Анархизм в Китае Сборник сочинений на тему китайского анархизма Лю Шифу Шифу был ведущей фигурой китайского анархизма, посвятив себя пропаганде и практике анархизма, а также трудным поискам пути к анархистской революции. Он выступал против сильного авторитарного правительства и отстаивал идеи анархо-коммунизма. Одновременно, основываясь на своём понимании социализма, он критиковал Сунь Ятсена и Цзян Канху, что в определённой степени способствовало углублению современников в понимание социализма. Анархистские идеи Шифу быстро развивались после Синьхайской революции, а их радикальный и идеалистический характер косвенно отражал недовольство послереволюционной действительностью. Краткий анализ анархистских взглядов Ши Фу позволяет лучше понять и осознать многогранность общества после Синьхайской революции. Цели и Методы Анархо-коммунистической партии Июль 1914, источник: здесь Примечания автора За свою короткую жизнь Шифу (Лю Сифу. 1884-1915) стал олицетворением преданного анархиста-революционера в Китае. Сначала он бросил учебу и присоединился к Революционному альянсу, республиканскому движению под руководством Сунь Ятсена. В 1907 году на него было совершено покушение, и его посадили в тюрьму на два года. В тюрьме он познакомился с анархистскими идеями, читая Natural Justice и New Era. После освобождения он вступил в Китайский корпус убийц. После революции 1911 года он занял явно анархистскую позицию, создав Общество совести, а затем Общество петуха в Гуанчжоу и издавая ставшую ведущей анархистской газетой в Китае «Голос народа». В 1913 году он взял имя Шифу и начал организовывать рабочих (китайские анархисты были одними из первых, кто организовал китайских рабочих в профсоюзы). В 1914 году он основал Общество анархо-коммунистических товарищей. Манифест группы, «Цели и методы анархо-коммунистической партии», был опубликован в журнале «Голос народа» в июле 1914 года, накануне Первой мировой войны. Она иллюстрирует влияние Кропоткина среди китайских анархистов не только в отношении анархического коммунизма, но и в связи с его концепцией «взаимопомощи» (Выбор 54). Шифу умер от туберкулеза в 1915 году, но «Голос народа» продолжал выходить до 1922 года, и многие товарищи Шифу в дальнейшем сыграли заметную роль в китайском анархистском движении. Перевод на английский выполнен Эдвардом С. Кребсом, автором окончательной биографии Шифу: Shifu, Soul of Chinese Anarchism (Lanham: Rowman & Little field, 1998). Примечание публикатора Да, текст крайне неожиданный. Лю Шифу твёрдо отрезает, чего он больше не хочет видеть: никаких государств, никаких тюрем, никаких семей, даже самых маленьких и миленьких. Возможно, кому-то это покажется жутким: например, согласно Шифу, у людей не должно быть родителей и детей, мы должны рождаться почти в детских садах, взрослеть, и после трудоспособного возраста сразу попадать в дома для престарелых. Где-то он звучит даже как бы авторитарно. Но подумайте об этом тексте в духе потрясающего плюрализма мнений, и попробуйте представить совершенно без консерватизма: а как на самом деле выглядело бы такое общество? ЧТО ТАКОЕ АНАРХО-КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ? Каковы цели Анархо-коммунистической Партии? Здесь они представлены простым и прямым языком: 1. Все важные предметы производства – земля, рудники, фабрики, сельскохозяйственные орудия, машины и прочее – будут отобраны и возвращены в общую собственность общества; право частной собственности будет искоренено, а деньги отменены. 2. Все важные предметы производства являются общими для общества вещами, и те, кто участвует в производстве, могут свободно пользоваться ими. (Например, те, кто занимается сельским хозяйством, могут свободно пользоваться землей и орудиями труда, и им не нужно будет арендовать землю у помещика, как сейчас, или пользоваться услугами помещика; те, кто занимается промышленностью, могут свободно использовать машины на фабриках для производства товаров и не будут наниматься на работу к владельцам фабрик, как сейчас). 3. Не будет классов капиталистов и рабочих; каждый должен заниматься трудом. (Такие профессии, как сельское хозяйство, строительство, связь, образование, медицина, уход за детьми и все другие виды деятельности, в которых человечество участвует для получения средств к существованию, – все это труд). Каждый человек, понимая, к чему он подходит и что он может делать, будет трудиться свободно, без притеснений и ограничений. 4. Продукты труда – пища, одежда, жилье и все остальное, что может быть полезным, – все это является общим достоянием общества. Каждый может пользоваться ими свободно, и все будут пользоваться всеми богатствами сообща. 5. Не будет никакого правительства. Будь то центральное или местное правительство, все правительственные организации будут упразднены. 6. Не будет армий, полиции или тюрем. 7. Не будет законов и правил. 8. Всевозможные общественные объединения будут организованы свободно, чтобы реформировать все виды труда и управлять всеми аспектами производства, чтобы мы могли обеспечить народные массы. (Например, те, кто хорошо разбирается в земледелии, могут объединиться со своими товарищами и организовать сельскохозяйственное общество, а те, кто хорошо разбирается в горном деле, могут организовать шахтерское общество). Эти общественные организации будут варьироваться от простых до сложных. Они будут организованы работниками, занятыми в каждом виде труда, и в них не будет правителей или руководителей. Те, кто берет на себя эти обязанности, также будут рассматриваться как работники, и у них не будет полномочий управлять другими. В таких ассоциациях также не будет уставов и правил, ограничивающих свободу людей. 9. Система брака будет отменена, мужчины и женщины будут свободно соединяться. За потомством будут ухаживать вместе в общественных больницах. За родившимися сыновьями и дочерьми будут ухаживать в общественных детских садах. 10. Все молодые люди будут ходить в школу и получать образование, начиная с шести лет и заканчивая двадцатью или двадцатью пятью годами. И мужчины, и женщины должны достичь наивысшего уровня образования в соответствии со своими способностями. 11. И мужчины, и женщины после получения образования будут посвящать себя труду до сорока пяти или пятидесяти лет. После этого они будут уходить на пенсию в общественный дом престарелых. Все больные или имеющие другие проблемы со здоровьем будут проходить обследование и лечение в общественной больнице. 12. Все религии и вероисповедания будут упразднены. Что касается морали, то люди будут свободны, без обязанностей и ограничений; это позволит естественной морали «взаимопомощи» свободно развиваться и реализовываться. 13. Каждый человек будет работать не более двух-четырех часов в день. В оставшееся время каждый день люди будут свободно изучать науки, чтобы помочь прогрессу общества. Для отдыха они могут заниматься изящными и практическими искусствами, чтобы развивать свои индивидуальные физические и умственные способности. 14. В школах и учебных заведениях мы выберем подходящий международный язык, чтобы постепенно устранить различия в языках и литературах каждой нации, и чтобы дальние и ближние, восток и запад вообще не имели границ. Если мы хотим достичь этих целей, нам необходимо использовать следующие методы: 1. Используйте газеты, книги, лекции, школы и другие методы для распространения наших идей среди простых людей, чтобы большинство из них поняли перспективность и полноту наших принципов, и красоту будущей социальной организации, и знали, что труд – это естественный долг человека, а взаимопомощь – его неотъемлемая добродетель. 2. В период пропаганды все должны учитывать обстоятельства времени и места, чтобы использовать два вида методов: во-первых, сопротивление, такое как отказ платить налоги или участвовать в военной службе, забастовки, бойкоты и подобные действия; во-вторых, беспорядки, включая убийства, насилие и тому подобное. Эти два метода противостояния власти и распространения наших принципов, чтобы ускорить прилив революции, распространяя ее далеко и близко, являются способами ускорения и усиления пропаганды. 3. Великая народная революция – это воплощение пропаганды; массы приведут в действие событие, свергнут правительство и капиталистов и восстановят правильное общество. 4. Великая народная революция – это великая мировая революция. Наша партия будет объединяться во всех странах, а не только в одной. Настоящее время – это период пропаганды: все наши товарищи должны использовать эти методы в соответствии с теми местами, где они находятся, и с теми силами, которыми они располагают. Затем, когда представится возможность, начнется великая мировая революция, возможно, в Европе – во Франции, Германии, Англии, Испании, Италии, России или в одной из других стран, где пропаганда уже получила широкое распространение. В один прекрасный день произойдет толчок, возможно, несколько стран поднимутся вместе, а возможно, только одна страна; затем об этом узнают другие страны, и все откликнутся. Профсоюзы начнут бастовать, армии сложат оружие. Правительства Европы будут свергнуты одно за другим. В Северной и Южной Америке, в Азии наша партия присоединится к ним и поднимется. Скорость нашего успеха будет невообразимой. Сегодня в Китае нет ничего важнее, чем догонять, уделяя максимум усилий пропаганде, чтобы предотвратить возможность того, что наступит день, когда в Европе произойдет такой инцидент, а на Востоке пропаганда не созреет; это задержит мировой прогресс. Вышеперечисленное – это методы достижения наших целей. Если люди сомневаются в наших принципах, это может быть только потому, что «их трудно воплотить в жизнь». Или они беспокоятся, что мораль нынешнего поколения неадекватна; если наступит день, когда не будет правительства, то, конечно, возникнут всевозможные проблемы, и рабочие могут украсть необходимые обществу товары; или они думают, что при таком количестве людей по всей стране будет трудно достичь масс нашей пропагандой, и меньшинству людей в нашей партии будет невозможно противостоять власти правительства во многих странах. Эти две области сомнений – то, что сегодня волнует многих людей по этим двум видам вопросов; здесь я хочу объяснить, как с этими вопросами можно справиться: 1. Мы говорим, что для того, чтобы реализовать общество анархического коммунизма, мы должны сначала пропагандировать наши принципы и добиваться согласия большинства простых людей. Если большинство поймет красоту этих принципов, то справиться с непониманием меньшинства будет достаточно просто. Так почему же мы должны беспокоиться о каких-то проблемах? Более того, при анархизме людям не нужно иметь серьезных проблем с реализацией морали: это не что иное, как «труд» и «взаимопомощь». Эти два качества заложены в человеке и не являются результатом какого-то внешнего вдохновения. Чтобы улучшить общество и добиться того, чтобы условия нашей жизни день ото дня становились такими, какими они должны быть, эта естественная нравственность должна иметь возможность свободно развиваться. В прежние времена работа и даже самые приятные вещи доставляли неудобства, не то что сегодня. Теперь, благодаря науке и изобретениям, а также при отсутствии денежных ограничений, мы можем использовать машины для всего; независимо от вида задачи, мы можем добиться эффективности и экономии времени, а также поддерживать гигиену в нашей работе. Таким образом, потратив несколько часов в день, которые будут похожи на ежедневные физические упражнения, мы сможем выполнить всю работу, так что как кто-то может захотеть избежать этого? Со скоростью машин и количеством рабочих богатство производства станет немыслимым. Необходимые товары будут в избытке; не будет никаких проблем с их нехваткой. И зачем кому-то воровать эти товары? Но если все же найдутся непокорные, которые захотят, чтобы другие им прислуживали, а сами счастливо сидели после сытного обеда, наши люди выступят против них по принципу антиавторитаризма и отторгнут их от общества. Как может такая маленькая группа людей создавать проблемы? 2. Все, что не соответствует универсальным принципам, трудно распространять, а все, что соответствует, легко распространять. Универсальные принципы анархического коммунизма разделяются сознанием всех людей, так как же может быть трудно распространять их? Конечно, наши силы способны справиться с этой задачей! Подумайте, что анархизм появился в Европе всего шестьдесят лет назад, и только сорок лет назад партийцы начали пропагандистскую работу, а сегодня во всех странах Европы дела развиваются особенно хорошо, продвигаясь на тысячу миль в день! Анархистские группы распространяются далеко и широко, а книги и газеты – повсюду. То, что мы, китайцы, принимаем с таким энтузиазмом, в Европе уже давно стало привычным. На международном конгрессе анархизма в Лондоне в этом году они строили планы по созданию международной организации анархистов. До всемирной революции осталось недолго! Еще более отрадно сознавать, что, кроме капиталистов, в европейском обществе есть только рабочие. Сегодня великие принципы социализма и анархизма уже глубоко внедрены в сознание рабочих партий, а в деятельности рабочих партий последних лет мы уже видим зарождающийся анархизм. Правительства надеются на свои армии, но в военизированных организациях каждой страны есть те, кто в обычное время является рабочими! Так, за последние несколько лет, когда правительства пытались подавить забастовки, солдаты не подчинялись приказам разогнать их, или же они складывали оружие и присоединялись к рабочим: они не нападали на своих братьев и друзей по поручению правительства. И когда однажды начнется великая революция, солдаты также восстанут против правительства, в этом мы можем быть уверены. Чего нам бояться от плотоядных правительств и капиталистов?! Что касается нынешней ситуации в Китае, то, хотя распространение наших принципов действительно не так широко, как в Европе, если мы и наши товарищи в Восточной Азии сможем собрать воедино все наши планы, все наши силы и жертвы в течение примерно двадцати лет, отдавая все силы пропаганде, я осмелюсь сказать, что наши идеи будут распространены на всем восточноазиатском континенте. В то время наш прогресс в Европе будет еще более трудно представить. Время реализации мы, конечно, увидим сами; не думайте, что это идеал, который не может быть реализован. Увы, тучи войны заполнили все уголки Европы, и миллионы рабочих вот-вот будут принесены в жертву богачам и дворянам. Зло правительства дошло до этого и теперь полностью раскрыто! День, когда прекратятся военные действия, станет днем провозглашения смертного приговора правительству и капиталистам. Тогда анархизм вырвется вперед и поднимется. Мы клянемся, что простые люди Восточной Азии пробудятся от сна и срочно воспрянут духом, и мы верим, что они не будут задерживаться в отсталости. Доктрина отмены брака Май 1912, источник: здесь . Текст взят из сборника «Сохранившиеся труды Шифу», изданного «Издательством реформ» в 1927 году (стр. 107–114) Откуда взялся институт брака? На этот счет существует множество теорий, и все они по-разному объясняют его происхождение. Однако я осмелюсь дать простой ответ: брак — это не что иное, как орудие, с помощью которого сильные угнетают слабых. Женщины, из-за страданий, связанных с деторождением, испытывают физиологические и экономические трудности, что делает их уязвимыми перед угнетением. Мужчины, пользуясь этой слабостью, подчиняют их себе, создавая брачную систему, устанавливая различные жестокие законы и ритуалы, чтобы связать женщин, и насаждая ложную мораль, чтобы обмануть их, превращая женщин в свои игрушки. Мужчина, если у него появится другая возлюбленная, может взять наложницу или посещать проституток, а женщина — нет. Если мужчина овдовеет и женится снова, это считается нормальным, но если женщина овдовеет и выйдет замуж повторно, общество станет презирать её. Нет ничего более противоестественного, несправедливого и бесчеловечного, чем это! Хитрые мужчины, понимая это, придумали компромисс — так называемую моногамию. На поверхности моногамный брак кажется лучше многоженства, но на деле неравенство остается тем же. Женщины на Западе, несмотря на все законы, по-прежнему остаются «игрушками мужчин». Вся законодательная система работает в пользу мужчин. Во время брачной церемонии священник или судья объявляет новобрачным: «Муж должен защищать свою жену, а жена — повиноваться мужу». Уже по этим словам можно понять, как на самом деле обращаются с женщинами в Европе и Америке. Всё потому, что даже моногамный брак был создан мужчинами, и потому в нем заложены скрытые механизмы неравенства, позволяющие им угнетать женщин, сохраняя при этом видимость «цивилизованности». Такие мужчины ещё хитрее, чем те, кто открыто проповедует многоженство, и потому женщины навеки остаются в темнице рабства. Юристы оправдывают брак, утверждая, что он «объединяет мужчину и женщину, определяя их обязанности». Но что значит это «объединение»? Разве не то, что после официального заключения брака мужчина навсегда становится мужем этой женщины, а женщина — женой этого мужчины? Вся «глубокая и мудрая» суть брака сводится именно к этому. Иными словами, муж контролирует жену, чтобы она не изменяла, а жена контролирует мужа, чтобы не изменял он. Брак — это просто взаимное ограничение под прикрытием «священного союза». Супруги должны быть связаны любовью, но вместо этого их связывают формальности и взаимный контроль. Разве можно в таких условиях говорить о настоящей любви? Если нет любви, значит, есть принуждение. А если брак основан на принуждении, то в чем его ценность? Рассмотрим это с практической точки зрения: если двое любят друг друга всем сердцем и никогда не изменят, то даже без брачных уз они смогут прожить вместе до старости. Разве это не прекрасно? Зачем тогда нужен брак, если не для принуждения? А если один из них разлюбит, то никакие формальности не помогут. И тогда закон силой удержит их вместе, лишая свободы, что приведет лишь к еще большим страданиям. Разве не брачная система порождает все эти ужасы — проституцию, ревность, убийства? Некоторые, не понимая сути, говорят: «Пусть мужчина и женщина свободно женятся, соблюдая моногамию, а если не сойдутся характерами — пусть разводятся. Тогда брак не принесет вреда». Но что это за «развод»? Если взять за образец западные законы, то и там развод — это сложный, унизительный процесс. Чтобы расторгнуть брак, нужно либо доказать в суде измену или жестокое обращение (смешно, что личные дела двух людей должны решаться в таком формализованном порядке!), либо добиться согласия обоих. Если же один из супругов против, развода не будет. Какой же это «свободный развод»? А если создать «идеальный» закон, позволяющий разводиться по желанию одного из партнеров, то чем такой брак будет отличаться от свободных отношений? Только наличием церемонии. Но брачная церемония — это всего лишь способ привлечь закон, религию и общественное мнение, чтобы ограничить свободу двух людей. (На Западе брак требует одобрения суда или церкви — то есть опирается на закон и религию. Если же обойти эти институты, но публично объявить о союзе, то давление оказывает уже общество.) Если люди могут в любой момент свободно расстаться, зачем тогда вообще нужна эта бессмысленная церемония? Поэтому мы заявляем: чтобы общество стало лучше, нужно отменить брак и перейти к свободной любви. Но этому мешает ложная мораль. А значит, чтобы отменить брак, нужно сначала разрушить эти предрассудки. Любовные отношения между мужчиной и женщиной — это всего лишь физиологический процесс, такой же естественный, как голод или жажда. (Пища восполняет недостаток веществ в организме, как масло пополняет лампу. Когда в теле не хватает питательных веществ, возникает голод, а когда в лампе мало масла — свет становится тусклым. Голод — это сигнал о необходимости восполнить запас, а еда — способ удовлетворить эту потребность. Секс отличается от еды, но тоже является физиологической потребностью. Если еда восполняет недостаток, то секс устраняет избыток. Когда нужно восполнить — возникает голод, когда нужно устранить — пробуждается желание. Влечение — это сигнал о необходимости избавиться от излишков, так же как голод — сигнал о необходимости пополнить запасы. Таким образом, цель полового акта — просто удовлетворить естественную потребность, и в этом нет ничего сверхъестественного. [Изложение взглядов одного автора.]) Но если голод и жажду можно утолить в одиночку, то для удовлетворения полового влечения нужны двое. И это дело исключительно их свободы. Если двое любят друг друга, их физические и возрастные характеристики совместимы, и они хотят быть вместе — это справедливо, и никто не имеет права вмешиваться, а уж тем более навязывать им какие-то формальности. В этом заключается суть свободной любви. Однако, как и с едой, здесь есть свои ограничения: если есть слишком много — заболеешь; если есть то, что не подходит организму — тоже заболеешь. То же и с сексом: если им злоупотреблять или вступать в связь с неподходящим партнером — это вредит здоровью. Поэтому разумный человек не станет потакать своим желаниям без меры, как и не станет есть всё подряд. Это вопрос гигиены, а не «морали», «целомудрия» или других лживых понятий. Идея «целомудрия» — это просто инструмент, придуманный бессовестными мужчинами, чтобы угнетать женщин. Если у женщины был более одного мужчины, её называют «распутной», а мужчинам разрешено иметь множество жен — это закреплено в законах, созданных «мудрыми» правителями и философами. Более того, мужские измены и посещение публичных домов общество воспринимает снисходительно, и никто не осуждает их за «нецеломудрие». Очевидно, что «моральные» нормы созданы мужчинами, чтобы контролировать женщин, исходя из их ревности и желания владеть женщиной как собственностью. Это не имеет ничего общего со справедливостью или истиной. Отношения между мужчиной и женщиной должны основываться на совместимости: физической, возрастной, интеллектуальной. Но люди меняются, и их чувства тоже. Если двое больше не подходят друг другу, они должны иметь возможность расстаться — так же, как друзья, которые могут прекратить общение, если их взгляды разошлись. Это естественно. А если после расставания один из них найдет более подходящего партнера — это тоже его право. Когда человек любил А, это было их общим решением и справедливым союзом. Когда он полюбил Б — это тоже их свободный выбор. Оба союза были честными, так зачем осуждать? Где здесь место «разврату»? Я считаю, что половые отношения можно разделить на три типа: 1. Секс за деньги — когда нет взаимного согласия, одна сторона платит за удовлетворение своих желаний, а другая продает себя ради выгоды (проституция, содержанки, браки по расчету). 2. Секс по принуждению — когда одна сторона использует силу или власть, чтобы заставить другую (изнасилование, принудительные браки, традиционные китайские браки, где невеста даже не знает жениха, но обязана подчиняться). 3. Секс по любви — когда двое добровольно и взаимно удовлетворяют свои естественные потребности. Какой из этих вариантов справедлив? Какой соответствует истинной свободе? Даже ребенок поймет. Но люди, ослепленные ложной моралью и учениями «мудрецов», считают принудительный брак нормой, а свободную любовь клеймят позорными словами: * «Прелюбодеяние» — но если это настоящая любовь, почему она «преступна»? * «Совращение» — но если оба согласны, где здесь «зло»? Зло — это когда один нарушает свободу другого (как в случаях с деньгами или насилием). * «Блуд», «Грех» — но если отношения добровольны и не вредят здоровью, почему их нужно стыдиться? Эти предрассудки настолько укоренились, что любое упоминание свободной любви вызывает осуждение. Некоторые даже сравнивают её с проституцией! Но свободная любовь — это не потакание похоти. Она основана на взаимных чувствах и добровольности, что делает её естественной и чистой. А проституция — это трагедия, где женщина вынуждена продавать себя ради выживания, а мужчина покупает её, унижая её достоинство. Это полная противоположность свободной любви! Но помимо предрассудков, есть ещё одна причина, мешающая свободной любви: экономическая зависимость женщин. Брак — это договор купли-продажи, где женщина становится собственностью мужчины. Лишенная экономической самостоятельности, она вынуждена подчиняться, теряет интеллектуальное развитие и способность жить самостоятельно. Поэтому борьба за отмену брака — это также борьба за освобождение женщин, за их право на образование, работу и независимость. (Май 1912 года) Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Доктрина отмены семьи Май 1912, источник: здесь . Текст взят из сборника «Сочинения Лю Шифу», изданного издательством «Гэсинь» в 1927 году, стр. 115–125 Мы часто заявляем, что семья является препятствием для эволюции. Происхождение семьи обусловлено браком, а границы семьи формируются клановыми именами. Поэтому отмена брака означает избавление от корней семьи, а отмена клановых имен означает устранение границ семьи. Они являются внутренним и внешним друг для друга. Поскольку существует система брака, существует и семья. Те, кто рождается у себя, называются детьми, а те, кто принадлежит к одному клану, называются кланами. Различие между родственниками и чужаками подобно пропасти. Спустя долгое время это стало привычкой. От дома до деревни, города и страны образуется множество границ. Рождаются национальные границы и расы. По мере развития мира национальные границы и расы вскоре будут устранены, поэтому семья должна быть отменена в первую очередь. Общество должно рассматривать людей как простые молекулы. Поскольку существуют семьи, семья является ячейкой общества. Индивиды не знают, что у них есть прямые обязательства перед обществом, но заботятся только о своей семье. Каждый заботится о своей семье, а развитие общества застопорилось. Собственность — это общественное благо в мире, а не то, чем люди могут владеть в частном порядке. Поскольку есть семья, старики копят деньги, а молодые люди надеются унаследовать собственность. Каждый думает о частной собственности каждый день. После длительного периода конкуренции общество с неравенством между богатыми и бедными стало темным и несчастным. Все равны, и никто не может контролировать друг друга. Поскольку есть семья, молодые мужчины и женщины все покорны и послушны и больше не обладают независимой личностью. Китайцы всегда говорят: есть муж и жена, прежде чем есть отцы и сыновья, и есть отцы и сыновья, прежде чем есть монархи и министры. Поэтому семья — это зародыш автократической системы. В древней Европе мужчины обращались со своими семьями как с пленниками, и даже в Средние века они все еще имели право наказывать своих жен и убивать своих детей. После Французской революции власть семьи постепенно сократилась. В будущем она определенно будет равна нулю. В Китае сегодня все еще продолжается эпоха властных глав семей, особенно так называемых больших семей. Это потому, что они являются самым ядовитым из морального кодекса. Я всегда говорю, что китайская семья — это не семья, а самая темная тюрьма. Эта тюрьма построена на браке как фундаменте, фамилии как кирпичах и камнях и моральных принципах как почве, образуя прочную и надежную тюрьму. Начальник тюрьмы — это начальник тюрьмы, и большинство бедных молодых мужчин и женщин — заключенные. Эти заключенные страдали от жестокого обращения начальника тюрьмы и знакомы с жизнью в тюрьме. Как только начальник тюрьмы умирает, он становится начальником тюрьмы для молодых мужчин и женщин. Это повторяется на протяжении тысяч лет. В Китае нет ни одного мужчины, который не был бы заключенным, и ни одного мужчины, который не был бы начальником тюрьмы. Их женщины всегда являются заключенными заключенных. Увы, как жалко! Чтобы сломать эту тюрьму, нужно только совершить революцию брака или революцию фамилии! Чтобы помочь осуществить эти два, это также революция моральных принципов и моральных принципов. Революция моральных принципов не лучше, чем «революция трех принципов» господина такого-то. Она прилагается ниже, чтобы отразить мое мнение. Чтобы избавиться от суеверия и власти, оба являются ключевыми моментами революции. Поэтому они взаимно поддерживаются для сохранения. Так называемые три связи — это творение хитрых людей, которые используют суеверие ложной морали для защиты власти монарха и отца. Суеверие и религия — одно и то же. Противоположность — истина науки. Если мы сравним сходства и различия между суеверием и наукой, то легко придем к решению. (A) Религиозное суеверие: (1) Монарх — это связь министров; (2) Отец — это связь сыновей; (3) Муж — это связь жены. Слово «связь» означает «правление» и «контроль», что означает, что министры, сыновья и жены все контролируются. (B) Научная истина: (1) Все равны; (2) Отцы и сыновья равны; (3) Мужчины и женщины равны. С точки зрения истины, кто имеет власть править, а кто имеет значение послушания, поэтому все равны. (A-1) Правитель — лидер министров (опущено) (B-1) Все равны (опущено) (A-2) Отец — лидер сына С точки зрения псевдоморали, отец уважаем, а сын смирен. С точки зрения закона, отец может убить сына без вины; с точки зрения обычая, отец может бить и ругать своего сына, а сын не посмеет сделать это снова. Из-за разницы между сильным и слабым. Заблуждение суеверия, отец уважаем, а сын смирен. Отец может властвовать над своим сыном, поэтому отец является лидером сына. Отцы, которые знают и понимают разум, не будут полагаться на свою силу, чтобы запугивать слабых и ущемлять права своих сыновей. Другие используют эту псевдомораль как инструмент для защиты своих прав и ущемления своих сыновей. Поэтому праведность принципов и норм бесполезна для отцов, которые понимают разум, и те, кто использует ее, просто издеваются над своими отцами. Что касается зла детей, они оскорбляют своих родителей, что может случаться время от времени. Однако они не боятся так называемых святых и так называемых принципов и норм. Самые добродетельные сыновья должны хорошо заботиться о своих родителях и не нуждаются ни в святых, ни в моральных принципах. Что касается жестоких отцов, то ложные моральные принципы только способствуют их насилию. Что касается злых сыновей, то их недостаточно, чтобы уменьшить их зло. Более того, злые сыновья встречаются реже, чем жестокие отцы. Если они есть, как мы можем знать, что они не вызваны плохими чувствами поколений? Короче говоря, ложные добродетели трех основных принципов скорее вредны, чем полезны. Когда жестокие отцы обращаются со своими сыновьями, они не знают, как направлять их разумом, когда они молоды, но используют свой авторитет, ругая или избивая их. Повреждение кожи у маленьких детей еще незначительно, но повреждение мозга неизмеримо. Поэтому они становятся подлыми и жестокими. Они также заставляют их поклоняться своим предкам и верить в призраков и богов, так что они становятся суеверными и теряют чувство правильного и неправильного. Их также учат уважать старших и уважать своих родителей, а также приветствовать и преклонять колени, чтобы тренировать их природу рабов и животных. Когда они вырастают, они не могут свободно вступать в брак, а могут быть выбраны только родителями. Мужчины и женщины — это дело двух людей, и другие вмешиваются. Это всего лишь результат их послушной натуры в молодости. Когда их родители умирали, они были обременены бюрократией, лежали на траве и ели овощи, ослабляли одежду, чтобы связать свои тела, закрывали глаза тканью, плакали и кланялись людям и называли их грешниками. Увы, для их детей естественно горевать, когда умирают их родители. Однако их смерть связана с физиологическими отношениями старения тела, так в чем же вина детей? Их дети должны быть грустными и трудиться, но почему они должны идти против своего здоровья и истощать свою энергию? Горе и беспокойство во сне и еде естественны, и их не нужно учить другим. Но эти хитрые люди думают, что они святые, и создают ритуалы, чтобы продвигать их, а эти глупые дети издеваются над своими отцами, думают, что уважают святых и мудрецов, и подражают им в детстве и учат им стариков. Это становится тенденцией, и результатом становится то, что у их детей и внуков есть такого рода суеверие. Это суеверие заключается в том, чтобы сохранить остаточную власть родителей после их смерти. Короче говоря, как сын, с детства до взрослой жизни, он не может избежать сферы суеверия и власти. Он еще не решил ее, и он передал ее из поколения в поколение, тем самым препятствуя эволюции человечества и разрушая счастье человечества. В чем вина? Это глупость людей. Те, кто пользуется их глупостью и продвигает их недостатки, являются социальными принципами и этикой. Те, кто создает социальные принципы и этику, являются святыми. Поэтому, чтобы помочь эволюции человечества и стремиться к счастью человечества, мы должны разрушить социальные принципы и этику. Это также революция святых и семейная революция. (B2) Равенство отца и сына С научной точки зрения, рождение отцом сына — это только физиологический вопрос, один первый, а другой последний, поэтому есть наследование старшего и младшего, но нет морального принципа превосходства и неполноценности. С социальной точки зрения люди свободны и не являются собственностью других. С логической точки зрения, если тот, кто рожает, может убить того, кто рождается, то тот, кто рождается, может убить того, кто рождается. Поскольку сын не может убить отца, отец также не может убить сына. Убийство и избиение отцом своего сына происходит не из разума, а из власти. Власть — это принуждение, которое противоположно истине. Научная истина основана на природе и является не чем иным, как человеческой природой. Отец — мужчина, и сын тоже мужчина. Поэтому отец и сын равны. Когда сын мал и не может стоять самостоятельно, родители воспитывают его. Это обязанность родителей и право детей. Когда родители стары и не могут двигаться, дети воспитывают его. Это также обязанность детей и право родителей. Поэтому обязанности родителей и детей равны, и права равны. Поэтому родители не что иное, как равны своим детям. Это естественная человеческая природа. Люди рождаются в мире и живут вещами мира. Эти вещи не принадлежат ни А, ни Б, ни отцу, ни сыну, а только всем. Это самое публичное. Поскольку есть семья, публичное заменяется частным, любящим себя и ревнивым к другим. Говоря, что он мой сын, поэтому я люблю его. Так предлагается концепция доброты. Если мы последуем этому, мы не будем любить чужих детей. Говоря, что он мой отец, поэтому я люблю его. Так предлагается концепция сыновней почтительности. Если мы последуем этому пути, мы не будем любить своего отца. Причина, по которой мы любим своего отца и своего сына, заключается в том, что они близки нам. Близость любящего отца и его сына не так близка, как моя собственная. Поэтому сыновняя почтительность и доброта не так хороши, как эгоизм. Поэтому, если отец хочет, чтобы его сын был почтительным, он будет использовать принуждение и запугивание, чтобы добиться этого, и сын станет рабом, зверем. Поэтому сыновняя почтительность — это личный интерес отца. Сын хочет, чтобы его отец был добрым, и хочет, чтобы он приносил ему пользу, поэтому он льстит ему или использует имя сыновней почтительности как способ продвинуться по службе и заработать деньги. В первой теории родители — это лошади и скот, а во второй теории родители — это марионетки. Поэтому доброта — это личный интерес сына. Если следовать научным принципам, люди должны исходить из своей структуры и физиологии, делать все возможное и брать то, что им нужно. Если прохожему что-то нужно, мы не можем отказать ему в помощи только потому, что он прохожий. Если родителям или детям ничего не нужно, мы не можем отобрать у других долю только потому, что они родители или дети, и оказать им особую помощь. Сыновняя почтительность — это еще одно название эгоизма. Если люди в мире не эгоистичны, то нет смысла в сыновней почтительности, то есть люди в мире проявляют сыновнюю почтительность (всеобщую любовь) к людям в мире. Всеобщая любовь и равенство являются высшим общественным. Сыновняя почтительность и всеобщая любовь, а также общественная и частная, обратно пропорциональны. Однако сыновняя почтительность вредит всеобщей любви и равенству, но всеобщая любовь и равенство не вредят сыновней почтительности, а даже приносят ей пользу. Потому что сыновняя почтительность приносит пользу только тем, кто близок мне. Распространяясь на личный интерес, всеобщая любовь и равенство приносят пользу всем. Каждый приносит пользу мне и тем, кто близок мне. Чем незрелее степень человеческой эволюции, тем сильнее дух сыновней почтительности и тем слабее сила всеобщей любви. Потому что все эгоистичны. Сегодняшний мир — это чисто эгоистичный мир. Экономические проблемы являются основным препятствием. Если будет достигнуто экономическое равенство (внедрится коммунизм), каждый сможет быть самостоятельным, помогать друг другу и не будет нуждаться в том, чтобы полагаться на других. В то время были собрания мужчин и женщин, но не было создано семьи; было наследование от отца к сыну, но не было имени отца к сыну. В то время семья была разрушена, и не было никаких правил и положений. Это практика свободы, равенства и братства, а также эволюция человеческого счастья. Хотя время еще не пришло, тенденция эволюции уже продвинулась. Семейная революция, святая революция и революция правил и дисциплины — вот что помогает эволюции человечества. (A-3) Муж — лидер жены С точки зрения псевдоморали муж выше, а жена ниже; с точки зрения закона муж может развестись со своей женой, а жена не может развестись со своим мужем. Если муж совершит прелюбодеяние (истинная любовь между двумя людьми называется прелюбодеянием), он будет вознагражден за убийство своей жены без вины, но если жена убьет своего мужа, она будет наказана лингчи. (В девяноста девяти процентах случаев жена убивает своего мужа, потому что она любит кого-то другого и не может этого сделать. Муж - тот, кто мешает своей жене любить кого-то другого, и это не вина жены, что жена убила своего мужа.) С точки зрения обычаев, для мужа естественно заниматься проституцией, но для жены считается нецеломудренным заниматься сексом с кем-то другим. (Поскольку муж может заниматься проституцией и иметь нескольких жен, нет убийства жены. Однако это не природа мужа является хорошей.) Из-за разницы в силе и слабости и ошибки суеверия муж выше, а жена ниже. Муж может управлять своей женой, поэтому муж является лидером жены. Муж, который знает и понимает истину, не воспользуется силой, чтобы издеваться над слабыми и ущемлять права своей жены. Другие используют это ложное значение как инструмент для защиты своих прав и оскорбляют своих жен без всяких оснований. Поэтому принципы ... Логически рассуждая, если муж может убить свою жену, то и жена может убить мужа. Если жена не может убить своего мужа, то и муж не может убить свою жену. Если муж может заниматься сексом с проституткой, то и жена может заниматься сексом с проституткой. Это равенство, это научная истина. Научная истина основана на природе и является не чем иным, как человеческой природой. Муж - мужчина, и жена - тоже мужчина, поэтому муж и жена равны. Каждый человек в мире имеет право быть независимым, не принадлежа ни А, ни Б. Жена не принадлежит двум мужьям, а муж не принадлежит жене. Это свобода. Как только появляется семья, свобода может легко превратиться в деспотизм, говоря, что моя жена, я люблю ее и запрещаю другим любить ее, говоря, что я твой муж, и ты должен любить меня и запрещать ему любить других. Поэтому к женщинам относятся как к игрушкам и собственности. Это эгоизм и деспотизм. Если следовать научным принципам, люди должны основываться на своей структуре и физиологии, и каждый должен следовать своим желаниям и делать то, что уместно. Чем более незрелой является эволюция человечества, тем менее свободными становятся женщины. Чем больше оно развивается, тем менее диктаторскими становятся мужчины. Сегодняшний мир является чисто эгоистичным миром, и экономические проблемы являются основным препятствием. Если экономика равна, все могут быть независимыми, свободно собираться и расходиться, и будут собрания мужчин и женщин, но никакая семья не будет создана. В это время семья будет разрушена, и не будет никакой дисциплины. Это практика свободы, равенства и братства, и эволюция человеческого счастья. Хотя время еще не пришло, тенденция эволюции уже продвинулась. Семейная революция, святая революция и социальная революция — все это помогает эволюции человечества. Реализация политической революции и экономической революции не может избежать радикальных последствий. Это происходит потому, что инициатор революции позитивен и негативен по отношению к природе оппозиционной партии, поэтому должен быть конфликт. Что касается семейной революции, то здесь нет радикального эффекта, а есть только реформа ее мышления. Потому что сегодняшние родители — дети прошлого. Если они вспомнят об угнетении, которому они подвергались в прошлом, и посчитают это неуместным, они будут практиковать прощение и не навязывать своим детям то, чего они не хотят. Сегодняшние дети, которые станут родителями в будущем, должны знать, что их родители не должны подавлять их определенными вещами. Когда они станут родителями, они также должны практиковать терпимость и не навязывать своим детям то, чего они не хотят. Поэтому и родители, и дети могут стать семейными революционерами и помочь осуществить эту революцию. Один из них — отстаивать истину и избавляться от суеверий, что является революцией мысли. (прямой) Второй — стремиться к самостоятельности и избавляться от власти, что тесно связано с экономической революцией. (косвенный) (Май 1912) Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Письмо У Чжихуэю Май 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 27 августа 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Гэсинь», 1927 г., стр. 131–132 Хотя это письмо является частным, поднимаемый в нём вопрос о вступлении анархистов в парламент имеет принципиальное значение. В последнее время сторонники «половинчатого социализма» часто заявляют, будто политические методы могут привести к социалистическому идеалу. Эти ложные идеи позорят само имя социализма. Чжан Цзи и У Чжихуэй были в Китае одними из первых пропагандистов анархизма. Ещё несколько лет назад, работая в редакции журнала «Новый век», они выступали с радикальными заявлениями. Однако теперь Чжан Цзи стал депутатом, а У Чжихуэй всё чаще вращается среди гоминьдановцев. Сближаясь с политическими партиями, они тем самым отдаляются от социалистов и анархистов. Когда началось выступление против Юань Шикая (1913 г.), его причина крылась в политической борьбе, которую истинный социализм не может одобрить. Тем не менее, Чжан Цзи активно поддержал это движение, а У Чжихуэй ежедневно писал статьи, подстрекая к борьбе. Люди, называющие себя анархистами, но призывающие к вооружённому восстанию за правительство — это нечто неслыханное! Как редактор, я не могу не скорбеть о том, во что превращается анархизм. Поэтому я публикую это письмо, и пусть читатели не упрекнут меня в том, что оно запоздало. Недавно я узнал, что господин Пуцюань (Чжан Цзи) был избран в Сенат и даже назначен его председателем. Это не только противоречит его прежним убеждениям, но и нарушает устав «Общества нравственного совершенствования». Вы, как его близкий друг, что думаете по этому поводу? Наши товарищи в замешательстве, а те, кто состоял в «Обществе», возмущены до глубины души. Нынешняя волна политиканства погружает народ в пучину страданий. Люди, опьянённые жаждой власти, открыто занимаются интригами, забыв о науке и нравственности. Это бедствие страшнее чумы. Если так пойдёт дальше, человечество, некогда вышедшее из тьмы, быстро скатится обратно в звериное состояние. Настоящие мудрецы должны показывать пример стойкости, посвящать свои силы обществу и бороться за подлинное счастье человечества. Но вместо этого они гонятся за миражом власти. Что же станет с нашими идеалами? Что станет с долгом человека перед человечеством? Вы, как человек принципов, не должны оставаться в стороне. Моё скромное мнение таково: вам следует убедить Чжан Цзи немедленно сложить с себя полномочия сенатора. Если он признаёт ошибку — это не уронит его достоинства. В противном случае, пусть открыто заявит, что отказывается от прежних анархистских взглядов, и выйдет из «Общества нравственного совершенствования», чтобы не компрометировать товарищей. Возможно, мои слова покажутся дерзкими. Буду рад, если вы выскажете своё мнение. Лю Шифу Май 1913 года Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Второе письмо У Чжихуэю Июль 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 27 августа 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Гэсинь», 1927 г., стр. 133–138 Недавно в газетах я прочел ваш ответ, где вы подробно изложили историю «Общества нравственного совершенствования» и «Шести запретов». Ваши разъяснения были исчерпывающими, и я благодарен за них. Однако касательно этих организаций — их уставов, а также непричастности господина Пуцюаня (Чжан Цзи) к «Шести запретам» и отсутствия связи этой группы с парламентской деятельностью — мне и так всё хорошо известно. В своем предыдущем письме я вообще не упоминал «Шесть запретов». Что до наших товарищей, большинство из них состоят в «Обществе нравственного совершенствования» и почитают его как святыню, поэтому вряд ли стали бы нарушать его правила или предъявлять несправедливые обвинения, как вы опасались. Можете быть спокойны. Упомянув в прошлом письме «Общество», я ошибочно предположил, что господин Пуцюань входит в его «секцию В» (запрещающую участие в политике). Оказалось, эту ошибку разделяли и другие члены «Общества», с которыми я советовался. Позже в газете «Миньлибао» я прочел вашу статью «Пора остановиться», где вы утверждаете, что господин Пуцюань никогда не был членом «секции В». Этим можно было бы снять мой второй вопрос, но вот что осталось непонятным: Вы писали, будто господин Пуцюань «неоднократно пытался перейти в секцию В, но политические круги ему препятствовали». Позвольте усомниться. Каждый волен сам решать свою судьбу. Если бы он действительно хотел — разве кто-то мог его остановить? Тем более «политические круги»! Если даже в таком принципиальном вопросе, как личные убеждения, он подчиняется давлению — это смехотворно. Возможно, у господина Пуцюаня были иные причины не вступать в «секцию В», мне не дано судить. Но ссылка на «препятствия со стороны политиков» кажется мне недостойной этого достойного человека. Позвольте спросить: если бы он захотел стать революционером или анархистом — тоже позволил бы «политическим кругам» себя остановить? Как бы вы тогда оправдывали его? Главная же моя претензия к господину Пуцюаню — в том, что он, как пропагандист анархизма, яростно критиковавший политику, теперь сам погрузился в политическую жизнь. Его труды и речи против парламентов и власти ещё не успели высохнуть на бумаге. Как такое возможно без веских причин? К сожалению, ваш ответ обошел этот вопрос молчанием, оставив меня в недоумении. В Европе социалисты и анархисты разошлись именно из-за отношения к политике: первые хотят добиться своих целей через парламент, вторые считают это бесполезным и работают только в обществе. Если господин Пуцюань всегда резко выступал против политики (хотя и не называл себя анархистом), почему теперь участвует в ней? Все ждут объяснений. В «Миньлибао» писали, будто он «считает анархизм неприменимым в нынешнем Китае». Думаю, это недоразумение. Анархизм — всемирное учение; он не может быть «применим» в одной стране и «неприменим» в другой. Разве семь лет назад он считал его подходящим для Китая, а теперь вдруг передумал? Некоторые полагают, будто анархистам «можно быть депутатами» — мол, когда таких окажется большинство, они распустят правительства. Это наивная вера во власть парламентов. Анархизм отвергает саму идею представительства! Даже если представить, что большинство депутатов станут анархистами (что фантастично), разве настоящие анархисты станут участвовать в выборах? Я затронул это лишь потому, что так и не понял мотивов господина Пуцюаня. Наша цель — поиск истины, а его пример лишь повод для дискуссии. Надеюсь на ваш мудрый ответ. P.S. Я официально отказался от фамилии. В дальнейшем прошу не указывать её перед моим именем, как в вашем прошлом письме. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Предисловие редактора журнала «Хуэйминлу» 20 августа 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №1 20 августа 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Гэсинь», 1927 г., стр. 57–60 Несколько человек собрались в одной комнате читать книги и обсуждать истину — так появился «Кружок Сокровенного Света» (Хуэймин сюэшэ). А теперь мы берем плоды наших бесед и, с помощью типографских свинца и бумаги, распространяем их вовне, назвав сие «Хуэйминлу» («Записки Сокровенного Света»). В масштабах вселенной это — пылинка, и мы не смеем ставить наш скромный труд в один ряд с прочими журналами. Однако истина, пребывающая между небом и землей, не знает различий между великим и малым. Постичь ее могут лишь те, кто очистил сердце и не позволил вещам затмить свой разум. Пусть нас всего несколько человек — но если мы будем держаться истины как компаса, не цепляясь за доктрины отдельных школ, не ограничиваясь партийными взглядами, сохраняя независимость суждений и следуя лишь голосу совести, — тогда наши слова станут подлинным «голосом простого народа», выражая то, что каждый носит в глубине сердца. «Хуэйминлу», стремясь быть таким голосом, станет рупором народа. Ныне все блага народной жизни украдены сильными мира сего, и люди погрузились в немыслимые страдания и унижения. Корень зла — в порочном устройстве общества. Чтобы исцелить этот недуг, необходимо совершить мировую революцию: разрушить все формы угнетения и построить новое общество, основанное на истине и справедливости. Только тогда народ обретет подлинную свободу. Этому принципу и посвящены все материалы нашего издания. Разве это не ясный и прекрасный «голос народа»? Вот основные темы, которые мы будем освещать: 1. Коммунизм 2. Борьба с милитаризмом 3. Синдикализм 4. Борьба с религией 5. Критика семейного уклада 6. Вегетарианство 7. Унификация языка 8. Всемирное братство Кроме того, мы будем публиковать научные открытия, способные улучшить жизнь и ускорить эволюцию человечества. Для сближения народов мы открываем раздел на эсперанто: с одной стороны, чтобы знакомить Китай с этим языком, с другой — чтобы рассказывать миру правду о китайском обществе. Мы будем публиковать материалы параллельно на эсперанто и китайском, содействуя сближению восточной и западной цивилизаций. Надеемся, это поможет трудящимся Восточной Азии и всего мира объединиться для священного дела социальной революции. Великий Китай богат мудрыми людьми. Мы будем рады услышать ваши советы. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Политическая битва 20 августа 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 от 20 августа 1913 г. Переписано из Сборника эссе Шифу, опубликованного книжным магазином Gexin в 1927 г., страницы 65–68 (Дополнительные замечания) Эта статья была написана в конце прошлого месяца, когда антиюаньская армия набирала обороты. Теперь Юань Шикай находится на грани победы, и надежда репортера на отречение Юаня превратилась в несбыточную мечту. Однако главная цель этой статьи — обсудить конфликт между политическими битвами и социализмом и доказать, что политика вредит народу. Что касается правды и неправды, победы или поражения обеих сторон, то это считается бесполезным комментировать. Независимо от того, кто победит или проиграет, истина вечна. С тех пор, как началась война в провинции Цзянси, вся страна была в состоянии шока. Голоса за борьбу с Юань Шикаем были слышны повсюду. Журналисты были глубоко обеспокоены, но они были равнодушны и невозмутимы. Они были в состоянии страха только днем ​​и ночью и жалели простых людей. Я не знаю, сколько фунтов мяса и сколько литров крови они пролили на этот раз. Кто-то спросил меня: следует ли бороться с Юань Шикаем? Я однажды ответил: как политик, борьба с Юань Шикаем неоспорима с точки зрения национализма. Если говорить об этом с точки зрения истинного социализма, я против войны до ее начала. После того, как война начнется, она необратима. Я только надеюсь, что Юань Шикай быстро уйдет, чтобы война скорее закончилась. Хотя журналисты надеются, что Юань Шикай уйдет, они думают, что война может скоро закончиться, если он уйдет, а не что люди будут свободны, если он уйдет. Пока есть правительство, у людей не будет настоящей свободы. Слова Гоминьдана для борьбы с Юань Шикаем: уничтожение республики и измена Китайской Республике. Это заявление естественным образом оправдано в рамках национализма. Если это применить к социализму, то те, кто разрушает республику и замышляет измену Китайской Республике, презирают Конгресс и нарушают Конституцию. По нашему мнению, и Конгресс, и закон должны быть отменены. Презрение и нарушение — это всего лишь политические вопросы, не имеющие ничего общего с социализмом. Социалисты не должны использовать их в качестве оправдания. Все правительства — зло. Даже если Юань уйдет, неужели не будет никого, похожего на Юаня, чтобы заменить его? Даже если преемник Юаня лучше Юаня, разница в степени их зла — лишь небольшое сравнение, как пятьдесят шагов и сто шагов. Как вы думаете, социалисты сделали бы такое заявление в обмен на президента, который немного менее злой, и пожертвовали бы жизнями бесчисленного количества людей? В последнее время некоторые люди, не осознающие этого значения, думают, что борьба с Юанем — это также способ борьбы с властью и борьбы за свободу, что соответствует социализму. Тогда позвольте мне спросить, после того, как Юань уйдет, останется ли правительство и президент? Является ли президент правительства слишком могущественным? Могут ли люди иметь настоящую свободу в мире, где есть власть? Если бы комментатор мог поразмыслить над этим, он бы просветился. В течение последних двух лет Бельгийская социалистическая партия (т. е. политическая партия) проводила кампанию за всеобщие забастовки, чтобы бороться за всеобщие выборы. Импульс был очень сильным, но анархисты решительно выступили против этого, и дело вскоре подошло к концу. Всеобщая забастовка — единственное оружие социальной революции, и анархисты также считают ее священным делом. Причина, по которой анархисты — единственные, кто выступает против, заключается в том, что всеобщие выборы — это политические вопросы, а не фундаментальные социальные реформы, и они не имеют такой большой ценности. Всеобщие выборы так же важны, как смена властного президента в политических вопросах. Как их можно сравнивать? По сравнению с анархистами, которые важнее анархистов и не хотят с ними бороться, обсуждение Юань Шикая — это всего лишь один из политических вопросов. Политики считают это делом огромной важности, так что же удивительного в том, что они готовы пожертвовать всем ради этого? Если анархисты, выступающие за социализм, также согласны с ним и выступают за политические баталии, разве они не беспокоятся, что анархисты и антиоружейные партии мира будут смеяться над ними со стороны? Господин Ли Шицзэн — пионер в продвижении анархизма в Китае. Он сказал: «Я не согласен с обеими сторонами». Хорошо! Это почти правда. Но дело не только в господине Шицзэне. Китайская социалистическая партия, которая является нейтральной фракцией между национал-социализмом и анархизмом, также заявила в своем манифесте: «Люди привыкли к форме политической революции и не знают духа социальной революции. Они думают, что военная сила всемогуща и может получить все, что они хотят. Если так будет продолжаться, мы, простые люди, сможем обеспечить только соломенных собак для одного или двух героев каждый день». Его слова также болезненны и интересны. Затем, глядя на замечания нейтральных людей, становится ясно, что дебаты о Юане не имеют ничего общего с социализмом. Кто-то может сказать: поскольку дебаты о Юане не имеют ничего общего с социализмом, то разве социализм не может благоприятствовать самодержавному президенту? Ответ таков: социализм исключает всех президентов и все правительства. Какое отношение он имеет к самодержавному президенту и злому Юаню? Наша цель — однажды изгнать всех императоров, монархов и президентов в мире. В данный момент, даже если есть тысячи Вашингтонов, они не могут быть терпимы Социал-революционной партией. Но сейчас еще не время. У нас есть много вещей, которые нужно продвигать и готовить, но мы боимся, что не сможем делать это изо дня в день, не говоря уже об этой политической конкуренции, которая чешет зуд. У меня есть еще одно высказывание, чтобы сказать простым людям: возвышение Юань Шикая было вызвано политической конкуренцией. Из-за политической конкуренции это вызвало огромную катастрофу. Поэтому политика - это зловещий яд. Можно сказать, что есть доказательства. Конгресс - это то, что политики называют представителем народа. Если Конгресс действительно может представлять народ, он должен попытаться объявить импичмент Юань Шикаю и отстранить его от должности, чтобы избежать катастрофы народа. Сейчас я об этом не слышал. Даже если есть один или два человека, которые выступают за то, чтобы покинуть Пекин, чтобы провести собрание, они подавляются большинством и не могут быть реализованы. Поэтому Конгресс, очевидно, не может представлять народ. Поэтому начало войны против Юань Шикая еще раз демонстрирует тщетность политики и некомпетентность Конгресса. Могут ли те, кто суеверен в отношении политики и Конгресса, развернуться и решиться на социальную революцию против политики? Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Краткое обсуждение анархии 27 августа 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 27 августа 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Гэсинь шуцзюй», 1927, стр. 1–21 Что такое правительство на самом деле? Какую пользу оно приносит нам, людям? Когда мы голодны, у нас есть еда; когда нам холодно, у нас есть одежда; мы можем заниматься сельским хозяйством и ткать, чтобы прокормить себя; мы можем строить дома, чтобы обеспечить себе безопасность; мы можем изобретать науку, чтобы увеличить счастье общества. Нам не нужны приказы правительства, и нам не нужны учения политиков. Поскольку у нас есть правительство, оно установило различные законы, чтобы ограничить наш народ. Одним движением мы не можем вырваться из этой ловушки, и наша свобода полностью потеряна. Все люди в мире — братья. У нас есть инстинкт любить друг друга, но правительство пропагандирует патриотизм, тренирует смертоносные армии и считает своим долгом вторгаться в другие страны. В результате соотечественники во вселенной становятся врагами друг другу, и мир полностью потерян. Поэтому правительство — это яд, который лишает свободы и нарушает мир. Откуда взялось правительство? Говорят, что оно взялось из власти. Во времена варварства несколько свирепых людей захватили племя и назвали его своим. Они поработили людей, которых покорили, и заставили их сражаться с другими племенами, став врагами. Таково происхождение страны и происхождение правительства. Если подумать об этом сейчас, то оно бесполезно. В то время звериная природа не исчезла, поэтому неудивительно, что она существовала. Но теперь мы перешли из звериного царства в человеческое. Почему мы храним этот продукт звериного царства среди бела дня человеческого царства? Политики оправдываются: «Роль правительства — защищать народ от внешних угроз и разрешать споры, а не угнетать». Но тогда спросим: если бы правительства никого не угнетали, откуда взялись бы внешние угрозы? Только потому, что правительство само является инструментом угнетения, оно прикрывается лозунгами защиты. Даже если говорить о защите: когда две страны воюют, одна обязательно побеждает. Разве победа означает, что это хорошее правительство, способное защитить? Но победитель как раз и есть тот, кто сильнее в угнетении — так называемые «великие державы» современности. Что касается споров среди людей, правительство тоже не способно их разрешить. Законы, которые применяет правительство, — всего лишь запись привычек, уже существующих в обществе (это точка зрения крупнейшего теоретика анархизма Кропоткина). Если бы эти привычки были достойны соблюдения, споров бы не возникало. А раз они есть, как могут старые привычки их разрешить? Корень споров лежит в другом, и если не устранить причину, а пытаться лечить следствия, правительство бессильно. Сегодня зло правительств мира уже очевидно. Народы Европы и Америки постепенно осознают их бесполезность и начинают ненавидеть. Идеи анархизма, как восходящее солнце, освещают небо, и мир без правительств не за горами. Однако у тех, кто слышит об анархизме, в голове сразу возникает несколько вопросов. Давайте развеем их сомнения. Сомнение: Без правительства не будет законов, без законов нарушится порядок, начнётся хаос. Ответ: Законы не способны предотвратить хаос в обществе. Хаос возникает из-за конфликтов, а конфликты — из-за несовершенства общественного устройства, с чем законы не могут справиться. В городах, где законы строже всего, больше всего преступлений и споров. В глухих деревнях, куда законы не доходят, их почти нет. Это явное доказательство бесполезности законов. Человек по природе стремится удовлетворить свои потребности: в еде, одежде, жилье. Всё это зависит от продуктов труда, которые даёт земля и создаёт человек. По справедливости, тот, кто трудится, должен иметь возможность удовлетворить свои нужды. Но на деле всё иначе. С установлением частной собственности лучшую жизнь получают те, у кого есть деньги, а не те, кто трудится. Видя, что деньги решают всё, люди начинают бороться за них, и это становится единственной целью. Те, кто преуспел, живут в роскоши, считая других скотом. Те, кто проиграл: слабые — гибнут, хитрые — обманывают, глупые — продают себя (как рабы, наложницы), продают труд (рабочие, извозчики) или тело (проститутки), чтобы выжить. А самые отчаянные идут на преступления, грабя и убивая, превращая общество в тёмный, жестокий и опасный мир. В чём причина? Всё дело в частной собственности. Какие тут помогут законы? Анархизм уничтожает частную собственность, вводя коммунизм: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Исчезнут классы богатых и бедных, исчезнет борьба за деньги. Жизнь станет равной, труд — свободным, враждебное общество превратится в братство. Не будет причин для конфликтов — не будет и хаоса. Ещё одно сомнение: Уровень сознания людей разный, образование не везде есть. Если сразу отменить правительство, многие, не понимая истины, сохранят дурные привычки старого общества и будут вести себя беспорядочно. Это самый распространённый аргумент противников радикальных перемен. Даже те, кто симпатизирует анархизму, часто думают, что сначала нужно распространить образование, и только потом отменять правительство, поэтому не решаются на быстрые изменения. Но они не понимают: порочность человеческой морали — следствие порочности общества, а порочность общества — следствие существования правительства. Когда исчезнет правительство, мораль сразу станет чистой, без долгого и сложного образования. Почему? Грабежи считаются аморальными, но воры появляются из-за бедности, а бедность — из-за монополии богатых на собственность. Богатые могут грабить общественные богатства, потому что их защищают правительство и законы. Без правительства частная собственность исчезнет, все ресурсы мира будут общими, не будет богатых и бедных — и грабежи прекратятся. Убийства тоже считаются аморальными, но в 90% случаев люди убивают из-за денег или женщин. Конфликты из-за денег — из-за частной собственности. Конфликты из-за женщин — из-за брака, который делает их частной собственностью. А и то, и другое держится на государственных законах. Без правительства не будет ни собственности, ни брака — не будет причин убивать. Эгоизм и пренебрежение общим благом — ещё один распространённый порок. Но в будущем обществе не будет ни собственности, ни семей. Общество станет прямым объединением личностей, а личность — простой частью общества. Каждый будет трудиться на благо всех, а блага (еда, одежда, жильё и т. д.) будут общими. Не будет разделения на «моё» и «общее» — даже личная выгода станет общественной. И тогда все naturally обретут высокую мораль. Все так называемые «пороки» и «преступления» происходят от порочного общества, а не от природы человека. Анархизм уничтожает это общество и корни зла. Что касается страха, что люди не поймут идеи анархизма — это задача просветителей. Нужно ясно объяснять преимущества анархического устройства, пока каждый не осознает их. Это не так сложно: путь к анархии потребует времени и сил, но по мере распространения идей число понимающих будет расти. Когда массы свергнут правительство, даже те, кто не сразу понял, легко усвоят истину. Анархизм — не сложная философия. Его главный принцип: «От каждого по способностям, каждому по потребностям». Это легко понять и применить. Если же найдётся пара злобных упрямцев, идущих против всех, их быстро изолируют. Раз люди смогли свергнуть могучее правительство, справятся и с ними. Сегодня главная задача — просвещение. Талантливые пусть агитируют и действуют, остальные — хотя бы поверят в идею. Нельзя ждать, пока образование станет всеобщим — при правительстве этого никогда не случится. Современное образование недоступно из-за экономического неравенства, которое защищает правительство. Да и само образование под властью государства противоречит свободе, насаждая национализм и милитаризм — врагов анархизма. Ещё одно сомнение: Люди ленивы. При коммунизме, если многие будут брать, но не трудиться, что делать? Ответ: «Лень — природное качество» — это ложь. Человек, долго сидя в комнате, хочет прогуляться; устав сидеть — подвигаться. Наш ум и тело требуют активности, нам не нужно заставлять себя. Человек отличается от зверя наличием рук — инструмента труда. «Активность — природное качество» — вот правда. А лень — продукт частной собственности. Богатые заставляют бедных работать, как скот. Сами же живут в праздности, покупая чужой труд (слуги, извозчики), развлекаясь вином, азартом и развратом. Их тела и мозг деградируют. Бедные трудятся до изнеможения, но не получают ничего. Земледелец голодает, ткач мёрзнет, строитель не имеет крыши, повар ест объедки. Всё, что они производят, забирают богатые. Чем усерднее работают, тем меньше счастья получают — и теряют мотивацию. Разве это их вина? Нет — это плод неравенства. Деньги — воры счастья, корень преступлений. Без правительства и частной собственности не будет рабов, все будут трудиться. Не будет богатых и бедных — никто не сочтёт труд позорным. Каждый займётся своим делом, создавая общество взаимопомощи. Труд будет для блага всех, включая себя. Чем усерднее работа — тем больше общее и личное счастье. Кто тогда будет лениться? Сейчас рабочий день длится 8–12 часов, калеча людей. Богатые экономят на машинах, чтобы платить меньше. В коммунизме не будет денег, все работы автоматизируются. Даже грязный и тяжёлый труд станет лёгким (как писал Кропоткин: даже шахты можно сделать чистыми, как лаборатории). Сегодня богатые и паразиты (чиновники, торговцы, военные, юристы, полиция, рабы, проститутки, воры, нищие, тунеядцы и половина женщин) живут за счёт крестьян и рабочих. Рабочие ещё и тратят силы на бесполезные или вредные вещи (оружие). Один кормит троих-четверых! В будущем все будут трудиться, технологии заменят ручной труд, не нужно будет тратить ресурсы на войны. По расчётам французского анархиста, достаточно 2 часов работы в день. Даже если 4 — это легко и приятно, как развлечение. Ещё сомнение: Без конкуренции общество не будет развиваться. Но прогресс — закон природы. Наука движется вперёд не из-за конкуренции, а из стремления улучшить жизнь. Сейчас наука зависит от богатых: без денег нет образования, оборудования, времени. При коммунизме все будут образованы, работать меньше — и наука расцветёт. Последний страх: Если одна страна станет анархической, другие нападут. Но правительства не всемогущи. Армии слепо подчиняются приказам, а народ, защищая свою свободу, сильнее. История показывает: в 1793 году французский народ разгромил интервентов, в 1808 испанцы победили Наполеона. Кроме того, анархисты не признают границ. Свергнув правительство в одной стране, они помогут другим. Уже сейчас анархисты есть везде. Когда одно правительство падёт, остальные будут слишком заняты своими мятежами, чтобы нападать. Даже кайзер Вильгельм I боялся анархистов, говоря: «Они объединяются по всему миру, а правительства — нет». Вывод: Анархизм не только теоретически верен, но и осуществим. Не стоит бояться! Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Правительство и социалистическая партия 27 августа 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 27 августа 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Шифу», издательство «Гэсинь шуцзюй», 1927 год, страницы 69–77 В декабре прошлого года новая «Социалистическая партия» была запрещена указом Юань Шикая менее чем через месяц после своего основания. А 4 августа текущего года член «Китайской социалистической партии» Чэнь Илун был арестован и расстрелян в Пекине, после чего Юань Шикай вновь издал указ о запрете социалистических партий по всей стране. Таким образом, за восемь месяцев президент дважды распускал социалистические партии своими указами. Это поистине уникальная особенность Китайской республики, которой можно гордиться перед лицом всего мира. Запрещённая в прошлом году «Социалистическая партия» в своих заявлениях выражала анархистские идеи. Раз правительство ненавидит даже тень анархизма, то такой запрет вполне закономерен, и здесь нечему удивляться. Однако «Китайская социалистическая партия» в своей программе поддерживала республику, а устав гласил, что партия не ставит под угрозу существование государства. Когда в прошлом году новая социалистическая партия была запрещена, её лидеры распространили заявление, в котором утверждали, что их партия придерживается справедливых целей и умеренных методов, а президент Юань и премьер-министр Чжао их поддерживают. Уже по этим словам видно, насколько лояльны лидеры партии к правительству, и можно было ожидать, что власти не станут их преследовать. Однако прошло совсем немного времени, и президент всё же разгневался, вынеся решение о роспуске. Неужели лояльности лидеров оказалось недостаточно? Или же само слово «социалистическая партия» не должно появляться в словарях эпохи правительства? Настоящую социалистическую партию правительство не в силах распустить, а «Китайскую социалистическую партию» мы и так не считаем истинно социалистической, так что её роспуск не вызывает сожалений. Однако «свобода собраний», которой так жаждут простые люди и которая была торжественно провозглашена в конституции, на деле оказывается столь ничтожной! Это ясно показывает, что «правительство» и «народ», «закон» и «свобода» — вещи абсолютно несовместимые, и нам не следует больше питать иллюзий о святости политики. Запрет социалистических партий Юань Шикай обосновал заявлением военно-полицейского управления: «Чэнь Илун планировал применять против правительства радикальные меры, намереваясь связаться с нигилистами, чтобы поднять восстание при удобном случае». «Планировал», «намеревался», «замышлял» — всё это лишь предположения, без доказанных фактов. Разве республиканские законы позволяют вмешиваться на таком основании? Даже если Чэнь виновен, почему это должно касаться всех социалистов страны? Те, кто любит рассуждать о законности, могли бы привести веские аргументы. Но мы не привыкли спорить с правительством о законах, поэтому не будем углубляться в эти вопросы. Однако указ Юань Шикая действительно вызывает неудержимый смех. Юань заявил: «Социалистическая партия… не имеет ничего общего с социалистическими партиями цивилизованных стран, которые лишь изучают теорию». Юань Шикай хвалится знанием зарубежных дел, но разве он не знает, что в «цивилизованных странах» социалистические партии регулярно проводят масштабные акции? Разве он не понимает, что запрет социалистической партии навлечёт на него насмешки всего мира? Тем не менее он осмеливается утверждать, что социалистические партии других стран лишь изучают теорию, не имея подрывных намерений, и поэтому правительства их терпят. А вот китайские социалисты, мол, преступны и несопоставимы с зарубежными, так что их запрет — не проявление деспотизма. Отсюда видно, что Юань Шикай всё ещё держит в уме «цивилизованные страны» и стремится во всём им соответствовать, не решаясь действовать иначе. Это вызывает наше восхищение. Жаль только, что его представление о социалистических партиях «цивилизованных стран» неполно. Юань считает, что зарубежные социалисты лишь изучают теорию. Но разве он не знает, что по всей Европе социалистические партии то и дело организуют забастовки и призывают к бунтам? Разве это можно назвать «изучением теории»? Разве «цивилизованные страны» распускают их президентскими указами? И разве он не знает, что помимо социалистов есть ещё анархисты, которые открыто собираются и заявляют о сопротивлении правительству? Разве их тоже распускают президентскими указами? Если кто-то сомневается в моих словах, то я, несмотря на свою необразованность и скромные условия, могу предъявить несколько газет социалистов и анархистов на французском и английском языках. Их страницы полны призывами к забастовкам и даже убийствам; там указаны адреса анархистских штабов и даты их съездов. Их «преступность», пожалуй, куда серьёзнее, чем у Чэнь Илуна. Однако правительства Англии и Франции не расстреливают их членов по военным законам, не закрывают их газеты и не разгоняют их организации. Юань Шикай хочет равняться на «цивилизованные страны», но у него это плохо получается. И после восхищения мы не можем сдержать смеха. (В заявлении военно-полицейского управления говорится: «Президент поручил расследовать связь лидера социалистической партии Чэнь Илуна с иностранными партиями, что наносит ущерб дипломатическим отношениям». Связь с партийными программами? И это вредит дипломатии? Такого абсурда ещё не слышали! В окружении Юаня много талантов, и их формулировки столь причудливы, что просто диву даёшь. Тут и впрямь нечего добавить.) (Примечание) Многие путают «Социалистическую партию» и «Китайскую социалистическую партию», поэтому поясним разницу. До революции в Китае не было социалистических партий. 1 января прошлого года, после основания Нанкинского правительства, Цзян Канху создал в Шанхае «Китайскую социалистическую партию». Её программа включала восемь пунктов: 1. Поддержка республики. 2. Стирание границ между народами. 3. Улучшение законов и уважение к личности. 4. Отмена наследования имущества. 5. Создание общественных учреждений для всеобщего образования. 6. Развитие производств, приносящих прямую прибыль, и поощрение трудящихся. 7. Введение единого земельного налога и отмена остальных налогов. 8. Ограничение вооружений и конкуренция в других сферах. Эти пункты делают её обычной политической партией, недостойной названия «социалистической». Однако её заявления отрицали принадлежность к политическим партиям, отказ от участия в выборах и борьбы за власть, а иногда даже выражали поддержку анархизма. Но если они не идут в парламент и не берут власть, как тогда реализовать свою программу — улучшение законов, единый земельный налог, ограничение вооружений? Если они поддерживают анархизм, то зачем тогда говорить о «поддержке республики» и «едином налоге»? Противоречия между программой и заявлениями настолько очевидны, что партия не могла быть устойчивой. В октябре прошлого года на съезде партии в Шанхае одна часть членов, выступавшая за государственный социализм, предложила превратить партию в политическую, а другая, поддерживавшая анархизм, потребовала изменить программу в духе истинного социализма. Споры разгорелись так сильно, что лидеры пошли на компромисс, добавив в устав фразы: «Отстаивание чистого социализма в рамках, не угрожающих существованию государства» и «Члены партии могут участвовать в политической деятельности как индивидуально, так и от имени групп». Это лишь усугубило противоречия. Что такое «чистый социализм» — неизвестно, но, согласно определениям социалистов и энциклопедиям, социализм — это отмена частной собственности и передача средств производства обществу. Какой бы ни была их «чистота», это не выходит за рамки социализма. Однако «общество» противостоит и личности, и государству. Как же может «чистый социализм» существовать в рамках государства? И разве их программа — поддержка республики, единый налог, отмена наследования (но не введение общности имущества), ограничение вооружений (но не их полная отмена) — соответствует «чистому социализму»? А разрешение членам участвовать в политике и вовсе противоречит заявлениям о непринадлежности к партиям. Стремясь к компромиссу, они лишь умножили противоречия, и их несостоятельность очевидна. После съезда две фракции так и не примирились, и Фэньфэнь (Ша Гань) с единомышленниками создали новую партию — «Социалистическую партию» (без слова «Китайская»). Её программа включала шесть пунктов: 1. Уничтожение классов богатых и бедных (введение общности имущества). 2. Уничтожение классов знатных и низких (уважение к личности). 3. Уничтожение классов умных и глупых (равенство в образовании). 4. Устранение границ между государствами. 5. Уничтожение семьи. 6. Уничтожение религии. Хотя мы и не полностью согласны с этой программой и структурой, она всё же лучше, чем у «Китайской социалистической партии». Однако менее чем через месяц после её создания Юань Шикай, получив донос соглядатая У Тяньминя, запретил её. Так новорождённая партия лишилась возможности действовать открыто в Китае, оставив лишь координационный центр в Шанхае (французская концессия, проспект Джалу, переулок Булинь, дом 407). Пока её деятельность незаметна. Недавно они начали выпускать ежемесячный журнал «Совесть», вышел лишь первый номер. Штаб «Китайской социалистической партии» тоже находится в Шанхае (английская концессия, проспект Джалу, переулок Фукан). Их орган — еженедельник «Гуманность». По их данным, у партии уже более 400 отделений и свыше 500 000 членов. Но я уверен, что среди этих «полумиллиона» едва ли найдётся хоть кто-то, кто действительно понимает социализм, да и саму программу партии знает, наверное, менее 10%. Недавно убитый пекинский активист Чэнь Илун, по версии правительства, планировал мятеж. Правда это или нет — неизвестно, но называть его лидером партии, а Пекин — штабом, а также приписывать партии три пункта программы — значит не понимать её сути. Раз уж речь зашла о запрете социалистических партий, я кратко изложил историю и текущее положение «Китайской социалистической партии» и «Социалистической партии». Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Заявление Лю Шифу 27 августа 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Хуэйминлу» №2 27 августа 1913 года (1) Все материалы настоящего издания — будь то авторские статьи, переводы или присланные публикации — находятся под полной ответственностью Лю Шифу. Его цели и задачи подробно изложены в предисловии к первому выпуску. Некоторые, как в Китае, так и за рубежом, считают его органом общества «Синьшэ». Хотя это не совсем неверно, здесь есть некоторое недоразумение. Устав «Синьшэ» касается лишь вопросов личной морали и не связан с общественными делами. «Хуэйминлу» же ставит своей целью пропаганду социальной революции и достижение всемирного равенства, занимаясь изучением общественных проблем, а не ограничиваясь одной лишь личной нравственностью. Поэтому можно сказать, что цели «Хуэйминлу» не противоречат «Синьшэ», но называть его печатным органом общества — ошибочно. (2) В настоящее время, помимо издания этого журнала и распространения наших идей, я не имею абсолютно никакого отношения к другим организациям или газетам. Все слухи о моей связи с какими-либо обществами или изданиями являются ложными. (3) В прошлом году я вместе с единомышленниками основал «Синьшэ», основанное на принципах абсолютной свободы — без устава, правил или какой-либо организации, где каждый руководствуется лишь собственной совестью. Если кто-то притворяется членом общества или отступает от его принципов, «Синьшэ» не может этому препятствовать. Многие, не разобравшись, приписывают «Синьшэ» и даже лично мне ответственность за действия тех, кто когда-то числился или выдавал себя за членов общества, но впоследствии нарушил его принципы. Однако «Синьшэ» — это сообщество без устава и правил, и оно никогда не контролировало поведение своих участников. Если кто-то — будь то основатель, член или сторонник — сознательно нарушает принципы общества или совершает безнравственные поступки, это означает, что он сам отрекается от «Синьшэ». Такие люди не должны считаться его частью, и их действия не наносят обществу никакого ущерба. «Синьшэ» не несёт за них ответственности, а я лично — тем более. Что касается меня, то я смело заявляю: даже если солнце погаснет и миры разрушатся, я не нарушу двенадцать священных принципов «Синьшэ»: 1. Не есть мяса, 2. Не пить алкоголь, 3. Не курить, 4. Не пользоваться слугами, 5. Не ездить в паланкинах и рикшах, 6. Не вступать в брак, 7. Не использовать родовые фамилии, 8. Не занимать чиновничьих должностей, 9. Не быть членом парламента, 10. Не вступать в политические партии, 11. Не служить в армии или на флоте, 12. Не исповедовать религию. Я также не совершу ничего, что противоречит идеалам «Синьшэ». Но даже если однажды я потеряю рассудок и пойду против этих принципов, это будет лишь моим личным отречением от истины, за что меня проклянут будущие поколения, — но «Синьшэ» от этого не пострадает. Как гласит изречение: «Если бы даже Кропоткин (ведущий теоретик анархизма) вдруг стал таким предателем, как Азеф (провокатор в русском революционном движении), это не умалило бы незыблемости анархистских идеалов, подобных солнцу и луне в небе или рекам, текущим по земле». «Синьшэ» — это лишь двенадцать принципов. У общества нет никакой организации и деятельности. Все начинания, которые его члены осуществляют от своего имени, — их личное дело, и «Синьшэ» за них не отвечает. Прошу не связывать действия отдельных людей с обществом. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Ответное письмо 20 декабря 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Миньшэн» №3 20 декабря 1913 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Гэсинь шуцзюй», 1927 г., стр. 139-142 Ваше письмо, в котором вы указываете мне на мои ошибки, достойно истинного друга, за что я вам глубоко признателен. Однако ваше утверждение, что «критикуя Цзян Канху, вы отвергаете и всю его партию», является недоразумением. Мое недовольство «Китайской социалистической партией» связано лишь с тем, что ее программа недостаточно совершенна, противоречит ее же заявлениям, а также с тем, что г-н Цзян Канху, пытаясь угодить правительству, не может четко выразить свои взгляды. Если пропагандист неясен в своих убеждениях, это неизбежно приводит к путанице в понимании истинного смысла социализма. Это продиктовано искренней заботой о чистоте социалистических идей, а не желанием отвергнуть партию или высмеять отдельных лиц. Когда «Китайская социалистическая партия» только создавалась, я горячо приветствовал это и собирался присоединиться, но из-за несовершенства программы передумал. Тем не менее, я постоянно переписывался с членами партии. За последние два года я не раз собирался опубликовать статью с подробной критикой их программы, но воздерживался, опасаясь, что это могут воспринять как вражду между социалистами, что навредит делу пропаганды. Когда от партии отделилась новая «Социалистическая партия», ее основатели не раз приглашали меня вступить в их ряды. Но я отказался, так как не одобрял взаимных нападок между двумя фракциями, да и новая программа меня не удовлетворила. Вместо этого я призвал обе стороны прекратить распри и писал в одной из кантонских газет: «Социализм в Китае еще только зарождается. Все, кто исповедует социализм, независимо от фракций, представляют собой цвет нации, подобно первым росткам весной. Мы должны лелеять их, а не уничтожать в междоусобицах». Это показывает мои истинные намерения. Когда «Китайскую социалистическую партию» распустил узурпатор, я надеялся, что ее дальновидные члены используют эту возможность, чтобы исправить программу и избавиться от негодных элементов (неоднородность состава и бессмысленные склоки были главной причиной застоя, о чем говорили и сами члены партии), создав тем самым крепкую социалистическую организацию. Поэтому я позволил себе критику их программы и несколько язвительных замечаний, чтобы побудить их к размышлению. Если это поможет осуществить мои надежды, я готов прослыть придирой. Вы считаете, что я презираю эту партию? Или, наоборот, желаю ей добра? Что касается отдельных лиц, например, г-на Цзян Канху, то хотя его методы мне неприемлемы, его заслуги в пропаганде социализма неоспоримы. (То же относится и к г-ну Чжан Пуцюаню: хотя его участие в парламенте я не одобряю, но его роль в распространении анархизма до революции значительна.) В моей предыдущей статье ошибочно сказано, что «едва ли одна десятитысячная часть членов Китайской социалистической партии понимает ее программу» — вместо «одна десятая». Если бы не ваше письмо, я бы так и не заметил этой опечатки. Приношу исправление и признаю свою ошибку. Вы также пишете, будто я «заподозрил У Чжихуэя в политических амбициях за его связь с Гоминьданом». Это не так. Я лишь сказал: «Сближение с политической партией равнозначно отдалению от анархизма» — что является чисто теоретическим утверждением. Истинные социалисты и анархисты всегда противостоят политике. Политические партии и анархисты — это совершенно разные вещи. Поэтому сближение с первыми означает отдаление от вторых. В этом нет никакого намека на «политические амбиции». У Чжихуэй — один из тех людей в Китае, кого я более всего уважаю. Я уверен, что в его мыслях нет и тени политики. Его общение с Гоминьданом — всего лишь формальность, а не реальная политическая деятельность. Однако мы, молодые энтузиасты, видели в г-не У, видном деятеле анархизма, лидера, который поведет нас за собой. К нашему разочарованию, после возвращения с Востока он отошел от активной пропаганды. Разочарование породило досаду, а досада — необдуманные слова. Думаю, сам г-н У, прочитав это, лишь улыбнется и кивнет. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Вперед! 27 декабря 1913, источник: здесь . Опубликовано в «Миньшэн» № 4, 27 декабря 1913 г. Транскрибировано из «Сборника эссе Шифу», опубликованного Reform Bookstore в 1927 г., страницы 61–62 «Китайская республика называется республикой, но на самом деле это диктатура», - это утверждение почти повсеместно встречается в современном обществе, и оно безапелляционно. Маньчжурское обращение с революционной партией, о его жестокости наслышан весь мир, сегодняшнее правительство Юань Шикая, ничуть не утихнет? В маньчжурскую эпоху не существовало такого понятия, как общество или анархистская партия. Со времен Народной Республики они начали появляться. Помимо политических революционеров, у Юань Шикая внезапно появилось бесчисленное множество могущественных врагов. Воры ненавидят своих хозяев, и они не на одной стороне. Поэтому через несколько месяцев после восшествия на престол он приказал распустить «Социалистическую партию», выступавшую за анархию, а после победы над Гоминьданом, предвкушая собственный успех и становясь все более беспринципным, воспользовался возможностью отдать приказ о роспуске «Социалистической партии Китая», которая не была анархической, чтобы убить Чэнь Илуна, члена пекинского отделения, а мелких воров в провинциях пустить по ветру и добиваться воли правительства. Мелкие народные воры во всех провинциях последовали за ветром и волей, так что члены «Социалистической партии» были в гневе застрелены в Тунчжоу вместе с другими вещами. В это время, когда ветер кружился вокруг земли, наш орган, пропагандирующий анархию, «Хуминьлуо», был подходящим местом для нашего появления. Меньше чем за двадцать дней Лонг Цзигуан насильно запретил нам издаваться, разыскал наших товарищей и разгромил нашу группу в школе Хуминг. После переезда в Макао мы планировали возродить орган. Сусуму Ли Кай-сусуми, то есть консул Португалии, Юань Шикай приказал Министерству иностранных дел направить записку португальскому министру с просьбой запретить публикацию (издаваемых) химейских записей, издаваемых в Макао. Португалия - это не обезьянья не лошадиная диктатура республики, ничем не отличающаяся от маленькой тени Китая, ее управление Макао, особенно тираническое и неразумное, поэтому также с удовольствием от запрета книги Хи-Мин, изданной, чтобы показать сочувствие к китайцам-разбойникам. К несчастью: Ли Юаньхун, чтобы украсть открытую почту и получить уведомление о книге школы Хай-Ву, основываясь на телеграмме Юань Шикаю, Юань затем телеграммы в провинциях, строго запретил облака. Эти действия, это не стоит наше поколение своего рода критики, но также может видеть людей воров лечения нашей партии, твердые все виды крайних также. Сегодняшняя анархия в Китае уничтожает гнев. Хотя, наша партия держит цель противостояния власти, для движения против власти, ее уничтожения гражданскими бандитами, конечно, в уме. Этого недостаточно, чтобы обескуражить нас. Отныне, когда наш труд вдвое глубже, чем прежде, и ответственность вдвое тяжелее, чем прежде, мы должны смотреть на все виды жестокости народных бандитов как на хороший материал для нашей пропаганды. Если их жестокость возрастет на один градус, наша сила должна возрасти на один градус, а гражданское отвращение к правительству - на один градус. Время анархии не за горами. Дорогие мои товарищи! Я полон решимости! Все энергичнее и энергичнее! Без слабости! Без страха! Так, чтобы город уничтожения! Убийства и унижения заключенных - не дом для партии власти! Но последняя песня триумфа будет спета нами! Да здравствует анархия! Давайте двигаться вперед! Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Анархо-коммунизм 11 апреля 1914, источник: здесь . Опубликовано в «Миньшэн» №5, 11 апреля 1914 г. Если имя правильно, то и слова звучат убедительно — это утверждение нельзя игнорировать ни в делах, ни в науке. А когда мы пропагандируем какое-либо учение, желая объединить под его знаменем всех, особенно важно выбрать точное и правильное название, чтобы ясно выразить суть наших взглядов и привлечь внимание ученых. Слова «бесправие» и «коммунизм» — новшества для китайского языка, а само учение в Восточной Азии пока что подобно младенцу в пеленках. Многие, услышав это название, пугаются и бегут, ещё больше тех, кто, рассуждая о нём, толком ничего не понимает. А невежды, опасаясь, что имя их шокирует, придумывают разные странные и смешные замены, лишь усиливая всеобщее недоумение. Вот почему так важно исправить название! Поэтому я и пишу это объяснение термина «анархо-коммунизм». Анархизм (Anarchisme) определяется так: «Учение, утверждающее, что народ должен быть совершенно свободен, не подчиняться никакой власти, упразднить вождей и все учреждения, связанные с авторитетом». Исходя из этого определения, китайский перевод «учение о бесправии» (無政府主义) можно считать точным и неизменным. А недавно великий учитель анархизма Кропоткин дал самое краткое и верное объяснение: «Бесправие — это отсутствие власти». Власть бывает разной, но правительство — её главный оплот и источник. Всякая власть рождается и поддерживается правительством, поэтому, говоря «без правительства», мы подразумеваем и «без власти». Так, Такер (Tucker) также отмечал: «Слово “анархия” имеет много толкований, но суть его — противодействие власти правительства, потому оно и выбрано как название». Вот почему термин «анархизм» нельзя менять. Поскольку анархизм основан на отрицании власти, а самым явным и губительным для общества проявлением власти является капитализм (Capitalisme), анархизм в первую очередь выступает против него. Поэтому все анархисты неизбежно поддерживают и социализм. «Социализм» (Socialisme) определяется так: «Учение, утверждающее, что средства производства (земля, орудия труда и т. д.) и их продукты должны принадлежать обществу». Однако социализм делится на два основных течения: «коммунистический социализм» и «коллективистский социализм». Коммунизм (Communisme) провозглашает, что средства производства и их продукты должны быть общими, каждый работает по способностям и получает по потребностям. Коллективизм (Colectivisme) утверждает, что предметы повседневного обихода (еда, одежда, жильё и т. п.) должны быть частной собственностью, а средства производства (машины, земля и т. п.) — общественной (или государственной). Помимо этих двух течений, существует ещё ответвление — индивидуализм (Individualisme) (см. отчет о съезде французских анархистов в №3–4 нашей газеты). Анархисты выступают за коммунизм, тогда как коллективизм — учение социал-демократов (Socialdemocrate, обычно называемых государственными социалистами или просто социалистами), а индивидуализм — учение индивидуалистов (Individualiste). Анархисты не приемлют ни то, ни другое. Поэтому анархисты часто обозначают своё учение как «анархо-коммунизм» (Anarchiste-communisme). Таким образом, если мы хотим провозгласить точное название, под которым сможем объединить всех, лучше всего назваться «анархо-коммунистами» (сокращённо — «анархистами»), а тех, кто следует этому учению, — «анархо-коммунистической партией» (сокращённо — «анархистами»). Но люди, привыкшие жить под властью правительства, считают, что с правителем — порядок, а без него — хаос. Некоторые ошибочно полагают, что анархия — это синоним беспорядка, а анархисты — не лучше поджигателей и убийц. Даже те, кому нравятся их идеи, боятся шокировать общество и не решаются открыто принять имя «анархистов». В результате появляются всевозможные нелепые замены, и название теряет точность, а слова — убедительность. Давайте разберём и исправим их. Некоторые хотят называть анархизм просто «социализмом», не понимая, что социализм относится к экономике, а анархизм — к политике, и смешивать их нельзя. Нет анархиста, который не поддерживал бы социализм, поэтому анархизм включает в себя социализм. Но большинство социалистов не поддерживают анархизм, так что социализм не может представлять анархизм. Более того, в наше время термин «социализм» часто используется как сокращение для «коллективистского социализма», что прямо противоречит взглядам анархистов. Анархисты часто говорят: «Мы против социализма, против социалистов». Это не значит, что они против истинного социализма и истинных социалистов. Просто название «социализм» и «социалисты» уже прочно закрепились за социал-демократами и коллективистами, и чтобы противостоять им, приходится использовать эти устоявшиеся термины. Например, в Китае сегодня «социализм» ассоциируется с «Китайской социалистической партией» (основанной Цзян Канху), чьи взгляды даже не дотягивают до европейских социал-демократов. Даже политику Сунь Ятсена по обложению земель налогом называют социализмом! Из-за этого имя «социализма» теряет вес. Поэтому смешение анархизма с социализмом только вводит людей в заблуждение. Ещё есть название «крайний социализм». Неизвестно, кто его придумал, но именно так обозначили свою программу Фэньфэнь, Лэ У и другие, создавшие «Социалистическую партию». Они не понимают, что социализм делится только на коммунизм и коллективизм, а не на «крайний» и «умеренный». Даже если настаивать на таком делении, можно было бы назвать коммунизм «крайним», а коллективизм — «умеренным», но это не имеет отношения к анархизму. К тому же такое название просто бессмысленно. Ещё встречается термин «чистый социализм» (Socialisme pure). В науке у него нет чёткого определения, но многие учёные называют учением «чистого социализма» теорию Сен-Симона. Сен-Симон (St. Simon) — социалист конца XVIII века, чьё учение провозглашало общую собственность на землю и капитал, труд каждого по способностям и вознаграждение от государства в зависимости от количества работы. То есть средства производства (земля, орудия) — общие, а результаты труда (предметы первой необходимости) — частные. По сути, это современный коллективизм. Мы, сторонники коммунизма, как раз критикуем его за «нечистоту», так какое же это «чистый социализм»? (Подробнее об этом я писал в статье «Социализм Сунь Ятсена и Цзян Канху», которая выйдет в следующем номере.) Однако я заметил, что многие, используя термин «чистый социализм», ошибочно принимают его за «полный социализм» (Socialisme integral). Причина в том, что их ввёл в заблуждение Цзян Канху. После второго объединительного съезда «Китайской социалистической партии» Цзян добавил в устав фразу: «Мы выступаем за чистый социализм в пределах, не угрожающих существованию государства». Это крайне лукавая формулировка. С одной стороны, он использует термин «чистый социализм» как намёк на «полный социализм», чтобы примирить часть сторонников анархо-коммунизма и обмануть тех, кто не разбирается в теориях. С другой — он даёт понять, что на самом деле поддерживает учение Сен-Симона, а словами «в пределах, не угрожающих существованию государства» отвергает анархизм. Вот его замысел. Но учёные, обманутые им, стали использовать этот термин, ошибочно принимая «чистый социализм» за «полный» или даже за синоним анархизма. Как же это невнимательно! Ещё одно название — «учение об отсутствии управления» (无治主义). Оно немного правильнее предыдущих, но редко употребляется и не имеет чёткого определения. Некоторые даже ошибочно считают его просто противодействием политике. Все анархисты поддерживают социализм, поэтому название «анархизм» уже подразумевает социализм. А «отсутствие управления» означает лишь разрушение политики, как в учении Лао-цзы, и не связано с социализмом. Обычно это название используют те, кто боится преследований со стороны правительства и пытается прикрыться ничего не значащим термином. Но анархистское движение бывает открытым и тайным. Открытое должно бороться с правительством напрямую, не прячась. А тайное останется тайным под любым названием. Если же кто-то хочет временно избежать trouble, он не может называть себя анархистом. Даже глупый сыщик У Тяньминь уже заявил, что «крайний социализм — это замаскированный анархизм». Так почему бы не сказать: «учение об отсутствии управления — это скрытое название анархизма»? В таком случае, даже если кто-то и захочет временно спрятаться, разве получится? Кроме того, существуют совершенно абсурдные термины вроде «учения о трёх отсутствиях» (三无主义) и «учения о двух принципах» (二各学说). Их придумала «Китайская социалистическая партия», даже создавшая «Общество трёх и двух». Под «тремя отсутствиями» они понимают: отсутствие правительства, семьи и религии; а под «двумя принципами» — «каждый по способностям, каждому по потребностям». Украшать великое учение такими нелепыми названиями — всё равно что играть в загадки или говорить намёками. Как мы можем такое произносить? К тому же их перечень бессвязен. «Анархизм» — это общее название, а не частичное. Слово «без правительства» означает противодействие власти, но подразумевает противодействие всякому авторитету, охватывая почти всё. Борьба против семьи, религии и т. д. — часть взглядов анархистов, одна из форм противодействия власти. Включить их в анархизм можно, но ставить в один ряд с ним — ни в коем случае. В анархизме есть также «учение об отсутствии родины» (Antipatriotisme), «учение об отсутствии армии» (Antimilitarisme), «учение об отсутствии парламента» (Antiparliamentarisme, правильнее — «против родины», «против армии», «против парламента») и другие. Если перечислять их все, получится «четыре отсутствия», «пять отсутствий», «шесть отсутствий» и так до бесконечности? Или мы будем ставить каждую частную идею анархизма в один ряд с самим анархизмом? А название «два принципа» и вовсе бессмысленно, как шутка клоуна в театре. «Каждый по способностям, каждому по потребностям» — это лозунг коммунизма. Если называть учение, то только «коммунизм» или «коммунистический социализм». Выдергивать отдельные фразы для названия — такого не встретишь ни в древности, ни в наши дни, ни на Востоке, ни на Западе. Если можно сказать «два принципа», то почему не «два условия» или «два его»? Это не только похоже на клоунаду, но и напоминает фокусы шарлатана. Кто-то скажет: «Название не так уж важно». Но имя учения должно быть dignified и внушать уважение, чтобы люди относились к нему серьёзно. Иначе оно вызовет лишь насмешки. К тому же такие бессмысленные названия только запутывают людей. Как можно под ними объединяться? Я обращаюсь к нашим товарищам с ясными словами: наше учение — «анархо-коммунизм», сокращённо — «анархизм». Наша партия — «анархо-коммунистическая», сокращённо — «анархисты». Если выделять отдельные аспекты нашего учения, это будут «против религии», «против семьи», «против родины», «против армии», «против парламента» и т. д., но их нельзя ставить в один ряд с «анархизмом». Что касается всех этих «чистого социализма», «крайнего социализма», «учения об отсутствии управления» и прочих нелепых названий вроде «трёх отсутствий и двух принципов», то они «неправильны и неубедительны». Давайте договоримся больше не использовать их, чтобы они исчезли из наших уст и со страниц наших произведений. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Ответ простому человеку 11 апреля 1914, источник: здесь . Опубликовано в «Миньшэн» №5, 11 апреля 1914 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Обновление», 1927, стр. 143–144. В вашем письме говорится: «На днях я ознакомился с уставом „Отделения Общества Сердца на Востоке“, присланным вашей организацией» и т. д. Это известие меня крайне удивило. У «Общества Сердца» никогда не было устава, и я никогда не слышал о существовании так называемого «Отделения Общества Сердца на Востоке». То, что вы видели, могло быть составлено кем-то самостоятельно или являться подделкой — сейчас трудно сказать. Пожалуйста, сообщите адрес, имена участников и содержание устава. Если это настоящие единомышленники, мы непременно свяжемся с ними. Если же это подделка, мы обязаны разоблачить её. (Вообще, название «Отделение Общества Сердца на Востоке» уже само по себе бессмысленно. У «Общества Сердца» нет устава, так откуда же взяться «краткому уставу»?) Что касается вашей просьбы прислать устав нашей организации и упоминания о том, что вы восхищаетесь личностью Дэнку Сюйи, — возможно, вы наш соратник. Поэтому я кратко расскажу о нашей деятельности: «Хуэймин Сюэшэ» (Школа Просветления) — это место, где мы распространяем идеи анархо-коммунизма. Мы уже выпустили десятки тысяч печатных материалов. Журнал «Голос народа» является нашим рупором. Недавно, несмотря на преследования со стороны китайских тиранов, наша решимость не ослабла, а, напротив, стала ещё крепче. «Общество Сердца» — это особая группа, созданная нами (с адресом для связи через «Хуэймин Сюэшэ»). Её цель — «разрушить ложную мораль и порочные институты нынешнего общества, заменив их новой моралью, основанной на нашей совести». Её сфера — «нравственное совершенствование личности». В Обществе нет никакого устава, правил, членских взносов, председателя или должностных лиц. Есть только 12 обетов: 1. Не есть мясо 2. Не пить алкоголь 3. Не курить 4. Не иметь слуг 5. Не жениться 6. Не пользоваться фамильным именем (поэтому Лю поменял свое имя на Шифу) 7. Не поступать на государственную службу 8. Не ездить в паланкинах и на рикшах 9. Не участвовать в парламентской деятельности 10. Не вступать в политические партии 11. Не служить в армии или флоте 12. Не иметь религии Тот, кто следует этим 12 обетам, считается членом Общества. Нет и никаких наказаний — мы объединяемся исключительно по зову совести, что коренным образом отличает нас от других организаций. Короче говоря: в личной жизни мы «друг друга предостерегаем от дел, противоречащих истине», а в общественной — выступаем за „уничтожение частной собственности и свержение всякой власти, чтобы создать коммунистическое общество великого единства“». Что же касается ваших слов о «гербе нашего государства» — это не соответствует принципам анархистов. Ответ У Чэню 11 апреля 1914, источник: здесь . Опубликовано в газете «Миншэнь» №5, 11 апреля 1914 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Обновление», 1927, стр. 145–146. Вы упрекаете меня в краткости моего ответа, и мне действительно трудно оправдаться за эту небрежность. Однако вам следует знать, что Шифу — человек занятой. Здесь нас, товарищей, работающих вместе, всего семь-восемь человек. А дел у нас множество: написание статей, переводы, набор текста, печать, вычитка, уборка, готовка, стирка, шитьё, рассылка газет и книг, переписка и прочее — всё лежит на этих нескольких людях. Мы встаём с рассветом и ложимся за полночь, не имея ни минуты покоя, и всё равно боимся, что не успеем. Ежедневно я отвечаю на письма — минимум на десять с лишним, а бывает и на тридцать-сорок. А ведь помимо этого к нам приходит десятки писем и печатных материалов из разных стран, и всё нужно прочесть. Добавьте к этому немалые расходы на печать и почту, которые приходится постоянно изыскивать, — это особенно тяжко. При таких обстоятельствах, спросите себя: остаётся ли у меня время на пространные письма? Уверен, товарищи поймут и простят. Что же до вашего утверждения, будто «анархистам необходимо исключать политическую сферу», — это крайне странно и совершенно противоречит принципам анархизма. Осмелюсь заявить обратное: «Анархистам необходимо исключать политическую сферу». Фраза «использовать политику для осуществления социализма» могла выйти только из уст нынешних бесстыдных «социал-демократов» (особенно много их в Германии) — и давно уже отвергнута и осмеяна анархистами. Для анархистов единственное лекарство от грязи этого общества — революция, и тут не может быть никаких колебаний. Дело анархизма — это коренная проблема общества, не имеющая ничего общего с «кусочным правительственным социализмом» (половинчатым социализмом социал-демократов, мечтающих завоевать большинство в парламенте), и уж тем более не терпящая вмешательства грязных и подлых чиновников и депутатов. Единственная цель анархизма — уничтожение власти. А политика — это рассадник власти, поэтому анархисты обязаны отвергать политику и выступать против парламента. Разве можно использовать то, что ты сам отвергаешь и ненавидишь, для продвижения своих идей? Раз уж вы прониклись анархистскими взглядами, надеюсь, впредь подобные мысли не будут вас посещать. Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Анархисты и эсперанто 18 апреля 1914, источник: здесь . Опубликовано в газете «Миншэнь» №6, 18 апреля 1914 года. Перепечатано из сборника «Сочинения Лю Шифу», издательство «Обновление», 1927, стр. 127–129. Парижская «Лига мира и свободы» прислала нам свою публикацию «Анархисты и международный язык "Эсперанто"» (Les Anarstes et la Internationale Langue "Esperanto"), подробно обосновывающую необходимость принятия эсперанто анархистами. Цель этой организации — распространять анархизм среди эсперантистов и эсперанто среди анархистов. Поскольку эсперанто обладает ценностью универсального международного языка, нам, стремящимся упразднить границы и общаться с единомышленниками по всему миру, естественно следует его принять. Однако, принимая эсперанто, мы отнюдь не утверждаем, будто эсперанто тождественно анархизму. В Китае эсперанто ещё находится в зачаточном состоянии, и мало кто понимает его истинную природу и назначение. Поэтому обыватели питают к нему два заблуждения: 1. Поскольку пропагандой эсперанто занимаются главным образом социалисты и анархисты, они полагают, будто все эсперантисты — революционеры. Как только социалисты оказываются под запретом, эсперанто тоже попадает под удар, и интерес к нему почти исчезает. 2. Поскольку цель эсперанто — мир, а цель анархистов — разрушение, они считают эти вещи несовместимыми. Оба мнения ошибочны. Эсперанто и социализм/анархизм — совершенно разные вещи. Просто цель эсперанто — преодоление расовых и национальных барьеров, установление вечного мира — совпадает с целью социалистов и анархистов. Общность целей усиливает пропаганду, но это не значит, что эсперанто = социализм/анархизм, и не значит, что только революционеры могут его изучать. В Европе и Америке эсперанто уже давно распространён во всех слоях общества: в образовании, коммерции, науке, литературе, почтовой службе, на железных дорогах и т. д. Даже полицейские и служащие гостиниц часто им владеют. Это абсолютно нейтральный язык, доступный каждому — при чём тут революционеры? Что же до анархистов, мы принимаем эсперанто именно из-за общности целей. Сомневающиеся противопоставляют мир эсперанто и разрушение анархизма — но это лишь доказывает их непонимание сути обоих явлений. Да, эсперанто стоит за мир. Но разве анархисты не за мир? Разве создание анархистами Международной ассоциации трудящихся и борьба против милитаризма — не явное тому доказательство? Когда же мы вынуждены прибегать к радикальным действиям — аттентатам, революциям, забастовкам — то лишь потому, что терпим временные страдания ради вечного мира, устраняем препятствия меньшинства ради счастья большинства. Все наши акции руководствуются этим принципом: с сердцем, полным человеколюбия, мы применяем жестокие методы — ибо это проклятое общество оставляет нам no выбора. Это не кровожадность, не жестокость. Когда самые миролюбивые люди вынуждены прибегать к насилию — это величайшая трагедия. Крепость власти не разрушить голыми руками и словами — приходится применять крайние меры. Лишь разрушив её, мы построим truly свободное, равное и братское общество — единственное, где возможен подлинный мир. Мир — не для слабых и смиренных. Понимая это, как можно сомневаться в целесообразности принятия эсперанто анархистами? Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Социализм Сунь Ятсена и Цзян Каньху 18 апреля 1914, источник: здесь . Опубликовано в журнале «Миншэнь» № 6 от 18 апреля 1914 г. Перепечатано из «Собрания сочинений Лю Шифу», издательство «Гэсинь», 1927 г., стр. 21-32. Сегодня в сознании обычного человека существует мнение, что в Китае есть два социалиста, а именно Сунь Ятсен и Цзян Канху. Журналист не может не восхищаться их решимостью продвигать свои идеи, но мы не можем не задаться вопросом, являются ли их слова истинным социализмом. Современные студенты, не имея собственного мнения, поддаются влиянию имени президента партии и, не имея времени обсуждать правоту или неправоту, слепо верят в истинность социализма, что в результате становится большим препятствием для социализма. Как журналист, я не могу промолчать об этом. Однако, прежде чем обсуждать идеи этих двух людей, я должен кратко описать определение социализма и его разновидности. Социалисты выступают против частной собственности и считают, что средства производства (земля, оборудование и т. д.) и их продукты (одежда, еда, жилье и т. д.) должны принадлежать обществу. Простая причина этого заключается в том, что жизнь человека зависит от одежды, еды и жилья, а источником одежды, еды и жилья являются земля, оборудование и, прежде всего, труд человека. Земля является природным ресурсом, который не может быть частной собственностью отдельного человека, а инструменты создаются руками людей, а руки принадлежат рабочим. Поэтому, согласно теории, все рабочие должны иметь одежду, еду и жилье. Однако в современном капиталистическом обществе все обстоит иначе: земля принадлежит землевладельцам, а заводские инструменты принадлежат капиталистам. Большинство простых людей работают на них, производя различные вещи, в результате чего большая часть прибыли достается землевладельцам и капиталистам, а рабочие получают лишь мизерную зарплату, которая не хватает им на пропитание, несмотря на то, что они трудятся круглый год. Землевладельцы и капиталисты же живут в роскошных особняках и наслаждаются высшим счастьем. Разве может быть что-то хуже этого? Чтобы исправить эту ситуацию, необходимо отобрать землю и оборудование у землевладельцев и капиталистов, передать их в общественную собственность, чтобы рабочие могли сами производить и использовать их, чтобы все работали вместе и жили вместе, и только тогда можно будет говорить о равенстве. В этом заключается принцип социализма. Социализм выступает за общественную собственность на средства производства, и это признают все сторонники социализма, без исключения. Однако в отношении методов распределения продуктов производства мнения расходятся, и в социализме существуют различные течения. В целом их можно разделить на две группы: коммунистический социализм и коллективный социализм. Коммунистический социализм выступает за то, чтобы производственные средства и произведенные ими продукты принадлежали обществу, каждый работал по своим способностям, а каждый получал то, что ему нужно. Коллективный социализм утверждает, что производственные средства принадлежат обществу, а произведенные ими продукты распределяются обществом или государством; методы распределения также различаются, но в целом они зависят от объема работы, проделанной человеком. В зависимости от этого размер вознаграждения варьируется, и вознаграждение, полученное каждым человеком, является его личной собственностью. Хотя позиции этих двух течений различаются, для реализации их идеалов необходимо коренным образом перестроить существующее общество и отобрать средства производства из рук капиталистов. В этом заключается общая черта обоих течений. (Что касается преимуществ и недостатков этих двух течений, то в современном мире уже сложилось однозначное мнение. Так называемое общество — это понятие, относящееся к личности, поэтому, если речь идет о социализме, то все общественные блага должны принадлежать обществу, а частная собственность не допускается. Современный капитализм считает одежду, еду, жилье и т. п. частной собственностью, что явно противоречит определению социализма, поскольку предполагает наличие частной собственности. Более того, в одном и том же доме хлев для коров и лошадей является общественной собственностью, а жилые помещения — частной собственностью; в одном и том же предмете быта уголь для фабрики является общественной собственностью, а дрова для дома — частной собственностью. Разве это теоретически возможно? Кроме того, сторонники коллективизма утверждают, что вознаграждение должно зависеть от объема труда каждого человека, то есть сильные будут наслаждаться наибольшим счастьем, а слабые не смогут прокормить себя. Слабость может быть связана с физиологическими особенностями, а не с ленью человека, и если результат такой, то о каком равенстве счастья можно говорить? Вот почему мы называем коллективизм неполным социализмом. Кроме того, существует так называемая социальная политика, которая не стремится коренным образом перевернуть существующую социальную организацию, а лишь хочет с помощью правительства проводить различные меры для устранения социальной несправедливости. Эти меры могут быть самыми разными, например, ограничение капиталистов, защита трудящихся, введение прогрессивного и единого налога, создание государственных образовательных учреждений и т. д. Такие меры являются лишь попыткой выделиться в гнилой политике и не могут называться социализмом. В общих чертах, в этом заключаются глубокие различия и сходства между социализмом и социальной политикой. К какому же течению социализма принадлежат идеи Сунь Ятсена и Цзян Цзэминя? Или это всего лишь социальная политика? По моему мнению, идеи обоих являются социальной политикой, а не социализмом. Если читатели сомневаются в моих словах, прошу высказать свое мнение. Сунь Ятсен был политическим революционером, социализм не был его специализацией, но он был очарован теорией Генри Джорджа (то есть теорией единого налога) и хотел применить ее в Китае, поэтому в программе Альянса есть слова «равное право на землю», то есть именно это. Однако теория единого налога Генри Джорджа является социальной политикой, а не социализмом. Ведь социализм, будь то коммунизм или коллективизм, должен отобрать у богатых всю землю и оборудование и передать их обществу, чтобы в обществе не осталось следов помещиков и капиталистов, а единый налог лишь ограничивает крупных землевладельцев, немного уменьшая их влияние, но не может их уничтожить. Крупные землевладельцы не боятся повышения земельного налога, поскольку они могут косвенно компенсировать его за счет трудящихся. Согласно основной теории социализма, земля является природным ресурсом, поэтому не должно быть ни землевладельцев, ни налогов. Однако Сунь Ятсен не только выступал за единую налоговую систему, но и провозгласил себя сторонником коллективного социализма. В своей речи перед Китайской социалистической партией он сказал: «Коммунизм является высшей формой социализма, но сегодня уровень морали населения еще не достиг крайней степени, ... поэтому коллективный социализм является единственной важной задачей на сегодняшний день». Далее он высоко оценивает «Теорию капитала» Маркса, родоначальника коллективного социализма, что свидетельствует о том, что Сунь Ятсен является явным сторонником коллективного социализма. Коллективный социализм, хотя и не является совершенным социализмом, но, поскольку он выступает за общественную собственность на землю и оборудование, абсолютно не допускает существования частной собственности. Раз уж он выступает за коллективизм, то тем самым он уже в корне отвергает всех помещиков и капиталистов, так зачем же ему вводить так называемый единый налог? Сунь Ятсен хорошо понимал, что эти две теории противоречат друг другу, поэтому он изменил название на «социализм с единым налогом» и выступил с примирительной речью: Теории Хенга и Мэя на первый взгляд немного отличаются друг от друга, но на самом деле они дополняют друг друга и должны сосуществовать». Неизвестно, откуда взялась теория единого налога, но она основана на боязни реформ и страхе перед трудностью реализации социалистической идеи о возвращении земли землевладельцам, поэтому ее заменили теорией единого налога, чтобы немного ослабить влияние землевладельцев, но на самом деле это просто упрощение, боязнь социальной революции. Что касается коммунизма, то независимо от его обоснованности и средств, он все равно неизбежно приведет к реформе нынешней социальной организации, возвращению земель, принадлежащих сегодня землевладельцам, в общественную собственность, и в этом случае одноналоговая система станет ненужной, так же как приверженность республиканской форме правления делает ненужной конституционную монархию, и нет никаких противоречий. Сейчас Сунь Ятсен одновременно выступает за коммунизм и одноналоговую систему, и я искренне не понимаю, как это возможно. Причина этого заключается в том, что Сунь Ятсен ошибочно считает социальную политику социализмом и ошибочно считает, что так называемые государственные предприятия в социальной политике являются капиталом, находящимся в общественной собственности, как в социализме, поэтому он сравнивает капитал, находящийся в общественной собственности, с землей, находящейся в общественной собственности, не понимая, что капитал, находящийся в общественной собственности, означает возвращение средств производства в руки трудящихся, которые сами их используют, а не государственные предприятия, где государство является капиталистом, а трудящиеся служат государству, что ничем не отличается от их службы фабриканту. Макс часто объяснял значение «капитала» следующим образом: «Капитал — это социальные отношения, возникающие в процессе производства товаров, поэтому, если производственные средства находятся в руках непосредственных производителей (то есть рабочих), то в этом случае не может быть речи о капитале, а только о лишении интересов рабочих с помощью производственных средств, и только тогда это можно назвать капиталом». Социалистическая капитальная собственность означает, что производственные средства находятся в руках непосредственных производителей, что не дает возможности проявить себя капиталу. При государственном управлении производственными средствами по-прежнему происходит эксплуатация интересов трудящихся, а влияние капитала только усиливается. Эти два подхода расходятся в теоретическом плане, но Сунь Ятсен считает, что национализация железных дорог и прибыльных предприятий решает проблему капитала, то есть считает, что это равносильно общественной собственности, и просто не понимает значения капитала. Вот что имеет в виду Сунь Ятсен, когда говорит о социализме с коллективной собственностью. Но разве можно назвать социализмом то, что и маньчжурская династия, и нынешнее правительство громко заявляют о национализации железных дорог? Что касается теории единого налога Хенга, то это чисто социальная политика, и Сунь Цзинь сравнивает ее с теорией капитала Мэя, что особенно нелепо. Мэй говорит только о общественной собственности на капитал, но земля может быть включена в это понятие, поскольку она также является средством производства, и все сторонники коллективной собственности выступают за общественную собственность на землю. Кроме того, под общественной собственностью он подразумевает передачу земли в руки непосредственных производителей. Единый налог же предполагает распределение налогов между землевладельцами, что нельзя назвать ни общественной собственностью на землю, ни государственной собственностью, а лишь разделением между правительством и землевладельцами. А Сунь считает, что это может решить проблему земли, не понимая значения понятия «общественная собственность». Таким образом, так называемый социализм Суня — это всего лишь две социальные политики: государственная собственность и специальный налог на землю, и никак не социализм. Что касается господина Цзяна, то он, будучи лидером «Китайской социалистической партии», должен иметь четкую позицию, однако журналисты, проанализировав его высказывания, не могут не отметить их беспорядочность. В своей статье «Обсуждение социализма» Цзян писал: «Коммунизм является основой социализма... Равномерное распределение богатства и коллективная собственность не так эффективны, как коммунизм, поэтому коммунизм можно считать незыблемым основанием социализма». Из этого явно следует, что Цзян поддерживает коммунизм. Однако далее он пишет: «Суть коммунизма заключается в двух словах: каждый вносит свой вклад, каждый получает то, что ему нужно. Но как поступить с теми, кто только берет, но не вносит свой вклад? ... В противном случае не будет сравнения, конкуренции, надежды, что, по-видимому, затормозит эволюцию человечества. А те, кто не нуждается в поощрении и наказании, кто действует без цели, вряд ли доступны для понимания обычным людям». Эти два утверждения являются крайне противоположными, и то, что Цзян Цзян одновременно высказал их в одной статье, действительно вызывает удивление. Коммунизм, который он называет «несостоятельной формой социализма», не может избежать торможения эволюции, но что же тогда представляет собой социализм, о котором говорит Цзян Цзян? Я считаю, что Цзян Цзян не глубоко понимает истинный смысл коммунизма. Он не только не знает его истинного смысла, но и не знает его определения и разновидностей, поэтому он также говорит: «Коммунизм делит имущество на движимое и недвижимое. В этой школе есть те, кто выступает за всеобщее совместное владение, есть те, кто выступает за совместное владение недвижимым имуществом и частную собственность на движимое имущество, есть те, кто выступает за общественную собственность на недвижимое имущество и отмену частной собственности на движимое имущество, то есть за анархизм. Уничтожение собственности означает полное уничтожение, когда каждый делает все, что в его силах, и берет все, что ему нужно, не считая стоимости, а также означает уничтожение названия, но не сути, то есть своего рода эволюционный метод банковских переводов. Кроме того, есть еще равномерное распределение собственности. Коллективная собственность сильно отличается от коммунизма». Ган выделяет в коммунизме несколько течений, но неизвестно, кто их создал. Насколько я знаю, коммунизм — это когда производственные средства и произведенные товары находятся в общей собственности (то, что Ган называет общей собственностью на движимое и недвижимое имущество), а коллективизм — это когда производственные средства находятся в общей собственности, а произведенные товары — в частной (то, что Ган называет общей собственностью на недвижимое имущество и частной собственностью на движимое имущество; термины «недвижимое имущество» и «движимое имущество» здесь не применимы, но сейчас нет времени для подробного обсуждения). коммунизм — это когда каждый вносит свой вклад и получает то, что ему нужно, а коллективизм — это когда каждый получает по заслугам (то, что Цзян называет «эволюционным банковским переводом»). Сейчас Цзян объединяет все это под понятием «коммунизм». Уже само по себе считать коллективизм коммунизмом — это ужасно, а еще говорить, что есть и другой коллективизм, который сильно отличается от коммунизма, — я действительно не понимаю, что Цзян считает коллективизмом. Цзян так путает истоки различных школ, что в своей недавней речи в Америке он сказал: «Равномерное распределение и коллективная собственность не являются идеальными методами, и коммунизм, по-видимому, не будет легко реализован». Одновременно он отвергает все школы социализма, что действительно можно назвать странным. Однако читатели не должны удивляться, ведь господин Цзян является сторонником социальной политики, поэтому неудивительно, что он опровергает все течения социализма. Цзян говорит: «Я выступаю за равенство в образовании, свободу предпринимательства, независимость собственности, отмену системы наследования. Все люди с момента рождения до достижения совершеннолетия должны получать одинаковое образование в общественном обществе, а по достижении совершеннолетия — иметь право на свободное предпринимательство, а полученная собственность остается частной, но все люди независимы, не передают ее друг другу, а после смерти она переходит в общественную собственность». Это самое краткое изложение взглядов Цзяна. Хотя существует много социалистических течений, их общим моментом является противодействие системе частной собственности, поэтому все они, независимо от коммунистической коллективизации, выступают за общественную собственность на землю и оборудование. Сегодня г-н Цзян выступает за свободу предпринимательства и независимость собственности, говоря о предпринимательстве и собственности, что явно означает частную собственность, а говоря о свободе и независимости, он явно защищает частную собственность. Кроме того, Китайская социалистическая партия также включает в свою программу только специальный земельный налог, но не выступает за общественную собственность на средства производства, что полностью совпадает с политикой г-на Сунь. Единственное, что немного отличает ее от современной капиталистической системы, — это вопрос о переходе наследства в общественную собственность. Однако при жизни у каждого явно есть частная собственность, и она не ограничивается одеждой, едой и жильем, но может включать в себя землю и оборудование, поскольку для свободы предпринимательства и независимости собственности необходимо право собственности на землю и оборудование. Согласно теории Чжун Цзяна, свобода предпринимательства приводит к появлению амбициозных людей, и сегодняшние магнаты-трестовые нередко появляются в так называемом социалистическом мире Чжун Цзяна, и даже передача наследства в общественную собственность не может полностью устранить их стремление к монополии. Эти злобные капиталисты, как правило, любят тщеславие, манипулируют людьми, получают удовольствие от того, что управляют финансами, используя своих богатых рабов, и их цель не ограничивается заботой о своих потомках. Поэтому, пока существует свободная конкуренция, капиталисты и бедняки никогда не исчезнут, и говорить о социализме в этом случае — все равно что идти на юг, а стремиться на север. Открыто заявляя о социализме, он при этом совершенно не понимает его основные идеи и наоборот утверждает, что «хотя частная собственность и существует, но истинный дух коммунизма заключается именно в этом», и называет свою позицию особой формой социализма. Я считаю, что позицию Цзяна можно без сомнения назвать особой формой социальной политики, но называть ее социализмом я категорически не могу. Почему? Потому что основной общий принцип социализма заключается в том, что земля и оборудование должны принадлежать обществу. Только признав этот общий принцип, можно говорить о социализме, а г-н Цзян еще не дошел до этого. Подтверждением этому служит программа его партии, которая включает в себя восемь пунктов: поддержка республики, устранение расовых барьеров, реформа законодательства, отмена наследства, всеобщее образование, возрождение промышленности, диктатура местных налогов, ограничение вооружений. Все эти пункты в основном являются условиями социальной политики и далеки от основного духа социализма. В одной из предыдущих статей наша газета писала, что его идеи близки к учению Сен-Семьена, но на самом деле они не могут с ней сравниться. Сен-Семэн твердо отстаивал идею общественной собственности на землю и оборудование, а г-н Цзян лишь позаимствовал у него идею отмены наследства, не осмеливаясь согласиться с его основными положениями. Но разве можно винить г-на Цзяна за то, что он всячески пытается избежать названия «социальная политика»? Таким образом, высказывания г-на Суна и г-на Цзяна являются социальной политикой, но они оба называют себя социалистами, и все вокруг тоже считают их социалистами, что является поистине непостижимым странным явлением. Однако Сунь четко различает различные течения социализма, а Цзян то поддерживает коммунизм, то отвергает его, то считает коммунизм коллективизмом, то считает истинным духом коммунизма передачу наследства в общественную собственность, что еще более затрудняет понимание его позиции. Кроме того, Сунь всегда называет свою политику социальной политикой и не скрывает этого, а возглавляемая им Национальная партия также принимала социальную политику в качестве партийной программы, поэтому, за исключением одной ошибки, когда социальная политика путалась с социализмом, его цели оставались последовательными. Цзян же явно выступал за социальную политику, но настаивал на социализме. Когда Юань занял престол, он изложил свои политические взгляды в телеграмме, а когда собрался парламент, он подал петицию. В уставе партии четко прописано, что «члены партии могут заниматься политической деятельностью от имени партии», но он настаивает, что не поддерживает политические движения и не является политической партией. Если это не политическая партия, то как тогда будут реализованы восемь пунктов социальной политики «Китайской социалистической партии»? В то же время он утверждал, что «цели партии не противоречат государственному социализму и позволяют достичь безвластного коммунизма, а характер партии может быть как партийным, так и непартийным», что является крайне двусмысленным и обманчивым утверждением, превосходящим по своей степени обманчивости даже утверждения Сунь Ятсена. Общим заблуждением обоих является то, что они боятся, что люди будут брать только то, что им нужно, а не делать все, что в их силах, и поэтому считают коммунизм нереалистичным. Такое мнение распространено среди большинства людей. Журналист уже давал объяснение по этому поводу в статье «Краткое изложение анархизма» (опубликованной в первом номере этой газеты). Если читатели ознакомятся с ней, то все станет ясно. Журналист высказывает это мнение исключительно с научной точки зрения, не стараясь быть резким и не критикуя никого лично. Поскольку социализм в Китае только зарождается, а правильных книг по этой теме крайне мало, люди склонны считать теории этих двух авторов образцом социализма. Не зная об этом, они ошибочно полагают, что государственная монополия на торговлю и единый налог являются социализмом, а также ошибочно полагают, что общинная собственность на наследство является духом коммунизма, а свобода торговли и независимость собственности являются ценностями социализма, в результате чего истинный смысл социализма теряется. что станет большой бедой для будущего социализма. Журналист, стремящийся развивать социализм и защищать его, как может он не высказаться? (Если эти два господина сочтут аргументы журналиста неверными и захотят их опровергнуть, то журналист будет только рад этому.) Благодарность пользователю 先知在1917 за сбор, оцифровку и вычитку текста. Фалькаев Ильяс. Расследования Все упомянутые события и персонажи - подлинные и являются плодом детективного расследования. Средства на расследование предоставлены вшистской партией «Русский пиздец», агентом которой я являюсь. И. Фалько Юэ Синь. Об образовании и привилегиях Источник: здесь Я родилась в стандартной пекинской семье среднего класса. У меня пекинская хукоу (аналог российской прописки – И.Ф.), у моей семьи есть квартира в Пекине. Я чувствую себя очень виноватой, когда печатаю эти слова, потому что для большинства китайцев это вещи, которые они, возможно, не смогут получить, даже если всю жизнь будут усердно работать. Но я, можно сказать, родилась с ними. Моя мама – сотрудник государственного учреждения, но большую часть дохода она получает, занимаясь логистикой. Мой отец был государственным служащим до выхода на пенсию. В основном, кормилица нашей семьи – моя мама. Я говорю, что я из семьи среднего класса, потому что, с одной стороны, мне никогда не приходилось беспокоиться о материальном благополучии до того, как я вступила во взрослую жизнь; с другой стороны, у меня были друзья детства, которые принадлежали к действительно богатым семьям, и я, наверное, не смогла бы потратить столько денег, сколько они, за всю свою жизнь. Интересно, что слова «средний класс» я выучила, когда была шестилетней ученицей первого класса начальной школы. Сейчас мне 20 лет, и я все еще думаю, что этим словосочетанием можно описать экономическое положение моей семьи. На собственном опыте я познакомилась с тем, о чем вы читали в популярных статьях в WeChat: вступительные экзамены в среднюю школу в Пекине, группы для подготовки к математическим олимпиадам, а также внеклассные занятия по выходным дням. Но если вспомнить, то в детстве я все же наслаждалась довольно непринужденной образовательной обстановкой. Родители записали меня на эти внеклассные занятия, но они не особо подталкивали меня к хорошим оценкам. На самом деле, когда я училась в третьем класс начальной школы, до них дошли слухи, что на вступительном экзамене в среднюю школу больше не будет теста по олимпиадной математике, и их первой реакцией было то, что они разрешили мне бросить эти занятия по математике. Это я беспокоилась о своих оценках, в то время как мои родители больше заботились о моем психологическом благополучии. В то время у меня был низкий эмоциональный IQ. Я чувствовала себя очень виноватой и даже причиняла себе боль, когда получала плохие оценки из-за небрежности. И, конечно, эта относительно спокойная образовательная среда также была связана с тем, где именно я жила в Пекине. Я ходила в начальную школу в районе Дунчэн и среднюю школу в районе Сичэн (районы в старой части города – И.Ф.). В район Хайдянь (университетский район, здесь находится Пекинский университет; чтобы обеспечить своим детям места в лучших школах, некоторые родители специально перемещают свои хукоу в этот район, где самая высокая концентрация отличных школ, аффилированных с университетами города, а цена за один квадратный метр в домах рядом с такими школами доходит до 30 000 ам. долларов – И.Ф.) я переехала только после того, как поступила в высшую среднюю школу. Наверное, из-за того, что пережило их поколение, моих родителей не так волнует политика. Они не поощряют меня беспокоиться о политике и не поощряют обсуждение политики в нашей семье. Их самая большая надежда – что я буду «приземленным» и счастливым человеком, и их самое большое беспокойство заключается в том, что я попаду в неприятности из-за того, что слишком много забочусь о политике, не имея возможности ориентироваться в ситуации. Скажу так: моя мама – из тех, кто поощряет дочь больше смотреть телевизор. Ее рассуждения: смотря больше телепередач, человек может стать более «приземленным», научиться больше мирской мудрости и тратить меньше энергии на социальные вопросы. Было много людей, которые интересовались профессией моих родителей. Они думали, что это мои родители культивируют мою страсть к политическим и социальным вопросам. На самом деле, ко мне этот интерес пришел из школы и из моих внеклассных занятий. Я очень благодарна родителям за то, что они смогли предоставить мне беспроблемную материальную жизнь и относительно непринужденную образовательную среду. И, конечно же, я прекрасно понимаю, что их мысли иногда отличаются от моих. Например, они совершенно не способны понять проблемы ЛГБТ, не способны понять вегетарианство, проистекающее из этических, а не религиозных соображений. Я спорила с ними, когда училась в старших классах, и однажды спор закончился довольно неприятно. Потом я пошла к нашему школьному куратору. (Здесь я хотела бы еще раз подчеркнуть тот момент, что если вы находитесь под эмоциональным давлением или сталкиваетесь с трудными проблемами, пожалуйста, обращайтесь за профессиональной помощью. Не принимайте все это в одиночку). А позже я редко спорила со своей семьей на эти темы. Но если я вижу, что они репостят явно псевдонаучные слухи в WeChat, я все равно указываю им на это, вне зависимости от того, будет ли это иметь значение или нет. Что касается религии, то мои родители такие же, как и большинство китайцев: они не религиозны, но и не являются строго атеистами. Ведь настоящие атеисты не пошли бы в храм перед вступительными экзаменами в колледж, не заплатили бы денег за молитву и не вернулись бы снова, чтобы выразить благодарность после того, как их ребенок поступит в Пекинский университет. Но, тем не менее, как и большинство китайских детей, я выросла в светской среде. Лишь после того, как я посетила Индонезию и узнала из интервью о борьбе и притеснениях, которые испытывали дети из преданных религии семей, я по-настоящему почувствовала, как мне повезло, что я выросла в светской стране и светской семье. Можно с уверенностью сказать, что каждый большой шаг, который я сделала за первые 20 лет своей жизни, сопровождался невероятной удачей. Минуя вступительные экзамены в среднюю школу, я смогла поступить в хорошую среднюю школу из хорошей начальной школы через предварительные собеседования; на вступительных экзаменах в высшую школу я набрала достаточно баллов, чтобы поступить в высшую школу, аффилированную с Китайским народным университетом; и опять же, на вступительных экзаменах в колледж я набрала достаточно баллов, чтобы поступить в Пекинский университет. Между вторым и третьим курсами, в последнюю минуту я смогла получить государственную квоту, была зачислена в иностранный университет, и стала единственной студенткой третьего курса всего языкового факультета, отправленной за границу на государственную стипендию (Юэ Синь стажировалась в Университете Индонезия – И.Ф.). Но я не собираюсь благодарить Бога за это везение. Во-первых, я не верю в Бога, во-вторых, моя академическая подготовка в области социологии говорит мне, что все это результат структурной несправедливости в обществе. Те, кто благодарит Бога и чувствует себя хорошо, глупы и дурны. Другие могут спросить: вы попали в эти школы благодаря собственным оценкам, что в этом несправедливого? Позвольте мне рассказать о моем небольшом опыте в 12-м классе. Я усердно училась в 12-м классе, но моя «усердная работа» была не совсем на том же уровне, что у учеников Хэншуй и других известных высших школ: меньше месяца оставалось до сдачи вступительных экзаменов в колледж, у меня все еще было свободное время, чтобы почитать «Наньфан чжоумо» (еженедельная газета, издается в Гуанчжоу; одно время пользовалась популярностью у либерально ориентированной интеллигенции – И.Ф.). И я использовала кейс, о котором прочитала в газете, в своем эссе на вступительном экзамене в колледж. Речь шла о похоронной реформе в Аньцине. И менее чем за три дня до экзамена, я все еще могла себе позволить роскошь смотреть телевизор. Что это был за выпускной год? Вопреки всему, я поступила в Пекинский университет. А сотни тысяч моих сверстников в этой же стране, выдержавших жестокое давление учебы, скорее всего, даже не смогут поступить ни в один университет. Несправедливость заключается не только в хукоу или регионах, но и в самом тесте, и в стандартах приема. Вообще-то, я не очень хорошо сдала математику. И мои итоговые оценки по гуманитарным предметам были намного ниже, чем на практических тестах. Можно сказать, что идеальный балл, который я получила за эссе, был единственной причиной, почему я набрала достаточно баллов, чтобы поступить в Пекинский университет. А те, кто со мной знаком, или читал другие мои статьи, знают, что мой стиль написания не так уж и красив, и я не лучше пишу, чем мои сверстники. Если за эссе я набрала больше баллов, то в основном из-за так называемого «чувства социальной ответственности», которое нашло отражение в моих работах. Конечно, чувство социальной ответственности было настоящим. Я на самом деле не могла остановить себя, чтобы не выразить это в своих эссе. Однако, если у меня было немного рациональных мыслей по социальным вопросам и критических мыслей по поводу социальной несправедливости, то только благодаря образованию, которое я получила в школе, и моим внеклассным чтениям; я могла наслаждаться этими превосходными образовательными ресурсами и внеклассными возможностями, но большинство людей не смогли бы этого сделать. Это, в конце концов, и есть социальная несправедливость. С юности я никогда в жизни не испытывала никаких неудач или ударов. Лишь один раз моя семья пережила некоторые проблемы, когда мне было 17 лет, летом перед старшим классом моей высшей школы. Я не хочу подробно останавливаться на этом, потому что не хочу, чтобы люди жалели меня за это. В конце концов, эта одна неудача не может компенсировать гораздо большую удачу, которая мне сопутствовала. Только когда я заметила, что некоторые мои друзья также пережили подобные семейные неудачи, я рассказала им об этом, потому что надеялась, что мой опыт постепенного восстановления после собственных и семейных неудач действительно поможет другим людям. Если бы мне пришлось кратко рассказать о своей семье и происхождении, а также о своем воспитании, то мне пришлось бы сказать, что это очень жестокая причинно-следственная цепочка: я родилась с пекинской хукоу и очень хорошим семейным окружением. Потом у меня было превосходное начальное и среднее образование. То, что я имела, позволило мне поступить в Пекинский университет, не подвергаясь нечеловеческим пыткам. А поступить в Пекинский университет – значит пользоваться репутацией и даже материальными благами, которые сопутствуют его бренду: если бы я не поступила в Пекинский университет, я бы не заработала свою небольшую репутацию только потому, что проводила обычные уроки полового воспитания для деревенских детей; если бы я не поступила в Пекинский университет, статьи, которые я посылала каждую неделю в «Наньфан чжоумо», наверное, не занимали бы видные места в газете столь долгое время, даже если бы они понравились редакторам, так что я не смогла бы иметь относительно стабильный источник дохода в студенческие годы. (Одна статья содержит около 1200-1400 символов, а мне платят 800 юаней. Если я буду публиковаться каждую неделю, то буду получать доход в 3200 юаней каждый месяц.) И в обозримом будущем репутация моей Школы принесет мне больше пользы, несмотря на то, что эта репутация была создана в основном моими предшественниками в Пекинском университете, а не моими собственными усилиями. Если говорится: «Живущий в бедности занимается лишь самим собой, постигший истину способен делать добро и для людей» (высказывание древнекитайского философа Мэнцзы (372 до н.э. – 289 до н.э.) – И.Ф.), то я – тот «постигший истину» человек. Если говорится: «Те, кто в поезде, обязаны двигаться вперед», то я – человек «в поезде» (отсылка к песне гонконгского певца Линь А Пи из группы My Little Airport – И. Ф.). Я даже не осмеливаюсь думать, сколько людей я «съела» – пользуясь отсылкой к Лу Синю (имеется в виду рассказ писателя Лу Синя «Записки сумасшедшего», герою которого кажется, что все вокруг – людоеды – И.Ф.). Хотя, как атеистка, я могу ошибаться, говоря о христианстве, я все же хотела бы использовать метафору, которую вы, возможно, поймете: должна признать, что часто я чувствую, что несу первородный грех. Этот «первородный грех» не от Царства Божьего, а от Царства человеческого. То, что я несу – это первородный грех структурной несправедливости всего этого общества. Мои возможности ограничены, и у меня много, много недостатков. Но я в полной мере осознаю свой долг упорно трудиться каждый день, стараться изо всех сил совершенствоваться, стараться сделать что-то, чтобы это общество стало лучше – многое из этого исходит от глубокого чувства тревоги и вины. У меня вообще нет причин не идти вперед; у меня вообще нет причин идти вперед только ради себя самой. У меня нет причин не сражаться Чтобы уменьшить чувство тревоги и вины у наших детей. Китайский Махно: генерал-анархист Чэнь Цзюнмин 28 ноября, 2017, источник: здесь Чэнь Цзюнмин российскими историками характеризовался как генерал-милитарист, предавший первого президента республики Сунь Ятсена и изгнавший его из Кантона. Например, в книге И. Ермашева «Сунь Ятсен» Чэнь Цзюнмин назван исключительно «типичным милитаристом» и «предателем», подсылавшим к Сунь Ятсену убийц. Ермашев пишет, что Чэнь вел тайные переговоры с южными генералами о создании «Федеративного правительства автономных провинций», а когда эти переговоры провалились, вступил в сговор с главой северной клики У Пэйфу и устроил мятеж. При этом остается совершенно непонятной причина расхождений между Сунь Ятсеном и его соратником с дореволюционных времен Чэнь Цзюнмином. Попытку реабилитации предпринял сын генерала Лесли Чэнь, выпустивший ряд работ на эту тему. По мнению Лесли Чэня, биографию его отца извратили как коммунисты, с одной стороны, так и националисты, с другой. Истинная биография Чэнь Цзюнмина в пересказе Лесли Чэня выглядит примерно так. Предыстоия В первой половине XX века Китай, мучительно искавший модель модернизации, сотрясли несколько крупных движений: 1. Новая политика реформ и конституционное движение позднего периода династии Цин, 1898-1911; 2. Республиканская революция 1911; 3. Движение за новую культуру периода «4 мая» 1919 года; 4. Федералистское движение в 1920-1926 гг; 5. Националистическая (Гоминьдановская) Революция 1926-1949 и 6. Коммунистическая революция 1949 года. Чэнь Цзюнмин (1878-1933) сыграл важную роль в первых четырех из этих движений. По образованию он был юристом и стал цинским законодателем, республиканским революционером, военным лидером, гражданским администратором и федералистом, который стремился преобразовать Китай в демократическую республику. Однако Чэнь канул в безвестность из-за своего несогласия с Сунь Ятсеном о направлении, которое должны принять реформы. Сунь хотел объединить страну силой и изменить институт власти путем централизованного управления, основанного на однопартийной системе. Чэнь выступал за многопартийный федерализм и мирное объединение Китая. После восстания войск Чэня в 1922 году, которое заставило Суня бежать из Кантона (Гуанчжоу) и отсрочить его северную экспедицию, Сунь ополчился на Чэня. Националистическая партия Суня (Гоминьдан) быстро начала публиковать клеветнические материалы о Чэне, чтобы дискредитировать его. Коммунисты, которые вступили в союз с Сунем и которые до сих пор считают его отцом китайской революции, продолжают характеризовать Чэня как предателя и реакционного военачальника. Конфликт между Сунем и Чэнем был конфликтом двух различных концепций национального строительства – централизма и федерализма. Четыре года спустя, в 1926 году, когда Северная экспедиция националистически-коммунистического союза прокатилась через южные и центральные провинции, все провинциальные учреждения, провинциальные и местные собрания, а также местные самоуправляемые общины, ассоциируемые с представлением о федеративном государстве, перестали существовать. История Чэнь Цзюнмина и федерализма с тех пор оставалась скрытой за националистическими и коммунистическими оценками современной китайской истории. Доклад Уинстона Се, опубликованный в 1962 году, стал первой западной научной работой, которая дает сочувственный анализ политической карьеры Чэня с акцентом на его идеи и идеалы. Се отмечает, что Чэнь имел сильную интеллектуальную близость и политические связи со многими китайскими анархистами и что он становился большим покровителем анархистского движения всякий раз, когда оказывался у власти. Три десятилетия спустя, в 1990-е годы, аналогичные замечания были сделаны в трех подробных работах, написанных о китайском анархизме, соответственно Зарроу (1990), Дирликом (1991) и Кребсом (1998). В статье Се была описана политическая деятельность Чэнь Цзюнмина, в том числе его сочинения в Чжанчжоу в период Четвертого мая и в Гонконге в последние годы его жизни. Чэнь был одним из основателей и покровителей анархистской террористической группы во время республиканского революционного движения 1910-1911. Группа была самой идеалистической и морально сознательной среди всех радикальных организаций в движении. После успешного свержения династии Цин группа распалась; Чэнь продолжал быть покровителем и защитником своих анархистских друзей и товарищей, которые оказались вовлечены в социальное и культурное реформаторское движение в Кантоне. В период Четвертого мая Чэнь создал с помощью анархистских интеллектуалов «идеальный» город Новой Культуры в Чжанчжоу, Фуцзянь, который получил признание критиков как в Китае, так и за рубежом. Вернувшись в провинцию Гуандун в 1920-е годы, Чэнь активно способствовал мирному объединению страны через «китайский федерализм» – продвигая объединение «снизу-вверх», что, очевидно, имеет анархическое происхождение. Философ Джон П. Кларк определяет анархизм как политическую теорию, которая должна содержать: 1. видение идеального, не принудительного, не авторитарного общества; критику существующего общества и его институтов, на основе этого антиавторитарного идеала; 2. видение идеального, не принудительного, не авторитарного общества; 3. критику существующего общества и его институтов, на основе этого антиавторитарного идеала; 4. представление, что человеческая природа может значительно прогрессировать по направлению к идеалу; и стратегию изменения, включающую неотложный набор не принудительных, не авторитарных и децентралистских альтернатив. Китайские анархисты распространяли свои идеи, публикуя журналы, книги и памфлеты в Париже, Кантоне, Чжанчжоу и Шанхае. Один из теоретиков китайского анархизма Лян Бинсянь так резюмировал их действия в тот период: 1. Интерпретировали и пропагандировали теории социальной революции и частной собственности Прудона; коммунизм и теорию взаимопомощи Кропоткина в дополнение к социальному дарвинизму; и философию жизни Кропоткина. 2. Противостояли расизму, национализму и милитаризму. 3. Выступали против договорного брака и брака ради прибыли и за свободу любви. 4. Боролись за свободу личности, социальное равенство и бесклассовое, но организованное общество. 5. Выступали против империализма и национальных границ; продвигали мир Великой гармонии. 6. Противостояли религии, одурманивающей сознание людей; выступали за мобилизацию человеческой мудрости, чтобы улучшить физический мир. Китайские анархисты были в числе первых, кто осуждал конфуцианство, обсуждал феминизм, содействовал реформе языка, а также организовывал профсоюзы. Они унаследовали конфуцианскую философию человеческой благости и они считали, что у человеческих существ есть качества, которые позволяют им жить вместе в мире Великой гармонии. Таким образом, они отвергли идею Утопии, которая якобы существует за пределами нашего мира, и утверждали, что Великая гармония достижима посредством начала реформ в каждой общине. Для анархиста не может быть никакого разделения между революционным процессом и революционной целью. Именно на этом вопросе о целях базировалось расхождение во взглядах между анархистами и марксистами, а не на их видении идеального общества. Китайские анархисты стояли против классовой борьбы для достижения бесклассового общества. Они критиковали марксизм за создание центра власти либо в пролетариате либо в «представляющей» его коммунистической партии, которые воспроизводили те самые властные структуры, отвергаемые им в теории. Ранняя революционная деятельность Чэнь Цзюнмин родился в 1878 году в Хайфэне, Гуандун, в помещичьей семье, которая обладала определенным богатством и славилась ученой репутацией. Он начал изучать конфуцианскую классику в возрасте пяти лет и получил степень сюцая, когда ему было двадцать два. В 1906 году он поступил в Академию права и политологии в Кантоне и закончил ее два года спустя лучшим в классе. Только что созданная академия предназначалась правительством Цин для подготовки будущих чиновников, особенно парламентариев. Учреждена она была в рамках программы реформ, предназначенных подготовить Китай к конституционной монархии – усилия эти напоминали происходящее в Японии после реставрации Мэйдзи 1868 года. Академия пригласила японцев и китайцев, обучавшихся в Японии, давать курсы японского конституционного движения и западного образования. Два события характеризуют раннюю приверженность Чэнь Цзюнмина к участию в местных и национальных делах. Первое привело к успешному импичменту окружного судьи за жестокое и неподобающее поведение. В итоге незаметный студент юридического факультета из удаленного городка в Восточном Гуандуне приобрел в провинциальной столице репутацию лидера, готового рисковать своей жизнью ради борьбы с несправедливостью. Добавило Чэню популярности и то, что он отказался получить финансовое вознаграждение за свои усилия. Второе событие произошло во время отпуска Чэня из академии в феврале 1908. У исторического святилища поэта, педагога и полководца Вэнь Тяньсяна в Хайфэне Чэнь уговорил более тридцати молодых людей из деревни присягнуть тайной поддержке национальной революции. Группа Чэня была составлена из доморощенных деревенских интеллигентов из антиманьчжурского движения, не получивших ни иностранного образования, ни бывших членами одного из традиционных тайных обществ. В то время как в Китае многие революционные группы разделяли сильные националистические и антидинастические взгляды, хайфэнская группа отличалась от своих зарубежных соотечественников, вроде Сунь Ятсена, которые призывали к падению маньчжурского режима, сидя в тихих гаванях зарубежных стран. Для этих сельских интеллигентов революция была средством к ближайшей цели, искоренением страданий и социальной несправедливости, которые окружали их каждый день. Они уделяли особое внимание проблеме местной реорганизации и социальным реформам. Как и анархисты, они хотели, чтобы социальная революция немедленно последовала за успешной национальной революцией. После окончания Академии в 1908 году, Чэнь вернулся домой, где в 1909 году основал «Хайфэн цзычжи бао» («Газета хайфэнского самоуправления»). Чэнь был главным редактором, а несколько других его деревенских товарищей редакторами. Они, не колеблясь, обличали социальные недуги, постоянно добавляя, например, заголовок «зло неравенства» к сообщениям о кражах или грабежах. В октябре, всего через год после достижения минимально положенного тридцатилетнего возраста, Чэнь был избран в первое Собрание провинции Гуандун в Кантоне. Там он участвовал в разработке практической политики одновременно с тайной работой по свержению династии Цин. До успешного восстания в Учане, которое привело к революции 1911 года, Чэнь участвовал в двух неудачных восстаниях в Кантоне: восстании новой армии 12 февраля 1910 года и восстании 27 апреля 1911 г. Неудачи заставили Чэня изменить стратегию – он решил переключить внимание с вооруженной до зубов и находящейся в полной боевой готовности столицы провинции. Когда весть об учанском восстании 10 октября 1911 года достигла Кантона, Чэнь тайно уехал в свои родные районы в Восточном Гуандуне, чтобы поднять революционную армию. Крестьяне составляли основную часть этой армии; ими руководила смешанная группа бывших военнослужащих, членов тайных обществ, местных интеллигентов и китайцев-эмигрантов из Юго-Восточной Азии. Чэнь Цзюнмин, в первый раз в своей политической карьере, оказался верховным главнокомандующим армии, которую с полным правом можно было бы назвать «народная революционная армия». Для флага своей армии Чэнь принял древний знак системы одинаковых земельных участков «колодец-поле», подписав его старой китайской поговоркой «земля – земледельцу». Армия Чэня захватила Хойчжоу, столицу Восточного Гуандуна 8 ноября 1911 года, что привело к декларации независимости провинции на следующий день без дальнейших боевых действий. Чэнь впоследствии стал генерал-губернатором нового республиканского правительства провинции. В критический период после бурной революции его администрация предоставила Гуандуну сильное и стабильное правительство. Его достижения были, по описанию американского генерального консула, Лео Берггольца, «не меньше, чем чудо». Связи с анархистами и эксперимент в Чжанчжоу После провала восстания Новой армии в феврале 1910 года Чэнь Цзюнмин уехал в Гонконг, где он и десять других товарищей вместе с Лю Шифу организовали тайное революционное общество под названием «Китайский террористический союз». Неофициальным, но безусловным лидером союза был Лю Шифу, который впоследствии стал идеологом китайского анархизма. Шесть лет спустя в Чжанчжоу, Чэнь Цзюнмин признался одному из последователей Лю: «Трудно низвергнуть бремя зла. Это еще более трудно для кого-то, кто готов взять это бремя на себя. Шифу учит людей низвергнуть его. Позвольте мне взвалить его на свои плечи на всю оставшуюся жизнь!» Чэнь решил выбрать другой подход для достижения той же цели, что и Лю. Но было между ними и общее. Шифу был широко уважаем за серьезность намерений и последовательность в воплощении в жизнь того, что проповедовал – черты, которые разделял Чэнь Цзюнмин на протяжении всей политической карьеры. Чэнь также оказывал поддержку У Чжихуэю (1864-1953), еще одному столпу китайского анархизма. У, организатор популярного движения «прилежной работы, экономной учебы» в начале 1920-х, приехал на юг, чтобы заручиться поддержкой Чэня. С помощью Чэня ему удалось получить пожертвование в размере $ 100,000 на фонд Франко-китайского института в Лионе. В итоге институт, в котором смогли обучаться китайские рабочие, был открыт. У позже стал видным государственным деятелем националистической партии Сунь Ятсена и предал идеалы анархизма. Два года (август 1918 - ноябрь 1920), что Чэнь Цзюнмин провел в Чжанчжоу, впервые предоставили ему шанс воплотить в жизнь его реформаторские идеи. Его ученичество в качестве члена Собрания провинции Гуандун и его опыт генерал-губернаторства в 1912 году теперь принесли свои плоды. Он знал, что работе по строительству сильных гражданских институтов нужно оказывать военную поддержку. В своих действиях он руководился принципами Движения за новую культуру. Идею этого движения породило возмущение, вызванное «Двадцать одним требованием» Японии и событиями 4 мая 1919 года. Армия Чэня, которая теперь называлась Гуандунская армия, возглавлялась людьми, которые сражались вместе с ним во время революции 1911-го. Чэнь проявил себя высокоморальным главнокомандующим; его армия была самой дисциплинированной в ту эпоху. Чэнь приступил к осуществлению программы социальных реформ и экономического развития в находящихся под его контролем двадцати шести округах южной Фуцзянь. Размах реформ был таким впечатляющим, что они вскоре привлекли внимание за рубежом. Немецкая газета, например, назвала Чжанчжоу «яркой звездой на Востоке». Некоторые студенты Пекинского университета, идеализирующие новый коммунистический режим в России, были настолько впечатлены после посещения Чжанчжоу, что откликнулись в своей студенческой публикации: «Чэнь – человек, посвятивший себя революции... Практика в эпоху коммунизма не может быть лучше той, что Чэнь осуществил в Чжанчжоу... Чжанчжоу – это Москва южной Фуцзяни». Американский консул в Сямыне прокомментировал: «Китайцы увидели, что может быть сделано без чрезмерных лишений и тяжелых налогов». Действительно, некоторые современники называли Чжанчжоу «маленькой моделью Китая». В плане культуры Чэню помогала группа «свободных социалистов», в основном последователей Лю Шифу, которые приехали в Чжанчжоу «реформировать образование, издавать книги и газеты, изменить отношение общества, поднять уровень знаний народа и трансформировать двадцать шесть округов южной Фуцзяни в здоровую и автономную область». Они верили, что этот кусок чистой и здоровой земли может служить ярким примером для остального Китая, тем самым вызвав реформу всей страны. Среди них был и Лян Бинсянь, игравший при Чэне роль эдакого Волина при Махно. У самого Чэнь Цзюнмина было слишком мало времени, чтобы писать во время своей активной политической карьеры. Тем не менее, в Чжанчжоу ему удалось создать несколько статей и стихотворений. В его трудах отражено глубокое влияние анархических идей абсолютного равенства, моральной чистоты, демократии, взаимной помощи и освобождения от институционального ярма. В центре первого общественного парка Чжанчжоу, который создал Чэнь как символ новой эпохи, он возвел башню. На ее четырех сторонах были написаны большими буквами четыре центральных понятия Движения за новую культуру: 自由 zìyóu (свобода),平等píngděng (равенство), 博爱bó'ài (братская любовь) и互助hùzhù(взаимопомощь). В своей передовице в газете «Миньсин Бао» Чэнь исследовал значение этих слов и философии, лежащей в основе нового движения. Он утверждал, что Движение за новую культуру обязательно должно включать в себя реформу человеческой мысли, но он предостерегал от применения силы или чего-нибудь, что можно назвать промыванием мозгов, в процессе реформирования человеческой мысли. Он считал, что Китай должен следовать эволюционным процессом, основанном на братской любви и принципе взаимопомощи. В конце концов, по его мнению, человеческое общество разовьется до стадии, когда люди обретут счастье полного равенства и не будут страдать под рабством государств, наций или отдельных лиц. Чэнь утверждал, что необходимо великое пробуждение всякого ума, чтобы все освободились от преобладающего ошибочного мнения, что «каждый должен бороться за свое существование, не заботясь о жизни и смерти других». В бытность студентом Академии права и политологии в Кантоне Чэнь выражал энтузиазм по поводу социального дарвинизма и даже взял себе имя Цзинчунь (борьба за существование). Теперь однако он явно отклонился от доктрины социальной эволюции, считая жестокую борьбу за существование морально неадекватной. В то время растущего национализма Чэнь считал, что национализм уводит далеко в сторону от представления о духовном и совершенном человеческом обществе. Он энергично выступал против его догматов в качестве категорического императива. Вместо этого он верил в искренние и более прочные принципы братской любви и взаимопомощи: «Люди имеют естественную способность к братству и братской любви. Если кто знает, как любить свою страну, то почему бы не научить его полностью раскрыть свои способности и любить все человеческое общество? Быть способным любить все человечество означает, что никто не может отказаться от сочувствия к другим, так как в историческом прошлом он связан, по меньшей мере частично, со всем человечеством... Если какую-нибудь нацию угнетают сегодня, мы можем броситься ей на помощь, не ощущая никакого противоречия с состраданием, которое мы испытываем к другим народам... Разве понятие «социализма всего человечества» (全人类社会主义quán rénlèi shèhuì zhǔyì ) не лучшая доктрина?» В другой публикации, в «Миньсин жибао», Чэнь написал манифест с изложением миссии газеты. Он повторил темы построения нового общества путем сбрасывания ярма старого общества ради свободы, путем уничтожения классовых различий ради равенства, и отказа от конкуренции ради взаимной помощи. Вопреки классическому анархистскому учению Чэнь был не против религии. Когда его друг Сюй Цянь, известный правовед, решил «уйти от конфуцианства, чтобы обратиться в христианство», Чэнь вдохновился написать статью во славу христианства под названием «Не быть рабом зла». В отличие от традиционных китайских учений, в глазах Чэня западная христианская религия несла реформаторский заряд. Недаром за полвека до того восставшие бедняки-тайпины вдохновлялись христианскими идеями. Чэнь отмечает, что Иисус из Назарета был человеком, который проповедовал равенство, свободу, братскую любовь и самопожертвование, и кто был готов нести бремя мучений, чтобы спасти мир. Чэнь считал христианство основной движущей силой свободы и равенства, которой наделены люди в западных странах. Как англичане, так и американцы, не делавшие разницы между последователями левых движений, в своих дипломатических отчетах иногда называли Чэнь Цзюнминя «Генерал-большевик». Но в докладе американского миссионера в Чжанчжоу консулу в Сямыне предложена более мягкая оценка: «На большом спортивном мероприятии, проводившемся здесь на прошлой неделе, распространялась большевистская литература и прозвучали несколько речей. Генерал Чэнь – сам социалист (но я не могу поверить, что самого радикального типа), по-видимому, он помогал этому движению». У Чжихуэй посетил Чжанчжоу в 1919-1920 гг. Его замечания отражают позицию, превалирующую в то время среди большинства китайских интеллектуалов (разделял ее, в том числе, и Чэнь Цзюнминь): «Что касается марксизма, мы изучали и обсуждали его много раз в нашем издании The New Century в Париже более десяти лет назад. В конце концов, мы отвергли его [как неприменимый в Китае] ... В действительности, у каждой страны свой путь и свои условия, которые приводят к началу социальной революции. Мы понятия не имели, что там Ленин прячет у себя за пазухой». Несмотря на то, что китайцы не были уверены, «что Ленин прятал за пазухой», они не боялись нового советского государства и не испытывали к нему неприязни. Они относились к нему с любопытством и искренне восхищались руководством Ленина в борьбе угнетенного русского народа против царского империализма. Советский Союз находился в младенчестве, а Коммунистическая партия Китая еще не родилась. Это было еще время, когда все с жаром погружались во все разнообразие новых социальных идей. Федерализм и федералистское государство После возвращения из провинции Фуцзянь с Гуандунской армией в ноябре 1920 года Чэнь Цзюнмин немедленно приступил к осуществлению пламенной программы по превращению Гуандуна в идеальную провинцию с тем, чтобы «завоевать доверие нации». В интервью Родни Гилберту, американскому корреспонденту шанхайской газеты North China Daily News, через два месяца после возвращения в Гуандун Чэнь описал основную философию и конечную цель программы реформ Гуандуна. Он объяснил, зачем на данном этапе нужно его правительство: «Жители Китая не достаточно организованы, чтобы выразить себя или сделать ощутимой свою коллективную волю. Однако они привыкли к самоуправлению в своих деревенских общинах, и если есть демократия в Китае, она должна будет развиться из этих общин и их традиции самоуправления. Мы должны работать снизу вверх, а не сверху вниз, как мы и пытались сделать уже столько лет… Мы считаем, что если мы начнем применять наши идеи в Гуандуне, и, в конце концов, добьемся успеха, наш пример побудит жителей провинций вокруг нас настаивать на аналогичной системе, и это движение распространится по всему Китаю … Если мы получим несколько провинций, мы сможем объединить их и прибавлять другие, одну за другой, пока не преобразуемся в правительство Соединенных провинций». В двухлетний период 1921-1922 гг, значительные и беспрецедентные результаты были достигнуты в преобразовании Гуандуна по всем направлениям – в создании современных муниципалитетов, выборах окружных судей и членов собраний, реформе образования, развитии промышленности, судебной реформе, рабочем движении, торговле и транспорте. Выборы окружных судей и членов собраний были беспрецедентными в истории Китая. Правительство Гуандуна способствовало организации профсоюзов, но «сурово предостерегало» их от забастовок в качестве средства для урегулирования трудовых жалоб. В то же время, правительство запустило кампанию по ликвидации неграмотности среди рабочей силы путем создания вечерних школ на заводах. К началу 1922 г. насчитывалось более 130 союзов, зарегистрированных провинциальным правительством, представляющих более 300 000 членов. Союз механиков был одним из самых сильных, а его лидерами были видные анархисты. Без письменных законов и с небольшим опытом, губернатор Чэнь взял на себя претворение в жизнь того, что работники передовых промышленно развитых стран получили только десять лет спустя, – права работников на ведение коллективного трудового спора через их собственное представительство без вмешательства, ограничения или принуждения со стороны работодателей. Используя этот подход, он помог урегулировать крупную забастовку гонконгских моряков 1922 г. У Чэня была похожая идея по организации крестьянских союзов в качестве средства для аграрных реформ; он применил ее на практике в Восточном Гуандуне в 1923-1925. Идея Чэнь Цзюнмина о построении демократии снизу вверх очевидно имела анархическое происхождение. Известный американский педагог и философ Джон Дьюи, который посетил Китай с двухлетним курсом лекций в 1919-1921, высоко оценил Чэня и федералистскую программу в Гуандуне. Дьюи посетил Гуандун весной 1921 г. В июле он написал в The New Republic о взглядах Чэня на объединение Китая «самими людьми, используя не силу, но методы нормальной политической эволюции». В то время как в начале 1921 года Собрание провинции Гуандун работало над провинциальной конституцией, Чэнь Цзюнмин разрабатывал «план преобразования» – предложение по национальной конституции. План был, по сути, политической инициативой гуандунских федералистов, которые стремились к незамедлительным мерам, чтобы достичь объединения страны. На севере Ху Ши и ряд видных ученых, писавших для пекинского периодического «Нули чжоубао», советовали как Сунь Ятсену, так и У Пэйфу, что только принятие федеральной системы власти может спасти страну от расчленения военачальниками. Раскол внес Чэнь Дусю, впоследствии ставший основателем Коммунистической партии Китая. Чэнь Дусю подверг федералистов яростным нападкам: «Те, кто выступает за «федерацию провинций», просто используют «федерацию самоуправляющихся провинций» как предлог, чтобы осуществить захват территорий военными губернаторами». После заключения союза с Коммунистической партией Китая в 1924 году Сунь Ятсен выбрал ту же линию нападения, что и Чэнь Дусю: «Если мы должны будем подражать американской федеральной системе и преобразуем Китай в Соединенные провинции, для каждой провинции будет необходимо иметь свою конституцию и управлять собой. После того, как провинциальные конституции будут воплощены в жизнь, можно будет создать федеральную конституцию. Но в реальности это преобразует единый Китай в двадцать независимых частей, а затем их нужно будет воссоединить, так же, как десять старых независимых штатов Америки сто лет назад. Это решение ... абсолютно неправильно». Сунь никогда не обсуждал плюсы и минусы федеральной системы власти в Китае. Вместо этого, для того, чтобы развить свои доводы, он играл с двумя парами антонимов, – «объединенный» (统一 tǒngyī) против «раздельный» или «разъединенный» (分裂fēnliè), и «централизованное правительство» (集权 jíquán) против «децентрализованного или федерального правительства» (分治 fēnzhì). Сунь вел своих слушателей к мысли, что единая система провинций, в которой власть разделена между центральными и местными органами власти (fēnzhì), была на самом деле разъединенной или раздробленной (fēnliè) структурой. Сунь также ошибочно использовал термин «объединение» (tǒngyī), как синоним сосредоточения всей власти в центральном правительстве (jíquán). Следуя советскому примеру, объединение силой в высоко централизованный режим, функционирующий в соответствии с пожеланиями партийного лидера, стало единственной и безальтернативной программой реорганизованной партии Суня в 1924 году. Такое слияние слов – tǒngyī и jíquán – имело большую привлекательность для разделенной нации. С помощью советских методов массовой пропаганды и политических действий Суню удалось дискредитировать федералистский принцип построения демократии снизу вверх, доктрину, которая была необычайно популярна в Китае на протяжении более десяти лет. Для того, чтобы развеять опасения китайского народа о создании тоталитарного государства в советском стиле, Сунь окутал свою программу двумя новыми принципами. В Декларации националистической партии на ее первой национальной конвенции в январе 1924 года Сунь объявил о принятии принципа равенства власти (均权主义 jūnquán zhǔyì) и о введении уездного (县 xiàn) самоуправления. По его модели, разделение власти между центральными и местными органами «не будет походить ни на централизованную (中央集权zhōngyāng jíquán), ни на децентрализованную (地方分权 dìfāng fēnquán ) систему управления». Губернатор провинции должен быть избран народом, но он «получает приказы по исполнению своих обязанностей от центрального правительства». Уезд считается основной единицей местного самоуправления. В сущности, то, что предложил Сунь, было советского типа федерацией «самоуправляющихся» уездов. После поражения Гуандунской армии в 1925 году от обученных и снаряженных Советским Союзом сил Суня, Чэнь Цзюнмин переехал в Гонконг, где продолжал искать объединения Китая политическими средствами. В своей книге «Предложение по объединению» Китая, опубликованной в 1927 году, Чэнь видит китайский федерализм координирующим четыре уровня географического разделения – село, район, уезд или город, и провинцию – с двумя типами организации, традиционной географической и профессиональной или торговой. Здесь отражена анархическая система «крайней» децентрализации, при которой власть делегирована вверх от самой маленькой единицы – поселка или села. Новое участие профессиональных или торговых организаций напоминает о бакунинской свободной федерации рабочих союзов, как индустриальных, так и земледельческих, научных и литературных. В последние годы в Гонконге Чэнь выступает за расширение федералистского принципа на преобразование Азии, Европы и Америки, ведущее, в конечном счете, к всемирной федерации: 1. Строительство Китая на принципах равенства благосостояния, равенства прав и равенства возможностей. 2. Преобразование Азии в организованную единицу является краеугольным камнем всемирной организации. Для того, чтобы достичь мировой гармонии, Азия, Европа и Америка должны быть отдельно организованы в федерации. 3. Организация мира в федерацию на основе принципа равенства и мирного сосуществования. Упразднение военных организаций в каждой стране. Китай должен играть роль члена-основателя в этой всемирной федерации. В следующие после 1920 годы многие люди во всем мире поддерживали идею мирового федерализма, устав от бессмысленной бойни и разрушений во имя национализма во время Первой мировой войны. Была создана Лига Наций, но это болезненно слабое учреждение не могло противостоять силам фашизма и нацизма. Многие китайские интеллектуалы надеялись на Лигу Наций; в частности, среди них был марксист Ли Дачжао. Ли видел исторический прогресс в более высоких уровнях организации: «Южная Америка, Европа и Азия – каждая объединится. В конце концов, они объединятся друг с другом и упразднят все расовые и национальные границы». Кажется, нет существенной разницы между тем, за что выступал Чэнь Цзюнмин, и что предсказывал Ли Дачжао, при продвижении к миру Великой гармонии. Важное отличие заключается в стратегии, которая выбирается для достижения целей. Федералист Чэнь Цзюнмин применял концепцию федерации каждого уровня организации, построения демократии снизу вверх – стратегии анархистской, цели которой не должны быть отделены от средств в процессе изменений. Ли Дачжао применял марксистский подход. Для анархистов цель марксистов не обязательно неправильна, но «учитывая методы, которые они защищают, можно быть уверенным, что они никогда не достигнут ее». Итоги Темы национализма, революции и коммунизма доминировали в изучении современной китайской истории с конца периода Цин до настоящего времени. Анархизм и федерализм уже давно игнорируются теми, кто смотрит на историю глазами победителей. Как отмечает историк Джеймс Джолл, «убеждение, что только триумфатор должен вызывать интерес историка, приводит к игнорированию многого в прошлом, что является ценным и любопытным­, и сужает наш взгляд на мир». Первая четверть двадцатого века был золотым веком для китайских интеллектуалов. В конце движения цинских реформ издавалось около ста журналов, содержавших многочисленные очерки западной мысли и практики. В течение шести месяцев студенческого движения Четвертого мая в 1919 г. в газетных киосках появилось более четырехсот новых периодических изданий. Известный педагог Цай Юаньпэй позже с ностальгией вспоминал ситуацию 1910-х и 1920-е годов: «В то время свобода мысли и слова были практически безграничны». Кардинальный поворот произошел в 1924 году, когда Сунь Ятсен реорганизовал националистическую партию по образцу Советской России и осуществил «партификацию» (党化 dǎnghuà) образования, государственной службы, судебной системы и вооруженных сил. Через четыре года после смерти Суня, в 1929 году, Ху Ши, в то время бывший ректором частного университета в Шанхае, писал: «[В настоящее время] отрицание существования Бога является приемлемым, но критика Сунь Ятсена запрещена... запрещено не читать «Завещание» Суня или не соблюдать еженедельную памятную церемонию». С этого времени самой влиятельной теорией всегда считались речи и статьи правителя. Приверженность Чэнь Цзюнмина федерализму был естественным продолжением его опыта и философии. Он верил в реформы снизу вверх. Он считал, что страна должна опираться на свои исторически сильные стороны, особенно на многолетний опыт самоуправления на местном уровне. Чэнь думал, что, укрепляя этот потенциал, его товарищи китайцы научатся успешно управлять собой на региональном и в конечном счете на национальном уровне. Джон Дьюи писал в The New Republic, что он жил «почти спартанской жизнью в стране, где официальная должность в значительной степени ценится за роскошь, которую она сулит». Чэнь Цзюнмин пытался применять анархистские идеи к той реальной ситуации, в которой он существовал. Иногда ему приходилось отходить от идеального анархизма, иногда удавалось приближаться к нему. Но прежде всего он был человеком, полностью преданным воплощению в жизнь того, за что выступал. Ильяс Фалькаев Материал был подготовлен для журнала "Автоном". Редколлегия журнала будет благодарна поддержке с вашей стороны: Ба Кин – «Духовный сын Эммы Гольдман» Источник: здесь Мало кто знает, что один из первых китайских анархистов умер совсем недавно, в 2005 году, в возрасте 100 лет. В русской википедии нет ни слова о его анархизме. Просто рассказывается об одном из крупнейших писателей Китая Ба Цзине. На самом деле, по-русски правильнее сказать, что его звали Ба Кин – это был псевдоним от первых и последних букв фамилий Бакунина и Кропоткина, перед которыми он преклонялся. Ба Кин родился в 1904 году в городе Чэнду в семье крупного землевладельца. Он описывал свой патриархальный семейный дом, как деспотичное королевство, экономически благоустроенное, но духовно удушливое. В возрасте 15 лет он вырвался из этой затхлой атмосферы, под влиянием статьи Кропоткина «Призыв к молодежи» и работ Эммы Голдман, которую он впоследствии называл своей «духовной матерью», вступив в местную анархистскую группу «Общество равенства». Он стал самым активным членом группы, принимая участие в студенческих демонстрациях против местных милитаристов, распространяя революционные листовки и организовав читальный зал в редакции местного анархистского журнала, в котором он начал публиковать свои статьи. Его вдохновляли примеры русских революционеров 19-го столетия, ходивших в народ, о чьих судьбах он узнавал из сочинений писателей, таких как Тургенев, которого он позже перевел на китайский язык. В 1923 году Ба Кин окончательно покинул Чэнду, уехав учиться вначале в Нанкин, а затем в Шанхай. Продолжая активно участвовать в анархистской деятельности и заниматься публицистикой, он выпустил памфлет, посвященный мученикам Хеймаркета. С 1927-го по 1928-й год Ба Кин жил во Франции, где познакомился со многими анархистами, включая Александра Беркмана, чью книгу «Теперь и потом: азбука коммунистического анархизма» (или «Что такое анархизм?») он впоследствии перевел и адаптировал, выпустив под названием «От капитализма к анархизму». Во Франции он также вступил в переписку с Бартоломео Ванцетти, ожидавшим казни в Массачусетсе. Он был глубоко потрясен казнью Сакко и Ванцетти и позже написал памфлет на эту тему «На эшафоте». Во Франции Ба Кин закончил «Разрушение», первый из своих романов, основанный на сюжетах из борьбы молодых китайских революционеров. В 1931 году он написал роман «Семья», признанный его величайшим произведением, и с тех пор получил широкую известность как писатель. В 1931 году произошло первое японское вторжение в Китай, предшествовавшее полномасштабной войне 1937-45 годов. Ба Кин интенсивно писал пропагандистские статьи для антияпонского сопротивления, не прекращая работать и над анархистскими материалами и переводами трудов Кропоткина. За несколько лет Ба Кин опубликовал больше десяти романов и сборников рассказов. В своем письме Эмме Голдман он пишет: «Пять лет пролетели быстро. Я не писал тебе писем и не публиковал никаких новостей в тех газетах, которые к тебе попадают. Наверное, ты думала, я уже умер. Ведь это так просто, обычное дело для молодого человека, погибнуть в этой объятой хаосом стране; возможно, ты могла подумать что-то подобное. Ведь если не это, то почему же, возвратившись в родную страну, я стал подобен камню, потонувшему в море без малейшего звука? Э. Г., я не умер, но я нарушил свое обещание. Я не сделал ни одну из тех вещей, на которые изначально был готов. Как только я вернулся в эту страну, я стал пленником различных странных обстоятельств. Я не сопротивлялся, просто позволяя пустячным делам иссушать мою энергию и жизнь. Поэтому я наказал себя молчанием. В твоих глазах я был мертв, я убил себя. Я думал, что, возможно, как-нибудь после работы, ты и А. Беркман вспомните о моей смерти и пару раз тяжело вздохнете. Э. Г., какие длинные, мучительные пять лет это были! Я до сих пор не понимаю, как их пережил. Но сейчас, когда все это время отошло вдаль, оно вспоминается просто как ночной кошмар. Все, что от него осталось - это десяток с лишним романов: эти книги высосали, я не знаю, сколь много моих крови и слез. Но только ты можешь понять эти обстоятельства. Только ты можешь догадаться, сколь жалкой была та жертва, что я понес в эти годы. Эта жертва ничем не оправдана. Только ты это знаешь. Когда я был пятнадцати лет отроду, ты пробудила меня и спасла от пропасти в последний момент. Затем, когда в 1927 в Бостоне двое невиновных рабочих были приговорены законом к электрическому стулу, и голос рабочего класса был задушен, я изливал тебе мои боль и искренность и молил тебя о помощи. Ты утешала меня много раз своей дружбой и ободрением и учила меня много раз, делясь своим богатым опытом. Твои прекрасные письма были мне огромной поддержкой, когда я получал возможность их читать. Э. Г., моя духовная мать (ты разрешила мне так тебя называть), ты - дочь мечтаний (как раньше звал тебя Л. П. Эбботт)... Сейчас мои образование, жизнь и сознание обсуждаются теми, кто не может понять, что я писал, что я думаю, и что такое моя жизнь. Они создали меня своим извращенным сознанием и атакуют этот образ публично и тайно. Поскольку мои романы полностью затмевают мои поведение и идеи, результатом становится множество недопониманий, мое имя связывается то с нигилизмом, то с гуманизмом, хотя я написал книгу почти в триста страниц, чтобы объяснить свои идеи (эта книга крайне проста для восприятия и не содержит никаких метафизических терминов). Те, кто говорят обо мне, никогда ее не читали... В прошедшие пять лет я попал в эту ловушку и так и не смог из нее выбраться. Я ненавижу себя, ненавижу книги, которые я написал; я решил наказать себя молчанием. В эти пять лет я ни разу не связывался с тобой; я сам перекрыл источник своего вдохновения и поддержки... Теперь я прочитал твою двухтомную автобиографию «Живя своей жизнью». Эти две книги, полные жизни, глубоко меня потрясли. Грохот сорока лет, словно весенний гром, стучал в двери моей живой могилы на протяжении всей книги. В это время мое молчание потеряло свой смысл, огонь моей жизни был снова зажжен, я снова воспрял к жизни и пошел вперед, через великую боль, безмерную радость, мрачное отчаяние и восторженную надежду, через вершины и пропасти жизни. Я буду спокойно продолжать жить по принципам, которым ты меня научила, до самого своего конца». Но все изменилось с победой коммунистов в 1949 году. Отныне в сочинениях Ба Кина невозможно найти ни слова анархистской тематики. Готовя переиздания, он заново переписывал многие свои старые работы. Как пишет исследовательница его творчества Ольга Ланг, он начал удалять из своих произведений буквально все, что касалось принадлежности его героев к анархизму или даже их симпатий: названия книг, которые они читали, картин на стенах их квартир, цитаты из анархистских книг и упоминания имен их авторов. Сложно сказать, он делал это из-за давления, боязни или искреннего признания коммунистической революции – ведь многие герои его книг по большому счету были просто революционерами без каких-либо «измов» или жителями беднейших деревень, страстно жаждущими перемен. Мы никогда доподлинно не узнаем, что заставило его «страстное сердце» отказаться от своей «духовной матери», забыть учителей и друзей. Но один факт остается непреложным - после революции 1949 года он не написал ни одного романа и сколько-нибудь значимого художественного произведения. Однако, когда режим позволял это, Ба Кин был снова готов высказаться. В 1962 году, когда партия казалась терпимой к новому более творческому и спонтанному стилю в литературе и даже отчасти способствовала его продвижению, Ба Кин выступил с речью «Смелость и чувство ответственности у писателей». Это был сильный протест против литературных бюрократов и наказ писателям быть борцами, защищать правду и свое собственное видение реальности. Расплата пришла во время культурной революции (1966-1976). Мао напустил свою «красную гвардию» на врагов-бюрократов. Гонениям подверглись и писатели, включая Ба Кина - во многом, из-за его анархистского прошлого. Призыв «в народ», из оптимистичного плана по воодушевлению на социальные изменения, как это было для русских народников девятнадцатого века, превратился в наказание за независимое мышление или нелояльность. 20 июня 1968 года Ба Кина приволокли на Народный стадион в Шанхае. Те, кто там присутствовал и те, кто наблюдал эту сцену по телевидению, видели, как его поставили на колени на битое стекло и слышали крики, обвинявшие его в предательстве и вражде к Мао. Они также слышали, как в самом конце экзекуции он прервал свое молчание и закричал изо всех сил: «У вас свои мысли, а у меня - свои. Это - факт, и вы не сможете его изменить, даже если убьете меня». Но самое страшное случилось в 1972 году, когда его жене, умиравшей от рака, было отказано в необходимой медицинской помощи. В эти годы Ба Кин придавал себе силы, перечитывая «Ад» Данте. В 1977 году он был реабилитирован и возвращен на литературный пьедестал как уважаемый автор старшего поколения. В отличие от большинства его анархистских товарищей, мы в состоянии обрисовать жизнь Ба Кина - во многих отношениях, он был защищен своей писательской славой. Столкнувшись с тоталитарным режимом, он мог бы подчиниться и подписать по требованию властей любой новый лозунг, но не сделал этого. Сказать что-либо более определенное касательно его политической позиции в то время довольно трудно, поскольку цензура и самоцензура заводят нас в туманный мир кодов и значимого молчания. Но некоторые его слова позволяют судить, что за годы мытарств дух его свободолюбия не был полностью уничтожен. Читая лекцию в Киото в 1980 году, он заявил: «Я не пишу, чтобы зарабатывать на жизнь или создать себе репутацию. Я пишу, чтобы сражаться с врагами. Кто они? Каждый устаревший традиционный взгляд, каждая нерациональная система, что стоит на пути социального прогресса и человеческого развития, и каждый случай жестокости наперекор любви. Это мои великие враги. Мое перо сверкает пламенем и тело пылает огнем. Пока оба не сгорят дотла, мои любовь и ненависть останутся в этом мире». Ба Кин где-то оступался, где-то шел вперед, от многого отрекался, но во многом был тверд. Для кого-то он останется одним из самых глубоких китайских писателей, а анархисты еще вспомнят его как самого главного пропагандиста анархизма в Китае, переводчика Кропоткина и Беркмана. Публикуемая ниже небольшая статья Ба Кина, конечно, во многом устарела и кажется наивной, но она представляет крайне характерный пример его творчества и взглядов в то важное для Китая время. Поэтому, на наш взгляд, читателям будет небезынтересно с ней ознакомиться, к тому же это чуть ли не первая публикация публицистических трудов Ба Кина на русском языке. Ба Кин. Национализм и дорога к счастью для китайцев Китайское общество находится сейчас в самой мрачной стадии. В нынешних обстоятельствах молодые люди становятся слабыми и бессильными, не имея никакой власти, чтобы противостоять всеобщему разложению. Даже самые храбрые могут только сохранять молчание и покоряться судьбе. Когда все так действительно невыносимо, единственным выходом становится самоубийство. Китай парализован; где мы можем обрести счастье? Некоторые сознательные молодые люди верят, что единственный путь исправить нынешнюю китайскую ситуацию - это пропаганда национализма, и считают национализм единственной дорогой к счастью для китайцев. Призывы к национализму распространились среди всей нации. Я содрогаюсь от этой мысли. Национализм, в действительности - это преграда на пути к человеческому прогрессу. Будучи членом этого общества, я не могу принять национализм наперекор своей совести. Я должен спорить с национализмом и показывать реальную дорогу к счастью для китайцев. Мои слова искренни, и я хочу добиться симпатии у людей, которые отказываются игнорировать свою совесть. Что такое национализм? Толстой говорит: «Национализм - это место казни. То, что он осуществляет - это искусство убийства, то, что он обсуждает - это способы убийства. Он не имеет ничего общего с реальной жизнью масс». Эти слова могут кому-то показаться нелепыми, но они точно схватывают сущность национализма. За исключением хладнокровных милитаристов и политиканов, все люди ненавидят войну. Причиной войны часто служит «любовь к одной нации». Если люди любят друг друга и счастливо работают вместе, то не может быть никакой войны. После рождения нации во время «эры животных страстей» зародился национализм, чьими причиной и целью были эгоизм и алчность. К примеру, если одно государство хочет расширить свою территорию, оно жертвует своими людьми, чтобы захватить другие нации во имя удовлетворения своей животной страсти. Если оно выигрывает, только политиканы и милитаристы могут насладиться плодами успеха. Если же оно терпит поражение, люди должны страдать, чтобы восполнить военные издержки. Приносит ли это пользу массам? Бедные массы, понимают ли они, что национализм - это оружие, которое убивает их любимых отцов, сестер и братьев? Вот только один пример доказывающий, что национализм - это монстр убийств: в конце 19-го столетия немецкое государство пропагандировало националистический дух и ввело воинскую обязанность. Все взрослые мужчины должны были служить в армии, даже школьники и монахи должны были следовать приказам милитаристов и политиканов и убивать гражданских. Когда им было приказано разгромить забастовку рабочих, они были должны убивать даже собственных родственников, которые принимали участие в забастовке. Если это не пример жестокости, я не знаю в мире ничего другого, что могло бы быть более жестоким. Мой довод против национализма - это то, что развитие национализма приведет Китай не к счастью, а к несчастью. Есть только один путь к счастью, и мы можем его достичь, сокрушив следующие системы: 1. Государство: государство - организация власти, которая защищает закон, убивает нас, отнимая наше право на средства к существованию, унижает нас и помогает капиталистам грабить бедных. Государство создает закон, чтобы ограничить нашу свободу, оно принуждает нас сражаться с нашей миролюбивой природой, оно поощряет нас состязаться с людьми других наций, в то время как мы хотели бы помогать друг другу. Государство всегда действует против нашей природы, оно никогда не делает ничего, что шло бы нам на пользу. Более того, государство - это источник национализма. Мы должны сокрушить государство, если мы ищем счастья. 2. Частная собственность: частная собственность - это награда за грабеж. Изначально собственность была общей для всех людей. Однако некоторые из них, используя свой интеллект или свою силу, начали захватывать общественную собственность и сделали многих людей бездомными. Они также начали нанимать людей, чтобы те на них работали. Продуктами, которые производят рабочие, обладают только их боссы. Это пример самой большой несправедливости во всем мире. Более того, система частной собственности заставляет людей соревноваться друг с другом, возрастает преступность и падает мораль. Мы также видим, что государство полагается на систему частной собственности, чтобы выжить. Поэтому, стоит нам отказаться от системы частной собственности, мы легко сокрушим государство. 3. Религия: религия ограничивает людской разум и препятствует человеческому прогрессу. Религия учит нас верить в суеверия, в то время как мы должны искать правду, религия поощряет нас быть консервативными, в то время как мы должны действовать прогрессивно. Христиане говорят: «Бог - всемогущ, Бог - это правда, справедливость, добродетель, красота, сила и жизнь, в то время как человек - это обман, несправедливость, порок, уродство, бессилие и смерть. Бог - это хозяин, а человек - это раб. Человек никогда не может найти справедливость и правду самостоятельно, бессмертие дается властью Бога. Бог создает мир и посылает королей и чиновников представлять себя. Поэтому люди должны также стать рабами наших королей и чиновников». (Это то, что английский король Чарльз I подразумевал под «божественным правом королей».) Это смысл христианства. Могущественное христианство является характерным примером и остальных религий. Бакунин прав, когда говорит, что если бы существовал реальный Бог, мы должны были бы его уничтожить. Так давайте попробуем! Все перечисленные выше системы - это наши враги. Мы должны сокрушить их, чтобы найти наш путь к счастью. После того, как мы устраним их, мы перераспределим богатство, дадим людям независимость, чтоб они смогли организоваться и помогать друг другу. От каждого по его способностям, каждому - по его потребностям. Личность стремится принести пользу обществу, общество стремится защитить личность. Разве это не счастье? Но достижение счастья будет стоить нам огромной крови. Бакунин сказал: «Революция - это самое увлекательное и приятное предприятие! Вы предпочтете влачить жалкое существование, сгибаясь под пагубной властью, или честно рискнете своей жизнью, сражаясь против дьявола, не отступая назад!» Как захватывающе и смело! Я надеюсь, наши друзья присоединятся к нам с пламенным духом, чтобы исполнить самое увлекательное и самое приятное предприятие революции. Вместе пойдем вперед по дороге счастья! 1921 Подготовил Ильяс Фалькаев Шифу – первый стрэйтэджер из Гуанчжоу Шифу Настоящее имя Шифу было Лю Шаобинь. Родившись в 1884 году в городке Сяншань близ Кантона, он стал прекрасным классическим студентом, но черты революционера проявились в его характере еще до того, как он покинул Китай. В 1904 г. он отправился в Японию продолжать образование и в следующем году принял активное участие в организации суньятсеновского Объединенного союза. Однако Лю изучал не только академические науки. Он также постигал искусство изготовления взрывчатки, но, судя по дальнейшим событиям, не столь успешно. Дом, где родился Шифу В 1906 г., узнав, что Сунь Ятсен готовит восстание в Квантуне, Лю вместе со многими другими студентами покинул Японию. Однако, достигнув Гонконга, Лю остался там и стал редактором местного журнала. В следующем году было решено, что успешному восстанию в Квантуне может способствовать убийство губернатора или командующего флотом. Последний, Ли Чжунь, был выбран мишенью, и Лю вызвался быть палачом. Однако по халатности Лю бомба взорвалась преждевременно. Он был серьезно ранен и потерял все пальцы на левой руке. Этот инцидент привел к его аресту, и, хотя полиция не смогла точно доказать его вину, Лю провел почти три года в сяншаньской тюрьме. Он был отпущен только благодаря тому, что местные власти настолько восхищались его литературными трудами, что послали петицию с просьбой об его освобождении в вышестоящие инстанции. На этом месте располагалась тюрьма, где в 1907 г. сидел Шифу. Сейчас здесь мемориальный дом Сунь Ятсена В 1909 г., после выхода из тюрьмы, Лю вернулся в Гонконг. Во время заключения и после его взгляды постепенно смещались в сторону анархизма. В Гонконге Лю организовал тайное революционное общество «Китайский террористический союз». Церемония принятия новых членов выглядела крайне серьезно. Она проходила в полночь в зале, стены которой были увешены черной тканью. Посреди залы находился стол, покрытый белой тканью, На столе лежал череп, рядом с ним стояла белая свеча. Кандидата оставляли на какое-то время наедине с черепом и лишь потом посвящали в планы организации. Все члены союза делились на две группы – исполнителей и тех, кто помогал деньгами. Союз осуществил убийство маньчжурского генерала Фэншаня, но потерпел неудачу в двух других попытках терактов, потеряв двух своих членов. Союз также планировал ликвидацию принца-регента Цзай Фэна, но помешала революция 1911 года. После объявления о независимости провинции Гуандун, союз добровольно распался. Будто гнушаясь мирской славы, его члены решили сохранить историю союза в тайне. Они сожгли все документы общества, но не смогли уничтожить некоторые подробности прошлого, хранившиеся в их памяти. Деятельность общества была покрыта мраком в течение нескольких десятилетий, пока двое выживших не решились нарушить свое молчание. В 1912 году Лю основал в Кантоне «Общество кричащих во тьме». Целью нового общества была пропаганда анархизма на массовом уровне, двигаясь от «деструктивной» к «конструктивной» работе. В статье, призывавшей продвигать идеи анархизма среди простых людей, Лю излагает свою цель: «Все люди мира – братья. По своей природе мы любим друг друга. Но правительства изобрели патриотизм. Солдаты натренированы убивать… Законы устанавливают обычаи, как сказано великим анархистом Кропоткиным… Беспорядки происходят от раздора, а раздоры от порочного общества, и когда общество порочно, законы не способны сделать что-то хорошее… Для жизни необходимы одежда, еда и дом. Одежда, еда и дом происходят от вещей, а вещи – это продукт земли и труда… Анархия разрушает систему частной собственности и приводит к коммунизму. Каждый работает как может и получает, что хочет… Больше нет раздоров из-за денег… Все живут равной жизнью и свободны в работе. Общество грызни превращается в общество любви. Если мы сможем избавиться от борьбы из-за собственности и похоти, уничтожив институты частной собственности и женитьбы, то убийств станет на 80-90% меньше». Это будет бесклассовое общество, где все будут работать. Не будет правительства, армий, полиции и тюрем, не будет законов и постановлений, только свободно организованные группы, распределяющие работу и производство для того, чтобы удовлетворять нужды людей. Не будет института женитьбы. О матерях и детях будут заботиться в общественных больницах. Все люди от шести до двадцати или двадцати пяти будут получать бесплатное образование. После окончания учебы они будут работать до сорока пяти или пятидесяти лет, а затем о них будут заботиться в общественных домах престарелых. Религия всех видов будет отменена, и вместо нее распространится «обычная мораль взаимопомощи». Каждый человек будет работать от трех до четырех часов ежедневно. Образование будет даваться на эсперанто, «местные языки» медленно отомрут. Лю объясняет, как достичь этого идеалистического общества Великой Гармонии: «Принцип анархизма не может быть легко понят невежественными людьми. Ответственность за то, чтобы пробиться к ним, лежит на интеллектуалах. Проповедуя анархизм, нужно сделать его принципы доступными. Когда большинство людей поверят в анархизм, правительство будет упразднено. В это время меньшинство населения может быть не сведущим в принципах, но не будет никакой сложности в том, чтобы добиться их понимания. Все средства массовой коммуникации должны распространять эти идеи среди людей – «газеты, книги, речи и школы». В период пропаганды несколько дополнительных методов должны быть использованы: сопротивление налоговым сборам и военной обязанности, и также забастовки. Когда назреет время, произойдет народная революция, которая свергнет правительство и капитализм». Лю проповедовал пассивное приближение путем убеждения и примера. Он был уверен, что для преобразования общества необходимо личное возрождение. В то же время сам Лю и его последователи были людьми действия. Кроме издания журналов и памфлетов они руководили школами по изучению эсперанто и даже попытались создать деревню Великой Гармонии. Все три года активной деятельности общества вплоть до своей преждевременной смерти от туберкулеза в марте 1915 года, Лю оставался одним из столпов нарастающего движения. В 1913 году вдобавок к «Обществу кричащих во тьме» Лю основал «Общество совести», которое было предназначено стать подготовительной организацией для полноценного анархистского движения. Он сформулировал двенадцать условий для членства в обществе. Вот эти знаменитые условия: Двенадцать заповедей анархиста 1. Не есть мясо 2. Не пить алкоголь 3. Не курить 4. Не иметь слуг 5. Не жениться 6. Не пользоваться фамильным именем (поэтому Лю поменял свое имя на Шифу) 7. Не поступать на государственную службу 8. Не ездить в паланкинах и на рикшах 9. Не участвовать в парламентской деятельности 10. Не вступать в политические партии 11. Не служить в армии или флоте 12. Не иметь религии Смерть Шифу сильно ударила по китайскому анархистскому движению. Лишившись идейного лидера, его участники некоторое время как будто пребывали в растерянности. Однако анархистские принципы были по-прежнему популярны в среде молодой китайской интеллигенции. Анархистские общества продолжали функционировать или были сформированы в Пекине, Нанкине, Шэньси и Шанхае. Постепенно идеи анархизма проникли в студенческую среду Пекинского университета и других вузов. Студенческие журналы наполнились причудливой смесью анархизма, социализма и демократических идей. Новым бесспорным центром интеллектуальной жизни стал Пекин. К концу Первой мировой войны анархизм обрёл вес и сделался, наверное, доминирующей силой радикального авангарда в Китае. Подготовил Ильяс Фалькаев (по материалам статей Р.Скалапино с исправлениями, Л.Чена и китайским источникам). Ба Цзинь Дождь 1936, источник: здесь . 11 января, 2022. 1 Несколько дней подряд льет дождь; небо сплошь затянуто тучами. С утра до позднего вечера я сижу за письменным столом. Стол стоит у окна, и, поднимая голову, я вижу, как дождевые ручейки струятся по стеклам. Взгляд мой уходит дальше, за окно, где виднеется лишь мутная пелена дождя; его капли с монотонным шорохом падают на каменные плиты двора. Вначале этот шорох доходил лишь до моего слуха, затем постепенно проник в самую душу, лег камнем на сердце, мешал сосредоточиться. К вечеру текст стал расплываться перед глазами, я захлопнул книгу, встал, прошелся по комнате и закурил. После двух‑трех глубоких затяжек в глазах потемнело, но я по‑прежнему отчетливо слышал звук собственных шагов. Чудовищная мысль пришла мне в голову: может быть, я один во всем мире? Эта мысль гнала меня из дома. Не медля больше, я бросил сигарету, надел пальто, шляпу и, поспешно спустившись по лестнице, через черный ход вышел на улицу. В узком переулке было тихо. Ноги скользили по мокрым плитам тротуара, капли дождя били в лицо, заливали стекла очков. Но я не обращал внимания – внутри у меня пылал огонь. Я радовался дождю, который мог его загасить. Из переулка я вышел на довольно широкую улицу – передо мной расстилалась холодная пустота: тусклый свет фонарей дрожал над дверьми лавок, беззвучно катились коляски рикш. Мимо мелькали какие‑то бесплотные тени. Все было мертво. Только дождь шумел настойчиво, неумолчно, ударяя каплями о безжизненную землю. Я шел быстро, не замедляя шагов. С полей шляпы струилась вода, оседая брызгами на стеклах очков, но я не пытался их смахивать, даже не вынул рук из карманов пальто. Я ничего не видел впереди, и не старался увидеть. Что‑то неведомое давило на меня своей тяжестью, и сопротивление было бесполезно. Единственное, что мне оставалось, – это идти и идти. Но куда идти – я не знал, да и не хотел знать. Я шел по лужам, промочил ботинки, носки. Но лишь одна мысль владела мною – идти вперед, ни на секунду не останавливаясь, не то, казалось мне, меня схватят чьи‑то цепкие руки. Я миновал одну улицу… затем другую… передо мной по‑прежнему лежала холодная пустота. Не знаю, как долго я шел, не замечая ни холода, пи усталости, но меня сжигал все тот же огонь, и холодные капли, пробравшись под одежду, не принесли ни малейшего облегчения. У какого‑то переулка я вдруг остановился и, даже не успев подумать, зачем я это делаю, свернул в него. В переулке тоже было тихо. В редких окнах еще горел свет, но из них не доносилось ни шуток, ни смеха. У черного хода дома номер три я остановился, и лишь когда собрался постучать в дверь, со смешанным чувством изумления и испуга осознал, что здесь живет Юй. За те четыре‑пять дней, что мы не виделись, его и без того бледное лицо стало пепельно‑серым. Увидев меня, он растерялся и молча провел вверх по лестнице в свою комнату. – Зачем ты здесь? Я же не велел тебе приходить, – с укором произнес Юй, но тут же крепко, по‑дружески пожал мне руку. Я взглянул на него с признательностью, легонько высвободил руку и шепотом спросил: – Ничего нового? В глазах Юя появилось страдание; он кивнул было, но тут же с убитым видом покачал головой. – Неужели пет никакой надежды? – спросил я и сам испугался своего вопроса. Он тронул меня за плечо: – Не так громко. – И помолчав, добавил: – Где она, мы не узнали, но говорят, условия в тюрьме сносные. – А это точно? – Кто знает! Во всяком случае, нам известно только это. Мы многим поручали разузнать о ней, но пока безуспешно. Боюсь, нам не удастся с ней увидеться. Юй старался держаться спокойно. Несколько дней назад он говорил то же самое – очевидно, за это время не узнал ничего нового. – Стой! Да ты весь мокрый, – воскликнул он вдруг. – Тебе не следовало приходить сюда. Надо быть осторожным. С грустной улыбкой я снял пальто и намокшую шляпу, положил их на табурет и присел к письменному столу. – Не могу я больше так жить, – вырвалось у меня. – Задыхаюсь один в своей комнате. Ты не знаешь, как это страшно – страшнее, чем в тюрьме. – Больше выдержки! И старайся не думать о своих страданиях! – Он тоже сел, участливо поглядел на меня и стал уговаривать прерывающимся голосом: – Надо быть терпеливым. Разве я лучше живу? – Он замолчал и стал ерошить рукой волосы, что‑то, видимо, его мучило, может быть, какие‑нибудь горестные воспоминания? Я знал, что он думает о ней. – Приехала ее мать… – Он опустил руки, с силой прижав их к столу. Затем, пересилив себя, тихо продолжал: – Она живет здесь. У меня не хватает духа сказать, что случилось с ее дочерью, да и скрывать нелегко. Ведь она тетка мне, я вырос у нее на глазах. Она договорилась с Хуа, что приедет сюда. Хуа сказала мне об этом. Тогда мы не думали, что такое случится. Сам посуди, как я могу сказать ей правду – ведь она уже немолода, скоро пятьдесят… Голос его дрожал, и он умолк, чтобы не разрыдаться передо мной. Хуа не раз говорила, что очень любит свою мать; часто рассказывала нам о том, какая она хорошая: оставшись вдовой, она не вышла вторично замуж, чтобы дать Хуа образование, вырастить ее. Ей так хотелось, этой умной, добросердечной женщине, чтобы Хуа нашла себе хорошего мужа и была счастлива. Она не всегда понимала дочь, но любила ее всей душой. А теперь… Я вспомнил, что говорила мне Хуа, и с трудом подавил боль в сердце. – Надо во что бы то ни стало придумать, как спасти ее, – сказал я тихо, словно обращаясь к самому себе. Я мучительно думал над тем, как помочь девушке, но голова моя вдруг отяжелела, а мысли будто застыли. – Что придумаешь, если никто не знает, куда ее увезли, – с горечью произнес Юй. Я знал, что это не пустые слова, Юй делал все возможное, чтобы выяснить, где Хуа. «Может быть, она уже покинула этот мир», – неожиданно пришло мне в голову; я пытался отогнать эту мысль, но она не уходила, и я невольно высказал ее вслух. – Нет, нет, не может быть! – с жаром возразил Юй. будто от участи Хуа зависела и его жизнь; голос его понемногу окреп. Казалось, он был полон решимости вырвать Хуа из рук врагов. – Она же не совершила ничего противозаконного. – А разве для них это имеет значение? – Я стремительно поднялся, опершись руками о стол, и стал опровергать его доводы: – Она не хотела влачить жалкое существование, как другие, говорила то, что думала, делала то, что считала нужным – разве этого для них не достаточно? Юй молча, растерянно смотрел на меня. Я успокоился и снова сел. Перед моим взором возник холщовый мешок. лека… Вот меток падает в воду. В мешке мертвое тело. Я крепко зажмурился, так что глазам стало больно, сжал легко руками. – Не может быть! Она живя – Решительный тон Юя заставил меня раскрыть глаза Но уверенность его вдруг погасла, и он с сомнением произнес:– Впрочем, все случилось так неожиданно. В наше время ни за что нельзя ручаться. Сверху послышался кашель, но вскоре затих. Юй что произнес больше ни слова. Комната погрузилась в тишину, но мне казалось, что я все еще слышу кашель женщины. Это была мать Хуа, и я невольно вспомнил о дочери. Боль и гнев снова овладели мною. – Она еще не спит, засыпает только глубокой ночью. – Лицо Юя вновь помрачнело, и, глядя на меня, он с грустью проговорил: – Все думает о дочери. Боюсь, она уже кое о чем догадалась. Я не умею лгать и мог легко себя выдать. Недаром она часто смотрит на меня так печально, с немым укором. – Она не догадывается, – неопределенно произнес я. Я не собирался его успокаивать – просто нужно было хоть что‑то сказать, и мне самому стало легче. – Придет день, и я все ей скажу; не могу больше лгать, – произнес Юй тихим голосом, исполненным покорности и отчаяния; мне казалось, что он ждет от меня какого‑то ответа, но я промолчал. Испуганно взглянув на меня, он неожиданно воскликнул; – Кровь. Кровь. У тебя на лице… Поднеся руку к лицу, я провел до щеке – на ладони были следы крови. – Подумаешь, кровь! Всего лишь капля, – равнодушно ответил я. Юй молчал; лицо его выражало не то удивление, не то испуг. Я боялся услышать его голос, боялся встретиться с ним взглядом, боялся этой гнетущей тишины. Я встал, надел пальто, шляпу и, не произнеся ни слова, направился вниз. Мои шаги, по‑видимому, обеспокоили мать Ауа: она снова закашлялась. Звуки кашля гнали меня, как удары бича. Я стремительно сбежал с лестницы. Юй поспешно спустился вслед за мной; тихо, но очень настойчиво он уговаривал меня быть осторожнее. Это я слышал уже не в первый раз. Буркнув что‑то в ответ, я вышел на улицу. Невидимый огонь по‑прежнему жег меня. Все так же лил дождь, Я шлепал по лужам, разбрызгивая во все стороны воду. В разгоряченное лицо бил ледяной дождь, вокруг была кромешная тьма. Я вздохнул, поднял воротник и зашагал дальше. Казалось, впереди все окутано туманом. Я весь вымок до нитки, от воды шляпа стала тяжелой, на брюки налипла жидкая грязь. Но я все шел и шел, только бы не возвращаться в холодную, пустую комнату, где я так измучился. Я потерял счет улицам, но которым прошел, потом свернул в переулок, остановился у дверей какого‑то дома и поднял голову: белый лист бумаги с черной цифрой 10 на выкрашенной оранжевой краской двери. Мысли неожиданно прояснились. Я не стал стучаться, а отступил на два шага и впился взглядом в неосвещенное окно наверху, черное и безжизненное. Совсем недавно стоило мне позвать: «Хуа», – как тотчас в окне доказывалась девушка, махала мне рукой, затем спускалась вниз и открывала дверь, Зa круглым столиком мы пили чаи, обсуждая самые различные вопросы. Я рассказывал о том, что сделал за день‑два, пока мы не виделись, а она с жаром говорила о своей работе; иногда задавала вопросы до прочитанным книгам, нежно глядя на меня своими большими угольно‑черными глазами, она Изливала все, что было у нее на душе, я же в свою очередь открывал ей свои самые сокровенные мысли. Такие встречи происходили у нас часто, иногда приходил и Юй. Еще дней десять назад я и Юй навестили ее и просидели в этой комнатке несколько часов. Но теперь все изменилось, и так неожиданно. Друзья не раз меня предупреждали, чтобы я не приходил сюда, но ноги сами несли меня к этому дому, хотя я знал, что уже не найду здесь Хуа. Не было сил уйти, и я, не отрываясь, смотрю на плотно закрытое темное окно – новые жильцы, по‑видимому, еще не въехали. Вдруг я подумал, что Ауа дома и просто уснула, но тут же горько усмехнулся. Неожиданно передо мной мелькнули угольно‑черные глаза, и казалось, только дождевые капли на очках мешают мне как следует их разглядеть. Так, под проливным дождем, я стоял до тех пор, пока в одном из соседних домов с шумом не распахнулась дверь; тут я подумал, что пора уходить – ведь меня могли увидеть. Безжизненно‑тусклые фонари едва освещали улицы; приказчик в папиросной лавке закрывал ставни; навстречу мне попалось двое‑трое прохожих с зонтиками. Но все это словно меня не касалось. Л вдруг ощутил себя совершенно чужим в этом большом городе, и мне стало еще тяжелее, а огонь в душе жег все сильнее и сильнее. Я даже не ощущал дождя, который не ослабевал. Я шел по краю мостовой, едва волоча отяжелевшие, в облепленных грязью ботинках ноги, как вдруг услышал резкий сигнал несшегося на большой скорости автомобиля и отскочил в сторону. Меня обдало грязью, и вслед за тем я услышал звонкий смех. «Насколько люди безразличны друг к другу!» – усмехнулся я с грустью, В то время как мысли, одна страшней другой, терзают мне мозг, другие весело смелются. Никому нет дела до моих страданий. Одиночество угнетало меня, вселяло в сердце невыразимую тоску. Пальцы рук, засунутых в карманы пальто, с хрустом сжались в кулаки. Пусть дождь льет сильнее и сильнее, пока потоп не поглотит меня и все окружающее! Но дождь стал затихать. Стиснув зубы, охваченный отчаянием, я шел вперед. Я больше не видел холодных улиц, мне было все равно, куда идти. Вот еще переулок. Свернул в него и очутился у дома номер три. Я стоял у ворот со смешанным чувством страха и нерешительности: войти или не войти. Я не хотел приходить сюда, боясь увидеть печальное лицо друга, услышать кашель несчастной женщины; я не смел протянуть руку и постучать, но ноги, как нарочно, снова привели меня сюда. Я взглянул наверх: окно не светилось и было плотно закрыто, как и то, другое, которое я только что видел. Очевидно, женщина спит! Я многое бы дал, чтобы знать, что ей снится. Несомненно, веселая, жизнерадостная Хуа. Мысли мои обратились к матери Хуа. У нее было доброе лицо. Хуа показывала мне ее фотокарточку. Глазами и линией рта Хуа напоминала мать. Мной вдруг овладело желание увидеть мать Хуа, настолько сильное, что я не мог его преодолеть. Но ее сухой кашель терзал мне сердце, и я понял, что не смогу войти. Вздохнул и пошел дальше. Домой я возвращался быстро, словно за мной гнались. Ни разу не остановился, не оглянулся и пришел, шатаясь от усталости. 2 На улице пасмурно и холодно. Хмурое небо лишает последней надежды. Я не нахожу себе места, не могу ни лежать, ни сидеть, хожу по комнате и курю сигарету за сигаретой, пока не закружится голова. Вчера никто ко мне не приходил, и я ничего не знаю. Мучаюсь мыслями о Хуа. Ждал, что друзья хоть что‑нибудь сообщат, но никто так и не постучал в мою дверь. Я вышел, побродил немного у дома Хуа и уныло поплелся домой. Всю ночь мне снилась Хуа, ее лицо, тоненькая фигурка. Но, проснувшись, я уже не мог увидеть ее так же отчетливо. Я снова стал шагать по комнате, но вскоре устал и сед к столу. Полистал какую‑то книгу, прочел вслух несколько фраз, не вникая в смысл прочитанного. Тихонько скрипнула дверь. Я поднял голову. Хуа тенью скользнула в комнату и, как обычно, слегка улыбнулась. – Хуа! – крикнул я с радостным испугом, вскочив с места. Но дверь была по‑прежнему заперта. Нет, Хуа не придет! Я порылся в ящиках стола, в книжном шкафу, надеясь найти хоть что‑нибудь, напоминающее о девушке. Перерыл все, но так ничего ж не нашел. Ни бумаг, ни писем. Правда, в моем дневнике было немало записей о Хуа, и, листая его, я словно видел перед собой девушку; часто говорил ей, смеясь, что она живет в моем дневнике. Но теперь и дневник был уничтожен. Как же восстановить в памяти ее облик? В одной из старых книг я совершенно неожиданно обнаружил поблекшую от времени фотографию. На ней были Хуа, я и еще двое товарищей. Обычно такой группой мы не фотографировались, но в тот раз – не знаю почему – снялись в парке. Это было два года назад, когда Хуа еще носила косички. Я долго смотрел на фотографию, пытаясь вспомнить то счастливое время, но на выцветшей фотографии Хуа трудно было узнать. Я с грустью держал в руках эту единственную фотографию, зная, что и ее придется уничтожить. С трудом дождался я вечера, когда пришел Юй. За те два дня, что мы не видались, у него прибавилась прядь седых волос. – Какие новости? – спросил я, замирая от страха. – Боюсь, что все кончено, – с болью в голосе ответил он и устало прилег на кровать. Я ждал такого ответа и не стал больше спрашивать, лишь ходил по комнате и курил. – Хуан! – позвал меня Юй, поднявшись с кровати. – Надежды, видимо, нет, – сказал он. – Они отрицают, что Хуа была у них; говорят, будто о такой не слыхали. Значит, ее нет в живых. Ты был прав. Полные отчаяния, воспаленные глаза друга были устремлены на меня. Казалось, он сейчас разрыдается. Но он сдержал слезы, только лицо его исказилось от боли. Юй подтвердил предположение, высказанное мной в тот вечер, но сейчас мне стало страшно. – А что будет с матерью Хуа? – спросил я. – Вернется домой, – ответил Юй упавшим голосом. – Домой? Не дождавшись дочери? – Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. – Он подошел к столу и сел. – Я обо всем ей рассказал, не мог больше выдержать. Вчера вечером вернулся поздно, в ее комнате было темно, и я подумал, что она спит. Но не успел войти к себе, как она окликнула меня и робко вошла. Волосы ее были растрепаны, она едва держалась на ногах от усталости. Сказала, что вот уж несколько ночей не спит, чувствует, что с дочерью случилась беда. Умоляла сказать правду. О многом она сама догадалась. Я пытался скрыть от нее правду, тогда она заплакала. Ты же знаешь, Хуан, я вырос у нее на руках, она вынянчила меня. Она терзалась и умоляла лишь об одном – сказать ей все, как есть. Мог ли я не внять ее мольбам? Помню, Хуа приехала поступать в институт, и тетя наказала мне хорошенько заботиться о дочери, не давать ер в обиду и всегда горячо меня благодарила, когда я приезжал домой. А теперь… Подумай, Хуан, мог ли я спокойно лгать ей? Я забыл, что мои слова могут ее убить. И рассказал всю правду… Юй был убит горем и совершенно но владел собой. Я глубоко ему сочувствовал и, чувствуя, как снова начинает жечь в груди, взглядом спросил: «Ну, а потом?» – Она не сделала ничего безрассудного, – продолжал Юй после некоторого молчания, – даже не закричала; лишь дрожала всем телом, и казалось, сейчас упадет. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня с укором и сожалением; она сказала: «Я давно этого ждала, давно… хотя все двадцать лет надеялась, что этого не случится. Кто знал, что все кончится так же, как тогда!» Она опустилась на стул, стоявший в углу, и застонала. В ее стоне мне почудились и смех и рыдания… «Уж не помутился ли у пее рассудок», – подумал я, не зная, что предпринять. Я подошел к ней, но лицо ее выражало лишь страдание, на нем не было и следов помешательства, по щекам текли слезы. Не успел я и слова вымолвить, как она с горечью сказала: «Не надо меня утешать. Я все понимаю и давно готова к этому. Характером Хуа очень похожа на своего отца, и я все время опасалась, что ее ожидает га же участь. Я назвала ее Жо‑хуа,[1] не читала ей книг, хотела учить ее лишь вышиванию и мечтала, что она вырастет, найдет себе мужа и мирно и счастливо проживет жизнь. Тогда не пропало бы зря ее воспитание, которое так тяжело мне далось. Но я слишком сильно любила ее – ее нельзя было не любить. Она так просила отпустить ее учиться, что отказать я не могла. Я разрешала ей все, чего бы она ни захотела. Это не удивительно – я слишком слабовольна. Не отпусти я ее учиться, возможно, этого бы не случилось. Ты не знаешь, что было с твоим дядей, ее отцом… Я скрывала это даже от Жо‑хуа. Мой муж умер в тюрьме, не пробыв там и двух месяцев – не выдержал истязаний. Это было в последнем году правления «Сюаньтун»;[2] я как раз готовилась стать матерью. На свиданиях в тюрьме он рассказал мне, ради чего пошел на это. За себя он не боялся, лишь за меня и за будущего ребенка. Он верил, что родится мальчик, и хотел, чтобы я воспитала его продолжателем дела отца. Я спросила: «А если родится девочка?» Он ответил разочарованно: «Тогда выдай ее по своему усмотрению замуж». Через два месяца после его гибели на свет появилась Жо‑хуа. Я была счастлива, что родилась девочка, и думала, что, по крайней мере, смогу уберечь ее…Кто мог предполагать, что и дочь пойдет по стопам отца!» Она замолчала; глаза ее смежились, голова, откинутая на спинку стула, слегка покачивалась. Только теперь мне стало ясно, что она разбирается во всем лучше меня. Ее рассказ меня взволновал, но вместе с тем отнял у меня последнюю крупицу надежды. Я неожиданно осознал: то, что случилось с Хуа, вполне закономерно, этого нельзя было избежать. Подобный вывод прозвучал словно смертный приговор мне самому. Вдруг тетя поднялась. Ласково глядя на меня, она вздохнула: «Я тебя не виню, ни в чем не виню». Нетвердой походкой она вышла из комнаты. В эту ночь она, по‑видимому, не сомкнула глаз и все время кашляла. Ее кашель напомнил мне о тяжелой жизни этой женщины. Помимо собственных страданий, я как бы переживал теперь и ее страдания. Мне тоже не спалось. Утром я собрался выйти из дому. В комнате у тети было тихо, и я подумал, что она спит. Но когда я проходил мимо, дверь открылась, и она позвала меня. Лицо ее было мертвенно‑бледным. «Подожду еще день, – произнесла она слабым голосом, – и завтра после обеда вернусь домой». Ничего не добавив и не дожидаясь моего ответа, она прикрыла дверь. Я стоял на лестнице, размышлял, стоит ли войти и поговорить с ней. Тут я услышал тихий плач. Мне стало не по себе. Я не стал беспокоить ее и быстро ушел. После службы зашел кое‑куда, а потом – к тебе. Все говорят, что я болен. Мог ли я за эти дни не заболеть?! В таком состоянии я долго не продержусь! Юй встал, подошел к кровати и тут же свалился как подкошенный. Пока он говорил, я не видел его лица, и он не мог видеть моего. Комната давно погрузилась в темноту, а я не зажигал света. Я сел за стол, туда, где только что сидел Юй. Он молча лежал на кровати. Так, в темноте, мы провели довольно много времени. Он тяжело дышал. Мало‑помалу я потерял способность думать и чувствовать; на душе у меня была пустота – казалось, я мертв. Наконец Юй встал, включил свет и сказал: – Я пойду. Если что‑нибудь узнаю, сообщу. Будь осторожен и без надобности никуда не выходи! Он тихо ушел. Я остался один. Я хорошо слышал, что он сказал, и собирался последовать его совету, но не прошло и часа, как я снова оказался на улице. Ноги не давали покоя – они несли меня к тому месту, которое пыталось забыть мое сердце. 3 Проснулся я поздно: солнце уже заглядывало в окно. Накануне весь вечер бродил по улицам. Не помню, когда вернулся домой, когда уснул. Выходя из того переулка, я увидел впереди себя девушку, фигурой очень походившую на Хуа. Я долго шел за ней по пятам, все время порываясь позвать ее но голос не повиновался мне – я отчетливо понимал, что это не может быть Хуа. Я вспомнил слова Юя: «Боюсь что все кончено». Но даже встреча с незнакомой женщиной, напоминавшей Хуа, принесла некоторое утешение. Я потерял ее из виду лишь на одном из перекрестков, где путь мне преградили машины. Женщина исчезла так же бесследно, как и Хуа. Постепенно воспоминания мои стали более отчетливыми. Я раскрыл окно, подставил голову ласковым лучам солнца и снова попытался восстановить в памяти события прошлого вечера. Может быть, та женщина была действительно Хуа? Но ото уже не могло меня успокоить: в душе моей бушевали горечь и гнев. Совет Юя быть осторожным, всплывший почему‑то в памяти, причинил еще большие мучения: я не могу жить, скрываясь ото всех, не могу прятаться и бездействовать, не могу позволить себе терзаться переживаниями. Я не переставая курил, но это не помогало, меня одолели воспоминания. Сквозь сизые облачка дыма перед взором моим по‑прежнему стояли угольно‑черные глаза, в ушах звучал кашель. Я понимал, что эти мучения никогда не кончатся. Надо что‑то делать, чтобы не сойти с ума. Около двух часов дня пришел Юй, мрачный, с покрасневшими и вспухшими глазами – было ясно, что он плакал. Я ждал его прихода и даже догадывался, что он скажет. Мы обменялись тревожными взглядами. Он заговорил первый: – Только что проводил тетю. Когда поезд отходил, она не плакала, плакал я. Она окончательно рассталась с дочерью; еще раз поручила мне узнать о ней и сказала, что стойко перенесет любой удар, как бы тяжел он ни был. Но я не верил в это, я видел, что, пробыв здесь всего несколько дней, она так подалась, словно перенесла тяжелую болезнь. Сильно кашляла и похудела до неузнаваемости. Я чувствовал себя преступником. Поэтому и плакал… Голос его задрожал. Не в силах продолжать, он снова зарыдал. Мне было очень тяжело: к пережитым страданиям прибавились еще страдания Юя. Мир велик, но Юй, видимо, решил сосредоточить все страдания в одной‑единственной комнате. Я так ждал его прихода, а он лишь плакал передо мной, усугубив мое отчаяние, увеличив тяжесть на сердце. – Зачем ты плачешь, Юй? Даже мать Хуа не плакала. Сколько слез пролито! Целое море! А пользы никакой! Возьми себя в руки и успокойся! Я не собирался упрекать Юя, просто хотел преодолеть обрушившееся на нас горе. Я столько вытерпел! Но теперь пришла пора сбросить бремя страданий. Юй испуганно глядел на меня, видимо, не понимая, что со мной происходит. Однако всхлипывать он перестал и сказал, утирая слезы: – Я не плачу… не плачу… только Хуа уже нет. Он вытащил из‑за пазухи смятый листок бумаги и протянул мне. Дрожащей рукой я вырвал у него записку. Глаза мои впились в обтрепанный листок, на котором карандашом было написано: «Мое положение безнадежно; конечно, возможен любой исход, но я думаю, что конец наступит очень скоро, и удивляться не следует. Я часто вспоминаю прошлое. Однако не раскаиваюсь, даже рада, и никогда не забуду вас. Хорошенько смотрите за моей матерью! Она слишком любит меня и может не перенести удара. Самое лучшее, чтобы она не узнала всего сразу. Подготовьте ее к этому. Не забывайте меня, будьте осторожны… Хуа». Я прочел записку раз, другой, пока каждое слово, каждая фраза не откликнулась эхом в моей душе. Я ощутил какое‑то успокоение, будто Хуа была рядом и разговаривала со мной. – Человек, доставивший это письмо, сказал, что ее уже нет в живых. – Голос Юя похоронным звоном отдавался у меня в ушах. – Я скрыл это от тети, не мог поступить вопреки воле Хуа. Но я солгал в последний раз. Юй тихо плакал, и сердце мое, минуту назад ощутившее успокоение, вновь тревожно забилось. В нем звучал голос Хуа: «Я часто вспоминаю прошлое!» Этот голос я слышал в последний раз. Но разве я мог вернуть Хуа, сказать ей, что я тоже вспоминаю прошлое?! Теперь было уже поздно! Между мной и ею лежал целый мир. Мною снова овладело отчаяние. Даже солнце потускнело, вновь собирался дождь. Все вокруг было серым, тоскливым, грустным, безнадежным. Я не мог слышать, как плачет Юй. Пусть он и другие предупреждают меня, пусть даже меня постигнет участь Хуа, – я не стану больше прятаться. Я должен выйти из дому, что‑то сделать! Медлить нельзя – потом будет слишком поздно! – Юй! Пошли к Чэну! – Но ведь начался дождь, – в раздумье тихо проговорил Юй и смахнул слезы. Я взглянул за окно: первые капли дождя, падая на оконное стекло, бессильно повисали на нем. Было тихо. Горькая усмешка тронула мои губы. Я решительно выпрямился. Что для нас дождь? Пойдем! Примечания [1] Подобная цветку. [2] То есть в 1911 г. Сердце раба 1931, источник: здесь . 11 января, 2022. – Мои предки были рабами! – с гордостью сказал мне однажды Пэн. У меня много друзей, и все они, рассказывая о своих предках, самодовольно заявляют: «Мои предки имели рабов!» Многие из друзей и поныне владеют рабами, у некоторых, правда, рабов совсем мало, а то и вообще нет; поэтому в разговорах друзья нет‑нет да и вспомнят с горечью былые деньки. А я сам? Как подсказывает мне память, у моего прадеда было четыре раба, у деда – восемь, у отца – шестнадцать. Эти шестнадцать рабов принадлежали мне. Самодовольство распирало меня: я рабовладелец. Но мало того, я намерен был вдвое увеличить количество рабов. И вот в моей жизни появился Пэн: он спокойно, без тени стыда, даже с гордостью заявил, что его предки были рабами. Мне казалось: он сошел с ума. Я не знал его прошлого, но он был моим приятелем. Я познакомился с ним так же, как с остальными друзьями, совершенно случайно. Он случайно вторгся в мою жизнь. Вот как было дело: однажды после полудня я возвращался из университета. Я брел по мостовой, погруженный в свои мысли. Сзади меня нагоняла машина, шофер непрерывно сигналил, но я не слышал. Еще момент, и все было бы кончено, но внезапно чья‑то железная рука схватила меня и отбросила в сторону. Придя в себя, я оглянулся и увидел худощавого юношу с совершенно бесстрастным лицом. Я сердечно поблагодарил его. Не отвечая, даже не улыбнувшись, он только раз‑другой смерил меня холодным взглядом. Но что это был за взгляд! Затем словно про себя сказал: – В следующий раз будьте повнимательнее, – и ушел с высоко поднятой головой. Так состоялось наше знакомство. Мы учились в университете на разных факультетах: я изучал литературу, он – общественные науки. Мы слушали лекции в разных аудиториях, но виделись часто и каждый раз при встрече перебрасывались двумя‑тремя фразами или проходили мимо, обменявшись равнодушными взглядами. Но в конце концов мы стали приятелями. Наши разговоры всегда были лаконичны, но мы никогда не говорили друг другу банальностей, вроде: «Какая хорошая погода». Слова, которыми мы обменивались, были отточены, как бритва. Нас как будто связывала крепкая дружба, но я недолюбливал Пэна. Я подружился с ним, движимый чувством признательности и любопытства. Возможно, я уважал его, но питал к нему глубокую антипатию. В выражении его лица, в его речи, в манере держаться не хватало теплоты. Где бы он ни был, он всегда казался холодным и бесчувственным. Мне ничего не было о нем известно: он никогда не рассказывал о себе. Впрочем, судя по его жизни в университете, можно было заключить, что он из небогатой семьи. Не в пример многим студентам, он отличался _бережливостью, не носил европейского костюма, не ходил в кино и на танцы. В свободное от лекций время либо читал, либо в одиночестве прогуливался по площадке или около университета. Он никогда не улыбался и постоянно пребывал в глубокой задумчивости. Да, он постоянно о чем‑то думал. За три года, что мы проучились вместе, я убедился в этом. Однажды я не удержался и спросил: – О чем ты думаешь целыми днями, Пэн? – Ты не поймешь, – бесстрастно и холодно ответил он и, повернувшись, ушел. Он был прав: я действительно не понимал, почему человек в его возрасте должен быть таким мрачным, непохожим на других; почему должен отказываться от всех удовольствий и замыкаться в себе, – этого я не мог постичь. И именно потому, что это казалось мне странным, я еще больше стремился разобраться во всем. Теперь я стал внимательнее следить за поведением Пэна, интересоваться книгами, которые он читал, присматриваться к людям, с которыми он встречался. Друзей у него, кроме меня, почти не было. Разумеется, он был знаком кое с кем, но никогда ни с кем не сближался и не заводил друзей. Разговаривая, не менял выражения лица. И хотя мы с ним были давно знакомы, относился ко мне холодно. Видимо, из‑за этого он и не нравился мне. Ознакомившись с книгами, которые он читал, я понял, что читает он совершенно бессистемно, авторов многих книг я вообще не знал. Этих книг никто не спрашивал, они годами лежали на полках библиотеки. Пэн глотал все подряд: сегодня – романы, завтра – философские трактаты, потом переходил к истории. Откровенно говоря, понять его, судя по той литературе, которую он читал, было тоже нелегко: я не мог знать содержания книг, не прочитав их от корки до корки. Однажды вечером Пэн неожиданно зашел ко мне. Мы не виделись более двух недель. В том семестре я жил вне университета, снимал поблизости удобную комнату; она находилась в верхнем этаже, и из окна ее открывался вид на университет, расположенную перед ним улицу и недавно сооруженную площадку для гольфа. Войдя в комнату, Пэн бесцеремонно опустился на белоснежное покрывало софы и стряхнул пыль со своего старого поношенного халата. Некоторое время он молчал. Я сидел за столом и читал. Поднял голову, взглянул на него и опять уткнулся в книгу. И все же меня не покидала мысль, что на моей чистой софе сидит Пэн в старом халате. – Ты не знаешь, Чжэн, сколько сейчас в Китае рабов? – спросил он вдруг своим обычным глухим голосом. – Несколько миллионов, – ляпнул я, не задумываясь. Я не знал, верна ли эта цифра, но на днях слышал ее от одного приятеля. Меня этот вопрос никогда не интересовал. – Несколько миллионов? Нет, десятки миллионов! – В его голосе зазвучала горечь. – Если понимать слово «рабство» шире, то, пожалуй, больше половины китайского народа – рабы. «Как бы то ни было, сам я не раб, – подумал я с удовлетворением и взглянул на Пэна. – Почему он такой грустный?» – А у тебя есть рабы? – спросил он вдруг без обиняков. Я подумал: «Если он презирает меня за то, что у меня нет рабов, он ошибается – ведь у меня их шестнадцать». На губах моих заиграла самодовольная улыбка, и я гордо ответил: – Разумеется, есть. Целых шестнадцать! Он холодно усмехнулся. Брошенный на меня взгляд не выражал ни уважения, ни восхищения, одно лишь презрение. Он выказал пренебрежение к человеку, владеющему шестнадцатью рабами. Мыслимо ли это? Я глазам своим не верил, не понимал – почему? Я стал над этим размышлять. Внезапно меня осенило: возможно, он ведет себя так странно из зависти, ибо, судя по его достаткам, у него, конечно, нет рабов. И тогда я спросил его с участием: – У вас в семье, наверное, не было рабов? Он снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был преисполнен гордости. – Мои предки сами были рабами! – сказал он с достоинством. Он произнес это без малейшего стыда, словно говорил о своих заслугах. Я пришел в еще большее изумление: – Не может быть! Зачем ты скромничаешь? Ведь мы с тобой друзья. – К чему мне скромничать, – удивился он, будто я произнес что‑то необычное. – Но ведь ты ясно сказал, что твои предки были рабами, – пояснил я. – Мои предки в самом деле были рабами. – Однако ты учишься в университете… – Я все еще отказывался верить его словам. – Ты хочешь сказать, что потомки рабов не должны учиться в университете? – спросил он вызывающе. – Так ведь и твои предки вряд ли были свободными. Я подскочил, схватившись руками за голову, словно меня ударили плетью. Мне было нанесено смертельное оскорбление. Я подошел к Пэну и бросил на него гневный взгляд: – Ты думаешь, у меня предки такие же, как у тебя? Нет. Тысячу раз нет! Говорю тебе: у моего отца шестнадцать рабов, у деда было восемь, у прадеда – четыре. У моих древних предков тоже были рабы. Откровенно говоря, я точно ничего не знал. Возможно, прадед мой был мелким торговцем и не имел рабов; может быть, сам он был дальним потомком раба. Но в мечтах своих я постоянно видел его сановником, владеющим прекрасным дворцом, наложницами и сотнями рабов. Иногда я говорил: – Мой прапрадед был сановником! И вдруг Пэн осмелился так оскорбить меня, заявить, будто я – потомок раба. Ни разу в жизни я не терпел подобной обиды. И не потерплю! Я отомщу! Я бросил на Пэна взор, полный негодования. Наши взгляды скрестились, и вдруг, к удивлению своему, я почувствовал, как под его холодным ненавидящим взглядом постепенно улетучилось мое возбуждение. Ко мне вернулось спокойствие. Я подумал, что нужно быть с ним повежливее: ведь он спас меня. И я вернулся на свое место. – Да, я верю тебе, – голос его был тверд. – такие, как ты, безусловно являются выходцами из рабовладельческой семьи, а такие, как я, – нет. Именно поэтому я горжусь собой. – В его словах звучала явная насмешка. Я был уверен, что он ослеплен завистью, и рассмеялся. На его лице появилось выражение гнева. Он взмахнул рукой так, словно хотел, чтобы я исчез с его глаз. – Ты смеешься? Да, я горжусь своим происхождением, чувства рабов близки мне… Но тебе не понять этого. Что можешь знать ты, предающийся сладостным снам под теплым одеялом в роскошном доме?… Как страстно желал бы я, чтобы раскрылись глаза у таких людей, как ты… Да, я потомок рабов! И не собираюсь скрывать этого. Могу во всеуслышание заявить, что я потомок рабов. Мои родители были рабами, мой дед был рабом, и мой прадед был рабом. Вряд ли в роду у нас найдется человек, который не был бы рабом. Я подумал: он явно не в себе, и лучше всего под каким‑нибудь предлогом выпроводить его, чтобы не натворил беды. Но тут он снова заговорил: – Да, у тебя шестнадцать рабов. Ты доволен, весел, горд. Но известно ли тебе, как живут твои рабы? Знаешь ли ты вообще историю жизни хоть одного, да, хотя бы одного раба?… Нет, ты не можешь знать! Ладно, я расскажу тебе… Мой дед был очень преданным рабом. Я не встречал людей более преданных, чем он. Чуть не полвека, не покладая рук, трудился он на своего господина. Сын раба, он с самого детства был рабом. Я помню его только седым. Тогда мы жили в лачуге около господского дома – отец, мать, дед и я. Однако мать редко спала в нашей каморке: она должна была прислуживать наверху госпоже и ее дочери. Я часто слышал, как господин и его сын ругали моего деда, а он, красный, с опущенной головой, непрерывно повторял: «Да, слушаюсь…» – и работал еще усерднее. Зимой, когда ветер сотрясал крышу нашей жалкой лачуги и холод проникал во все щели – я, отец и дед от холода не могли заснуть под ветхим одеялом на жесткой кровати. Мы собирали сучья, листья и сухую траву, разжигали на земляном полу костер и грелись, усевшись на корточки. Тогда дед садился на своего конька и во всех подробностях рассказывал случаи из своей жизни, а затем начинались его поучения о том, что я должен стать настоящим, честным человеком и так же преданно, как он, служить господину, ибо добро всегда будет вознаграждено. Отец разговорчивостью не отличался. Когда заканчивались поучения деда, костер уже угасал, да и время было позднее. Мы ложились втроем на одну кровать и, обняв друг друга, мерзли всю ночь. Наконец пришло «вознаграждение», о котором говорил дед. Однажды ранним утром он исчез. Его нашли повесившимся на суку ясеня в господском саду. Я не видел его лица после смерти: мать не разрешила мне взглянуть, деда поспешно готовили к погребению. Он лежал на топчане, верхняя часть тела была прикрыта рогожей, и я увидел большие грязные ноги. С тех пор дед исчез из моей жизни. Никогда больше я его не видел. Почему он повесился? Говорили, причина очень проста. За день до его смерти господин обнаружил, что у него пропала ценная вещь, и сказал, что наверняка ее стащил дед и продал. Дед оправдывался, уверяя, что всегда был очень предан господину и не посмел бы украсть. В ответ господин надавал деду пощечин, обругал и потребовал, чтобы он возместил пропажу. Деду было очень стыдно: он чувствовал, что господин не простит его, что он не вернет доверия господина и никогда не сможет отблагодарить его за доброту. Горе его было беспредельно. Вдобавок ко всему, будучи рабом, он не имел никаких сбережений и не мог выплатить требуемую сумму. И вот после пятидесяти лет верной службы он удавился на ремне, перекинув его через сук ясеня. Таково было «вознаграждение», в которое верил дед. Дворня жалела его, но все считали деда повинным в краже. Я оказался не только потомком рабов, но и внуком вора. Но я не верил, что дедушка вор. Я знал: он не мог этого сделать, он был честным. Как всегда по вечерам, отец обнимал меня и тут же засыпал, измученный за день работой. Тогда я вспоминал своего милого дедушку. Я не мог заснуть. Мысленно я видел его доброе лицо. Слезы застилали мне глаза. Однажды мне показалось, что я лежу в объятиях деда. Крепко обняв его, я взволнованно сказал: «Дедушка, я знаю, ты не мог украсть. Я в этом уверен!» «Ню‑эр, что ты говоришь?» – раздался голос отца. (Я родился под знаком быка, поэтому в детском возрасте меня называли Ню‑эр.) Я протер глаза. Образ деда исчез, рядом со мной лежал отец. Я громко заплакал. Теперь и отец не мог заснуть. Он понял мое горе и тоже всплакнул. «Ню‑эр, ты прав, – утешал он меня, – наш дед не обокрал господина. Я знаю, кто стащил ту вещь». Я начал тормошить отца, взволнованно упрашивать: «Скажи кто. Скажи! Ты знаешь. Ты должен сказать мне». Отец, по‑видимому, был в затруднении. Он помедлил, сквозь слезы поглядел на меня и, вздохнув, горько произнес: «Поклянись, что никому не расскажешь». Я поклялся. И хотя клятва ребенка ненадежна, он поверил мне. «Вещь украл сын нашего господина, – печальным голосом произнес отец. – Дед тоже об этом знал. Только сказать не смел. И решил расстаться с жизнью. Теперь деда нет и рассказывать правду бесполезно: кто поверит?…» Лицо Пэна выражало страдание. Помолчав, он горько усмехнулся и добавил: – Может, отец говорил другими словами, но смысл их я хорошо запомнил. Поверь, я не придумываю. Я молча кивнул головой. Он продолжал: – Хотя мне были непонятны доводы отца, но я поверил ему и больше не расспрашивал. Я только вспоминал своего деда и оплакивал его. Но были живы отец и мать. Я любил их, они любили меня. После смерти деда лицо отца всегда было печальным, я редко видел его улыбающимся. Однажды вечером – это было зимой – мы с отцом грелись дома у огня. Вдруг на улице раздался шум: кто‑то громко взывал о помощи и стонал. Я испугался, торопливо укрылся в объятиях отца, крепко обхватив его за шею. Отец ласково шептал мне на ухо: «Ничего не бойся! С тобой папа». Потом на улице все смолкло. Вскоре кто‑то кликнул отца и сказал, что его требует господин. Отец ушел и долго не возвращался. Я сидел дома один и сильно трусил. Наконец отец вернулся вместе с матерью. У обоих были заплаканные лица. Обняв меня, отец долго плакал, и мне пришлось несколько раз окликнуть его. Он заговорил с матерью о чем‑то печальном. Я уже не помню, о чем шел разговор, – смысл некоторых слов я тогда еще не понимал. В памяти остались лишь фразы: «Мне лучше умереть. Какая польза от моей жизни? Мы рабы нашего господина. Мы должны ему повиноваться… У нас могут родиться еще дети, у детей появятся внуки, но все они будут рабами, и ни один не избежит рабской доли. Стоит ли жить для того, чтобы сын стал рабом, чтобы продолжался рабский род? Нет, лучше я продам свою жизнь господину. Тогда Ню‑эр сможет учиться и стать человеком…» Глаза Пэна покраснели. Помолчав, он снова продолжал: – Голос отца до сих пор отчетливо звучит в моих ушах, я буду помнить его всю жизнь. Я невольно приукрасил его слова, специально для тебя, но если бы даже я не сделал этого, ты мог бы почувствовать горячее сердце моего отца… Мать не ответила. Обняв отца, она горько плакала и причитала: «Зачем ты покидаешь меня?» Я не понимал, почему родители так убиваются, но тоже плакал. На следующее утро, когда мы еще спали, за отцом пришли. Мать, уцепившись за его рукава, плакала. Глядя на мать, я тоже плакал и хватался за отца. Нам сказали, что отец прошлой ночью убил человека. Я не поверил: ведь прошлой ночью он вместе со мной грелся у огня. Когда на улице поднялся шум, я сидел у отца на коленях, он был со мной и потому не мог убить на улице человека. Теперь мать казалась безучастной ко всему. Уронив голову, она молчала, позволив увести отца. Я был очень возбужден. Схватив отца за рукав, я хотел спросить его обо всем, но не успел произнести и слова, как меня отшвырнули, а отца увели. С тех пор из моей жизни исчез и отец. Я уже никогда его не увижу. Говорили, что через несколько месяцев он умер в тюрьме. Мать больше не работала в господском доме. Мы переехали в лучшее помещение, а я получил возможность учиться. Конечно, наши расходы оплачивались господином. Он купил жизнь моего отца: отец умер вместо его сына (впоследствии я узнал, что убийство совершил сын господина). Господин не нарушил обещания… Но ты думаешь, я признателен ему? Нет, я его ненавижу, ненавижу его сына. Они мои враги. Они погубили моего деда и отца. И все же я должен пользоваться их деньгами: за них заплатил жизнью отец. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы я мог учиться в университете. Отец достиг своей цели. Как бы то ни было, на мне должен прекратиться род рабов. Пэн замолчал. Искаженное гримасой лицо его выражало гнев и в то же время покорность. Он до крови закусил губу, желая, видимо, совладать с собой. Мне казалось, что он что‑то скрывает. Его рассказ несколько тронул меня, но я не выдержал и окинул его острым, испытующим взглядом, словно спрашивая: «Какую же тайну ты скрываешь?» Пэн, видимо, понял мою мысль и вдруг побагровел то ли от стыда, то ли от гнева. Он поднялся, прошелся по комнате и снова сел. – Да, я не все рассказал, – продолжал он. – Но сейчас доскажу. Однажды, вернувшись из школы раньше обычного, я увидел, что мать с каким‑то мужчиной сидят на кровати. Они не заметили меня. Спрятавшись за дверью, я принялся за ними наблюдать. Стыд и гнев распирали мне грудь. «Я учусь в школе, стараюсь добросовестно заниматься, а мать забавляется дома с мужчиной!» – эта мысль больно ранила мне сердце. Но я любил мать и не хотел оскорблять ее при чужом человеке. К тому же я его узнал: это был сын нашего господина. Именно он! Это он погубил моего дедушку, моего отца, а сейчас пришел погубить мою мать. В глазах у меня потемнело от гнева. Я, кажется, успел услышать, как мать шепнула ему: «Уходите скорей, а то вернется Ню‑эр». Сын господина что‑то ответил, и мать продолжала: «Прошу вас, не приходите часто, а то столкнетесь с ним. Пожалейте меня!» Когда я очнулся, в комнате осталась одна мать. Она задумчиво сидела с поникшей головой на краю кровати. Вбежав в комнату, я бросился к матери и уткнулся ей в колени. Она вздрогнула, лицо ее залилось краской. Она испуганно спросила: «Это ты?» Я крепко обнял ее и стал укорять: «Мама, как тебе не стыдно! Не прошло и года после смерти отца, а ты проводишь время с другим!» Она молчала, но я чувствовал, как задрожала ее рука, лежавшая на моей голове. «Я учусь, а ты чем занимаешься?! И не стыдно тебе, мама!» – «Ню‑эр!» – воскликнула мать и, упав на кровать, забилась в рыданиях. Слезы матери смягчили меня. Я вспомнил, как она меня любит, как жалеет, как каждый вечер вместе со мной повторяет уроки, как подбадривает меня. И я виновато сказал ей: «Мама, я не прав. Я не должен был причинять тебе боль. Прости меня». Она не двигалась. Только через несколько мгновений подняла голову и, обняв меня, печально промолвила: «Нет, ты прав, Ню‑эр. Это я должна просить у тебя прощения. После смерти отца в моем сердце остался только ты, и живу я только ради тебя. Если бы не было тебя, я предпочла бы умереть вместе с твоим отцом. Разве ты не помнишь, что говорил отец перед смертью? Он сказал, что ты не должен быть рабом, что ты должен учиться и стать человеком. Он пожертвовал своей жизнью, а разве я не могу пожертвовать своим телом? Не знаю, то ли желая оскорбить отца, то ли по какой‑нибудь другой причине сын господина вечно приставал ко мне. Говоря по совести, когда я работала в господском доме, я все время старалась избегать его и осталась чиста душой и телом. Но теперь, после того как твой отец умер и мы переехали сюда, он стал приходить ко мне. Конечно, я понимаю, что для него я только забава. Но что поделаешь – я хороша собой. Теперь мы не работаем на них, но живем на их деньги. Ты должен учиться, и тебе тоже нужны их деньги. Я вынуждена уступать ему. Он приходил сюда уже много раз… Сынок, прости меня! Для того, чтобы ты учился, чтобы не был больше рабом, твоя мать не пожалела себя». Конечно, и мать тогда говорила не так, и мои слова были иными. Я помню только смысл нашего разговора. Я крепко обнял ее; я почувствовал, что люблю ее, люблю еще сильнее, чем прежде. Охваченный чувством жалости, я умолял ее: «Мама, ты так мучаешься. Я брошу учебу. Не хочу, чтобы ты страдала. Лучше я останусь рабом». Она поспешно прикрыла мне рот рукой: «Не болтай глупостей! Ты должен учиться, должен стать человеком. Тело твоей матери уже осквернено. Чтобы ты учился, твоя мать согласна страдать всю жизнь». Плача, она весь вечер уговаривала меня, и в конце концов я внял ее мольбам. На следующее утро я, как обычно, пошел в школу и больше не заводил таких разговоров. Я был прилежным и жадно впитывал в себя знания. Я верил, что они откроют мне путь в землю обетованную. Я решил во что бы то ни стало выполнить волю отца, желавшего, чтобы в нашем роду не было больше рабов. Но горькая действительность давила тяжелым бременем, а призрак прошлого когтями впивался в сердце. Жизнь мучительна, в особенности для человека, который напрягает все силы, чтобы выкарабкаться из рабского положения. И все же в моем сердце жила надежда, я любил мать и помнил ее желание. Это побуждало меня терпеть все. Сын господина приходил часто, даже при мне. Мать его принимала. Я смертельно его ненавидел, но ничем не выказывал своей ненависти. После его ухода мать становилась другой. Не переставала плакать, и стоило немалых усилий ее успокоить. Мать не выдержала бы долго такой жизни. Но, к счастью, через четыре‑пять месяцев сын господина взял себе молодую наложницу и перестал к нам ходить. Несколько лет, до самого моего отъезда, мы жили спокойно. Перед смертью мать очень страдала. Ее, видимо, мучила мысль, что она не доживет до моего окончания университета, и еще воспоминания о принесенной ею жертве. Чем я мог ее утешить? Я только рыдал у нее на груди. Прошло три года, как умерла мать. Я постоянно вспоминаю о ней, все время вижу перед собой деда и отца. Часто думаю об их жалком существовании и горжусь ими. Мой дед был рабом, и я горжусь этим, мне ни капли не стыдно! И хотя дед повесился, ложно обвиненный в краже, а отец, вместо преступника пошел в тюрьму и там умер, мать была опозорена, – никто не может обвинить их в непорядочности. Разве загубили они кого‑нибудь?… – Пэн едва не кричал: – Да, ты можешь смеяться над ними, можешь их презирать. Если бы ты знал их сердца! Их золотые сердца, которые не найти у людей, подобных вам! Часто до глубокой ночи я не могу сомкнуть глаз. Я думаю о них. Одна мысль гложет меня. Я нежусь в постели, а где‑то еще миллионы рабов оплакивают свою несчастную долю; они живут такой же жизнью, как жил мой дед, так же сильно страдают. Сейчас, когда господа находятся в объятиях сна, одни рабы, ложно обвиненные в краже, ждут утра, чтобы повеситься; других принудили понести наказание за господ, и они ждут, когда их поведут в тюрьму; их дочери спят в объятиях господ; дети горько плачут, в последний раз обнимая отцов. В такие минуты сердце мое наполняется беспредельной ненавистью. Я проклинаю вас, проклинаю людей, подобных тебе! Я готов истребить вас всех до единого! Вы загубили моего деда, купили жизнь моего отца, надругались над моей матерью. Они давно мертвы, а вы все еще живете. Я должен отомстить вам… Вид его был ужасен. Он встал, подошел ко мне. В страхе я готов был кричать и приготовился защищаться. Но он прошел к окну и стал смотреть на улицу. Внезапно, указывая на что‑то пальцем, он гневно сказал: – Смотри! Взглянув в указанном направлении, я увидел площадку для гольфа, залитую электрическим светом; несколько служителей прохаживались у входа, а полуобнаженная девушка‑иностранка продавала билеты. Разодетые молодые люди и девушки с праздным видом направлялись ко входу. – Мы трудимся в поте лица. Вешаемся, умираем в тюрьмах, наши женщины терпят надругательства, наши дети горько плачут. А эти? Ни у одного из них нет совести! Слушая его гневный голос, я вдруг прозрел. Воображение нарисовало мне множество трагических картин. А я еще хотел удвоить количество своих рабов. «Шестнадцать и тридцать два» – эти две цифры неотступно стояли перед моими глазами. Мне вдруг показалось, будто это я – сын господина, будто это я ложно обвинил чужого деда, загубил чужого отца, надругался над чужой матерью. Ужас охватил меня. Мне показалось, будто пришел час возмездия, и я закричал в страхе. – Что с тобой, Чжэн? Почему ты кричишь? – спросил Пэн мягко. Я долго не мог произнести ни слова, только протирал глаза. – Ты меня боишься? Но ты ведь знаешь, что я не могу причинить тебе вреда, – сказал он, усмехнувшись. Я успокоился и пристально поглядел ему в лицо: в нем не было злобы. – Пэн, – спросил я с удивлением. – Зачем ты спас мне тогда жизнь? Я ведь тоже рабовладелец и, стало быть, твой враг. Что же ты не дал машине задавить меня? Он долго молчал. Затем улыбнулся и с горечью произнес: – Возможно, во мне все еще бьется сердце раба. Я был тронут и молча смотрел на него, еле сдерживая слезы. Решив, что я его не понял, он пояснил: – Навсегда отказаться от собственного счастья и строить счастье для других, добровольно, без малейшего сожаления жертвовать ради других собственной жизнью – вот как поступает человек с сердцем раба. Это сердце прадед мой передал моему деду, дед – отцу, отец – мне. Он показал рукой на грудь. Я взглянул, и мне показалось, будто я вижу большое алое сердце. Я опустил голову и взглянул на собственную грудь под красивой фланелевой пижамой. – Это сердце раба… Когда только я избавлюсь от рабской психологии? – В словах его слышалось отчаяние. Я зажал уши. Пожалуй, у меня вообще не было сердца, даже сердца раба! Стыд, страх, печаль, смятение охватили меня. Я даже не заметил, когда ушел Пэн. Потом я редко его видел. Он стал вести себя довольно странно: почти не показывался на площадке, не гулял около университета, редко бывал дома. Мы стали чужими. Вскоре я забыл о нем. У меня 'были свои друзья, свои развлечения. Я ходил в кино, посещал танцы, играл с девушками в гольф. А когда разговор заходил о рабах, я гордо заявлял: – У нас в семье их шестнадцать, но у меня непременно будет тридцать два! Не прошло и нескольких лет после окончания университета, как желание мое осуществилось: у меня стало тридцать два раба. Они верно служили мне и моим домочадцам. Я рад, я доволен, я горд! И начисто забыл историю раба, которую мне рассказал Пэн. Однажды я вместе с женой дышал свежим воздухом в саду, а пятеро рабов, стоя на почтительном расстоянии, ожидали моих распоряжений. Я просматривал свежую газету и в отделе городской хроники случайно натолкнулся на заметку о расстреле революционера по фамилии Пэн, имя тоже совпадало. Я понял, что это мой благодетель, которого я давно забыл. Его рассказ вновь всплыл в моей памяти, и я подумал, что теперь он навсегда избавился от своего рабского сердца, и в их роду больше не будет рабов. Возможно, это было счастье для Пэна. Но я вспомнил, как он спас мне жизнь, и почувствовал невольную грусть. Рассеянно глядя в газету, я некоторое время пребывал в раздумье. Потом обронил тяжелый вздох. – Милый, о чем ты вздыхаешь? Жена бросила на меня тревожный взгляд и ласково погладила мою руку. – Так, ни о чем. Умер один мой бывший однокашник. Бедняга! – ответил я рассеянно и, взглянув в красивое лицо жены, исполненное заботы, в ее большие ясные глаза, сразу обо всем забыл. 1931 Другие статьи Анархистская республика в Манчжурии Источник: здесь XX век дал огромное количество примеров практического воплощения анархистской утопии, пускай и в довольно ограниченных масштабах. В России же, к сожалению, известны лишь немногие из них. Все знают про Гуляй-Поле и Каталонию 1936 года. Самые прошаренные слышали про эксперимент магонистов в Нижней Калифорнии. Но практически неизвестна Корейская Народная Ассоциация. А потому держите историю про анархистскую республику в Маньчжурии. В первой половине 20 века имперская Япония, обладавшая непомерными империалистическими аппетитами, активно покоряла земли и народы Азии. В 1910 году к Японии была присоединена Корея. Корейцы, конечно, были этим очень недовольны, и оказывали всяческое сопротивление оккупантам. Одной из наиболее радикальных и многочисленных сил в Корее являлись анархисты, которых до сих пор вспоминают в обеих Кореях как борцов с японской оккупацией. Но маленькая Корея, конечно, не могла удовлетворить аппетиты японского империализма. Тот начал смотреть на соседнюю Маньчжурию – северо-восточный регион Китая, граничащий с российским Дальним Востоком. Здесь, на приграничных областях с оккупированной Кореей, в которых проживали миллионы корейских мигрантов и беженцев, в 1929 году и была создана вольная анархистская территория. Благо, Китай в этот период был раздроблен на множество по факту самостоятельных государств, и центральное правительство не имело возможности что-либо сделать с ними. Корейская Народная Ассоциация в Маньчжурии, известная как Шинмин, выросла из сотрудничества двух федераций корейских анархистов, которые планировали противостоять здесь японскому империализму. Отдаленные территории раздробленной страны, переполненные корейскими анархистами, являли собой идеальную базу для построения самоуправления. Анархисты создали деревенское кооперативное движение, в рамках которого крестьяне организовывались во всевозможных ассмблеях и советах, и самостоятельно, без участия государственной власти, принимали все решения и решали собственные проблемы, организовывали собственную жизнь в соответствии с собственными нуждами. Помимо низовых советов были созданы региональные децентрализованные советы для координации сельского хозяйства, промышленности и экономики. Экономика Ассоциации в тех условиях, конечно, не могла быть коммунистической, и являлась кооперативной. Были созданы всевозможные кооперативы, банки взаимопомощи, народные школы. Военные силы Ассоциации состояли из крестьянских партизан и бывших корейских солдат. Были созданы специальные партизанские школы, в которых бывшие офицеры обучали местных крестьян. Руководил вооруженными силами Ассоциации человек, получивший известность как “корейский Махно” – Ким Чва-чин. В отличии от оригинального Махно, бывшего выходцем из бедной крестьянской семьи, Ким Чва-чин родился в богатой аристократической семье. Однако с самой юности он разделял прогрессивные идеи. Когда ему исполнилось 18 лет, он отпустил на свободу полсотни семей рабов, находившихся в собственности его рода. Каждой освобожденной семье было предоставлено достаточно земли, а реестр рабов был сожжен. Этот случай является первым массовым освобождением рабов в новейшей истории Кореи. Когда японцы оккупировали Корею, Ким Чва-чин с самого начала присоединился к сопротивлению против оккупантов, и быстро достигает звания генерала в повстанческой корейской армии. В 1920 году 31-летний Ким руководит корейскими войсками в битве при Чонгсанни. Так как корейские повстанцы, обосновавшиеся в Маньчжурии, постоянно совершали набеги на территорию Кореи и убивали японских солдат и офицеров, а китайское правительство как-либо осадить их не имело возможности, японцы вторглись в Маньчжурию, дабы разгромить корейские освободительные силы. Тогда корейские партизаны под руководством “корейского Махно” заманили крупные японские военные силы в засаду и разбили их. Находящиеся поблизости соединения японцев поспешили прийти на помощь своим незадачливым соратникам. 50 тысяч японских солдат преследовали три тысячи корейских партизан. Хотя в результате корейские силы под руководством Ким Чва-чина были вынуждены отступить из района, японцы потерпели крупные потери. Корейские источники говорят о тысяче убитых и тысячах раненных. Когда в 1929 году здесь была создана анархистская Корейская Народная Ассоциация Маньчжурии, именно Ким Чва-чин и руководит военными силами анархистов. Хотя японские солдаты были гораздо более многочисленными, опытными, лучше вооруженными и обученными, военный талант Ким Чва-чина позволял анархистам сдерживать агрессию империалистов. Всё шло, казалось, слишком хорошо. Крупная анархистская территория, с функционирующей прямой демократией и кооперативной экономикой, успешно противостоящая японским империалистам. Однако… однако нет ничего более жалкого и бессмысленного, чем союзы с коммунистами. Смешно и грустно, но анархисты вечно наступают на одни и те же грабли, и ситуация сложилась классическая, как по сценарию. Подобно истории в России, Украине, Испании, Кубе, корейские анархисты заключили союз с коммунистами. По всему Китаю тогда было создано множество “советских” районов, руководимых коммунистами. Один из них граничил с Шинмином. Закончился такой союз также, как и все союзы анархистов с коммунистами. Началось всё с убийства Ким Чва-чина, когда тот чинил рисовую мельницу в Шинмине. После чего развернулись массовые репрессии анархистов. Практически одновременно по анархистам ударили с юга – японские империалисты; и с севера – коммунистические “союзники”. Ну, всё как обычно, классика. Выдержать войну на два фронта, да ещё в условиях гибели самого талантливого полководца, анархисты не могли, и в 1931 году Корейская Народная Ассоциация Маньчжурии Шинмин была уничтожена. Что здесь сказать? Если мы посмотрим на историю анархистских экспериментов, везде разворачивается один и тот же сценарий предательства коммунистов. И дело здесь не в том, что в России, Испании, Кубе и Маньчжурии коммунисты каждый раз оказывались злыми и подлыми людьми. Они вполне могли быть честными искренними последователями своей теории, считавшими, что борются за революцию и освобождение народное. Дело здесь в самой идее диктатуры, централизации и государственности, которую исповедуют коммунисты. Всё должно быть централизовано, всё должно подчиняться партии. И потому вполне естественно, что каждый раз они уничтожали анархистов – предательски, подло, низко. Но делали это потому, что считали угрозой любую независимую, не подчиняющуюся партии силу. Считали угрозой любые независимые народные советы, которые проводят волю не партии, но народа. Это противоречит самой сути красных доктрин. И потому они вполне честно и искренне шли на предательство и подавление народа и революционеров, что считали это необходимым для победы революции. И по тем же причинам будут делать так и впредь. Помните, марксисты всегда были и будут врагами революции и свободы. И если они предлагают союз и совместные действия – то только затем, чтобы завтра предать, чтобы по головам честных искренних революционеров взойти на трон и устроить террор против инакомыслящих и против народа. Все анархистские эксперименты погибали из-за доверия к коммунистам. Не учиться на историческом опыте – значит совершать те же самые ошибки.