о посылке делегатов на конференцию синдикалистов. (Там же)

Испанские анархо-синдикалисты активно участвовали в забастовочном и революционном движении 1920-х — 1930-х годов. Ими были организованы многочисленные забастовки, активисты CNT приняли участие во множестве восстаний по всей стране. CNT неоднократно запрещалась, однако постоянно боролась против своего вынужденного нахождения в подполье. Многие члены CNT подвергались репрессиям, их подвергали арестам, на их жизнь совершались покушения.

К началу 1930-х годов волна мировой революции схлынула, основные силы анархо-синдикалистов были разгромлены:

Основным оплотом анархо-синдикализма оставалась Испания, где после падения монархии в 1931 г. происходил стремительный рост сил НКТ. «Со всех сторон, из Германии, Польши, Франции и других стран, где имеются секции МАТ, Секретариат получает сообщения о состоянии духа, который... можно выразить следующим образом: «Международный фашизм разрушил наши революционные движения в большей части стран... Только в одной стране мы имеем надежду на то, что социальная революция может победить ее (фашистскую реакцию, - В.Д.) - в Испании», - писали в июне 1934 г. члены Секретариата МАТ в послании НКТ. (Там же)

В условиях диктатуры Примо де Ривера, установленной в 1923 г., испанская CNT находилась под запретом. После окончания периода диктатуры анархо-синдикалисты вновь смогли легализовать свою деятельность:

На первом же легальном конгрессе профобъединения в 1931 г. были представлены более 500 тысяч рабочих, через несколько лет число членов намного превысило миллион. За первые же полтора года существования республики в стране - главным образом силами НКТ - были организованы 30 всеобщих и 3600 частичных забастовок. Крестьяне, объединенные анархо-синдикалистами, в массовом порядке захватывали помещичьи земли, требуя социализации. В 1932-1933 г. по всей стране прокатилась волна местных революционных восстаний: члены НКТ захватывали населенные пункты и провозглашали либертарный коммунизм. Властям с трудом удавалось подавить движение, тысячи человек были убиты или арестованы, но влияние анархо-синдикализма в Испании продолжало расти. (Там же)

В Испании начинается стремительный революционный подъем.

Первое в истории провозглашение либертарного коммунизма произошло в январе 1932 г. Коммуна, созданная шахтерами городка Фигольс в другом испанской регионе – Каталонии, просуществовала тогда всего несколько дней, но послужила примером для всех следующих революционных выступлений, которые, в конечном счете, и вылились в Испанскую революцию 1936 г. Шахтеры Фигольса принадлежали к испанскому анархо-синдикалистскому союзу НКТ (испанской секции Международной ассоциации трудящихся). (де Гусман Э. Заметки об Испанской революции. https://aitrus.info/node/81)

Опыт шел здесь впереди теории. В 1932 - 1933 гг. по всей Испании прокатились анархистские восстания. Восставшие захватывали городки и села и провозглашали либертарный коммунизм. Эпицентром движения стала аграрная Андалусия, где крестьяне вели отчаянную борьбу с помещиками-латифундистами, а также Арагон и Каталония. Что это означало на практике? Об этом рассказывает в своей книге испанский анархо-синдикалист Жозе Пейратс: населенные пункты объявлялись свободными муниципиями (коммунами), «для революционеров все разворачивалось со скоростью света: поднять черно-красное знамя над мэрией, провозгласить либертарный коммунизм, сжечь на площади архивы, документально устанавливавшие право собственности и публично объявить об отмене денег и эксплуатации человека человеком». Обычно «либертарный коммунизм провозглашался без каких-либо трудностей и жертв. Мир, радость и похожая на рай гармония царили вплоть до прихода войск». После этого движение кроваво подавлялось. Времени для развития опыта у активистов не было. (Дамье В. В. Испанская революция и коммуны Арагона. https://aitrus.info/node/80)

В мае 1936го года, на своем IV конгрессе испанская CNT принимает свой основополагающий документ – «Сарагосскую программу», закрепившую основные положения видения анархо-синдикалистами устройства анархо-коммунистического общества, за претворение в жизнь которого они боролись.

В частности, в программе говорилось:

*C завершением наcильcтвенного аcпекта революции будут упразднены чаcтная cобcтвенноcть, гоcударcтво, принцип авторитета и, cледовательно, клаccы, которые делят людей на экcплуататоров и экcплуатируемых, угнетенных и угнетателей. Богатcтва cоциализируютcя, организации cвободных производителей возьмут в cвои руки непоcредcтвенное управление производcтвом и потреблением. В каждой меcтноcти уcтановитcя Вольная Коммуна, вcтупит в дейcтвие новый cоциальный механизм. Объединенные в профcоюзы производители в каждой отраcли и профеccии и на cвоих рабочих меcтах cвободно определят форму его организации.
(…)
Экономичеcкий план общей организации производcтва во вcех его видах будет оcновыватьcя на cтрогом cоблюдении принципов cоциальной экономики, непоcредcтвенно управляемой производителями c помощью их производcтвенных органов. Эти органы будут определятьcя на общих cобраниях различных организаций и поcтоянно контролироватьcя ими. Оcновой, ячейкой, краеугольным камнем любого cоциального, экономичеcкого и морального творчеcтва будет cам производитель, индивид, на рабочем меcте, в профcоюзе, в Коммуне, во вcех регулирующих органах нового общеcтва. Cвязующим органом между Коммуной и рабочим меcтом будет фабрично - заводcкой Cовет, cвязанный договором c другими центрами труда. Cвязующим органом между профcоюзами (аccоциациями производителей) будут Cоветы cтатиcтики и производcтва. Объединяяcь в федерации, они образуют cеть поcтоянных теcных cвязей между вcеми производителями Иберийcкой Конфедерации.
(…)
Мы предлагаем: Cоздание Коммун как политичеcкой и админиcтративной целоcтноcти. Коммуна будет автономной и конфедерированной c оcтальными Коммунами. Коммуны будут объединятьcя в окружные и региональные федерации, добровольно уcтанавливая cвои географичеcкие пределы и при необходимоcти объединяя в единую Коммуну отдельные cеления, поcелки и хутора. Вcе Коммуны в cовокупноcти образуют Иберийcкую конфедерацию автономных Вольных Коммун. Для организации раcпределения и оптимального cнабжения Коммуны могут cоздавать cоответcтвующие cпециальные органы, например, Конфедеральный Cовет по производcтву и раcпределению c учаcтием прямых делегатов от общеcтрановых производcтвенных федераций и ежегодного конгреccа Коммун. (Концепция либертарного коммунизма (1936 г.). https://aitrus.info/node/100)

В ходе развернувшейся летом 1936 г. гражданской воны и революции в Испании CNT имела возможность продемонстрировать, что ее анархо-коммунистическая идеология была не утопией, но моделью способного эффективного функционировать общественного устройства. В сельских районах.

Cразу после 19 июля 1936 г. развернулся массовый процесс свержения местных властей. Все жители селения собирались на общее собрание на площади или в здании общинного совета и избирали революционный комитет. В Арагоне, а вскоре и в Леванте борьба против фашизма воспринималась как часть борьбы с капиталистическими порядками и неравенством. Крестьяне отбирали землю у помещиков, не дожидаясь правительственных декретов. Местные революционные комитеты и крестьянские профсоюзы собирали общие собрания. На них принимались решения о создании кооперативов, которые получили название «коллективы». При этом члены «коллективов» добровольно объединяли свою и захваченную у помещиков землю, а часто даже свои денежные средства. Каждая семья сохраняла небольшой огород исключительно для собственных нужд. Права тех, кто желал продолжать обрабатывать землю индивидуально, обычно соблюдались, если они обязывались делать это только собственными силами, без применения наемного труда. Трудно было исключить возможность морального давления на «индивидуалов» со стороны односельчан, но случаев непосредственного физического принуждения при испанской «коллективизации» практически не было. Часто «коллективы» объединяли всех жителей деревни или подавляющее большинство. Во многих коллективах вводилась посемейная оплата. Денежные средства богачей экспроприировались комитетами и помещались в банки. В некоторых местах выпустили собственные деньги или талоны. Комитеты брали под контроль распределение, цены устанавливались коллективно и контролировались. Торговля как таковая во многих местах вообще исчезла. Были организованы коллективные склады и магазины, которые часто помещались в бывших церквях.
(…)
В арагонских коллективах жили 300 или 400 тысяч человек - 70% населения региона; в их распоряжении находились 60% обрабатываемых земель. В отношении «индивидуалов», не входящих в коллективы, конгресс в феврале 1937 г. принял следующее решение: поскольку мелкие собственники, желающие остаться вне коллектива, считают себя способными работать в одиночку, они не должны пользоваться преимуществами коллектива (до тех пор случалось, что им разрешали на определенных условиях пользоваться коллективными благами и услугами). Однако их право вести хозяйство по-своему должно соблюдаться, если они не препятствуют деятельности коллектива. При этом каждый из них должен иметь столько земли, сколько он может обработать самостоятельно. Применение наемной силы строжайше запрещается.
Арагонские деревни - это не чисто сельскохозяйственные поселения. Мы бы назвали их скорее небольшими городками. Каменные дома, жители, которые занимаются не только обработкой земли, но и ремеслом, местной промышленностью и т.д. Эти предприятия, а также службы быта, учреждения культуры и образования тоже обобществлялись. В поселениях были сильны древние общинные традиции. Все это облегчало объединение людей в свободные территориальные и хозяйственные сообщества, как это и предусматривалось в анархо-коммунизме.
(…)
Деятельность арагонских «коллективов» оказалась чрезвычайно успешной. Даже по официальным данным, урожай в регионе в 1937 г. возрос на 20%, в то время как во многих других районах страны он сократился. В Арагоне строились дороги, школы, больницы, фермы, учреждения культуры - во многих селениях впервые; осуществлялась механизация труда. Многие жители впервые получили доступ к медицинскому обслуживанию и свободному, антиавторитарному образованию (врачи и учителя становились полноправными членами «коллективов»). Многие коллективы не платили налоги властям. Они предпочитали добровольно помогать непосредственно фронту. И это тоже вызывало гнев правящих кругов. (Дамье В. В. Испанская революция и коммуны Арагона.)
Несмотря на тяжелую экономическую ситуацию, вызванную войной и расколом страны, коллективизированная промышленность не допустила резкого падения производства. С июля по декабрь 1936 г. производство промышленности Каталонии упало на 29% и стабилизировалось до июня 1937 г. (когда началось разрушение синдикалистской системы военно-политическими методами). Металлообработка и машиностроение, от которых зависело поступление на фронт отечественных вооружений, росли до апреля 1937 г., то есть именно в период лидерства анархо-синдикалистов в регионе. Зависимость эффективности производства от наличия самоуправления иллюстрирует динамика добычи угля на синдикализированных предприятиях Берге. В августе 1936 г. было добыто 302 т. В сентябре, после инкаутации (эеспроприации прорфсоюзами, - прим. авт.) добыча снизилась на две тонны, однако уже в октябре возросла до 334 т., а в декабре 1936 - до 360 т. В январе-феврале 1937 г. добыча падает до 328-335 т. (уровень октября 1936 г.), но в июне-июле восстанавливается. Однако в августе-декабре 1937 г., по мере вытеснения самоуправления более жестким управлением и государственным контролем, добыча угля падает до 235 т. (Шубин А. В. Анархистский социальный эксперимент. Украина и Испания. 1917-1939 гг. http://www.makhno.ru/lit/Subin1/9.php) Рабочие советы были избраны практически на всех предприятиях Каталонии. Каждый год их состав обновлялся. По соглашению с рабочими, на их заседании мог присутствовать представитель Женералитата (под более жестким контролем каталонского правительства были оставлены 125 заводов) . Предприятия сменили собственника, но структура управления изменилась незначительно. Большая часть прежних менеджеров сохранила свои места. Иногда управляющими становились старые владельцы фабрик. Ассамблея назначала и смещала директора. Позднее его мог сместить также Генеральный индустриальный совет Каталонии. Руководство было относительно стабильным.
(…)
Эффективность производства в синдикалистском секторе оценивают по-разному. Но она и была различной, так как синдикалистская экономика сама по себе была весьма многообразной. По словам Г. Джексона, «где сырье было доступно, где рабочие были горды и умелы в обслуживании своих машин, где благоразумная часть персонала симпатизировала революции, фабрика работала успешно. Где сырья было мало, где не могли найти запчастей, где соперничество НКТ и ВСТ разделяло рабочих, и где политические цели ставились выше работы, там коллективные предприятия терпели неудачи». Синдикалистская экономическая модель существенно отличалась от капиталистической или государственно-социалистической экономики не только по формальным признакам, но и в конкретных экономических проявлениях, например - в реагировании на кризисные условия. Так, например, кризис сбыта из-за потери рынков (половина Испании и часть зарубежных стран) приводил не к росту открытой или скрытой безработицы, а к уменьшению рабочего дня. Инвестирование шло прежде всего не в индустриальные, а в культурные проекты. Обеспеченное синдикатами снижение цен на билеты в учреждениях культуры привело к массовому притоку зрителей . Благодаря революции, многие рабочие и крестьяне впервые смогли посетить театр и кино. Количество детей, обучавшихся в школах Барселоны, возросло с июля 1936 г. по июль 1937 г. с 34431 до 116846 196. Так закладывались основы культурного процесса, который даст результаты десятилетия спустя.
(…)
Эффективность коллективизированного производства можно оценивать по-разному, но, по замечанию В. Ричардса, «еще никто из критиков не сообщил, что кто-то умер от голода». Зато после свертывания анархо-социалистических реформ голод начался и с особой силой проявился при франкистах.
 (Шубин А. В. Народный фронт и революция в Испании в 1936-1939 гг. Социально-экономические преобразования в Испании в период правительства Ф. Ларго Кабальеро (1936-1937). http://www.soviethistory.ru/socialism/a-29.html)

Однако анархистский социальный эксперимент был прерван начавшимися интригами компартии Испании, и последующей победой Франко:

Путь Арагона к анархо-коммунизму был прерван испанской буржуазией в союзе со сталинистской «компартией», которая взяла класс собственников под свою защиту. Уже декрет правительства в декабре 1936 г. легализовал только небольшую часть захватов земли и распорядился вернуть остальное. Резко возражала против социалистической революции в Испании ИКП; она утверждала, что в стране следует осуществлять только буржуазно-демократические преобразования в рамках единого антифашистского фронта и выступала против социально-революционных мер анархистов, против социализации промышленности и создания сельских коммун. В сталинистскую партию повалили мелкие собственники, предприниматели, зажиточные крестьяне-индивидуалы, торговцы, чиновники и офицеры. В мае 1937 г. «коммунисты», превратившиеся в основную контрреволюционную партию в республиканской зоне, спровоцировали кровавые бои в Барселоне Полиция под командованием «коммунистов» напала на рабочих-анархистов. В ходе боев пролетариям почти удалось разгромить силы буржуазно-сталинистской коалиции, но здесь ведущие активисты НКТ снова проявили нерешительность, пойдя на соглашение с правительством. Победа была украдена. Правительственные войска, вступившие в столицу Каталонии, развернули террор против анархистов и других левых. Затем пришла очередь Арагона. В августе 1937 г. республиканское правительство разогнало Совет обороны Арагона, возглавлявшийся анархистами. Танковый дивизион «коммунистического» генерала Листера был снят с фронта и железными гусеницами прошлась по арагонским коммунам. Треть «коллективов» была распущена, остальные так никогда и не оправились от разгрома. Сотни активистов были арестованы, многие казнены и высланы.
(…)
В марте 1938 г. франкистские войска ворвались в обескровленный и обессиленный Арагон и довершили дело контрреволюции. Через год пришел конец и всей Испанской Республике. (Дамье В. В. Испанская революция и коммуны Арагона.)

Что касается Итальянского синдикального союза (USI – от ит. Unione Sindacale Italiana), то наиболее громкими для него стали первые несколько лет после Первой мировой воны – «Красные годы» (и конкретно «Красное двухлетие» - ит. Biennio rosso – 1919-1920).

Собственно создан USI был в 1912 г.

В 1914 г. в нем насчитывалось уже 124 тыс. членов. Революционные синдикалисты организовали такие крупнейшие выступления итальянских рабочих, как всеобщие забастовки работников мраморной промышленности и миланских металлургов, выступления строителей, моряков, батраков и железнодорожников, всеобщая забастовка солидарности с рабочими производства мебельных материалов (1913 г.), стачки каменщиков Каррары (1914 г.). В июне 1914 г. антимилитаристские выступления переросли в восстание («красную неделю»), прежде всего в Марке (Анконе) и Эмилии-Романье. УСИ активно участвовал в выступлении, а лидеры ВКТ всеми силами саботировали его. (Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма.)

Для итальянских анархо-синдикалистов, равно как и для многих других революционеров по всему миру, стала тяжелым испытанием на прочность начавшаяся Первая мировая война, разделившая анархистов на «оборонцев» и «интернационалистов-революционеров»:

В 1914 г. в УСИ проявился уклон, пытавшийся заставить профсоюз отказаться от его либертарного характера и классовой линии и подчиниться интересам власти. Некоторые ответственные личности в Палатах труда стали склоняться к интервенционизму (участию в войне - прим. переводчика). Этот феномен был тогда распространен в левых партиях и профсоюзах; среди революционных синдикалистов такую позицию заняла французская ВКТ. Среди инициаторов этого течения оказались такие активисты УСИ, как братья Де Амбрис, Т.Мазотти, Ф.Корридони, Микелино Бьянки, Ч.Росси, Л.Чиарди, Дж. Ди Витторио. Эта группа, опираясь на свое влияние в профсоюзах, попыталась навязать интервенционистский курс УСИ. Учитывая престиж УСИ в антимилитаристских вопросах (достаточно вспомнить о «красной неделе»), успех этого плана мог иметь тяжелые последствия для масс и, прежде всего, для левых. На Генеральном совете УСИ 13-14 сентября 1914 г. «интервенционисты» были разбиты: они неожиданно для себя оказались профсоюзниками без профсоюзов. Проект резолюции, предложенный Альчесте Де Амбрисом, проиграл проекту Альберто Мески (ПТ Каррары), в котором подтверждались антимилитаристские и антигосударственнические принципы УСИ. Группа Де Амбриса попыталась выиграть время и отложить решение, шантажируя своей отставкой, однако делегаты по предложению Борги с радостью приняли отставки, и «интервенционисты» оказались вне Союза. Национальный секретариат был перенесен в Болонью; новым генеральным секретарем был назначен Армандо Борги. Вышедшие из УСИ (Де Амбрис основал маловлиятельный Итальянский союз труда) попытались завладеть газетой «Л’Интернационале», и УСИ заменил ее новой официальной газетой - «Гуэрра ди классе» («Классовая война»). (Итальянский анархо-синдикализм до победы фашизма. https://aitrus.info/node/168)

Преодолев внутренние проблемы, USI продолжал борьбу за распространение либертарных идей в широких слоях общества. Начавшаяся в 1917 г. революция в Российской Империи придала новый импульс развитию и распространению революционных настроений, в том числе в Италии. Что еще более усилилось с окончанием мировой войны.

Весной 1919 г. начинает бурно развиваться радикальное рабочее движение, сопровождавшееся многочисленными захватами фабрик трудящимися, стычками с полицией. Наблюдался стремительный рост итальянских профсоюзных объединений (в том числе USI).

В марте 1919 г. в Дальмине ди Бергамо произошел первый захват фабрики рабочими. В июне после подавления карабинерами забастовки в Специи (активную роль в ней играл УСИ) борьба радикализировалась; город оказался в руках демонстрантов и военных моряков, которые поддержали восставших. В ходе протестов против дороговизны В Сестри Поненте были убиты 2 активиста УСИ - Феди Манлио и Репетто. Начали организовываться рабочие вооруженные группы («Красная гвардия»); учащались случаи бунтов в частях, посылаемых на усмирение народных выступлений. (Там же)

На протяжении двух лет (1919-1920) происходила активная классовая борьба итальяснкого рабочего класса, вошедшая в историю как «Красное двухлетие»:

В Италии революционно-синдикалистский профсоюз УСИ уже летом 1919 г., несмотря на репрессии, возглавил стачечное движение в Специи и 48-часовую всеобщую забастовку в Болонье. УСИ поддержал движение за захват фабрик рабочими. 3-й конгресс союза в Парме (декабрь 1919 г.) провозгласил систему «автономных и вольных» Советов «антитезой государству». Советы должны были стать органом как оборонительного действия трудящихся, так и администрации будущего общества. УСИ поддержал инициативы рабочих по созданию фабричных Советов и призвал не допустить их реформистской «дегенерации». В феврале 1920 г. входящие в УСИ металлурги захватили фабрики в Сестри-Поненти и окрестных городах, их управление взяли на себя Советы. В марте рабочие выступления перебросились на Турин, а в апреле охватили весь Пьемонт и Неаполь. В Пьомбино рабочие, организованные в УСИ, подняли восстание в знак протеста против увольнения 1500 работников фирмы «ИЛЬВА» и завладели городом. Синдикалисты выступали также организаторами стачек батраков и сельскохозяйственных рабочих, антимилитаристских действий. В июле 1920 г. УСИ призвал металлургов к всеобщему захвату фабрик в ответ на неуступчивость предпринимателей и локауты. В августе - сентябре вооруженные рабочие, создав «Красную гвардию», захватили около 300 предприятий Милана, затем движение распространилось на всю страну. Фабрики переходили под управление Советов. Однако контролируемое социалистами профобъединение большинства ВКТ, довольствовавшись обещаниями минимальных уступок и не желая революции, свернуло движение, а УСИ, насчитывавшее лишь 500 тысяч членов (в несколько раз меньше, чем ВКТ), не рискнул продолжить борьбу самостоятельно. (Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма.)

После этого революционного подъема начинается спад и жестокая борьба против набирающего мощь фашизма. Италия вступает теперь уже в «Черное двухлетие».

Перед лицом наступления фашистских отрядов УСИ приступил к организации на всех уровнях, в том числе вооруженном, сопротивления наступлению реакции - будь то с помощью радикализации социальных конфликтов или с помощью оружия. В отличие от нерешительности и колебаний других партий и профсоюзов, УСИ применил методы прямого действия. Чтобы положить конец фашистской стратегии систематических нападений на различные территории в зонах с высокой антифашистской и классовой активностью, УСИ поддерживал создание вооруженного ополчения «народных смельчаков», которое отвергалось другими партиями и профсоюзами, и превращение своих основных Палат труда в маленькие крепости для как можно более длительного сопротивления атакам фашистских отрядов.

Весной - летом 1921 г. фашисты напали на Палаты труда в Лигурии, Тоскане и Эмилии. 27-28 февраля фашисты атаковали ПТ УСИ в Специи, убив товарища Оливьери; активисты УСИ из Генуи подверглись арестам. Второе нападение на ПТ УСИ в Специи 12 мая натолкнулось на сопротивление; помещение было совершенно разрушено. По всей Лигурии хозяева в союзе с фашистами перешли в наступление, стремясь понизить зарплату. Трудящиеся, в первую очередь из УСИ, оказывали сопротивление; 400 тысяч бастовали. (Итальянский анархо-синдикализм до победы фашизма.)

Повсеместно анархо-синдикалисты оказывали фашистам упорное сопротивление, создавали боевые отряды народного ополчения – отряды «народных смельчаков»:

Особенно жестокими были в 1921 г. фашистские репрессии против УСИ в Вальдарно. В Монастеро были убиты 2 члена УСИ, еще один - в Сан-Донато; Аттилио Сасси был арестован и умер в тюрьме. В Ареццо, где действовал многочисленный и боевой профсоюз металлургов УСИ, многие активисты были арестованы, в том числе секретарь Союза Руджеро Туркини.

Во многих местностях Тосканы фашисты потерпели в 1921 г. тяжелые поражения в результате действий «народных смельчаков» (особенно в Сардзане). (Там же)

Тем не менее, устоять против напора фашизма, поддержанного правительством Италии, анархо-синдикалистам не удалось (чему способствовала, в том числе позиция итальянских социалистов и коммунистов):

Синдикалисты и анархисты отвечали на фашистское наступление пролетарским классовым действием, забастовками, но им не удалось одержать победу над фашистами, фактически поддержанными правящими кругами страны. Правда, в борьбе с «чернорубашечниками» итальянские профсоюзы договорились о создании «Альянса труда», а в июле 1922 г. объявили всеобщую антифашистскую стачку, которая в некоторых городах (Парме, Бари и др.) переросла в вооруженные выступления. Но реформисты и на сей раз отступили. «Остается фактом, что фашизм... смог стать неодолимой силой и при поддержке испытанного репрессивного аппарата монархического государства смести все препятствия на своем пути. Двусмысленные действия реформистской левой, сектантство коммунистической партии, военная и политическая неподготовленность революционных сил ускорили поражение рабочего движения». Через несколько месяцев (в октябре 1922 г.) к власти пришло правительство во главе с фашистским лидером Б.Муссолини. (Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма.)

Начиная с номера от 18 ноября 1923 г., национальная газета УСИ «Гуэрра ди классе» была запрещена властями. Национальная конференция УСИ в Милане в апреле 1924 г. вынуждена была констатировать «...почти полное разрушение местных организаций» и приняла решение: попытаться реорганизовать профсоюзные ячейки на рабочих местах. С лета 1924 г. до начала 1925 г., несмотря на полуподпольное положение и потерю значительной части активистов (многие были убиты, арестованы или высланы из страны), УСИ смог реорганизоваться или создать профсоюзные группы в Лигурии, Эмилии, Тоскане, Ломбардии и Пулии. УСИ организовал новые удачные стачки шахтеров Вальдарно и Эльбы, рабочих мраморных рудников Каррары, металлургов. 7 января 1925 г. префект провинции Милан объявил о роспуске УСИ на всей территории страны. В апреле 1925 г. УСИ еще смог организовать конференцию металлургов Лигурии и конференцию синдикалистов Пулии. Несмотря на условия подполья и полицейский террор, УСИ провел 28-29 июня 1925 г. национальную конференцию в Генуе. Участие в ней приняли делегаты из Ломбардии, Пьемонта, Лигурии, Венето, Фриули-Венеции-Джулии, Эмилии, Тосканы, Умбрии, Кампании и Пулии, общенациональные профсоюзы металлургов, сельскохозяйственных рабочих, шахтеров. Эта конференция стала последней на территории страны (до 1950 г.). Были обсуждены темы, связанные с реорганизацией Союза. Делегаты единогласно одобрили предложенный Джованнетти, Антонио Негро и Николой Модуньо проект резолюции, отвергавшей любые шаги по вступлению в ВКТ. В течении последующих 2 лет общенациональные структуры УСИ были окончательно разгромлены фашистами; немногие оставшиеся на свободе активисты были обречены работать в подполье индивидуально или в мельчайших группах. УСИ продолжал активно работать в своих секциях в эмиграции. (Итальянский анархо-синдикализм до победы фашизма.)

Еще одной, очень заметной профсоюзных организацией анархистов была Аргентинская FORA (Аргентинская региональная рабочая федерация: исп. Federación Obrera Regional Argentina). Данная организация отличалась определенным своеобразием и «не традиционностью» своего анархо-синдикализма, что делает ее особенно интересной.

Создана FORA была в 1901 г. под названием «Аргентинская рабочая федерация», название же «Аргентинская региональная рабочая федерация» возникает на ее IV конгрессе, проходившем в августе 1904 г.

Испанский анархо-синдикалист Херминаль Эсглеас замечал по поводу своеобразия FORA:

Хотя она состоит из цеховых и профессиональных объединений, у нее нет общепринятых черт профсоюзной организации в собственном смысле слова или тем более черт партии. Ее можно определить как выражение боевого рабочего анархизма, с открытым подчеркиванием значения принципов и целей анархизма. ФОРА больше соответствует идейному фундаменту, чем классовому контексту. (Цит. по Википедии.)

Говоря о своем отношению к синдикализму, ведущий теоретик аргентинского анархо-синдикализма и анархо-коммунизма Эмилио Лопес Аранго, в частности, писал:

Чтобы создать синдикальное движение, соответствующее нашим идеям - анархистский синдикализм - не нужно «вдалбливать» в мозги рабочих идеи, которые они не понимают и против которых испытывают обычные предрассудки. Вопрос стоит иначе. В отличие от марксистской концепции о том, что рабочий класс на основе своих экономических интересов сам по себе представляет собой однородный и целостный социальный организм, мы считаем, что пролетариат, как революционная сила, - это то, что он представляет из себя в идейном и этическом отношении.
(…)
Организация труда - оставляя в стороне ее непосредственные экономические цели: защиту заработков и борьбу против капиталистической реакции - это соединение в различных их аспектах и многочисленных проявлениях политических и идейных принципов, которые привносят в социальную борьбу свою логику и неминуемые противоречия. Мы, анархисты, не собираемся уклоняться от этого столкновения мнений: да, мы хотим создать собственное средство влияния в рабочем движении, синдикальную тенденцию, которая станет живым воплощением наших идей и оружием в борьбе не только против современных нам капитализма и государства, но и против потенциальных форм капитализма и государства - против марксистской теории и ее различных авторитарных проявлений как в сфере политики, ориентированной на выборы, так и в области синдикализма. (Аранго Э. Л. Синдикализм и анархизм // Доктрина и тактика. https://aitrus.info/node/94)

Касаясь вопроса о синдикализме, аргентинские анархисты в своем письме к учредительному конгрессу IWA, отмечали:

ФОРА видит в синдикализме только то, чем он в действительности и может быть: «средство», которое находясь в руках обездоленных, обращается против режима несправедливости, но средство, при детальном рассмотрении, в конечном счете, не перестает быть порождением этого же самого режима. Сформировавшись внутри буржуазного общества, среди авторитарных тенденций окружающей среды, синдикализм является оружием, которое, чтобы быть точным, может служить как делу добра, так и зла (и следует заметить, что оружие легче служит злу, чем добру).
(…)
Тем не менее, ФОРА уже самим фактом его принятия признает в синдикализме единственное средство, находящееся в распоряжении трудящихся для того, чтобы противостоять чудовищной эксплуатации со стороны хозяев и защищаться от тирании государства; но она не ждет от синдикализма большего, нежели тот может дать - «оборонительного оружия». Она признает его как наиболее эффективное средство, позволяющее трудящимся осознать свои собственные силы, признает за ним возможность отстоять права труда перед лицом привилегированного мира и создать, используя психологический момент, даже сам материальный акт революции. Однако ФОРА не забывает о том, что синдикализм - это разновидность систематической организации, навязанной материальной необходимостью, простое средство, эффект, который должен исчезнуть параллельно с причиной, давшей ему жизнь: существующей социально-экономической системой.
(…)
Синдикализм - это непременное оружие, которое трудящиеся принуждены использовать при существующем строе монополизированного производства, и этот синдикализм, являющийся выдающимся оружием, не может содержать в себе больше творчества будущего, нежели могут дать ему использующие его люди. Помимо службы, которую синдикализм оказывает всем трудящимся в защите от капиталистической эксплуатации, его органы служат анархистам эффективным средством для распространения своих идеалов. Но анархисты не должны забывать и о своем долге критики любых учреждений, а синдикализм, выполняющий задачу реорганизации нового общественного строя, был бы не более и не менее чем учреждением, расположенным в решающем месте. Мания государственной службы была бы заменена синдикальной бюрократией, и нормой нового учреждения стал бы аппарат железной централизации. (Меморандум, представленный Аргентинской региональной рабочей федерацией (ФОРА) учредительному конгрессу Международной Ассоциации Трудящихся (МАТ) в Берлине (декабрь 1922 г.). https://aitrus.info/node/695)

FORA не была профсоюзным объединением в «традиционном» смысле этого слова, однако это говорит не более чем о ее своеобразии как организации рабочего класса, а вовсе не о том, что она вообще не являлась профсоюзом:

ФОРА предпочитала определять себя скорее как организацию рабочего сопротивления, нежели как профсоюз. Термин «синдикализм» означал для ее активистов идеологическую нейтральность, которую они отвергали. Члены ФОРА объединялись не по отраслям экономики, а по профессиям или видам работы. Они предпочитали местные, а не отраслевые федерации. Общенациональные федерации предусматривались уставом, но на практике создавались редко – их было только две – транспортников и докеров. ФОРА отвергала идею о том, что профсоюзы – даже анархистские – должны предвосхищать новое общество. Ее члены считали рабочие организации всего лишь продуктом проблем, порожденных капиталистическим обществом. Подобно бакунистам, они провозглашали полное разрушение всей существующей системы, после чего должно было возникнуть общество на совершенно новой основе.
ФОРА определяла себя как анархистскую рабочую организацию. Входившие в нее объединения редко назывались профсоюзами. (
…)
Предложенная ФОРА модель «интегральной» организации существенным образом отличалась от модели принятой после 1927 испанскими анархистами. В этой последней по словам историка ФОРА Х. Соломоноффа, поддерживалось «организованное разделение между идейно-политическими функциями анархического движения и его чисто профессиональными (корпоративными) функциями; наиболее характерным примером являются взаимоотношения между Иберийской Анархистской Федерацией (ФАИ) и испанской Национальной Конфедерацией труда (CNT). Другая позиция предполагает, что разработка идеологии и профсоюзное действие составляют неразрывное целое и что наличие специфической организации анархистов вне рабочего движения, неизбежно порождает авторитарные и аристократические отношения между этим «идеологическим ядром» и самим рабочим движением... ФОРА является наиболее законченным примером «слияния» между профсоюзной организацией и внешней идеологией». Специфические анархистские организации появились в Аргентине лишь в 20е годы («Аргентинский либертарный альянс») и ФОРА боролась с этими организациями. (ФОРА как анархистская рабочая организация // Анархистское движение в Аргентине. История ФОРА. https://aitrus.info/node/66)

FORA объединяла в своих рядах до 200.000 человек (такую цифру, в частности, называет Рудольф Роккер когда пишет о представленных на учредительном конгрессе IWA анархо-синдикалистских организациях - https://aitrus.info/node/553).

К концу 1920-х гг. ФОРА насчитывала до 120 тысяч членов и сторонников, считалась образцовой секцией МАТ и проводила успешные всеобщие и частичные забастовка, добиваясь введения 6-часового рабочего дня. Однако военный переворот 1930 г. и последовавшие затем преследования нанесли организации тяжелейший удар, от которой та так и не смогла оправиться. (Дамье В. В. Наследники Бакунина. ФОРА: рабочий анархизм в Аргентине. https://aitrus.info/node/297)

В свои лучшие годы CNT, USI, FORA насчитывали сотни тысяч членов: в испанских профсоюзах в 1937 г. состояли более двух миллионов человек (в начале Гражданской войны было 1,6 миллиона), в итальянских в «Красное двухлетие» до 500-600 тысяч, а в аргентинских до 120-200 тысяч, по разным данным.

Тем не менее анархо-синдикалисты к началу Второй мировой войны оказались разгромлены, их организации были запрещены и действовали на нелегальном положении. Разумеется, не потому что они сознательно предпочитали «нелегальщину»!

После окончания новой мировой бойни радикальное рабочее движение так и не смогло возродится, тем не менее в разные годы профсоюзные объединения анархистов были восстановлены, хотя сегодня и являются скорее тенью былого величия анархо-синдикализма. При этом стоит отметить, что, несмотря на свою малочисленность и на маргинальное положение анархистских идей в современном мире, анархо-синдикалисты продолжают, по мере своих возможностей, бороться за анархо-коммунистические идеалы.

Испанская CNT в годы диктатуры Франко продолжала сопротивление, несмотря на то что ее деятельность была запрещена.

После окончания Гражданской войны и несмотря на жестокие преследования, которые губили ее ряды, и разгром, вынудивший многих из ее лучших членов эмигрировать, CNT с самого начала реорганизовалась в подполье внутри страны. Анархо-синдикалистские активисты решили поддержать работу подпольного профсоюза, для чего постепенно реорганизовали синдикаты, урегулировали взносы, создали комитеты и координировали их деятельность.
(…)
В начале 1943 г., с первыми поражениями держав «оси» во Второй мировой войне, профсоюзная активность членов CNT особенно выросла, перед лицом перспективы будущей капитуляции Германии и ее военных союзников, что, казалось, предвещает грядущий конец испанской диктатуры. К тому же, в значительной мере как отражение этого нового международного контекста, в середине 1940-х гг. из тюрем были выпущены многие наиболее активные и сознательные либертарии, что чрезвычайно усилило подпольную профсоюзную сеть.
В середине июля 1945 г. CNT оказалась в состоянии организовать в мадридском пригороде Карабанья Национальный пленум региональных организаций – свой высший орган координации. На нем присутствовали делегаты от Андалусии, Севера, Галисии, Центра, Леванта, Каталонии и Арагона, представлявшие около 30 тысяч членов. Он избрал новый Национальный комитет, 8-й после окончания Гражданской войны, и определил основные линии деятельности анархо-синдикалистского профцентра. В последующие месяцы после пленума в Карабанья CNT активизировала свою работу и укрепила свои ряды, что было подчас трудным делом, учитывая, что простая уплата взносов в профсоюз Конфедерации в любой момент могла привести к тяжелым тюремным приговорам. Анхель Эррерин оценивает число членов в 1947 г. в 50 тысяч, и весьма близкая цифра сохранялась до конца десятилетия. Реорганизация синдикатов Конфедерации не преследовала цель улучшение условий жизни и труда рабочего класса, хотя они и были чрезвычайно тяжелыми. Главной целью была ликвидация диктатуры.
(…)
Одновременно, многочисленные активисты Конфедерации развернули интенсивную партизанскую деятельность. Бежавшие еще в первые дни Гражданской войны, укрывшиеся в горах, чтобы избежать репрессий, и члены антифашистского Сопротивления, которые после его победы во Второй мировой войне вернулись в страну, чтобы продолжать борьбу, – многие члены CNT сражались в «маки» более 20 лет. Это была вооруженная оппозиция, очень быстро покинутая социалистами и коммунистами. (Мартинес А. Г., Дельса Х. П. К.. CNT в эпоху «Перехода». https://aitrus.info/node/401)

Постепенно анархо-синдикалисты Испании старались наладить свою работу и координацию своих действий, несмотря на репрессии.

Хотя это происходило медленно, с 1973 г. все эти группы начали координировать свою деятельность с целью воссоздать профсоюзные структуры CNT, когда произойдет ожидаемый коллапс франкистского режима, казавшийся уже неминуемым. Так, например, в Мадриде Автономные группы начали поддерживать контакты с ветеранами; важнейшую роль в этом сближении играла Группа Ансельмо Лоренсо. (Там же)

Наконец, со смертью Франко CNT смогла вновь действовать легально.

В январе 1976 г. прошел Национальный пленум региональных организаций CNT, на котором было объявлено о восстановлении CNT (…) Процесс реконструкции можно считать окончательно завершившимся 25 июля 1976 г., с проведением знаменитого второго Национального пленума региональных организаций после смерти генерала Франко, с участием делегатов от Андалусии, Астурии, Каталонии, Центра, Страны басков и Валенсии.
(…)
27 марта 1977 г. CNT было разрешено провести митинг на Пласа-де-Торрос в Сан-Себастьн-де-лос-Рейес, и это был первый выход на свет либертарного движения после того как в том же самом месяце были легализованы различные профцентры, после 40 лет вынужденного подполья. Массовость участия в митинге в Сан-Себастьян-де-лос-Рейес удивила и своих, и чужих: никто ни в CNT, ни вне ее не ожидал, что многие десятки тысяч человек прислушаются к призыву некогда мощной организации, которую многие сочли уже мертвой. 2 июля того же года более 150 тысяч человек присутствовали на митинге CNT в Монтжуике, продемонстрировав напор либертарного движения в Барселоне, бывшей «Огненной Розе».
Между двумя этими событиями произошло успешное восстановление анархо-синдикалистского профцентра. В апреле 1977 г. состоялось пленарное заседание Национального комитета, на котором присутствовали представители различных региональных конфедераций, объединявших 176 местных федераций: 50 в Андалусии, 42 в Каталонии, 30 в Валенсии, 13 в провинциях Мурсия и Альбасете, 12 в Арагоне и Риохе, 8 в Центральной зоне, 7 в Стране басков, 4 в Кантабрии, 4 в Эстремадуре, 3 в Галисии и 3 на Канарах, не считая тех, которые действовали в Астурии и Леоне (они не представили конкретных данных). В сентябре 1977 г. процесс перехода к демократии, как казалось, перешел точку невозврата, после предоставления почти полной амнистии, легализации почти всех политических партий и рабочих профсоюзов и проведения первых демократических выборов. В тот момент в CNT было 50 тысяч членов, организованных в 13-ти региональных конфедерациях и более 250 местных федерациях. В одной лишь Каталонии говорилось о 8 окружных и 70 местных федерациях; было официально создано более 300 профсоюзов, а число платящих членских взносы приближалось к 70 тысячам. Реконструкция Национальной конфедерации труда произошла успешно. (Там же)

Влияние анархо-синдикалистов стремительно возрастало:

В октябре, CNT публично осудила Пакт Монклоа (Moncloa Pact). Это было социальным и политическим пактом, который был своего рода соглашением о социальном партнерстве между государством, боссами и профсоюзами, типичными для западноевропейской социал-демократии. Привлекши рядовых членов UGT и CC.OO к себе, CNT провел массивную демонстрацию более чем 300.000 рабочих. Хотя остальные испанские профсоюзные конфедерации все еще поддерживали Пакт, испанский правящий класс начинал становиться серьезно взволнованными в связи с растущей силой CNT. (Анархо-синдикализм в 1939-1999 годах. https://aitrus.info/node/148)

Однако в 1978 г. произошли события, трагически сказавшиеся на воссоздании испанской CNT – «Дело Скала».

Государство усилило репрессии, включая использование провокаторов, самым известным примером которых была организованный правительством теракт в Скала (Scala) в Барселоне, в ходе демонстрации CNT против Пакта Монклоа. В последствии на многих активистов CNT была организована облава, и они были брошены в тюрьмы, а самая ужасная кампания, направленная на дискредитацию организации все же была начата прессой, полицией, судебными и заодно политическими партиями. (Там же)

Было очевидно, что полицейские не искали ничего, никого – у них уже были преступники – это было не более чем запугивающим и отпугивающим средством от организации тысяч присоединившихся рабочих, что, хотя они идентифицировали себя с синдикалистской линией анархо-синдикалистов, они не были настроены пройти длинный путь в своей поддержке, не говоря уже о том чтобы бросить вызов подобной полицейской репрессии. Это была не шутка, новости о новых арестах создали атмосферу ненадежности среди большой части участников. С другой стороны, уверенность в причастности НКТ к теракту продолжала укореняться в общественном мнении, которое вызвало серьезное ухудшение имиджа организации, и таким образом анархистов. Если мы добавим новости об агрессиях и нападениях фашистских групп, которые значительно увеличились в те дни, мы можем более или менее представить ситуацию. Быть анархистом в те дни стало очень отталкивающим. СМИ сделали это непопулярным; полиция и ультраправые группы сделали это опасным. (Цит. по Википедии.)

Эти события тяжело отразились на испанском анархо-синдикалистском движении, в результате чего CNT постигло несколько расколов, наиболее заметным итогом которых явилось образование двух профсоюзных объединений носящих название CNT. Данную проблему удалось решить только путем судебных разбирательств, что было неоднозначно воспринято анархистами по всему миру.

В 1983, после того, как шестой Конгресс CNT еще раз отклонил участие в профсоюзных выборах, двадцать шесть профсоюзов вышли из CNT, снова из-за участия в профсоюзных выборах, таким образом, нарушая соглашения CNT и уставы. Происхождение этого второго раскола может быть прослежено к 1981-1982 годам, к сотрудничеству между теми агентами интеграции, все еще активными в пределах CNT, и фигурами высоко в верхах испанской Социалистической партии, PSOE, и их союзнической профсоюзной конфедерации, UGT. Последующий Конгресс «Воссоединения» этих двадцати шести союзов с представленными на Валенсийском Конгрессе, в связи с этим отчетливо не имел никакого отношения к CNT. По той же самой логике, используемой, чтобы установить законность пятого Конгресса и незаконность Валенсийского Конгресса, ясно, что Конгресс «Воссоединения» был встречей двух элементов, оба из которых не входили в CNT. Однако, на сей раз, суд бросил вызов логике, и признал эти двадцать шесть союзов как CNT, таким образом «утверждая» «Воссоединение» и приводя к длинному юридическому сражению за инициалы «CNT». Это продолжалось до начала 1990-ых, когда было вынесено заключительное решение в пользу CNT-AIT, «настоящий» анархо-синдикалистский CNT, заставляя тем самым фиктивный CNT принять инициалы «CGT». (Анархо-синдикализм в 1939-1999 годах.)

Несмотря на все трудности, обрушившиеся на испанских анархо-синдикалистов, несмотря на все репрессии и провокации, на постигший организацию тяжелый кризис, она, тем не менее, продолжает вести борьбу за идеалы либертарного коммунизма. Принятые в 1977 г. статуты CNT гласят:

Статья 1. Национальная конфедерация труда – революционная организация , что определяется ее борьбой за социальную революцию. Она имеет анархо-синдикалистский характер: анархистская по своим принципам, тактике и цели, синдикальной (профсоюзной) по своей форме организации в профсоюзы. НКТ определяет себя как классовую, автономную, самоуправляемую, федералистскую и интернационалистскую.
Статья 2. НКТ выдвигает задачи:
(…)
б) способствовать формированию у трудящихся чувства ассоциации, объясняя им, что только таким способом они могут улучшить духовные и материальные условия своей жизни в существующем обществе, а также взять в свои руки средства производства и потребления в форме самоуправления, установив либертарный коммунизм;
(…)
Статья 3. Для достижения этих задач Конфедерация всегда использует прямое действие, не передоверяя экономической и социальной борьбы трудящихся разного рода посредническим институтам и освобождая борьбу трудящихся от любого политического или религиозного влияния. (Статуты CNT-AIT 1977го года. https://aitrus.info/node/690)

Итальянский USI был восстановлена 1950- г. В первые послевоенные годы итальянские анархо-синдикалисты не стали восстанавливать синдикалистское профобъединение, и, как оказалось в последствии – тем был упущено ценное время (сразу после войны итальянские анархо-синдикалисты могли рассчитывать на создание профсоюзного объединения в несколько десятков человек, впоследствии такой возможности уже не было).

FORA была окончательно восстановлена в конце 1960 -х годов, хотя затем последовала военая диктатура и новый запрет, до начала 1980-х... Данная организация представляет собой совсем небольшую группу, далекую даже от того, что представляют из себя современные CNT и USI. В любом случае, необходимо отметить, что все анархистские профсоюзы продолжают вести анархо-синдикалистскую работу, насколько это вообще возможно в существующих условиях:

Мы не больно-то верим в суды и законы. Кто же не знает, что законы творят те, кто командуют, почти всегда забывая о тех, кто трудится? Поэтому мы в CNT применяем прямое действие; иными словами, профсоюз оказывает нажим на хозяина, на администрацию предприятия прямо, без посредников, без комитетов предприятий, без профессиональных политиков и профессиональных профсоюзников. Когда эти руководители действуют как представители трудящихся в трудовых вопросах, они почти всегда подписывают жульнические соглашения в ущерб нам. Так на нас обрушилась за последние годы волна невыгодных колдоговоров, реорганизаций, переноса предприятий за рубеж, «социальных пактов» и т.д. И на всех из них стоит подпись «представительных» профсоюзов. (Как работает анархо-синдикалистский профсоюз (на примере испанской CNT-AIT). https://aitrus.info/node/132)

Мы отказываемся, как организация, представлять кого бы то ни было на подмостках так называемой рабочей «демократии». И отказываемся делать это индивидуально, как анархо-синдикалисты, поскольку наш профсоюз выступает за самоорганизацию трудящегося класса, вне всяких вывесок, и за организацию борьбы через профсоюзные секции и общие собрания, без делегатов, обладающих властью и привилегиями. И эта организация, CNT (…) действует практически во всех провинциях страны, служит примером борьбы и организованности для мирового анархизма и, что еще важнее, с каждым днем все более активна на предприятиях по всей стране, через свои профсоюзные секции и своих активистов. Она разрешает сотни конфликтов, разумеется, с позиции наших принципов, тактики и цели, – конфликтов, которые ежедневно затрагивают сотни трудящихся и несут улучшения для нашего класса. Не будем забывать и о том, что с помощью этой борьбы мы выковываем движение, способное день за днем осуществлять задачу радикального преобразования общество на основе наших либертарных принципов. (Организованная и борющаяся: CNT сегодня. https://aitrus.info/node/541)

С помощью социальной мобилизации нам удалось затормозить существенное повышение тарифов на услуги, которое нам пытались навязать в последние дни. В прошлом году мы затормозили принятие сверхрепрессивного закона. Во втором случае демонстрации, в конце концов, координировались нами и собирали до 400 человек. (Интервью с активистом ФОРА. https://aitrus.info/node/260)

ФОРА, в соответствии с ее принципами, всегда поддерживала различные занятия фабрик. Не надо забывать, что Аргентинская региональная рабочая федерация еще в начале ХХ века рекомендовала трудящимся занимать фабрики в ходе борьбы. Однако, что касается фабрик, взятых рабочими в свои руки: хотя все занятия опираются на солидарность, потом, когда работники создают кооператив, многие из них следуют бюрократической и иерархической модели кооперативной системы, установленной государством. Ведь здесь трудящимся приходится создавать рабочий кооператив, чтобы иметь разрешение производить и продавать свои изделия. Многие следуют иерархической модели, навязанной государством, другие же, как на «Диско-де-Оро» и «Фебатексе», хоть и вынуждены официально оформить кооператив с иерархическими должностями, внутри фабрики управляются на основе горизонтального общего собрания, ассамблеи. Вот почему, хотя ФОРА всеми возможными способами поддерживает начало всех этих выступлений, есть фабрики, с которыми мы не согласны, потому что рабочие занимают по отношению к своим товарищам место отсутствующего хозяина. (Интервью испанской НКТ с ФОРА. https://aitrus.info/node/261)
USI – сравнительно небольшой профсоюз; его главную силу составляют трудящиеся здравоохранения, но есть члены и в других отраслях. Выбор, стоящий перед нами, невелик:
* мы не можем заниматься продажей услуг и поиском членов любой ценой, поскольку предпочитаем посвятить тому, чтобы способствовать росту сознательности и самоорганизации среди трудящихся;
* у нас нет аппарата постоянных бюрократов и оплачиваемых функционеров, поскольку мы основываемся на смене функций и добровольной работе активистов;
* мы не стремимся получить официальное признание со стороны хозяев и правительства, но хотим вернуть трудящимся право говорить и вести переговоры от первого лица;
* мы отвергаем любое ограничение права на забастовку, поскольку считаем, что сами трудящиеся должны принимать решение о ее проведении, когда сочтут нужным и в любой форме;
* мы не считаем, что нужно как бы то ни было считаться с капиталом и уважать его, но убеждены, напротив, что существуют только справедливые требования по зарплате, никак не связанные с прибылями хозяев;
* мы не принимаем различий между трудящимися, будь они постоянными или временными, итальянцами или иммигрантами, – наоборот, мы ведем борьбу за то, чтобы у всех были одинаковые права и одинаковые зарплатные условия, нормы и условия жизни;
* мы не считаем, что профсоюзная борьба должна ограничиваться только сферой экономики, но полагаем, что она должна охватить все возможные стороны социального конфликта и сделать возможным конкретный рост классового сознания и осуществление на практике солидарности и взаимопомощи. USI стремится к социальному освобождению трудящихся: он не желает подменять их, но хочет бороться вместе с ними, не нанося ущерба автономии, радикализму и независимости их борьбы. Это долгий и трудный путь, но он – единственно возможный.
(USI и ситуация в Италии. https://aitrus.info/node/471)

В 1990-х гг. происходит оживление мирового анархо-синдикалистского движения. Появились новые секции и группы сторонников МАТ, в том числе в России, Восточной Европе, Америке, Азии, Африке, а секциям в Испании, Италии и Франции удалось стать небольшими, но активными профсоюзами. Теперь они не столько пытаются абсорбировать в себе рабочее движение, сколько ориентируются на развитие и радикализацию независимых от реформистских профсоюзов и партий, самоуправляемых и самоорганизованных рабочих выступлений, в ходе которых все решения принимаются на общих собраниях (ассамблеях) трудящихся и осуществляются методы прямого действия. Несмотря на то, что в Испании, Франции и Италии произошли новые расколы и отколы групп, пытающихся обрести массовость за счет отказа от ряда анархо-синдикалистских принципов (антипартийности, неучастия в органах социального партнерства на производстве и т.д.), МАТ стремится сохранить традиционную для себя роль альтернативы по отношению ко всей индустриально-капиталистической системе. Играя роль «катализатора» самоорганизации, анархо-синдикалисты надеются на то, что из реального, повседневного отстаивания людьми своих прав и интересов смогут вырасти навыки и структуры общественного самоуправления. (Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма.)

Обзор «Золотого века» анархо-синдикализма и его наследия подготовил А. Федоров, специально для aitrus.info

Литература

1. Анархо-синдикализм в 1939-1999 годах.https://aitrus.info/node/148
2. Аргентинская региональная рабочая федерация. Википедия.
3. Дамье В. В. Из истории анархо-синдикализма. https://aitrus.info/node/63
4. Дамье В. В. Испанская революция и коммуны Арагона. https://aitrus.info/node/80
5. Дамье В. В. Наследники Бакунина. ФОРА: рабочий анархизм в Аргентине. https://aitrus.info/node/297
6. Интервью испанской НКТ с ФОРА. https://aitrus.info/node/261
7. Интервью с активистом ФОРА. https://aitrus.info/node/260
8. Итальянский анархо-синдикализм до победы фашизма. https://aitrus.info/node/168
9. Как работает анархо-синдикалистский профсоюз (на примере испанской CNT-AIT). https://aitrus.info/node/132
10. Концепция либертарного коммунизма (1936 г.). https://aitrus.info/node/100
11. Лопес Аранго Э. Синдикализм и анархизм // Доктрина и тактика. https://aitrus.info/node/94
12. Мартинес А. Г., Дельса Х. П. К.. CNT в эпоху «Перехода». https://aitrus.info/node/401
13. Меморандум, представленный Аргентинской региональной рабочей федерацией (ФОРА) учредительному конгрессу Международной Ассоциации Трудящихся (МАТ) в Берлине (декабрь 1922 г.). https://aitrus.info/node/695
14. Национальная конфедерация труда. Википедия
15. Организованная и борющаяся: CNT сегодня. https://aitrus.info/node/541
16. Статуты CNT-AIT 1977го года. https://aitrus.info/node/690
17. ФОРА как анархистская рабочая организация // Анархистское движение в Аргентине. История ФОРА. https://aitrus.info/node/66
18. Шубин А. В. Анархистский социальный эксперимент. Украина и Испания. 1917-1939 гг. [http://www.makhno.ru/lit/Subin1/9.php)(http://www.makhno.ru/lit/Subin1/9.php)
19. Шубин А. В. Народный фронт и революция в Испании в 1936-1939 гг. Социально-экономические преобразования в Испании в период правительства Ф. Ларго Кабальеро (1936-1937). http://www.soviethistory.ru/socialism/a-29.html
20. де Гусман Э. Заметки об Испанской революции. https://aitrus.info/node/81
21. Rocker R. AnarchoSyndicalism. https://aitrus.info/node/553
22. USI и ситуация в Италии. https://aitrus.info/node/471