Другие статьи


Крамп Джон. Анархизм в Японии в 1920-30-х гг.

1996, источник: здесь. J.Crump. The Anarchist movement in Japan. Anarchist Communist Editions, London, 1996.

Многие исследования об анархизме в Японии, особенно те, которые симпатизируют большевизму, утверждают, что приблизительно со времени гибели Осуги[1] анархизм пошел на спад. Этот взгляд далек от истины. В течении 20-х годов анархисты в Японии были в организационном отношении сильны, как никогда. Соответственно наблюдался расцвет их идей и теорий, особенно среди анархо-коммунистов.

В 1926 г. были созданы две общенациональные федерации анархистов. Первая возникла в январе 1926 г. – Черная лига молодежи (Кокусёку Сейнен Рэнмей), известная по ее японскому сокращенному названию Кокурэн. Первоначально ее составляли главным образом молодые анархисты их Восточной Японии (район Канто), однако она быстро охватила людей из различных поколений и распространила свою федеральную организацию по всей стране и даже на японские колонии – Корею и Тайвань. Второй федерацией была Всеяпонская Либертарная Федерация Профсоюзов (Дзенкоку Родо Кумиай Дзию Рэнгокай), название которой обычно сокращалось как Дзенкоку Дзирэн. На ее учредительной конференции 24 мая 1926 г. присутствовали 400 делегатов, представлявших 25 профсоюзов с общим числом 8400 членов. Эти цифры сопоставимы с 35 профсоюзами (20 тысяч членов), оставшимися в реформистской Японской конфедерации труда, в то время как 32 из входивших в нее раннее профсоюзов (12500 членов) откололись в 1925 г. и создали Японский совет профсоюзов, руководимый большевиками. Хотя Дзенкоку Дзирэн была, таким образом, меньше, чем ее реформистские и большевистские соперники, входившие в нее профсоюзы действовали во всех регионах страны, от острова Хоккайдо на дальнем Севере, в крупных городских центрах Токио и Осаке в индустриальном сердце Японии и вплоть до городов на Юго-западе страны, таких как Хиросима. Помимо этого Дзенкоку Дзирэн была укоренена во всех основных отраслях промышленности. Ее профсоюзы были организованы на отраслевой основе, причем включала работников таких различных отраслей, как печатников, текстильщиков, строителей, пищевиков, рабочих резиновой промышленности, межотраслевые союзы и т.д.

Кокурэн и Дзенкоку Дзирэн имели вначале широкую основу. В них объединялись сторонники большинства направлений в анархизме – от анархистов-синдикалистов до анархо-коммунистов. Хотя присутствие последних сильно ощущалось с самого начала, программа Дзенкоку Дзирэн, принятая на ее учредительной конференции, была сформулирована под явным влиянием классической декларации синдикалистских принципов – Амьенской хартии французской ВКТ (1906 г.). Учредительная программа Дзенкоку Дзирэн провозглашала:

Мы считаем классовую борьбу основой движения за освобождение рабочих и батраков-крестьян.

Мы отвергаем все политические движения и признаем исключительно экономическое действие.

Мы выступаем за либертарную федерацию, организованную по отраслям, и отвергаем централизованный авторитаризм.

Мы выступаем против империалистической агрессии и за международную солидарность трудящегося класса.

Между Кокурэн и Дзенкоку Дзирэн существовали очень тесные связи, причем первая действовала как ядро наиболее деятельных и закаленных в борьбе активистов в более широких рамках второй. Когда профсоюзы, входившие в Дзенкоку Дзирэн, вовлекались в трудовые конфликты, активисты Кокурэн, помимо участия в забастовках, зачастую прибегали к наиболее опасным формам прямого действия, например, вооруженным столкновениям с полицией, пытавшейся подавить забастовочное движение, поджогам домов хозяев и т.д. В связи с этим отношения между Кокурэн и Дзенкоку Дзирэн часто сравнивают с теми, которые существовали в Испании между ФАИ и СНТ. Однако эта аналогия не может считаться полной, поскольку, как мы увидим, идеи, которыми вдохновлялись многие японские анархисты, существенно отличались от тех, которые были распространены в Испании и других странах.

История последующих 5 лет была наполнена ростом антагонизма между анархо-коммунизмом и синдикализмом, в результате чего анархистские синдикалисты в 1927-1928 гг. вышли из Кокурэн и Дзенкоку Дзирэн и создали собственные независимые организации. Причины для такой конфронтации были различными. Наиболее просто было бы отождествить их с влиянием двух виднейших анархо-коммунистических теоретиков и пропагандистов – Хатты Сюдзо и Ивасы Сакутаро. Хотя Хатта активно участвовал в анархистском движении только в течении 10 последних лет своей относительно короткой жизни (1886-1934), он был широко признан как “крупнейший теоретик анархистского коммунизма в Японии”. Иваса прожил более долгую жизнь (1879-1967) и все больше рассматривался как патриарх японского анархизма – со смесью любви и уважения. Сильно различаясь во многих отношениях, Хатта и Иваса весьма эффективно дополняли друг друга и испытывали глубокое недоверие как к синдикализму, так и к обычному рабочему движению. Бывший протестантский священник, Хатта был блестящим оратором, человеком, который мог владеть вниманием крестьян и рабочих, часами завораживая их, доводя до слез страстным обличением капитализма и большевизма и зажигая их страстным стремлением к иному обществу, в котором могли бы гармонично соединяться индивидуальная свобода и коммунитарная солидарность. Иваса был более спокойным, менее пламенным человеком, незаменимым в неформальных разговорах и дискуссиях. Он был всегда в движении, постоянно колесил по Японии, легко заводил друзей и распространял где только мог идеи анархистского коммунизма.

Хотя выразителями анархо-коммунизма были такие талантливые люди, как Хатта и Иваса, расцвет этой теории в Японии невозможно объяснять одним только их влиянием. Популярность анархо-коммунизма в Японии конца 20-х гг. объяснялась тем, что он давал убедительное объяснение угнетению, от которого страдало так много людей, и одновременно отвечал их надеждам на новую жизнь. Многие батраки и рабочие сочли, что анархо-коммунизм более соответствует этим задачам, чем анархистский синдикализм. С точки зрения отчаянно бедных батраков, составлявших в тот период массу населения страны, и немногочисленных фабричных рабочих причины этого были легко понятны[2]. Когда анархо-коммунисты вели речь о революционном превращении нищих деревушек в процветающие, самообеспечивающиеся коммуны, их доводы были гораздо ближе батракам-крестьянам, чем преимущественно урбанистический, индустриализированный и профсоюзный подход анархистских синдикалистов.

Тем не менее, раскол между анархо-коммунизмом и анархистским синдикализмом невозможно объяснить только различием в социальном положении бедных крестьян и промышленных рабочих. Во-первых, существовала миграция между деревнями и городами, новые рабочие приходили на фабрике в периоды экономического подъема и регулярно возвращались назад при неизбежных спадах. Во-вторых, даже в глазах рабочих, постоянно обитавших в городах, анархо-коммунизм воспринимался как более кардинальный разрыв со структурами и ценностями капитализма, чем анархистский синдикализм.

Многие из этих рабочих считали убедительным аргумент Хатты, который утверждал, что раз синдикализм основан на базе профсоюзной организации, выросшей на капиталистических рабочих местах, он воспроизводит в своих социальных отношениях централизацию, иерархию и власть, существующие при капитализме. По мнению Хатты, синдикализм, принимая форму организации, которая отражает капиталистическую индустрию, увековечивает разделение труда. Он предсказывал, что даже если хозяева будут устранены, шахты перейдут под контроль шахтеров, домны – сталелитейщиков и т.д., сохранятся противоречия между различными отраслями экономики и различными группами рабочих. Даже если признать, что анархистский синдикализм идеологически предусматривает ликвидацию государства, в нем, полагал Хатта, сохраняется тенденция к некоей форме арбитража или органа координации, который разрешал бы конфликты между различными секторами экономики и теми, кто в них занят. Существует опасность, что это не только породит новое государство, но и приведет к возникновению через этот координирующий орган нового правящего класса. Как отмечал Хатта, “в обществе, основанном на разделении труда, те, кто участвуют в жизненно важном производстве (составляя базу производства), будут иметь больше власти над механизмом координации, чем те, кто участвуют в других видах производства. Поэтому будет существовать реальная опасность возникновения классов”.

Хатта и Иваса резко критиковали анархистский синдикализм за намерение осуществить революцию посредством классовой борьбы. Прежде всего, они отмечали, что социальные отношения, существующие между миллионами батраков-крестьян и помещиками, у которых они арендуют землю, ближе к феодализму, чем к капитализму. Поэтому японское общество невозможно свести к схеме классовой структуры, состоящей из противостоящих рабочих и капиталистов, как это пытаются сделать анархистские синдикалисты (и по той же причине компартия Японии). Во-вторых, что еще важнее, победа в классовой борьбе в лучшем случае изменяет существующий классовый порядок, но не создает бесклассовых условий, которые предусматриваются анархизмом. Иваса описывал это с помощью аналогии, ставшей знаменитой среди японских анархистов: когда главарь банды (капиталист) изгоняется и заменяется одним или несколькими из своих приближенных (обычным рабочим движением), порядок присвоения (классовая структура), можно сказать, изменяется, но сохраняется эксплуататорская природа общества (представленная в аналогии Ивасы продолжением грабительских действий банды). По этим причинам Хатта пришел к следующему выводу: “Если мы поймем,… что классовая борьба и революция – это разные вещи, то мы вынуждены будем сказать, что было бы большой ошибкой заявлять, как это делают синдикалисты, что революция произойдет с помощью классовой борьбы. Даже если с помощью классовой борьбы произойдет изменение общества, это не будет означать, что произошла настоящая революция”.

В связи с этой критикой в адрес анархистского синдикализма Хатта специально разрабатывал вопрос, как анархо-коммунистическое общество может преодолеть разделение труда. Делая это, он раздвигал теоретические границы анархистского коммунизма, развивая его в такой мере, как это не делалось никогда со времен Кропоткина. Его видение анархистского коммунизма, в основном, сводилось к расцвету “небольших сообществ” (коммун), каждое из которых будет в далеко идущей степени обеспечивать себя само благодаря организации чередования сельскохозяйственной и (в небольших размерах) промышленной деятельности. Рассуждая теоретически о том, как это возможно на практике, он развил далее некоторые из идей, которые в зачаточной форме содержались в произведениях Кропоткина (указание на “физиологию общества” в “Хлебе и воле”), и внес важный вклад в развитие экономической теории анархистского коммунизма.

Поразительно, что многие теоретические работы Хатты, выражавшие такие идеи, находили отклик среди многих рабочих, даже тех, которые привыкли жить в промышленных и городских районах. Вот только один пример. Один токийский рабочий-печатник написал статью “Покинем города”, опубликованную в газете Дзенкоку Дзирэн “Дзию Рэнго” (“Либертарная федерация”) в декабре 1926 г. В ней говорилось, что рабочие не должны стремиться взять города из рук капиталистов и развивать их в своих собственных интересах. Они должны скорее восстать против хозяев и понести свои промышленные навыки в деревню, чтобы таким образом обогатить деревенскую жизнь и достичь единства с их братьями и сестрами-крестьянами. Что касается отношения к анархистскому синдикализму, то в газете Кокурэн “Кокусёку Сэйнен” (“Черная молодежь”) в декабре 1929 г. появилась статья, выражавшая позицию большинства: “В настоящее время анархистское движение в Японии прогрессирует в больших масштабах. В других же странах мы видим анархистское движение, связанное с синдикалистами. Но в нашей стране мы не одобряем этого, рассеивая синдикалистское движение, как мы это делаем с большевиками. Мы против анархистского синдикализма, мы приверженцы анархистского коммунизма” (что означал эфемизм “рассеиваем” из данной цитаты неясно. Но вобщем можно догадаться – прим.ред.) .

Раскол между анархо-коммунистами и анархистскими синдикалистами произошел сперва в Кокурэн. В 1927 г. анархо-коммунистическое большинство стало все более открыто выражать свою оппозицию против синдикализма, что заставило меньшинство – анархистских синдикалистов – сгруппироваться вокруг новой газеты “Хан Сейто Ундо” (“Антипартийное движение”), выпуск которой начался в июне, а затем и полностью отойти от Кокурэн. Из Кокурэн раскол перешел в Дзенкоку Дзирэн, приведя к хаосу на ее второй конференции в ноябре; конференция была отложена, когда дебаты превратились в поток ругани. Сообщения о неминуемом расколе между анархо-коммунистами (в Японии они были иногда известны как “чистые анархисты”) и анархистскими синдикалистами распространились за пределы Японии. Среди тех, кто встревожился, был и Аугустин Сухи, секретарь анархо-синдикалистского Интернационала М.А.Т. В письме, адресованном второй конференции Дзенкоку Дзирэн Сухи писал: “Товарищи! Мы слышали кое-что относительно нынешнего теоретического спора между чистыми анархистами и чистыми синдикалистами в японском либертарном рабочем движении. Если мы можем высказать наше мнение, сейчас не подходящее время для спора по подобным вопросам. Он носит абсолютно теоретический характер. В этой связи я хотел бы обратить ваше внимание на Аргентину и южноамериканские страны в целом. В этих странах рабочее движение действует в духе Михаила Бакунина и, в то же самое время, находится под духовным руководством нашего… пионера Эррико Малатесты. В этих странах все анархисты героически участвуют в синдикалистском движении, и, в то же самое время, все синдикалисты борются за ликвидацию угнетательской машины государства и сопротивляются капиталистической эксплуатации. В Испании же анархисты и синдикалисты уделяют экономическим вопросам и духовной стороне дела такое внимание, что теоретические споры не возникают”.

Письмо Сухи было опубликовано на первой странице газеты “Либертарная федерация” Дзенкоку Дзирэн в январе 1928 г., но оно не возымело желаемого эффекта. Более того, “Черная молодежь” Кокурэн в своем февральском номере опубликовала статью “Относительно послания Международной ассоциации трудящихся”, бескомпромиссно заявлявшую, что с 1927 г. в Дзенкоку Дзирэн развернулась борьба против “предателей, оппортунистов и профсоюзных империалистов”. Этот подход был перенесен и на вторую конференцию Дзенкоку Дзирэн, когда она возобновилась в марте 1928 г. После многочасовых резких споров, после взаимных оскорблений с обеих сторон анархистские синдикалисты решили признать неизбежное, свернули свои знамена и покинули зал. Но не только это оформило раскол в анархистском профсоюзном движении. То же самое открытое противостояние между анархо-коммунистами и анархистскими синдикалистами проявилось во всех сферах, где действовали анархисты. Например, процветавшее литературное и культурное анархистское движение таким же образом раскололось на коммунистическое и синдикалистское крыло, воевавшие между собой.

Следовало, вероятно, ожидать, что раскол между анархо-коммунистами и анархистскими синдикалистами окажет негативное воздействие на рост анархистского движения в целом, но этого не произошло. Правда, Дзенкоку Дзирэн лишилась некоторых профсоюзов и синдикалистского крыла из ряда других профсоюзов в ходе раскола 1928 г. К тому же пострадала ее опора – насчитывавший 5 тысяч членов токийский союз печатников, расколовшийся в апреле 1929 г. на чисто анархо-коммунистическую и анархистскую синдикалистскую организации. Однако в 1931 г. в новой, чисто анархо-коммунистической Дзенкоку Дзирэн было 16300 членов, что, вероятно, в два раза больше, чем при ее создании в 1926 г. Что касается анархистских синдикалистских профсоюзов, отколовшихся от Дзенкоку Дзирэн, то большинство из них объединились под именем Либертарного федерального совета профсоюзов Японии (Нихон родо кумиай дзию рэнго киогикай), сокращенно Дзикио. Дзикио был значительно меньше, чем Дзенкоку Дзирэн; в 1931 г. число его членов выросло до 3 тысяч[3].

Для понимания теории и практики анархо-коммунистов важно различать между антисиндикализмом и антипрофсоюзной ориентацией. Основа их оппозиции против синдикализма была объяснена выше, при описании теорий Хатты Сюдзо и Ивасы Сакутаро. Однако антисиндикализм не следует понимать как отказ от профсоюзной деятельности. Дзенкоку Дзирэн оставалась федерацией профсоюзов даже после выхода из ее рядов анархистских синдикалистов. Как мы видели, в несколько последующих лет она продолжала привлекать к себе значительное число рабочих. Более того, входившие в нее профсоюзы были всегда готовы пойти на ожесточенный конфликт с хозяевами по вопросам зарплаты или условий труда и участвовали в ряде крупных выступлений, например, можно указать на борьбу борьбу 1300 рабочих против сверхурочного труда и урезания зарплаты на заводах Сибаура компании Мицуи и в американской компании “Дженерал электрик” в 1930 г.

Отношение анархо-коммунистов к профсоюзному движению отличали два фактора. Во-первых, они постоянно подчеркивали значение более широкой борьбы за новое общество, которую они ставили над и вне непосредственных проблем, таких как зарплата или условия труда. Во-вторых, хотя в профсоюзы Дзенкоку Дзирэн входили в основном промышленные рабочие, они направляли свое внимание на батраков-крестьян как на ключевую социальную силу для осуществления на базе коммун общества, альтернативного капитализму (эта работа, повидимому, подготовила почву для появления крестьянского анархо-коммунистического движения “Носейся”, о котором речь пойдет ниже). Значение, которое активисты Дзенкоку Дзирен придавали этим двум факторам, заставляло их уделять много времени и энергии теоретической работе с целью прояснить природу нового общества и социальные силы, могущие его осуществить.

Японские анархистские синдикалисты, напротив, весьма мало занимались теорией. Вероятно, ни один из них в Японии не внес крупного, оригинального вклада в анархистскую синдикалистскую теорию. С этой точки зрения важно, что наиболее значительным теоретиком со стороны анархистского синдикализма всеми признается Исикава Сансиро. Однако, хотя он отказался отбросить анархистский синдикализм, что сделало его своего рода противоположностью анархо-коммунистам вроде Хатты и Ивасы, и он, как ни странно, был, в первую очередь, ориентирован на аграрный анархизм. В контексте Японии можно сказать, что анархистский синдикализм внес наиболее значительный вклад не в области теории, а в сфере действия. Например, во время конфликта в компании “Нихон сендзю” в апреле 1931 г. профсоюз, входивший в Дзикио не только захватил фабрику, но и использовал новаторские методы борьбы, такие как голодная стачка и расширенное вовлечение женщин из окружающих местностей. Один из активистов Дзикио – Тиба Хироси – удачно драматизировал борьбу с целью привлечь поддержку общественности. Он поднялся на заводскую трубу и сидел там на высоте 40 метров на протяжении 14 дней. Хотя конфликт закончился компромиссом, это было уже само по себе достижение в тогдашних условиях, когда все было против рабочих.

Поворотным пунктом в истории довоенного анархистского движения стал в 1931 г. так называемый Маньчжурский инцидент. Под влиянием мировой экономической депрессии, наступившей в 1929 г., все империалистические державы начали возводить высокие таможенные барьеры вокруг контролируемых ими территорий и использовать свои колониальные владения для смягчения воздействия кризиса. Но в отличии от главных империалистических держав, таких как США, Великобритания или Франция, Япония не обладала такими колониальными территориями, которые были бы достаточны для обеспечения необходимых ей рынков и снабжения дешевым сырьем. Маньчжурский инцидент стал началом попыток японского капиталистического государства расширить контроль над все большей частью китайской территории с тем, чтобы компенсировать эти недостатки. Этот процесс начался в 1931 г. в Манчжурии и достиг своего апогея при нападении на Пирл Харбор в 1941 г. и полномасштабной войне с США. Вот как оценивала газета Дзенкоку Дзирэн положение в ноябре 1931 г.: “Настоящей причиной мобилизации против Китая служит ни что иное, как стремление японского капиталистического класса и военщины завоевать Манчжурию. У Японии есть своя собственная “доктрина Монро”. Японский капитализм не может развиваться и даже выжить без Манчжурии. Вот почему его правительство идет на любой риск, лишь бы не потерять свои крупные привилегии в Китае… Американский капитал притекает в Китай во все больших и больших масштабах. Иными словами, Япония теперь вынуждена противостоять американскому капиталу в Китае”.

Когда японское государство пошло навстречу смертельной схватке со своими международными соперниками, оно было вынуждено сокрушить всякое инакомыслие на внутреннем фронте; на верхних местах в списке на уничтожение стояли анархисты. Кокурэн была ликвидирована в 1931 г., а Дзенкоку Дзирэн и Дзикио, достигшие пика влияния в этом году, стали терять численность по мере ужесточения репрессий[4]. В 1933 г. численность Дзенкоку Дзирэн упала до 4400 членов, а Дзикио – до 1100. В рядах прижатых к стене анархистов сформировались три стратегии выживания движения. Одна из них диктовала Дзенкоку Дзирэн и Дзикио сократить свои расхождения, воссоединиться в единую федерацию, объединявшую как анархо-коммунистов, так и анархистских синдикалистов, и выступить в едином фронтальном сопротивлении против фашизма. Воссоединение произошло в январе 1934 г., когда Дзикио самораспустился, а большинство его членов и входящих в него профсоюзов вернулись в Дзенкоку Дзирэн. Но это сплочение рядов не остановило рассыпание анархистского профсоюзного движения[5]. По отдельности или вместе, профсоюзы просто не могли тягаться силами с государством, твердо решившим их уничтожить (как организационно так и физически). В 1935 г. даже в объединенной Дзенкоку Дзирэн было не более 2300 членов.

Вторая стратегия ответа на государственные репрессии была использована Ассоциацией деревенской молодежи (Носон сейнен ся), сокращенно называвшейся Носейся. Сформированная в феврале 1931 г. Носейся была сетью сельских анархо-коммунистических групп, доведших децентрализацию до ее крайних пределов. Носейся выступала за крайнюю организационную децентрализацию, не только потому что это предопределяло тот тип анархизма, которого она стремилась достичь, но и для того, чтобы снизить уязвимость анархистов перед государственными репрессиями. Предполагалось, что если наносить удары без какого-либо четкого центра, то государство не будет знать, куда бросить свои силы. Носейся критиковала анархистов (цитируя по этому поводу Бакунина), которые полагали, что достаточно заменить систему контроля сверху, существующую а авторитарных организациях, якобы либертарной системой, идущей снизу. По мнению Носейся, нужны не контроль низов над верхом или периферии над центром, а организационная форма, в которой не будет ни верхов, ни центров.

Другим отличием Носейся было то, что она выступала за определенную форму “практического анархизма”, которую предполагалось осуществлять немедленно, с основой, полностью расположенной в деревнях. В “Призыве к крестьянам”, написанном Миядзаки Акирой, крестьян призывали порвать связи с городами, отказаться от уплаты налогов или иных форм признания государства и немедленно перейти к анархо-коммунистической системе производства и потребления. Носейся признавала, что, по крайней мере вначале, результатом станет анархический коммунизм, основанный на крайней бедности, но она была убеждена, что даже на ранних этапах преобразования общества проявятся преимущества коммунитарной солидарности, которые компенсируют экономические лишения.

Даже это краткое изложение идей Носейся доказывает, что как в теории, так и в организационном плане она выросла из основного течения японского анархо-коммунизма, связанного с Дзенкоку Дзирен. Члены Носейся восприняли некоторые из элементов, всегда присутствовавших в анархо-коммунистической теории и практике, и развили их дальше в характерный подход к анархистской организации и действию. Впрочем, настаивая на крайней децентрализации, они, тем не менее, все же имели некое подобие собственной организации.

Принимая решение о самороспуске, они, несомненно, действовали под влиянием ареста многих своих членов в Токио в 1932 г., последовавшего за кампанией по добыванию финансовых средств для организации. Так что роспуск Носейся в сентябре 1932 г. был частично актом самосохранения. Это не означает, что ее члены перестали быть анархо-коммунистами или что они отказались от активной деятельности. Скорее, они ушли после этого в работу на местах, часто в нищих деревушках в горных районах, сохраняя при этом неформальные контакты между собой. Но как мы увидим, эта стратегия распыления не спасла бывших членов Носейся, когда государство нанесло по ним удар.

Третьей стратегией, нацеленной на сохранение анархистского движения перед лицом вознамерившегося сокрушить его государства были действия “Анархистской коммунистической партии” (Мусейфу кёсанто). Во многом, эта стратегия была прямой противоположностью той, которую осуществляла Носейся. Как явствует из ее названия, АКП была создана в январе 1934 г. как маленькая группа активистов, намеренных осуществить безгосударственное и вольное коммунистическое общество, с которым всегда связывался термин анархистский коммунизм. Однако если цели этой борьбы остались прежними, средства ее достижения стали совершенно иными. В том, что касается средств, организаторы АКП стали использовать большевистские организационные методы для анархистских задач. Партия была создана как крайне секретная группа, о существовании которой не было открыто объявлено; ее членский состав ограничивался специально отобранной элитой. Одна из часто применявшихся тактик АКП состояла в продвижении своих членов на ключевые позиции в более широких организациях, которыми затем пытались манипулировать изнутри. Например, таким образом АКП удалось захватить контроль над “Газетой либертарной федерации”, которая служила органом Дзенкоку Дзирэн со времени своего создания в сентябре 1928 г. Такие члены АКП, как Аидзава Хисао, бывший одним из редакторов “Газеты либертарной федерации”, сыграли важную закулисную роль в осуществлении воссоединения Дзенкоку Дзирэн и Дзикио, поскольку это соответствовало партийной идее единого фронта анархо-коммунистов и синдикалистов. Важно отметить, что АКП смогла добиться некоторых успехов внутри движения лишь в условиях катастрофического поражения японского анархизма, подтвердив таким образом ту простую истину, что большевистско-манипулятивные авторитарные методы оказываются востребованы в условиях спада общественного движения, т.е. в ситуации, когда массовая активность, основанная на принятии основных решений общими собраниями рабочих (ассамблеями) по тем или иным причинам сходит на нет, а наиболее активные в рабочем движении люди оказываются изолированными. Успех российского большевизма и других подобных движений объясняется именно прогрессирующим разрывом между “успокоившимися” или запуганными массами и изолированными, хотя и сохранившими определенные каналы воздействия на общество активистами. Из этой почвы и вырос японский анархо-большевизм (как и пресловутая “платформа” Махно-Аршинова среди русских анархистов). Однако, подобная тактика не только не принесла японским анархистам успеха, но, напротив, обернулась новой катастрофой.

Нарушение фундаментального анархо-коммунистического принципа “единства цели и средств” быстро принесло свои плоды. Анархистам пришлось столкнуться с последствиями этого флирта с большевистскими методами. Атмосфера внутри АКП вскоре стала напоминать паранойю, неизбежную для любых авангардных организаций. Страх перед предательством и изменой стал повседневным явлением и, наконец, достиг апогея, когда один из членов партии по имени Футами Тосио застрелил другого, известного под именем Сибахара Дзюндзо, поскольку предполагал, что тот является полицейским шпионом. За убийством Сибахары в октябре 1935 г. последовало в ноябре неумелое вооруженное ограбление, в ходе которого Футами, Аидзава и еще один член партии попытались захватить деньги из банка. Как убийство, так и попытка ограбления навели полицию на след активистов партии и, когда Аидзава был арестован и подвергнут пыткам, детали об организации АКП стали известны[6].

Здесь государству, которое стремилось полностью удушить все анархистское движение, снова повезло. Полиция раскинула свои сети как только могла широко, и только за последние месяцы 1935 г. в них попались 400 анархистов[7]. Когда размах репрессий возрос, Дзенкоку Дзирэн в начале 1936 г. прекратила свое существование, а анархистская твердыня – Токийский союз печатников – был сломлен арестом около 100 своих членов. По мере допросов все большего числа арестованных, сопровождавшихся изощренными пытками, полиция смогла вычислить точную картину давно распущенной сети Носейся. Несмотря на то, что Носейся прекратила скоординированную деятельность более чем 3 года назад, в сентябре 1932 г., в мае 1936 г. на ее бывших членов обрушилась новая волна арестов. На этот раз было арестовано еще 300 анархистов[8].

Как и в деле Котоку и его товарищей поколением раннее, лишь небольшая часть арестованных предстала перед судом[9]. В этой связи только убийца Сибахары – Футами Тосио был приговорен к смерти, но даже этот приговор был заменен на 20-летнее заключение. Другие видные члены АКП и Носейся получили более короткие сроки. Например, Аидзава Хисао, главный организатор АКП, был приговорен к 6 годам тюрьмы, а Миядзаки Акира, автор “Призыва к крестьянам”, и другие обвиненные в том, что они являлись “лидерами” Носейся, получили до 3 лет. Хотя индивидуальные приговоры были менее драконовскими, чем во времена Котоку, общее давление на анархистское движение в целом было тяжелее, чем в “зимний период”. С 1936 г. организованная деятельность стала в буквальном смысле невозможной. Это не означает, что с этого дня анархисты в Японии исчезли. Очевидно, что они продолжали присутствовать в японском обществе на протяжении военных лет, но у них уже не было возможностей для организованного выражения своего существования. Для каждого анархиста в отдельности основным (и чрезвычайно трудным) делом стало личное выживание; у большинства не было иного выбора, кроме как держаться в тени, сохранять свои мысли при себе и ждать…

Полномасштабная война с Китаем, которая велась с 1937 г., переросла с 1941 г. в войну с США и их союзниками и привела, в конечном счете, к ковровым бомбардировкам Токио и других крупных городов в 1945 г. и к ужасу Хиросимы и Нагасаки. Более 3 миллионов японцев погибли в эти годы бойни; заметим, что бомбы и пули не различали между оголтелыми милитаристами и противниками империалистической войны, такими как анархисты. Немалое число анархистов бесследно исчезло, по-видимому, часть погибла в тюрьмах и концлагерях, другие стали жертвами катастроф, рожденных войной. Хотя японское государство вынуждено было, в конце концов, сдаться в августе 1945 г., механизм репрессий работал почти до самого финала. В итоге, когда наступил конец, нескольким десяткам выживших анархистов пришлось восстанавливать свое движение на пустом месте.

(Из брошюры: J.Crump. The Anarchist movement in Japan. Anarchist Communist Editions, London, 1996).

Примечания

[1] Осуги Сакаэ, один из наиболее талантливых мыслителей и публицистов среди японских анархистов, и двое его товарищей были казнены в сентябре 1923 г. [2] Население Японии в 1930 г. составило 64,5 млн., а в 1935 г. – 69 млн. человек. Из них в городах жили 24% (1930 г.) – 32% (1935 г.). В 1930 г. в сельском хозяйстве было занято 48% самодеятельного населения, причем (на 1936 г.) 27% хозяйств были арендаторскими, 42% – полуарендаторскими и только 31% хозяйствовали на собственной земле; 75% хозяйств владели участками земли менее 1 га. В конце 30-х гг. численность рабочего класса достигала 12 млн. человек, в том числе промышленного – 7 млн., сельскохозяйственного – 1 млн. [3] Общее число членов всех профсоюзов Японии в 1931 г. составляло 369 тысяч – 8% всех лиц наемного труда. [4] В условиях начала войны в Китае японские анархистские синдикалисты вынуждены были на словах занять более умеренную позицию в попытке спасти движение. Но это не слишком помогало. В апреле 1932 г. был запрещен ежегодный конгресс Дзикио (фактически японской секции М.А.Т.). Все издания, в том числе официальный орган Дзикио “Родо симбун” (“Рабочая газета”) и ежемесячный журнал “Под черным знаменем” были запрещены и изымались из продажи. В итоге попытки анархо-синдикалистских изданий “быть осторожными на словах, чтобы пройти как-нибудь через цензуру, кончались полной неудачей” (“Дело труда”, №78, январь-март 1934, с.22). Жестоко подавлялись выступления рабочих. Первомай 1932 г., прошедший в Токио под лозунгами анархо-синдикалистов “Освобождение рабочего класса возможно только на основе автономного федерализма!”, несмотря на запрет, собрал свыше 12 тысяч рабочих; против них были брошены 4,5 тысячи полицейских. Вспыхнули столкновения; полиция арестовала 1200 демонстрантов (прим. К.Лиманова). [5] К моменту объединения обе федерации фактически уже действовали нелегально, хотя и не были официально запрещены. После Манчжурского инцидента Дзенкоку Дзирэн и Дзикио уже не смогли собрать ни одного легального форума. Решение об объединении принималось на нелегальных конференциях, в частности, на конференции Дзикио 17-29 июня 1933 г. первая конференция объединенной Дзенкоку Дзирэн 18 марта 1934 г. и первое заседание ее исполкома в Токио 3-4 ноября 1934 г. также проходили в подполье. Полиции удалось арестовать двух делегатов исполкома из Окаямы и конфисковать оттиски резолюций, подлежавших обсуждению. После этого обсуждение этих резолюций было запрещено (прим. К.Лиманова). В 1935 г. сообщалось о сохранении связей между М.А.Т. и Дзенкоку Дзирэн, которая фактически была секцией М.А.Т., хотя японские законы не разрешали официального членства в международных организациях.

[6] Некоторые подробности о деле АКП можно узнать из тенденциозного заявления властей от 12 ноября 1935 г. В нем говорилось: “В конце августа полиции удалось узнать о существовании тайного общества, носящего имя Японской анархо-коммунистической партии. Точное расследование установило, что это нелегальное общество поставило целью борьбу и разрушение современного политического и экономического строя и установление, путем террора, социальной системы анархического коммунизма. Вожди этой партии проектировали нападения на банки, почтамты и другие грабежи, чтобы добыть нужные средства для работы партии. Они уже совершили ряд убийств, проводя свои планы в жизнь. В Токио 6 ноября один банк подвергся безуспешному нападению. Опасаясь преследования со стороны полиции, преступники бежали в Кобэ, откуда они думали уехать в Шанхай. Портовая полиция, однако заподозрила одного из этих субъектов и арестовала. Арестованный оказался Х.Аизавой, секретарем партии. Все вожди Дзэнкоку Дзирен являются членами этой нелегальной организации, и эта федерация получила приказание от партии касательно ее деятельности. Дзэнкоку Дзирен как легальная рабочая организация в действительности служила защитным прикрытием и средством привлечения масс в Японскую анархо-коммунистическую партию” (цит. по: “Дело труда”, №90, январь-апрель 1936, с. 17-18). Что здесь правда, а что нет? Во-первых, очень запутанной является история с убийством Сибахара. Пока сложно утверждать, действительно ли он был полицейским агентом. Во всяком случае, в Японии чаще приходилось иметь дело не с “делом студента Иванова”, а с “делом Азефа или Малиновского”. В 20-е гг. все “левые” партии, профсоюзы и культурные организации подвергались инфильтрации со стороны полицейских агентов; в результате полиции удалось арестовать тысячи человек. Так что почва для возникновения шпиономании и шпионофобии была вполне благоприятной.

Неубедительно утверждение о том, что все руководящие деятели Дзенкоку Дзирэн были членами АКП. Подавляющее большинство японских анархистов было против партийной формы организации.

Главное состояло, однако, в том, что в деле с АКП власти получили необходимый предлог для разгрома анархистского движения. Членство нескольких человек из АКП в Дзенкоку Дзирэн было раздуто до размеров заговора; как раз это и было нужно полиции (прим. К.Лиманова).

[7] Аресты начались в ночь с 11 на 12 ноября 1935 г. В штаб-квартире Дзенкоку Дзирэн в Токио были арестованы 10 человек, включая секретаря федерации Е.Умемото. Полиция конфисковала все документы. Одновременно полицейским набегам и обыскам подверглись офисы Лиги культурного освобождения, Всеобщего корейского рабочего союза, кооперативных и иных организаций либертарного толка. Массовые аресты анархистов были произведены в Осаке, Киото, Нагое и других городах; более 100 анархистов там были жестоко избиты. В Токио были брошены в тюрьму 60 анархо-синдикалистов. Во время допросов полиция подвергала арестованных изощренным пыткам, заставляя их признаваться в соучастии в деятельности преступных банд. [8] Аресты бывших членов Носейся прошли в 41 префектуре страны из 47. Согласно утверждениям полиции, члены Носейся закупали в Шанхае оружие “для террористических актов”, вели пропаганду среди солдат и создавали подпольные вооруженные группы. Среди арестованных были Харуки Сидзуки (39 лет), анархистка Аки Яги (43 лет) и другие (прим. К.Лиманова). [9] В 1910 г. сотни анархистов были арестованы. В декабре 1910 г. состоялся суд над одним из основателей японского анархистского движения Котоку Сюсюем и 25 его товарищами. Все они были признаны виновными в “терроризме”; 12 человек, в том числе Котоку повешены в январе 1911 г. Анархистское движение было разгромлено, для него наступил длительный “зимний период”.

Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко

2014, источник: здесь. Перевод с японского языка и редактура: Учение Анархизма.


Все же тут обезглавливали людей...


«Всеобщее кладбище тюрьмы Тотиги»

Как описано в брошюре под названием «обход по культурным ценностям поселка Цуга», выданной комитетом по образованию поселка и историко-этнографическим музеем:

«Тюрьма, где до окончания правления Токугава приводились в исполнение смертные приговоры для преступников. Сейчас на территории тюрьмы находится мемориальная башня»

С указанием на район Кассэнба. На данный момент поселок Цуга входит в состав города Тотиги, однако позиция местоположения, показанная на карте, неправильная: место в брошюре лежит на расположении бывшего «квартала красных фонарей Кассэнба», который на 39 году эпохи правления Мэйдзи (1906) был образован из мэсимори-гостиницы Кассэнба (из истории поселка Цуга).

Прим. ред.: давным-давно около станции Кассэнба на линии Тобу Никко был квартал красных фонарей. В период Эдо, когда был проложен тракт Рэйхэйси Кайдо, это место процветало как почтовый город. Почтовые города были обязаны предоставлять лошадей и людей для путешественников, находившихся на государственной службе сегуната. Взамен, под предлогом заботы о нуждах путешественников, разрешалось нанимать проституток, которых называли «мэсимори он'на» (т.е. женщинами, подающими рис), и заниматься проституцией. Такие заведения назывались «мэсимори хатаго» (т.е. гостиницами, в которых подают рис). Это и стало истоком кварталов красных фонарей.


Квартал красных фонарей в Тотиги. Источник: здесь. Статья на японском языке.

Местные иногда называют это место «полигоном обезглавливаний», хотя я никогда ранее здесь не бывал и даже не слышал.

Полигон обезглавливаний — это место для исполнений смертных приговоров. Сохранившимся здешним отпечатком следов «кары» на данный момент служит притюремный могильник Тотиги площадью 400 цубо (1322 м²). Если проезжать по главной дороге в Тотиги с направлением к городу Канума, то на въезде в район Кассэнба будет виадук Тобу Никко, и если перед ним свернуть влево на окружную дорогу, а затем снова повернуть налево и продолжать движение, то с правой стороны будет большое всеобщее кладбище.


«Территория, окруженная проволочным забором»

Кладбище огорожено проволочной сеткой, заперто и недоступно для посещений. В центре фасада можно увидеть стоящий каменный памятник с надписью «массовое захоронение». Слева статуя Дзидзо (статуя бодхисатвы, покровителя умерших молодыми), справа возведена башня. Тихое местечко... Свободный клочок, окруженный жилыми домами... Место, наполненное странной атмосферой. Ощущение, что мне бы не хотелось здесь долго задерживаться.


«Ирригационный канал протекающей рядом реки Удзума»

Автор Фудзиро Сакамото в «Деревенских записках», в издательстве 55 года эпохи Сева (1980), упоминает об «казнях в Кассэнба». Он описывает историю о том, что в 12.3 году Мэйдзи (1879-1880) в роще Кассэнба произошла казнь. О ней он услышал из уст своего отчима.

«В Тотиги, в день исполнения приговора, рано утром заключенному связали руки и ноги и посадили боком на лошадь. Его голова безысходно опустилась... А позади на рикше сидели исполняющий судья, начальник полиции и заведующие тюрьмой» и также «площадка для исполнения приговора, демонстративного обезглавливания, находилась в уголке рощи, и там же недалеко в ручейке палач умывал отрубленную шею. А затем монах, держа эту голову, напевал сутры»

Вот так было описано в тех записках.

1 января 15 года (1882) правительство Мэйдзи упразднило способ казни путем обезглавливания.

«Даже в наши дни это кладбище ежегодно посещается, когда люди по собственному желанию оставляют там урны с прахом» — ответил начальник отдела тюремной канцелярии, расположенной в поселке Содзя, городе Тотиги.


«Тюрьма Тотиги в поселке Содзя»

Женская колония, известная как тюрьма Тотиги: если заключенный умирает, и нет лица, которое могло бы взять ответственность за его труп, то его похоронят на всеобщем кладбище. В моей работе «Блог Гиндзи: тюрьма Тотиги и выставка исправительных колоний» написано, что стены тюрьмы ощущаются меньше. В женской колонии стены ниже на метр, чем в обычной тюрьме, из-за «ласки и заботы по отношению к прекрасному полу».

Прим. ред.: не только во всей префектере Тотиги, но и в самом одноименном городе находится несколько тюрем, разбросанных по поселкам, и все они прозываются одинаково «Тюрьма Тотиги». Однако тюрьма в поселке Содзя — не та тюрьма, где содержали Фумико Канэко. Фумико находилась в женской исправительной колонии поселка Цуга, в то же время как тюрьма Содзя это общая колония.


«Место временного погребения Фумико Канэко»

В 15 году эпохи правления Тайсе (1926) ранним утром 31 июля на притюремном кладбище в поселке Цуга была похоронена Фумико Канэко. 23 июля осужденная за государственную измену Фумико Канэко покончила жизнь самоубийством через повешение в одиночной камере в тюрьме Тотиги. Некие явились для того, чтобы проверить причину смерти и забрать тело для ингумации, и после переговоров со стороной администрации, наконец, получили его.

Группа пришедших состояла из защищавшего Фумико адвоката Тацудзи Фусэ, родной матери Кикуно Канэко, товарища Фумико, которому она поручила издать свои тюремные записки под названием «Что меня побудило сделать так?», Кадзуо Курихары, врача Ютаки Мадзимы и еще нескольких других человек. Харуми Сэтоути в «Весне на полях» (47 год эпохи Сева, выпуск за июнь) процитировала картину в то мгновенье со строк Кадзуо Курихары, написанных для предисловия к «Что меня побудило сделать так?», где описывалось:

«Ровно в 3 часа ночи на рассвете ночная роса, равномерно опустившаяся на бурьян, растущий по всей территории тюремного кладбища, бледно сверкала от едва освещающего ее лунного свечения. Листья, окружающих со всех сторон полотнищ рисовых полей, ослепительно блистали в нашем молчании. Ощущение, как будто место захоронения буквально погрузилось в объятия смерти. Лишь едва слышны звуки топота нашей группы, продвигающейся все дальше и дальше вглубь погоста, который охватило причудливое напряженное чувство взволнованности.

Позже, положив рядом с могилой несколько цветков хризантем, мы принялись раскапывать. Засыпанный старым хлопком и опилками на глубине 4-х сяку (1.21 м) в сырой почве гроб, где вяло лежал вздутый от влажности труп Фумико»

Харуми Сэтоути также узнавала об этих зрелищах в письмах от кучера г-на Цунэдзиро Кобаяси, который на рикше привез группу из гостиницы «Коекан» к месту захоронения, а затем проехал 2 километра вперед к поселку Хинодэ, где находился крематорий, чтобы кремировать тело. Также Цунэдзиро в письме писал: «когда мы открыли крышку гроба, область шеи была как будто повреждена, однако, присмотревшись внимательнее, все было в порядке».


«Мемориальная башня, возведенная в центре»

В 22 году эпохи правления Сева (1947) была исключена из законодательства статья №73 «об государственной измене».

Причинение вреда императору, принцу-наследнику и другим считалось уголовным даже на стадии планирования и уже требовало наказания, а наказанием тогда была только смертная казнь. Это было одно из 4-х дел в «Инциденте Пак Еля»

Прим. ред.: этот инцидент — инцидент ареста Пак Еля, Фумико Канэко и членов организации «Ропотников». Назван так, потому что основной целью японского правительства был именно Пак Ель.

В 12 году эпохи правления Тайсе (1923), 2 дня спустя после пробудившегося 1 сентября Великого землетрясения Канто, Пак Еля и его гражданскую жену Фумико Канэко вызвали в полицию. Корейцев начали арестовывать «с целью защиты от нападений», так как во время хаоса после землетрясения они начали подвергаться самосудам со стороны самого же народа, хотя впрочем, они уже были давно помечены у правительства. Исполняющий предварительное следствие, судья токийского окружного суда Татэмацу Кайсэй, привлек обоих к следствию из-за «незаконного обращения со взрывчатыми веществами», потому что по полученным показаниям «они заготовили взрывчатку и, если бы не Великое землетрясение Канто, случившееся осенью 12 года, совершили бы покушение на наследного принца прямо во время его брачной церемонии». А 2 мая 14 года Тайсе по результатам допроса оба были привлечены к суду по причине совершения акта государственной измены.


«Пак Ель и Фумико Канэко»

Считается, что изображение этих двоих, — «фотография с инцидента Пак Еля», было сделано в тот день позже самим Татэмацу в суде предварительных расследований. 29 июля, через 6 дней после самоубийства Фумико Канэко, кто-то разослал эту фотографию вместе со скандальными документами по самым разным уголкам Токио. На следующий год, в январе 2 года эпохи Сева (1927), это подняли в парламенте.

В 15 году эпохи правления Тайсе (1926) 25 марта обоих приговорили к смертной казни, однако 5 апреля, под предлогом «императорского милосердия», приговор был смягчен путем замены на пожизненную каторгу и директор тюрьмы Ичигая вручил им указ об амнистии (прим. ред.: во время следствия до судебного процесса их держали в тюрьме Ичигая, а после вынесения приговора их двоих перевели в разные места заключения) . Однако поговаривают, что Фумико Канэко в порыве гнева разорвала эту бумажку на клочки. Фумико на утренней заре 23 июля поивесилась на сплетенной ею петле из мотков абаки. Оформить вскрытие трупа поручили заведующему лазаретом тюрьмы — Авутагути Томэзо, который на сегодняшний день является прадедом нынешнего главврача той же больницы.


«Дом культуры, который стоит на бывшем месте тюрьмы Тотиги. Библиотека Тотиги»

Харуми Сэтоути в «Весне на полях» пишет:

«Она (Фумико Канэко) написала собственную автобиографию («Что меня побудило сделать так?»). Ее случайная встреча с Пак Елем, ставшая для нее роковой, а затем последующее самоубийство в тюрьме Тотиги, совершенное рывком на одном дыхании в стремительном и массовом потоке времени, меня привлекли еще больше. В особенности миг ее одинокого конца, ведь какое же изобилие силы духа у нее было, чтобы с резвой волей собственными руками накинуть веревку на шею? Я хочу узнать это...»

Кажется восхитительным то, к каким размышлениям привязалась Харуми.


«Тюремный потрет Фумико Канэко (кисть Кацуры Мотидзуки)»

«Все люди — это люди, и только по этому одному сведению заслуживают на равенство. Достижению наземной равной человеческой жизни попирает, так сказать, могущественный представитель сатаны — император!» — так заявила Фумико Канэко на допросе во время предварительного заседания следствия. «Нет никакого смысла жить просто так! В первую очередь лишь через деяния можно сказать, что живешь. Следовательно, когда я двигалась по собственной воле, никакая гибель тела не укажет на отрицание моей жизни, а наоборот подтвердит ее!» — вот так закончила свою речь Фумико. Харуми Сэтоути подумала, что именно из-за встречи с Пак Елем, Фумико стала полноценным идейным деятелем.

Фумико Канэко покончила жизнь самоубийством, потому что «наказание смертной казни, полученное из-за сопротивления государственному могуществу, по мнению Фумико, было уже решено. Она отрицала возможность подарить ей жизнь, потому что это бы обесчестило ее. Она твердо решила, что ничто иное, как самоубийство, — это метод отстоять собственную мысль».


Обложка книги «Весна на полях» Дзякуте Сэтоути.

Она не могла ходить в школу по причине отсутствия свидетельства о рождении, ее отец сбежал к сестре матери, а с 9 до 16 лет она проживала в Корее и подвергалась ущемлению со стороны бабушки и тетки. В 17 она переехала в столицу — Токио, где, пока продавала газеты, посещала школу английского языка «Сэйсоку». В ресторане «Одэн» у нее случилась встреча с Пак Елем, которую Харуми Сэтоути изучает и также в частности хочет посетить дом матери Кикуно Канэко в Ямакаси, где Фумико проводила свой досуг до 16 лет, развалины школы в Фуэ и таинственный край в глубине гор — всеми забытый курган, покрытый сорными травами и плющом, где находятся останки Фумико.

«Весна на полях» заканчивается тем, что в январе 47 года правления Сева (1972) вышеупомянутый г-н Цунэдзиро Кобаяси сопровождает Харуми на всеобщий могильник. Г-н Кобаяси, журналист газеты «Емиури Симбун» в прошлом, родился в Тотиги в семье рикш и вживую наблюдал за эксгумацией тела Фумико Канэко.

Харуми Сэтоути, посетившая всеобщее кладбище, видела высеченную на камне фразу: «Умершие в одиночестве — похоронены вместе с такими же умершими в одиночестве. И поэтому в знак соболезнования их душам построен Дзидзо». «Все незабранные останки заключенных, похоже, зарыты на этом кладбище. И Фумико в том числе... Мать не забрала ее, поэтому и она была однажды похоронена там» — замечает Харуми.

Стоя на месте ее временного захоронения, «совершенно беззвучная тишина не кажется принадлежащей этому миру... И когда камышовки и горлицы переставали петь, я ощущала, что меня уносит к тому таинственному месту далеко в горах Кореи, где покоится Фумико» — заключила Харуми. Работа Харуми Сэтоути, в уже наши дни Дзякуте Сэтоути, оживляет Фумико Канэко. Надеюсь, что по возможности явится на это место еще раз, чтобы прочитать сутры.


«Всеобщее кладбище, окруженное жилыми домами»

Из-за истории Фумико Канэко множество людей начали заниматься пересмотром и изучением когда-то случившейся резне корейского народа на полуострове и во время Великого землетрясения Канто. Я не буду упоминать об этом в данном блоге, потому что он для моих мыслей о том, что всеобщее кладбище тюрьмы Тотиги для одиноких покойников на сегодняшний день закрыто на замок. Даже будучи покойником быть закрытым на ключ это жестоко. С 80-х годов вокруг было возведено много квартир, поэтому жильцы, окружая это кладбище, еще больше его закрывают. Территория всеобщего кладбища, с забором запертым на ключ, показывает то, что глухая территория с полями и рощами заменяется на современные многоквартирные дома. Я думаю, что пришла пора задуматься о практике и перезахоронить их при храме и всем прочем, а на том месте сделать что-то наподобие парка.

Учение Анархизма. Фумико Канэко: очерки жизни, последние годы заключения и кончина в тюрьме Тотиги

Недовольные двигаются сообща и таким же образом принимают на себя самые жгучие облавы, они — это те, кто с товарищеским духом, выходят достигать свобод, создавая Вашим господинам дискомфорт! (Фумико Канэко)


2025, источник: Учение Анархизма. Статья представляет из себя переводы записей, статей и другого письменного материала по поводу последней деятельности, судебного следствия, пребывания в тюрьме, а затем кончины анархистки Фумико Канэко. Все источники указаны в круглых скобках по ходу написания статьи.

Даже с имеющимся количеством информации статья неполная. Есть еще достаточно материала, который будет переведен и добавлен. По ходу дополнений и правок будет объявлено в авторском telegram-канале «Учение Анархизма».


Немного о жизни Фумико


Фотография Фумико Канэко, сделанная предположительно в тюрьме Ичигая.

Как показывают ее мемуары, с раннего детства ее жизнь была полна страданий, лишений и трудностей. Ее родители не были официально женаты и не зарегистрировали ее рождение в семейном реестре. [...] Чтобы поступить в школу, устроиться на работу или иметь какой-либо правовой статус, человек должен был представить прописку по месту жительства. Таким образом, когда Фумико впервые поступила в школу, у нее не было правового статуса, поэтому ей разрешили посещать занятия только в качестве слушателя (Микисо Ханэ. Тюремные мемуары японки). С 9-ти до 16 лет она проживала в Корее и подвергалась дискриминации от бабушки и тетки. В 17 переехала в столицу — Токио, где, пока продавала газеты, посещала школу английского языка «Сэйсоку» и познакомилась с Хацуе Ниямой*. В ресторане «Одэн» у нее случилась встреча с Пак Елем — корейским анархистом и деятелем национального освобождения. (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)

* Хацуе Нияма — Лучшая подруга Фумико Канэко. Они познакомились на вечернем курсе в школе английского языка «Сэйсоку», где они вместе изучали язык. Они сблизились, когда Фумико высказала свое мнение Нияме, которая обсуждала тему смерти с одним из учеников. Нияма страдала туберкулезом и с детства часто думала о смерти. Фумико же подвергалась насилию в доме дяди, где ее удочерили, и пыталась покончить жизнь самоубийством. Эти двое, обе пережившие смерть нашли нечто общее. Фумико много читала у Хацуе и находилась под сильным влиянием идей Штирнера, Арцыбашева, Ницше и других, но сама Нияма предпочитала размышления о себе, а не чтение. Она называла себя индивидуалисткой, постоянно терзаемой «чувством бунтарства без цели».


Фотография Хацуе Ниямы.
(Веб-мемориальный музей Канеко Фумико)

Вот, что пишет сама Фумико по поводу раннего детства в собственных тюремных мемуарах:

«Я помню, как мама забрала папу из какого-то места, которое, я так понимаю, было борделем. А еще я помню, как отец проснулся ночью и вытолкнул маму из комнаты со злобным лицом. Иногда он возвращался домой поздно вечером, громко распевая на весь город. Мама послушно вешала его одежду на гвоздь в стене, доставала из кармана фантики из-под конфет или мандариновых корок, с обидой смотрела на них и говорила: "так много… И ничего ребенку не купил..."»

* * *

«Мне тогда уже было семь. А так как я родилась в январе, то как раз достигла школьного возраста. Однако, будучи незарегистрированной, я не могла ходить в школу.

Ой, незарегистрированной! Я еще ничего не успела объяснить, мне нужно хотя бы вкратце объяснить, о чем идет речь.

Почему я была незарегистрированная? Официальная причина заключалась в том, что мама все еще не была вписана в семейную книгу отца. Но почему? Позже, от тети, я узнала реальную причину, которая, наверное, была наиболее правдоподобной. По ее словам, папа с самого начала не собирался оставаться с ней на всю жизнь и хотел оставить ее, как только найдет более подходящую пару. Поэтому он специально не зарегистрировал ее. Возможно, это была ложь, сказанная им, чтобы угодить тете. Может быть, также, папа считал, что не должен вписывать крестьянку из горной долины Косю в свою реестр, как супругу из знаменитого рода Саэки. В любом случае, из-за всего этого, я оставалась незарегистрированной до семи лет»*

* * *

«Появились средние школы, женские школы, специальные учебные заведения, университеты и заведения для принцев. Дети буржуазных семей, в костюмах и обуви, даже ездившие на автомобилях, проходили через эти двери. Но что из этого? Сделало ли это меня хоть немного счастливой?

Недалеко от моего дома, всего в полтора квартала, жили две мои подруги. Обе были моего возраста, и обе пошли в школу. Они носили коричневые хакамы, на голове у них были большие красные ленты, и, крепко держа друг друга за руки, они спускались по переднему склону, весело помахивая руками и напевая песенки. Я же сидела у корня вишневого дерева перед домом, смотрела на них и чувствовала, как сильно мне хотелось быть на их месте, как горько и одиноко мне было.

Ах, если бы на свете вообще не было школы, мне не пришлось бы так часто плакать. Но в таком случае я бы не увидела того счастья, которое было у этих детей.

Конечно, в те времена я еще не знала, что радость каждого человека поддерживается только через страдания других.

Я хотела читать книги. Я хотела научиться писать. Но ни папа, ни мама не научили меня даже одной букве. У папы не было искренности, а у мамы не было даже способности прочитать одну строчку. Когда мама приносила домой газету или обертки от покупок, я раскладывала их и, не зная, что там написано, просто подставляла свои мысли и пыталась "читать"»

(Фумико Канэко. Что меня побудило сделать так?)

* Официальные книги семейного реестра «Косэки» в Японии созданы с целью контроля власти за динамикой населения страны. Супружеские пары, которые по японскому законодательству должны иметь одну и ту же фамилию, и их неженатые дети регистрируются в одном документе. Выписка из косэки служит удостоверением личности, подобно свидетельствам о рождении в других странах. В случае важных событий в жизни, таких как рождение нового члена семьи, граждане обязаны уведомлять власти и обновлять свои записи в косэки. Реестры составлялись главой семьи и содержали информацию о родственных связях членов семьи, их возраст, пол, место проживания и т. д.


Копия семейного реестра Фумико, которая была зарегистрирована как пятая дочь своего деда.


Фумико была девушкой сильной воли и независимого ума. Это видно по ее жизни в Токио, как видно из ее мемуаров. [...] Она отправилась в Токио, чтобы построить свою собственную жизнь, продолжая обучение, одновременно работая газетчицей, торговкой мылом, горничной и официанткой. Как она сама отмечает, она разочаровалась в женской школе в центральной Японии, где упор делался на домоводство. Она хотела изучать математику, английский, классический китайский и в конечном итоге поступить в медицинский вуз, поэтому выбрала школу, где учились преимущественно мужчины. Ее феминизм проявляется, когда она говорит, что хочет соревноваться в учебе с ними и побеждать. Несмотря на то, что ее формальное образование было неоднородным, она, несомненно, была яркой личностью. Она много читала и была знакома с идеями Бергсона, Герберта Спенсера и Гегеля. Она вспоминает, что особое впечатление на нее произвели такие мыслители-нигилисты, как Макс Штирнер, Михаил Арцыбашев, Ницше и Кропотокин. (Микисо Ханэ. Тюремные мемуары японки)

При жизни она была очень сентиментальна: много разговаривала, много смеялась, а когда в беседе случайно поднималась тема ее пребывания в Корее, она заливалась слезами и горько рыдала, но считала должным рассказать о своей жестокой и несчастливой жизни до конца, несмотря на то, что рядом стоящий Пак Ель хмурился и останавливал ее. Ох, чувствительная Фумико...

Если она начинала делать какую-либо работу, она втягивалась в нее с головой настолько, что даже забывала поесть. Она ничего не ждала от жизни, скорее была в отчаянии, но горько улыбалась бездне своей безнадежности. (Кадзуо Курихара. Неизгладимое зрелище)


Основание бунтарской группы и ее деятельность


Демонстрация за независимость Кореи. Корейцы кричат «Мансэй!» («10 тысяч лет жизни!»), поднимая руки в воздух.
(Брошюра Красного Креста о движении 1 марта)

После аннексии Кореи Япония ввела жесткие административные меры против корейского народа. Полиция и вооруженные силы были задействованы для подавления любого сопротивления против японской оккупации; у корейских крестьян были конфискованы большие участки земли, в результате чего они оказались в нищете. Многие покинули родину в поисках работы в Японии, где их использовали в качестве строительных рабочих и шахтеров, часто в тяжелых условиях. В марте 1919 года, незадолго до отправки Фумико Канэко в Японию, корейцы устроили массовую демонстрацию с требованием независимости своей нации (именуемую еще «Движением 1 марта» или «Движением Самиль»). По меньшей мере две тысячи корейцев погибли, а двадцать тысяч были арестованы. (Микисо Ханэ. Тюремные мемуары японки)


Фотографии Фумико Канэко и Пак Еля еще до следствия.
(«Черные товарищи» против японской оккупации)

Когда Фумико Канэко наконец вернулась обратно в Японию, на фоне вышеописанного обращения императорского правительства с корейским народом, она, объединившись с Пак Елем, в апреле 1923 года основала нигилистическую организацию бунтовщиков под названием «Ропотники»*. Целью группы было «не национальное и не социалистическое, а просто бунтарское движение».

* «Ропотники» — это подобранная нами локальная интерпретация к «Обществу недовольных» или «Футэйшя». Сами же Фумико Канэко и Пак Ель взяли это название для своей организации из презрительного обращения правительства по отношению к непослушным корейцам, которых они обзывали «недовольными», или же по-японски 不逞. Основатели общества лишь посмеялись над правительством, взяв призрительное слово в самоназвание группы. Нам показалось, что слово «ропот» сюда подходит лучше всего как никакое другое.


Штаб «Ропотников».
(Когда судья спросил: «Как зовут подсудимого?», он ответил: «Меня зовут Пак Ель»)

Организация стремилась объединить всех, кто испытывал сопротивление к тогдашним общественным установам, независимо от их национальной принадлежности. Из 23 членов организации 17 были корейцами, а 6 — японцами. Основную часть составляли анархисты, но, как следует из цели создания, это не была социалистическая организация. Это было разнородное собрание студентов, торговцев, плотников, учителей вечерних школ, священнослужителей, художников-карикатуристов и т. д. Единственное, что их объединяло, — это то, что все они были молодыми людьми в возрасте 20 лет.


Кадзуо Курихара

Кадзуо Курихара присоединился к организации, когда в конце июня посетил дом Пак Еля, который отправил ему приглашение. В то время Ель и Фумико снимали двухэтажный дом в городке Ееги, расположенном в микрорайоне Томигая района Тойотама, Токио (ныне район Сибуя). На стене второго этажа красной краской было нарисовано большое сердце, а над ним красовалась черная надпись «мятеж». Этот дом производил сильное впечатление, так как его можно было увидеть даже с улицы. Кадзуо с того момента жил у них, пока 25 августа не нашел собственное жилье и 28-го не переехал.


Фотография Кадзуо Курихары (слева).
(Неукротимый патриот Пак Ель, пожертвовавший собой ради страны!)

Он — товарищ Фумико Канэко, издавший ее тюремные записки. Он познакомился с Фумико, когда потерял работу после расформирования фармацевтической компании и работал поденщиком, то есть примерно в июне 1923 года. Будучи безработным и имея много свободного времени, он бродил по антикварным книжным магазинам в Канде и наткнулся на листовку, в которой адвокат Тацудзи Фусэ объявлял о проведении митинга, осуждающего незаконное заключение корейцев. Митинг должен был состояться именно сегодня, и он пошел в Молодежный центр, где он должен был проходить.

«Я пришел рано и ждал перед зданием, когда из него вышел человек. Я спросил, во сколько начнется мероприятие, и он ответил: «Думаю, в семь часов. Раньше не начнется». Это был соратник Фумико и ее возлюбленный Пак Ель»

Позже, когда Кадзуо уже числился в организации и жил там, Фумико рассказала ему о своем опыте в Корее, где она провела период с 9 до 16 лет. Ее усыновил дядя, и она пережила жестокое обращение. Она также узнала, что корейцы подвергаются угнетению и дискриминации, как и она сама. Она стала свидетельницей Движения за независимость 1 марта и испытала такой восторг, что невольно подумала: это случилось с кем-то другим. Когда она начала говорить об этом, ее эмоции стали настолько сильными, что она не могла остановиться, и даже когда Пак Ель пытался ее остановить, она продолжала говорить быстро и без остановки, слезы ручьем текли по ее лицу. Курихара внимательно выслушал Фумико. Именно поэтому ему удалось восстановить ее записи, которые были подвергнуты цензуре и изорваны в клочья, сделав их нечитаемыми. Позже Кадзуо вспоминал Фумико как «добрую и отзывчивую девушку». (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 2. Участники «Ропотников»)


Великое землетрясение Канто и корейский погром


Великое землетрясение Канто.
(Великое землетрясение Канто 1923г. - 90% погибших приходилось на Токио и Йокогаму)

1 сентября в Токио внезапно произошло сильное землетрясение, и город превратился в ад. В этой ситуации японское правительство и военные, чтобы предотвратить народные волнения, подобные тем, что произошли во время рисовых бунтов 1918 года* , объявили военное положение в Токио и еще пяти соседних префектурах и ввели войска. Полностью вооруженные солдаты и полиция воспользовались этой возможностью для массового убийства социалистов и корейского населения. Также во время истерии, вызванной землетрясением, среди людей распространились дикие сфабрикованные слухи о том, что недовольные корейцы воспользовались катастрофой, чтобы грабить, мародерствовать и убивать людей. В результате намеренного распространения правительством ложных новостей, даже дружинники и простые люди, организуя отряды линчевателей, приняли участие в этой безумной резне, в результате которой были безжалостно убиты Осуги Сакаэ и другие руководители профсоюзов, а также около 6 тысяч корейцев... Еще около 6 тысяч человек были арестованы.

* Рисовые бунты — крупнейшие в истории Японии стихийные народные восстания, явившиеся результатом обострения внутренних капиталистических противоречий и происходившие под влиянием Октябрьской революции 1917 в России.


Мародерства корейцев, совершаемые народным ополчением во время землетрясения.
(«Я ублюдок». Пак Ель, «делинквентный подросток» Кореи)

В своих тюремных мемуарах Фумико писала об этом проишествии следующее:

«1 сентября 1920 года, 11:58. Сильный подземный толчок потряс регион Канто, в который входит имперская столица Токио. Дома скрипели и ныли, гротескно перекручивались и рушились. Жители были погребены заживо, а те, кому посчастливилось вовремя спастись, бегали по улицам с криками, как обезумевшие животные. То, что когда-то было процветающим центром цивилизованного мира, в мгновение ока превратилось в сам ад.

Афтершоки и сильные землетрясения продолжались. Облака, словно шлейфы большого вулкана, кружились и поднимались к небу. Имперская столица окончательно покрылась черным дымом из-за огромного пожара, вспыхнувшего со всех сторон.

Ужасные толчки оставили население в тисках страха. Затем стали распространяться возмутительные слухи, и началось столпотворение»

(Фумико Канэко. Что меня побудило сделать так?)

Великое землетрясение изменило жизнь многих людей, и Курихара был одним из них. Землетрясение произошло через четыре дня после его переезда, и его новый дом был разрушен. Сначала он укрывася в бамбуковой роще, а затем пошел к Пак Елю, и в тот вечер спал на лугу перед домом. О том, что произошло в тот день, Фумико позже написала Кадзуо в письме:

«В тот день землетрясения мы сидели на сложенных татами на лугу близ того дома, болтали ни о чем и ели состряпанный скудный рис. (Средняя часть опущена). На насыпи внизу беременная женщина играла на тайсегото**. На широких просторах вдали пылало брагяное рисовое поле. Луна изменилась в солнце... Ах, какой был потрясающий закат!»


Позже Курихара отправился в Осаку с целью поиска работы. Уже вернувшись обратно 16 октября он был задержан сыскным, который поджидал его. Обвинили в нарушении «закона об общественной безопасности». (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 3. Задержание членов «Ропотников»)

** Тайсегото — японский струнный струнный музыкальный инструмент. Название происходит от периода Тайсе (1912–1926), когда инструмент впервые появился. По сути, это клавишный псалмодикон с несколькими струнами.


Фабрикация злодеяний корейского народа и облава на группу


Статья в газете «Йомиори». Выпуск 21 октября 1923 года.

Пак Ель и Фумико Канеко были арестованы 3 сентября с целью защиты общественного порядка. Японские жандармы под предлогом «бродяжничества без постоянного места жительства или средств к существованию» поместили их на месяц под стражу, а затем арестовали и предъявили обвинение в нарушении «запрета на тайные объединения». Эти меры были приняты в соответствии с заранее разработанным планом правительства, которое долгое время следило за Пак Елем и членами организации (Анархист-активист движения за независимость доктор Пак Ель). В это время другие члены общества «Ропотников» также были арестованы, и 20 октября 16 человек, включая Кадзуо Курихару, были обвинены в нарушении «закона о полиции общественного порядка». Также тогда был день, когда газетным репортажам позволялось сообщать информацию о массовых убийствах корейцев. Но в газетах, которые сообщали вести о самосудах над корейским населением, появился пугающий заголовок: «Задержание членов тайного общества непокорных корейцев». Это создавало впечатление, будто действительно существовали недовольные корейцы, замышлявшие злодеяния. «Ропотники» не были тайной организацией. Разве тайная организация напишет на стене второго этажа большими буквами «мятеж», чтобы их могли увидеть все прохожие? (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 3. Задержание членов «Ропотников»).



Статья в газете «Токио ничи-ничи Симбун». Выпуск 21 октября 1923 года. Наглядный пример ненавистного отношения.

Перевод заголовка: «Воспользовавшись смятением от бедствия, корейцы совершают бесчисленные акты насилия — нападают на японских женщин, убивают, грабят, поджигают повсюду!»

Элен Боэн рассуждает в своем эссе, что если бы группа не состояла в основном из корейцев, их, вероятно, не арестовали бы, якобы для их собственной «защиты»; Более того, обвинения, возможно, не переросли бы из бродяжничества в нарушение закона о контроле над взрывчатыми веществами, а затем в государственную измену, в которой в конечном итоге Пак и Канэко были обвинены. Однако были веские основания подозревать «законный» заговор с целью использовать его дело как в качестве предупреждения другим не сопротивляться японскому империализму, так и в качестве оправдания резни, которой подвергались в основном корейцы. Японские власти подверглись осуждению со стороны иностранной прессы и дипломатов за то, что допустили такое злодеяние, поэтому это дело позволило им утверждать, что корейцы действительно замышляли подрывную деятельность: дело Пак Еля/«Ропотников» было наглядным доказательством якобы реальной опасности того, что корейцы «создают беспорядки» на фоне разрушений и массового замешательства после землетрясения, словно пытаясь воспользоваться этим в своих собственных мятежных целях. (Сопротивление различиям: половое равенство и его законные и внезаконные (анархистские) защитники в императорской Японии)


Задержание Фумико и Еля


Фотографии Фумико и Еля в газете.
(Фумико Канэко, супруга Пак Еля)

В 22 году эпохи правления Сева (1947)* из законодательства была исключена статья №73 «об государственной измене». До этого причинение вреда императору, принцу-наследнику и другим привилегированным лицам считалось уголовным даже на стадии планирования и уже требовало наказания, а наказанием тогда была только смертная казнь. Это было одно из 4-х дел в «Инциденте Пак Еля»**.

* В Японии практикуется метод летоисчисления «Гэнго», где отчет ведется от начала правления императора. При смене власти эпоха заменяется.

** Инцидент Пак Еля — так именуется инцидент гос. измены Пак Еля, Фумико Канэко и общества «Ропотников».

Как уже известно, в 12 году эпохи правления Тайсе (1923), 2 дня спустя после пробудившегося 1 сентября Великого землетрясения Канто, Пак Еля и его гражданскую жену Фумико Канэко вызвали в полицию. Корейцев начали арестовывать «во имя защиты», так как во время хаоса после землетрясения они начали подвергаться самосудам, хотя впрочем, уже были давно помечены у правительства (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко). Фумико описывает задержание в собственных тюремных мемуарах следующим образом (этот отрывок следует сразу после слов о Великом землетрясении):

«После этого прошло совсем немного времени. Меня забрала полиция по приказу того, кому было поручено охранять имперскую столицу.

Для чего это было сделано? Я не имею права разглашать. Могу лишь сказать, что через некоторое время меня вызвали на предварительное заседание в Токийский окружной суд.

Охранник провел меня через дверь суда, где меня уже ждал судья в сопровождении секретаря. Увидев меня, он начал готовить для меня место подсудимого. Тем временем мне пришлось молча стоять у входа в зал, держа в руках свою фукаамигасу***. Судья смотрел на меня со спокойным выражением лица.

В конце концов меня отвели к месту подсудимого. Судья некоторое время смотрел на меня, как будто ему нужно было осмотреть меня до глубины души, а затем тихо заговорил.

— Ты Фумико Канэко?

Когда я согласилась, он проявил удивительную мягкость. — Я судья предварительного следствия по вашему делу, Татемацу, — сказал он, представившись.

— Понятно. Пожалуйста, будьте снисходительны, — ответила я с улыбкой. После этого начался типичный досудебный допрос. Но даже во время досудебного допроса судья, похоже, воспользовался важной возможностью для дальнейшего допроса»

(Фумико Канэко. Что меня побудило сделать так?)

* Фукаамигаса — шляпа с глубоким плетением.


Сознание в замышленном

Также ниже процитирован фрагмент одного из допросов Фумико, состоявшегося 22 ноября 1923 года:

«В: Каково ваше мнение о японском государстве и его социальной системе?

О: Я делю японскую государственно-социальную систему на три уровня: первый класс — члены королевского сословия. Второй класс — министры правительства и другие носители политической власти. Третий класс — широкие массы населения. Я считаю первый класс, королевский клан, жалкими жертвами, которые живут как заключенные, чьи передвижения строго регламентированы, так же как и передвижения императорского регента*. Я считаю их жалкими марионетками и деревянными куклами, которыми манипулирует второй класс, настоящие носители власти, чтобы запудрить глаза массам. Третий класс, массы, как я уже упоминала, находятся в безнадежном невежестве. Второй класс, носители политической власти, обладают реальной властью преследовать слабых, таких как я. По этой причине я не испытываю ничего, кроме горькой ненависти к ним. В то время как на самом деле второй класс является реальным носителем власти, первый класс является формальным носителем власти. Таким образом, эти два класса идут рука об руку. Следовательно, я ставлю первый класс на второстепенный уровень и направляю свои мятежные чувства против второго. Я также подумывала о том, чтобы бросить бомбы в оба класса. Мы с Пак Елем обсуждали это. Я веду дневник о своих днях в тюрьме. 6 ноября я написала:

«Правами людей разбрасываются власть имущие так же легко, как и мячами. В конце концов правительственные чиновники бросили меня в тюрьму. Но позвольте мне дать им совет. Если вы хотите, чтобы нынешний инцидент не принес плодов, вы должны убить меня. Вы можете держать меня в тюрьме годами, но как только я выйду на свободу, я продолжу жить как прежде. Я уничтожу свое тело и избавлю вас от лишних хлопот. Вы можете отправить меня куда угодно, на гильотину, если хотите, или в тюрьму в Хатиодзи. Все мы когда-нибудь да умрем. Так что делайте, что хотите. Вы только докажете, что я жила в соответствии со своими убеждениями. Я совершенно довольна этим».

Вы ожидаете, что я пойду на компромисс с вами, изменю свой образ мышления и буду жить в соответствии с нормами общества? Если бы я хотела пойти, то я бы пошла еще тогда, когда жила среди этих норм. Вам не нужно проповедовать мне об этом. У меня достаточно здравого смысла, чтобы это понять. Я готова ко всему, что вы можете со мной сделать. Так что поступайте, как хотите. Не сомневайтесь. По правде говоря, я хотела бы еще раз выйти в мир. Я знаю, что мне нужно только сказать: «Я изменила свое мнение» и склонить голову. Но я не могу уничтожить свое нынешнее «я», чтобы мое будущее «я» могло выжить. Офицеры, позвольте мне еще раз смело заявить вам: «Вместо того, чтобы преклоняться перед власть имущими, я предпочитаю умереть и остаться верной себе! Если это вам не нравится, вы можете отвезти меня куда угодно! Я не боюсь ничего, что вы можете со мной сделать». Так я чувствовала в прошлом, и так я чувствую сейчас.

В: Вы познакомились с Пак Елем после того, как у вас сформировалось такое мировоззрение?

О: Да, верно. После того, как я встретила Пака, мы поговорили о наших идеях и обнаружили, что наши взгляды схожи. Поэтому, чтобы работать вместе, мы начали сожительствовать»

(Микисо Ханэ. Размышления на пути к виселице)

* Начиная с эпохи Мэйдзи (1868 —1912 ) император использовался лишь как формальное лицо государства, страной начали управлять чиновники. Япония во время Реставрации Мэйдзи (1868—1889) превратилась из феодального государства в промышленное по европейскому образцу.


Неосуществившийся план и предательство

После досудебного следствия 16 членов общества были обвинены в том, что «приобрели бомбу и намеревались воспользоваться подходящим случаем, чтобы использовать ее в Токио с целью нарушения общественного порядка и нанесения ущерба жизни и имуществу людей», то есть в подготовке террористического акта с использованием взрывчатого вещества.

Около 20 мая Пак Ель спрашивал можно ли как-нибудь раздобыть бомбу, на что Ким Джун Хан* предложил «поехать в Шанхай на месяц-два и поискать там союзников». Когда он сказал, что на это уйдет от тысячи до двух тысяч йен, Ель онемел и ответил: «Я и сам едва свожу концы с концами...». Что касается даты осуществления желаемого, Пак Ель то говорил, что «хорошо этой осенью» или «лучше первого мая», а что касается места, то он не мог определиться: «Можно бросить в парламенте, можно и в императорском театре». (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 4. Неясный заговор с бомбой)

* Ким Джун Хан — Пак Ель познакомился с ним через общего знакомого в январе 1923 и они несколько раз обменивались письмами. Джун Хан, желая узнать больше об анархизме от Еля, приехал в Токио из Сеула в апреле. Пак Ель также показал Фумико письмо Ким Джун Хана, и у нее сложилось о нем благоприятное впечатление, она сказала, что он был «редким человеком, понимающим анархизм».

Однако Ким Джун Хан, который решился сам поехать в Шанхай, так этого и не сделал. Он влюбился в Хацуе Нияму, которая тоже членствовалась в группе, и из анархиста превратился в «личного гедониста». Он не только разошелся с Пак Елем в идеологии, но и опрометчиво рассказал Хацуе о плане приобретения бомбы. Нияма впервые встретила Кима 27 мая 1923 года на собрании общества. После этого они часто встречались, и 7 июня Ким Джун поздно вечером пришел к Хацуе домой и остался на ночь, поскольку уже не ходили поезда. Отсутствие поездов было лишь предлогом, и, скорее всего, он с самого начала планировал остаться с ней. Однако в то время у Хацуе был другой парень, но она, по ее словам, «позволила событиям развиваться естественным образом», чтобы избежать неприятностей, а Ким Джун Хан и после этого много раз приходил к ней домой. Хацуе Нияма, возможно, сдалась или поддалась чувствам, и вскоре между ними завязались любовные отношения.


Раскол организации


Фотографии участников организации: Пак Ель и Фумико Канэко, Хацуе Нияма и Ким Джун Хан.
(Candle Demo 1st Anniversary Tour 12)

Однажды Хацуе спросила Пака о возможности выйти из организации, но тот объяснил: «цель общества — собирать людей», «далее можно действовать по своему усмотрению» и «само общество не будет предпринимать никаких действий», и она с неохотой осталась. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 4. Неясный заговор с бомбой)

Влюбившись в Хацуе, Ким Джун Хан забыл о своей первоначальной цели. Он приехал в Японию с анархистскими стремлениями, но его энтузиазм по отношению к общественному движению постепенно угас. Мало того, он был болтливым. Он не только проболтался о плане по приобретению бомбы, но и рассказал ей о том, что Пак Ель легкомысленно заметил: «Я знаю одну идейную, больную туберкулезом. Туберкулезники все равно быстро мрут, так что самое то бросить бомбу именно ей». Хацуе, естественно, возмутилась, думая, что речь идет про нее. С другой стороны, Ель также разочаровался и в Ким Джуне, который, увлекшись любовью, не питал энергии к цели. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара ５． Лучший друг Фумико — Хацуе Нияма). Отношения между Джун Ханом, Хацуе и Пак Елем ухудшились, и 11 августа на очередном собрании между ними произошел конфликт: Ким Джун Хан упомянул несостоявшуюся поездку в Шанхай, спросив «почему после этого его отношение к нему изменилось», а Ель ответил, отчего началась перепалка:

«— Ты упустил хорошую возможность из-за своей трусости!

Незамедлительно последовал ответ Джун Хана:

— Причина в том, что я легко меняю свое мнение, и сегодня я твой товарищ, а завтра могу стать шпионом, ты же так о мне говоришь!? Пак Ель отрицал это заявление, но Хацуе вступила в разговор, подчеркнув:

— Пак действительно так говорил..., — и ситуация накалилась. До этого молчавшая Фумико Канэко тоже присоединилась к спору:

— Я не знаю, как там с этим (с поездкой в Шанхай), но я говорила с Елем и с Хацуе о том, что ты, Джун Хан, легко меняешь свое мнение. Например..., — Она указала на то, что журнал, который Ким Джун Хан обещал издавать, до сих пор не вышел ни в одном экземпляре. Услышав это, Ким Джун побледнел и рассердился. Фумико не растерялась и резко ответила, — Мой дом — не место для ссор, если хочешь ссориться, тогда выходи на улицу и ссорься там!»

Тогда Джун Хан начал тему про анархистскую организацию «Черное товарищество», организатором которой он был*, и начал осуждать Пак Еля. Журнал, о котором ранее упомянула Фумико, был журналом «Черного товарищества» под названием «Народное движение», редактором которого также был Ким. По идее, он, как редактор, должен был собирать средства, но, влюбившись в Хацуе, «ему надоело» (по его собственным словам) и ушел с поста редактора. Несмотря на это, он обвинил Пак Еля в том, что тот «разрушает товарищество изнутри, чтобы сосредоточить свою власть в «Ропотниках».

Когда Ель отрицал это, Ким Джун Хан пришел в ярость, вытащил кинжал и закричал: «Я убью этого подонка!». В панике Хацуе воскрикнула: «Ким, еще рано! Еще рано!». Кадзуо Курихара попытался остановить Джун Хана, отругав его: «Харе скучать». После этого спор продолжался, но Кадзуо ушел на улицу.

Прогулявшись 15-20 минут и вернувшись, он увидел, что ссора улеглась, и все смеялись и разговаривали. Курихара снова вышел на 5 минут, а когда вернулся, член группы Чхве Ен Хван спросил Хацуе Нияму: «Некоторое время назад ты сказала «Еще рано! Еще рано!»... Что это значило?». Хацуе оправдалась следующим образом: «Я слышала от Кима, что у него не могли наладиться отношения с Паком. Мне показалось, что в его словах есть некая причинность, поэтому я ожидала, что конфликт может дорасти до такого. Но Ким выхватил клинок еще до окончания разговора, поэтому я и сказала «еще рано!»...». К тому времени уже наступила ночь, и все остались ночевать в доме Пак Еля.

* «Черное товарищетсво» — Организация Ким Джун Хана, в которую входили Пак Ель, Фумико Канэко и несколько других членов «Ропотников». Однако в «Черном товариществе» царил внутренний раскол из-за идеологических разногласий. К тому же, Ким Джун Хан, арендовавший офис, съехал, и, поскольку некому было платить за аренду, офис превратился в обыкновенное общежитие для многих корейцев.

Это были показания Кадзуо Курихары на допросе. После четырех предварительных слушаний он был оправдан и освобожден осенью 1924 года. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 6. Кадзуо Курихара и бунт), (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 7. Кадзуо Курихара и бунт)


Следствие и обвинение


Фумико сидит на коленях Еля во время предварительного следствия.
(23-летняя Пак Мун Джа)

Есть известная фотография, на которой Фумико сидит на коленях у Пак Еля, а его руки лежат на груди Фумико, что можно именовать как бесстрашие обоих. Считается, что изображение их двоих — «фотография инцидента с Пак Елем», было сделано в день заседания позже самим Татэмацу в суде предварительных расследований. Кайсэй Татэмацу любил фотографировать и всегда приносил с собой фотоаппарат в зал. Курихара вспоминает: «В тот день предварительное слушание уже закончилось, все были в хорошем настроении и решили сделать одну фотографию». 29 июля, через 6 дней после самоубийства Фумико Канэко, кто-то разослал эту фотографию вместе со скандальными документами по самым разным уголкам Токио. На следующий год, в январе 2-го года периода Сева, это подняли в парламенте. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 7. Кадзуо Курихара и бунт)


25 января 1924 года состоялось 6-е предварительное заседание Фумико Канэко. Во время допроса стало известно о планах по приобретению взрывчатки. С этого момента японское правительство и прокуратура начали представлять «Ропотников» как организованную преступную группировку с целью поднятия восстания и убийства императора, то есть сочли их деятельность за «государственную измену» (Анархист-активист движения за независимость доктор Пак Ель). Хотя, действительно, некоторые участники общества, Фумико Канэко, Пак Ель и Ким Джун Хан, приехавший в Токио к Паку, разговаривали о таком. Например, Фумико в ходе расследования созналась: «Приблизительно в то время, когда я работала в ресторане «Ивасаки Оден», я размышляла о том, чтобы бросить бомбу в здание парламента и убить весь этот сброд». Пак Ель также сказал, что думал о том же еще до сожительства. Однако насчет осуществимости этого подрывного теракта еще остаются вопросы.

Фумико Канэко и Пак Ель называли пораженного болезнью императора (императора Тайсе) «калекой». Императорского наследника (будущего императора Сева) они называли «пацаном», министров — «сбродом», а полицию — «буржуазными сторожевыми псинами», смеясь над ними [прямо во время заседания]. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 4. Неясный заговор с бомбой)


Во время допросов Фумико демонстративно высказала свои политические убеждения. Власти, несомненно, использовали ее неприятие императорской системы для обоснования обвинения и смертного приговора. Фумико дерзко отвергала систему ценностей своего общества, которое угнетало беспомощных людей. Она выразила горечь, которую испытывала к своим родителям, и заявила, что отвергает все моральные принципы, особенно сыновнюю почтительность. На вопрос о семье она ответила:

«У меня нет семьи в истинном смысле этого слова. Она [мать] даже подумывала продать меня в бордель..... Мои родители не дарили мне никакой любви, но стремились извлечь из меня любую выгоду..... [Благочестие] основано на отношениях между сильными и слабыми..... Оно лишь прикрыто привлекательно звучащим термином "сыновняя почтительность"*»

* Сыновняя почтительность сяо — одно из центральных понятий в конфуцианской этике и философии, важный компонент традиционной восточно-азиатской ментальности. Сяо напрямую описывало подчинение детей родителям и косвенно — подчинение народа государю. Вне этой модели оставался только принцип подчинения жены мужу). Нарушение норм сяо считалось тягчайшим преступлением.

Фумико утверждала, что единственный путь, по которому она может идти, — это «отрицать права всех авторитетов, восстать против них и поставить на карту не только свою жизнь, но и жизнь всего человечества». Так она обратилась к нигилизму и решила работать над разрушением всего сущего. Среди институтов, которые она надеялась уничтожить, была и императорская система. По ее словам, она объединилась с Пак Елем, потому что они оба были согласны работать над свержением императорской системы. «По своей природе люди должны быть равны», но в Японии люди неравны из-за императорской системы. Власти утверждают, что император - бог, но на самом деле он такой же человек, как и все остальные. «Поэтому мы решили бросить в него бомбу, чтобы показать, что он тоже умрет, как и любой другой человек» — сказала Фумико дознавателю. (Микисо Ханэ. Тюремные мемуары японки)


Исполняющий предварительное следствие, судья токийского окружного суда Кайсэй Татэмацу привлек обоих к следствию из-за «незаконного обращения со взрывчатыми веществами», потому что по полученным показаниям «они заготовили взрывчатку и, если бы не Великое землетрясение Канто, случившееся осенью 12 года (1923), совершили бы покушение на наследного принца прямо во время его брачной церемонии». [спустя 2 года после изначального обвинения] по результатам предварительного заседания оба были привлечены к суду по причине совершения акта государственной измены (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко). Решающим фактором стало признание арестованной Хацуе, которая заявила, что «услышала от Пак Еля рассказ о революции» и «интуитивно поняла», что Пак Ель имел в виду «счастливое событие этой осенью», то есть свадьбу наследного принца. Вероятно, она дала такие показания из-за своей неприязни к Пак Елю, но через месяц, 28 ноября 1923 года, Хацуе Нияма скончалась в одной из больниц Токио. Ее хроническая туберкулезная болезнь значительно ухудшилась во время содержания под стражей. Возможно, она не только ненавидела Пак Еля, но и страдала от боли и хотела поскорее выйти на свободу. (Фумико Канэко и Кадзуо Курихара 4. Неясный заговор с бомбой)

27 января 1924 года прокуратура окончательно связала план ввоза взрывчатки со всем обществом и сообщила, что это дело является «планом восстания тайного общества корейцев, воспользовавшегося Великим землетрясением», обвинив таким образом всю организацию, практически не учавствовашую в заговоре. Это было уловкой японского правительства, чтобы уйти от общественного осуждения массового убийства корейского народа и их бурных протестов. Однако попытка отвести внимание провалилась, когда прокуратура освободила всех членов «Ропотников», кроме Еля, Фумико и Джун Хана из-за недостаточности доказательств. (Анархист-активист движения за независимость доктор Пак Ель)


На одном из заседаний Фумико воскликнула:

«Все люди — это люди, и только по этому одному сведению заслуживают на равенство. Достижению наземной равной человеческой жизни попирает, так сказать, могущественный представитель сатаны — император!»

А затем:

«Нет никакого смысла жить просто так! В первую очередь лишь через деяния можно сказать, что живешь. Следовательно, когда я двигалась по собственной воле, никакая гибель тела не укажет на отрицание моей жизни, а наоборот подтвердит ее подлинность!»

(Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)


Помощь Курихары


Газета с фотографиями Еля, Фумико, Хацуе и Джун Хана.
(«Пак Ель» тщательные исследования исторических данных. Кадры из газеты 1920-х годов)

Позже, давая Дзякутэ Сэтоути интервью, Кадзуо рассказал, что «в любое время мог свободно входить в зал предварительного заседания». Предварительное слушание — это закрытая процедура, в ходе которой судья по предварительным расследованиям принимает решение о том, следует ли передавать дело в суд после того как прокурор выдвинул обвинение. Адвокаты не могут присутствовать на этом заседании. Кадзуо же, по его словам, свободно ходил туда и обратно. Очевидно, у входа стоял охранник, однако когда Курихара «проходил мимо», охранник «вынужден был пропускать его», но, по сути, это было просто узнавание. В то время Курихара носил длинные волосы и всегда был одет в красную рубашку, в которой прятал короткий кинжал.

Он давал Фумико книги и одежду. В письме от 16 июня 1925 года, адресованном Курихаре, Фумико пишет: «Спасибо за кимоно. Синяя касури* напоминает мне о временах усердной учебы, а рукава пахнут пудрой и курицей с рисом». «Может быть, я хочу попрактиковаться сочинять стихи? Если подражать, то я хочу подражать ему», — просила она принести ей сборник стихов Такубоку Исикавы.

* Касури — это техника ткачества, в которой используются предварительно окрашенные нити, называемые касури, в качестве основы. «Касури» относится к японским и рюкюским тканям.

Фумико писала много стихов танка** в тюрьме, но, наверное, она бы не стала сочинять, если бы Курихара не принес ей сборник Такубоку.

** Танка — 31-слоговая пятистрочная японская стихотворная форма.

В том же письме Фумико писала, что «хочет, чтобы он ей крайне срочно принес еще бумаги», то есть принести ей бумагу для рукописей. «Хочу какую-то не грубую, не слишком гладую и большими листами. Еще чтобы места для фуриганы** были широкие»*, — ее заказы были подробные. Фумико начала писать свои тюремные записки «Что меня побудило сделать так?» летом того же года.

*** Фуригана — подсказки сверху иероглифа, подсказывающие его чтение.


Фотография Фумико в камере за написанием мемуаров.
(Девушка анархистка из Японии, о которой мы не знали)

Фумико адресовала Курихаре письмо «Мои желания по поводу редактирования». «Что касается стиля письма, то он должен быть упрощенным и откровенным», «Насколько это возможно хочу избегать использования слишком красивых поэтических выражений (пропуск)», — это было очень на нее похоже. Она, вероятно, была готова к цензуре и посчитала, что может доверить Курихаре свой дневник. И это оказалось правильным решением. В 1931 году, уже после смерти Фумико, Курихара опубликовал «Что меня побудило сделать так?» в издательстве «Сюндзюся». (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)


Последние годы заключения


Статья в японской газете того времени с фотографией Фумико и Еля, входящих в зал суда в ханбоках (корейских национальных одеваниях).
(Анархист-активист движения за независимость доктор Пак Ель)

15 февраля 1924 года Фумико Канэко, Пак Ель и Ким Джун Хан были обвинены в незаконном обращении со взрывчатыми веществами. А 21 мая того же года дело Фумико перевели из Томигаи в тюрьму Ичигая. 7 июля 1925 года предварительное следствие прекратилось, а 17-го Фумико Канэко и Пак Елю были выдвинуты полноценные обвинения по статье №73, т.е. «государственной измены».

С 25 октября 1923-го по 7 июля 1925 года у Фумико Канэко в общей сложности прошло 23 допроса (если считать после до 30 сентября 1925-го, то прибавляется еще +5, что в сумме составляет 28 допросов за 2 года), у Пак Еля — 21 (с 24 октября 1923-го по 6 июня 1925 года. По дальнейшим допросам нет данных).


Также Фумико Канэко и Пак Ель во время судебного заседания.
(Биография «Анархист Пак Ель: «Я — сын собаки»)

30 сентября 1925 года было решено начать процесс судебного заседания.

12 октября генеральный прокурор Кояма направлил письмо-заключение судье Тоесиме, председательствующему судье Второго особого уголовного отделения Верховного суда, в котором говорится, что дело должно быть передано на рассмотрение Верховного суда. 28-го Верховный суд принял решение о начале судебного разбирательства, а 14 ноября для подсудимых были назначены адвокаты Тацудзи Фусэ, Сусуму Камимура и другие.


Фотография Тацудзи Фусэ.
(«Свет Востока». 100-летие Декларации независимости)


26 февраля 1926 года первый судебный процесс представлял допрос (Образ жизни Фумико Канэко. Хроники Фумико Канэко 2). Перед началом судебного разбирательства Пак Ель выдвинул судье четыре условия:

1. Не обращаться с ним как с преступником,
2. Предоставить ему равное место с судьей,
3. Разрешить ему носить корейскую официальную одежду,
4. Использовать корейский, а не японский язык.

GNrvlTyU17.jpg
Фумико и Ель во время судебного заседания.
(Жизнь Фумико Канэко, спутницы Пак Еля и активистки движения за независимость Японии)

Японская судебная власть частично удовлетворила его требования, и в суд он явился вместе с Фумико в традиционной корейской одежде, обосновав это словами «мы отстаиваем угнетаемый корейский, а не японский народ! Дайте нам переводчика!». Он отвечал на вопросы в разговорном стиле, развязав беспрецедентную судебную борьбу. Кроме того, он заранее написал «Теорию заговора», «Мое заявление» и «Ропотник заявляет японскому правящему классу» и прочитал их, разоблачая преступления японского императора. (Анархист-активист движения за независимость доктор Пак Ель)

Пак Ель в речи «Мое заявление»:

«Грабеж угнетенных правящим классом и богачами, господство могущественных держав над другими народами, дискриминация пэкчонов*, которую можно наблюдать среди корейского народа — самого угнетенного народа, или притеснение, которое можно наблюдать среди рабочих — старших рабочих по отношению к новичкам, — крайне бессмысленное и сильное чувство превосходства, жажда завоеваний, жажда господства, а следовательно, самое глупое и отвратительное право сильного! Только это и есть подлинная, неотъемлемая природа человека и великий закон природы. Я не настолько наивен, чтобы отвечать на вашу ненависть любовью. Я также не настолько безумен, чтобы уступать вашему эгоизму. И я не настолько добр, чтобы без сопротивления принимать ваше насилие. Все это — отвратительное лицемерие. Подобная рабская позиция означает потворство вашим непростительным злодеяниям и оказание им тайной поддержки. Я на такое не пойду!»

(Пак Ель)

* Пэкчон — термин, обозначающий класс, существовавший на Корейском полуострове с древних времен. В современном понимании это были так называемые мясники, которые забивали и разделывали животных, таких как крупный рогатый скот и свиней, для продажи. Во время династии Чосон они принадлежали к низшим слоям простого народа и в обществе считались ниже рабов, которые считались низкорожденными. В начале периода Чосон они рассматривались как серьезная социальная проблема. В результате даже в современной Южной Корее термин «пэкчон» имеет негативный оттенок. Естественно, что небрежное обращение к мясникам или связанным с ними специалистам с использованием этого термина может считаться крайне невежливым. (Пэкчон)

Также он в «Ропотник заявляет японскому правящему классу»:

«Император - это главарь шайки разбойников под названием государство. Идол грабительской компании и одновременно объект поклонения. Я хотел бомбами уничтожить все что, обладает реальной политической и экономической властью в Японии, но поскольку это было невозможно, я выбрал объектами императора и кронпринца. С точки зрения корейца, причины выбора их в качестве целей были следующими: во-первых, чтобы раскрыть японскому народу правду о японской императорской семье и низвергнуть всю ее святость в грязь; во-вторых, чтобы разрушить японскую императорскую систему для корейского народа и пробудить в корейских массах стремление к независимости; в-третьих, чтобы вдохнуть революционный дух в кажущееся застойным японское общественное движение. Для этого использование взрывчатки во время свадьбы принца я считал наиболее подходящим моментом, чтобы заявить всему миру о воле корейского народа в отношении Японии. Я совершенно не признаю ценность закона или суда, поэтому мне все равно, подпадает ли это под 73-ю статью Уголовного кодекса. Решайте сами!»

(Пак Ель)


202305_3.jpg
Фумико и Ель во время заседания Верхновного суда перед вынесением смертного приговора.
(23-летняя Пак Мун Джа)

27 февраля на втором судебном заседании они были обвинены в смертной казни, а 28-го адвокаты возражали и предоставляли аргументы в пользу подсудимых на третьем заседании.

1 марта на последнем была лишь последняя адвокатская речь. Пак Ель не присутствовал.


13 марта 1916 года Фумико Канэко написала письмо другу в Фуэ:

«Большое спасибо за письмо, господин X, меня переполняют эмоции, которые я едва могу описать!.. Воспоминания тех дней возвращаются ко мне, нить за нитью, сейчас я в слезах. Господин X, как выглядела моя жизнь тогда Вашими глазами? Возможно, она казалась счастливой, но в глубине души, господин ..., мне интересно, не завидовала ли я вашей свободной жизни, Мицу, Окоцу, господина Сусуму и Акиры... Господин X, моя зависть к этой свободе привела меня к идеологическому движению, и в результате сегодня я стою здесь как анархистка... (пропуск). Господин X, пожалуйста, расскажите мне о местонахождении ваших родителей... И если вы знаете, господин Хаттори, господин Тотори, как поживают дома моя тетя (Ивасита), Омуцу, Есикацу, Омаки, Акира после того, как у них родился ребенок?... [...] Судебный процесс, наверное, состоится весной следующего года. Нам назначили 7 адвокатов! Но я отказалась, хотя мои товарищи и друзья на свободе были подавлены и не хотели допускать моей смерти просто так, поэтому я набралась сил и согласилась давать показания. Я пишу рукописи каждый день в тюрьме. Как видите, я уже пользуюсь этой ручкой и этой бумагой к вам в письме. Г-н X. Я очень скучаю по вам. Пожалуйста, продолжайте писать мне как можно чаще. Я буду стараться писать вам так часто, как смогу. Ну что ж, я пойду! Передаю привет моему мужу. Следственный изолятор Ичигая, одиночная камера, Фуми Канэко, Г-ну X»


Выпуск газеты «Осака Асахи Симбун» за 29 марта гласит:

«Пак и его жена находятся в тюрьме, не зная о помиловании. Как у них дела сегодня? Фумико, очевидно, беспокоится о муже»... Четыре дня спустя после приговора... Адвокат Джин Джик Хен, приехавший из самой Кореи, в последнее время присылает им еду, оплачивая все их питание. В отличие от скромного рациона Пака, состоящего из стакана молока и куска хлеба на завтрак, пайка за 35 сен и ужина вечером, завтрак Фумико состоит из двух яиц и пайка за 50 сен с особым разрешением добавлять сладкое. Пак заменил свой паек за 50 сен на более дешевый, потому что считает его слишком расточительным. Фумико, не знавшая об этом, беспокоилась о муже и написала Джину: «Пак любит мясо, поэтому, пожалуйста, пусть ест как можно больше мяса», и недавно курьер присылал ему свежие овощи в соответствии с ее просьбой. Однако с момента вынесения приговора никому из них не разрешили видеться между собой или с родственниками вообще. Однако матери Фумико, которая приехала из префектуры Яманаси, дали особое разрешение, и она смогла увидеть изменившееся лицо своей дочери всего на пять минут во время вынесения приговора, затем мать была вынуждена покинуть тюрьму, не оставив времени для разговоров, лишь только слезы. Тем временем Пак почти не читал после приговора. Казалось, будто он тайком готовился к смерти, так как вечером 27-го числа вернул в пункт доставки полный комплект одежды, в которую был одет в первый день суда. Фумико работала над своими записками и закончила их, поэтому была поглощена чтением полного собрания сочинений Ноэ Ито. Писатель Иносукэ Наканиси и его жена очень заботились о ее повседневных потребностях, за исключением еды. Во время вынесения приговора Фумико разрешили носить повседневную одежду, поэтому госпожа Наканиси даже потрудилась подарить ей одно из своих кимоно. Говоря о ее недавней жизни в тюрьме, директор Акияма сказал: «В целом, похоже, ничего не поменялось. Она просыпается в 6 утра и ложится спать в 8 вечера, и вместо того, чтобы быть энергичной, она проводит время в тишине, читая и сочиняя письма. … Когда я встретился с ней во время вынесения приговора и спросил, как она себя чувствует, она просто сказала, что никак…»

(Образ жизни Фумико Канэко. Хроники Фумико Канэко 2)


Самоубийство в тюрьме Тотиги


Газета вещает про вынесение смертного приговора.
(Образ жизни Фумико Канэко. Хроники Фумико Канэко 2)

В 15 году периода правления Тайсе (1926) 25 марта обоих окончательно приговорили к смертной казни по причине государственной измены, однако 5 апреля, под предлогом «императорского милосердия», приговор был смягчен путем замены на пожизненную каторгу и директор тюрьмы Ичигая вручил им указ об амнистии.

Однако поговаривают, что Фумико Канэко со словами «вы играете с жизнями людей, убивая их или позволяя им жить, как вам заблагорассудится. Что это за особое помилование? Значит, я должна подчиняться вашим прихотям!?» в порыве гнева разорвала эту бумажку на клочки.

Фумико и Еля разделили. Ее отправили в женскую колонию Тотиги (недалеко от города Уцуномия)*, а он остался в той же тюрьме Ичигая вплоть до 1945 года.

* Женская колония, известная как тюрьма Тотиги: если заключенный умирает, и нет лица, которое могло бы взять ответственность за его труп, то его похоронят на всеобщем кладбище. В моей работе «Блог Гиндзи: тюрьма Тотиги и выставка исправительных колоний» написано, что стены тюрьмы ощущаются меньше. В женской колонии стены ниже на метр, чем в обычной тюрьме, из-за «ласки и заботы по отношению к прекрасному полу». (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко

В тюрьме власти следили за тем, чтобы Фумико не совершила самоубийство, потому что, по сути, император приказал сохранить ей жизнь. Как ни странно, в тюрьме женщинам приходилось плести канаты из пеньки. Сначала она отказывалась, но 23 июля 1926 года попросила дать ей работу. В те дни она усердно работала, и в один день дежурный охранник заглянул к ней в 6:30 и увидел, что она старательно скручивает веревку. Однако, когда через десять минут ее перепроверили, она безвольно висела на той же веревке, привязанной к решетке на окне. [...] [В отчете врача] выражалось удивление «решительным, тщательно продуманным и спокойным способом самоубийства» (Всплески народных настроений. Пак Ёль, Канеко Фумико и корейский анархизм). Оформить вскрытие трупа поручили заведующему лазаретом тюрьмы — Томэзо Аватагути, который на сегодняшний день является прадедом нынешнего главврача той же больницы.

Кадзуо Курихара описал происходящее в тот момент в предисловии к тюремным заметкам Фумико.

«Незабываемое 27 июля 1926 года. Местное отделение тюрьмы Тотиги в районе Кассэнба, близ города Уцуномия, префектура Тотиги. На холодном полу у окна обнаружено похолодевшее тело Фумико Канэко. 26 июля на 23 году жизни Фумико навсегда попрощалась с этим миром»

(Кадзуо Курихара. Неизгладимое зрелище)

Харуми Сэтоути в «Весне на полях» пишет:

«Она (Фумико Канэко) написала собственную автобиографию («Что меня побудило сделать так?»). Ее случайная встреча с Пак Елем, ставшая для нее роковой, а затем последующее самоубийство в тюрьме Тотиги, совершенное рывком на одном дыхании в стремительном и массовом потоке времени, меня привлекли еще больше. В особенности миг ее одинокого конца, ведь какое же изобилие силы духа у нее было, чтобы с резвой волей собственными руками накинуть веревку на шею? Я хочу узнать это...»

Кажется восхитительным то, к каким размышлениям привязалась Харуми.

Фумико покончила жизнь самоубийством, потому что «наказание смертной казни, полученное из-за сопротивления государственному могуществу, по мнению Фумико, было уже решено. Она отрицала возможность подарить ей жизнь, потому что это бы обесчестило ее. Она твердо решила, что ничто иное, как самоубийство, — это метод отстоять собственную мысль». (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)

Подробнее о тюрьме Тотиги

Как описано в брошюре под названием «обход по культурным ценностям поселка Цуга», выданной комитетом по образованию поселка и историко-этнографическим музеем:

«Тюрьма, где до окончания правления Токугава приводились в исполнение смертные приговоры для преступников. Сейчас на территории тюрьмы находится мемориальная башня»

С указанием на район Кассэнба. На данный момент поселок Цуга входит в состав города Тотиги, однако позиция местоположения, показанная на карте, неправильная: место в брошюре лежит на расположении бывшего «квартала красных фонарей Кассэнба», который на 39 году эпохи правления Мэйдзи (1906) был образован из мэсимори-гостиницы* Кассэнба (из истории поселка Цуга).

* Давным-давно около станции Кассэнба на линии Тобу Никко был квартал красных фонарей. В период Эдо, когда был проложен тракт Рэйхэйси Кайдо, это место процветало как почтовый город. Почтовые города были обязаны предоставлять лошадей и людей для путешественников, находившихся на государственной службе сегуната. Взамен, под предлогом заботы о нуждах путешественников, разрешалось нанимать проституток, которых называли «мэсимори он'на» (т.е. женщинами, подающими рис), и заниматься проституцией. Такие заведения назывались «мэсимори хатаго» (т.е. гостиницами, в которых подают рис). Это и стало истоком кварталов красных фонарей. (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)

Местные иногда называют это место «полигоном обезглавливаний». Полигон обезглавливаний — это место для исполнений смертных приговоров. Сохранившимся здешним отпечатком следов «кары» на данный момент служит притюремный могильник Тотиги площадью 400 цубо (1322 м²). Если проезжать по главной дороге в Тотиги с направлением к городу Канума, то на въезде в район Кассэнба будет виадук Тобу Никко, и если перед ним свернуть влево на окружную дорогу, а затем снова повернуть налево и продолжать движение, то с правой стороны будет большое всеобщее кладбище.

Кладбище огорожено проволочной сеткой, заперто и недоступно для посещений. В центре фасада можно увидеть стоящий каменный памятник с надписью «массовое захоронение». Слева статуя Дзидзо (статуя бодхисатвы, покровителя умерших молодыми), справа возведена башня. Тихое местечко... Свободный клочок, окруженный жилыми домами... Место, наполненное странной атмосферой.


Автор Фудзиро Сакамото в «Деревенских записках», в издательстве 55 года эпохи Сева (1980), упоминает об «казнях в Кассэнба». Он описывает историю о том, что в 12.3 году Мэйдзи (1879-1880) в роще Кассэнба произошла казнь. О ней он услышал из уст своего отчима.

«В Тотиги, в день исполнения приговора, рано утром заключенному связали руки и ноги и посадили боком на лошадь. Его голова безысходно опустилась... А позади на рикше сидели исполняющий судья, начальник полиции и заведующие тюрьмой» и также «площадка для исполнения приговора, демонстративного обезглавливания, находилась в уголке рощи, и там же недалеко в ручейке палач умывал отрубленную шею. А затем монах, держа эту голову, напевал сутры»


Женская колония, известная как тюрьма Тотиги: если заключенный умирает, и нет лица, которое могло бы взять ответственность за его труп, то его похоронят на всеобщем кладбище. В моей работе «Блог Гиндзи: тюрьма Тотиги и выставка исправительных колоний» написано, что стены тюрьмы ощущаются меньше. В женской колонии стены ниже на метр, чем в обычной тюрьме, из-за «ласки и заботы по отношению к прекрасному полу».


Захоронение


«Место временного погребения Фумико»
(Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)

В 15 году эпохи правления Тайсе (1926) ранним утром 31 июля на притюремном кладбище в поселке Цуга была похоронена Фумико Канэко. Днем ранее некие явились для того, чтобы проверить причину смерти и забрать тело для ингумации, и после переговоров со стороной администрации, наконец, получили его. Группа пришедших состояла из защищавшего Фумико адвоката Тацудзи Фусэ, родной матери Кикуно Канэко, товарища Курихары, врача Ютаки Мадзимы и еще нескольких других человек.


Харуми Сэтоути, посетившая то самое кладбище, видела высеченную на камне фразу: «Умершие в одиночестве — похоронены вместе с такими же умершими в одиночестве. И поэтому в знак соболезнования их душам построен Дзидзо»*. «Все незабранные останки заключенных, похоже, зарыты на этом кладбище. И Фумико в том числе... Мать не забрала ее, поэтому и она была однажды похоронена там» — замечает Харуми.

* Дзидзо — статуя бодхисатвы, покровителя умерших молодыми.

Стоя на месте ее временного захоронения, «совершенно беззвучная тишина не кажется принадлежащей этому миру... И когда камышовки и горлицы переставали петь, я ощущала, что меня уносит к тому таинственному месту далеко в горах Кореи, где покоится Фумико» — заключила Харуми. Работа Харуми Сэтоути, в уже наши дни Дзякуте Сэтоути, оживляет Фумико Канэко. Надеюсь, что по возможности явится на это место еще раз, чтобы прочитать сутры. (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)


Кремация

Ровно в 3 часа ночи на рассвете ночная роса, равномерно опустившаяся на бурьян, растущий по всей территории тюремного кладбища, бледно сверкала от едва освещающего ее лунного свечения. Листья, окружающих со всех сторон полотнищ рисовых полей, ослепительно блистали в нашем молчании. Ощущение, как будто место захоронения буквально погрузилось в объятия смерти. Лишь едва слышны звуки топота нашей группы, продвигающейся все дальше и дальше вглубь погоста, который охватило причудливое напряженное чувство взволнованности.

Позже, положив рядом с могилой несколько цветков хризантем, мы принялись раскапывать. Засыпанный старым хлопком и опилками на глубине 4-х сяку* (1.21 м) в сырой почве гроб, где вяло лежал вздутый от влажности труп Фумико с опухшим широким лбом, толстыми, выступающими вперед, губами. Казалось, что если задеть пальцами, то кожа лица скользко стянется. И если не было бы отличительного лба, коротко подстриженных волос, то, кажется, никто бы даже и подумать не смог, что это она. Безжалостный образ, на который невозможно взглянуть во второй раз при здравом рассудке. Также стоял резкий запах гнили и разложения.

* Японская мера длины, единица которой составляет примерно 30.3 см.

Опуская эти неприятности, мы погрузили пропитавшийся сыростью гроб на телегу и отправились в поездку длиной с две ри**, медленно отдаляясь от места временного захоронения, к крематорию. 5 часов утра, темное восточное небо начало пропускать лучики рассвета, мало-помалу начинался новый день. (Кадзуо Курихара. Неизгладимое зрелище)

** Японская мера длины, единица которой составляет примерно 3.9 км


Могила Фумико в Корее.
(Успех фильма в прокате значительно увеличил число посетителей Мемориального зала Пак Еля)

На склоне корейского холма в уединенном месте, забытом даже Пак Елем, который после освобождения из тюрьмы вернулся в Корею, чтобы сыграть активную роль в движении за объединение Северной и Южной Кореи. Он стал довольно видным чиновником в Северной Корее и скончался в 1974 году. (Микисо Ханэ. Тюремные мемуары японки)


Замечания Харуми Сэтоути


Фотография Кикуно Канэко в доме Тацудзи Фусэ, сделанная в августе 1926 года

Интересующаяся этой темой Харуми Сэтоути узнавала об этих зрелищах в письмах от кучера г-на Цунэдзиро Кобаяси, который на рикше привез группу из гостиницы «Коекан» к месту захоронения, а затем проехал вперед к поселку Хинодэ, где находился крематорий, чтобы кремировать тело. Также Цунэдзиро в письме писал: «когда мы открыли крышку гроба, область шеи была как будто повреждена, однако, присмотревшись внимательнее, все было в порядке». (Кадзуо Курихара. Неизгладимое зрелище)

Харуми Сэтоути изучает и также в частности хочет посетить дом матери Кикуно Канэко в Ямакаси, где Фумико проводила свой досуг до 16 лет, развалины школы в Фуэ и таинственный край в глубине гор — всеми забытый курган, покрытый сорными травами и плющом, где находятся останки Фумико. (Юмэно Гиндзи. Всеобщее притюремное кладбище Тотиги — место погребения Фумико Канэко)


Словарь и краткие описания

Для заинтересованных в самостоятельном поиске какой-либо информации — в скобках будут указаны написания названий и имен на оригинальном языке источников, так как всего лишь вбив русское слово, вы, вероятно, ничего не найдете из-за непопулярности самой темы во-первых; неимоверно крошечного количества русскоязычных источников во-вторых. Советуем искать информацию на японском или корейском языках.

Список лиц:
Фумико Канэко (яп. 金子文子) — анархистка и нигилистка
Кикуно Канэко (яп. きくの文子) — мать Фумико Канэко
Хацуе Нияма (яп. 新山初代) — лучшая подруга Фумико Канэко
Кадзуо Курихара (яп. 栗原一男) — товарищ Фумико Канэко, издавший ее тюремные записки

Пак Ель (яп. 朴烈, кор. 박열) — корейский анархист и социалист, национальный освободитель и герой Кореи
Ким Джун Хан (яп. 金重漢) — товарищ Пак Еля, приехавший из Сеула

Тацудзи Фусэ (яп. 布施辰治) — адвокат, защищавший Фумико Канэко и Пак Еля
Сусуму Камимура (яп. 上村進) — адвокат, защищавший Фумико Канэко и Пак Еля
Томэзо Аватагути (яп. 粟田口留三) — заведующий тюремной больницей Тотиги
Ютака Мадзима (яп. 馬島僴) — врач
Цунэдзиро Кобаяси (яп. 小林常二郎氏) — водитель рикши, перевозившей тело Фумико Канэко

Ноэ Ито (яп. 伊藤野枝) — анархистка-феминистка, христианка и писательница
Харуми (или Дзякутэ) Сэтоути (яп. 瀬戸内晴美「寂聴」) — писательница и буддийская монахиня
Иносукэ Наканиси (яп. 中西伊之助) — пролетарский активист и писатель

Общие понятия:
Семейный реестр «Косэки» (яп. 戸籍) — официальная книга семейного реестра, созданная с целью контроля власти за динамикой населения страны
Издательство «Сюндзюся» (яп. 春秋社) — японское издательство, основанное в 1918 году
Газета «Токио ничи-ничи Симбун» (яп. 東京日日新聞) — ежедневная токийская газета
Газета «Йомиори» (яп. 読売新聞) — одна из главных японских национальных газет
Газета «Осака асахи Симбун» (яп. 大阪朝日新聞) — одна из главных национальных газет, ныне именуемая просто как «Асахи Симбун», то есть «ежедневная газета»

Школа английского языка «Сэйсоку» (яп. 正則英語学校) — школа, где учились и познакомились Фумико Канэко и Хацуе Нияма
Ресторан «Социалистический Одэн» (яп. 社会主義おでん) — ресторан, где работала Фумико Канэко, познакомилась там с Пак Елем
Гостинницы мэсимори (яп. 飯盛旅籠) — гостинницы для путников с услугами проституции

Движение 1 марта (кор. 삼일운동) — корейское анти-империалистическое национально-освободительное движение движение
Рисовые бунты (яп. 米騒動) — народные восстания в Японии в связи с повышением цен на рис

Общество «Ропотников» (яп. 不逞社) — бунтарская организация, созданная Фумико Канэко и Пак Елем
Организация «Черное товарищетсво» (яп. 黒友会) — организация, созданная Ким Джун Ханом

Инцидент Пак Еля (яп. 朴烈事件) — юридическое названия дела по задержанию Пак Еля

Гэнго (яп. 年号) — японская система летоисчисления
Фуригана (яп. 振り仮名) — подсказки чтения иероглифа

Тайсегото (яп. 大正琴) — струнный струнный музыкальный инструмент
Танка (яп. 短歌) — 31-слоговая пятистрочная стихотворная форма

Фукаамигаса (яп. 深編笠) — шляпа с глубоким плетением
Хакама (яп. 袴) — традиционные японские длинные широкие штаны в складку
Касури (яп. 絣) — техника ткачества с узорами
Ханбок (кор. 한복) — корейский традиционный костюм

«Теория заговора» (кор. 음모론), «Мое заявление» (кор. 나의 선언), «Ропотник заявляет японскому правящему классу» (кор. 불령선인이 일본 권자계급에게 준다) — заявления-разоблачения японского правительства, написанные Пак Елем для судебного заседания

«Весна на полях» (яп. 余白の春) — вневременной биографический роман, основанный на полевых исследованиях и архивных материалах, описывает двадцатитрехлетнюю жизнь Фумико Канэко, завершившуюся самоубийством в тюрьме

Method of Freedom. Задушить анархизм: инцидент Амакасу и другие репрессии против анархистов Японии

25 октября, 2025. Источник: здесь.

Автор: Method of Freedom
Перевод: Akrateia’s friend

Статья посвящена инциденту Амакасу — громком убийству анархистов Ито Ноэ, Осуги Сакаэ и их шестилетнего племянника, совершенном лейтенантом полиции Амакасу Масахико во время Великого землетрясения в Канто.

Токио, 1 сентября 1923 г. — Землетрясение небывалой силы подрывает основы политической и социальной жизни Японии. Толчки, удары и огненное облако, охватившее город, уносят тысячи жизней; еще больше людей гибнет от рук реакционной толпы, расправляющейся с иностранцами, работающей беднотой и политическими диссидентами. Спустя несколько недель, когда суматоха улеглась, и город медленно приходил в себя, в заброшенном колодце были обнаружены тела Ито Ноэ, Осуги Сакаэ и их шестилетнего племянника Татибана Мунекадзу, обнаженные, но завернутые в циновки татами. Власти начинают расследование их гибели и быстро привлекают к суду молодого лейтенанта. Хотя Ито, Суги и Татибана не были виновны ни в каких преступлениях, они были арестованы и убиты правительственной бандой без суда и следствия во время хаоса, наступившего после Великого землетрясения в Канто. Как ни странно, ответственность за убийства была возложена только на двух человек: лейтенанта Амакасу Масахико и его подчиненного Камосиду. Исследование этого преступления, позднее получившего название «Инцидент Амакасу», может помочь в анализе государственных репрессий в более широком смысле.

Томас А. Стэнли, чья биография Осуги — одна из немногих книг о жизни выдающегося японского анархиста, вышедших на английском языке и единственная, освещающая последние годы его жизни, предлагает нам рассматривать смерть Осуги как «всего лишь заметку на полях историического периода, поскольку она ничего не говорит нам о политическом строе или о работе правительства». Мы не согласны с такой интерпретацией, поскольку, несмотря на то, что убийство было совершено лично Амакасу и его сообщниками, а значит, было единичным и неповторяемым, этот конкретный случай является сигналом более масштабных тенденций в японской политике. Инцидент Амакасу стал знамением времени. Международные информационные агентства сообщали об этом деле, последующие судебные процессы и карательные акции имели серьезные последствия для японской политической культуры, и это свидетельствует о работе системных репрессий против анархистов, радикалов и маргинализированного населения Японии.

Стэнли признает, что существуют косвенные улики, указывающие на бюрократический заговор с целью убийства Осуги, хотя и отмечает, что нет никаких конкретных доказательств связывающих с этим кого-либо, стоящего выше Амакасу. Мы приведем доводы в пользу этой версии, но предполагаем, что теория заговора, вероятно, и в самом делене имеет смысла. Говоря словами Эдриенн Кэри-Хёрли, возможно, нам следует рассматривать убийство Осуги если не санкционированное государством, то, по крайней мере, полезное ему. Такая точка зрения требует от нас рассмотрения системных форм репрессий, действовавших в японском обществе того времени. Наше историографическое понимание Японии в период между принятием Конституции Японской империи (Мэйдзи) в 1890 году и различными политическими фазами и императорскими правлениями, которые формировали Японию вплоть до окончания Тихоокеанской войны, показывает множество великих и фундаментальных изменений. Однако лишь изредка подчеркивается преемственность между политическими установками Конституции Мэйдзи и тоталитаризмом ранней Японии Сёва (1926-1945). В этом эссе мы утверждаем, что критический анализ инцидента Амакасу позволяет предположить, что тоталитаризм не обязательно был отрицанием демократии в Японии, но, с точки зрения подавления инакомыслия, он был продолжением процессов, начатых строительством современного демократического государства и продолженных политикой Тайсё.

Великое землетрясение Канто

Прежде чем разбирать эти утверждения, стоит вспомнить обстоятельства инцидента Амакасу, произошедшего в сентябре 1923 года. На момент написания этих строк Япония и весь мир приходят в себя после землетрясения магнитудой 9,0 в регионе Тохоку, которое произошло на северо-востоке Японии 11 марта 2011 года. Но за 78 лет до катастрофы в Тохоку другое сильнейшее землетрясение потрясло основы Токио, Йокогамы и всей политической жизни Японии в конце 1923 года.

1 сентября 1923 года Великое землетрясение Канто сотрясло регион, где расположены Токио и Йокогама. Это было катастрофическое событие, не только разрушившее тысячи домов самим ударом стихии, но и породившее цунами, разломы и смертельные оползни. Самые страшные силы в этой катастрофе были человеческого происхождения: пожары и террор. В отличие от 2011 года, в 1923 году большинство японских домов строилось из легковоспламеняющихся материалов, а пищу готовили на угле внутри помещения. Землетрясение в Канто произошло в 11:48 утра, когда люди готовили обед на маленьких угольных жаровнях, которые стали опрокидывался прямо в домах. Пламя распространилось по городу за считанные часы. Всего было зафиксировано 187 крупных пожаров, уничтоживших более полумиллиона домов и ставших причиной огромного числа погибших — по первоначальным данным, 91 000 человек. Ещё 13 000 числились пропавшими без вести, а более 100 000 получили ранения.

Линии связи по всему региону были нарушены, и многие запаниковали. В разгар бедствия анархисты, как и все остальные, искали спасения. Опасаясь за близких и стремясь избежать пожаров в городе, Осуги и Ито (оба были молодыми родителями: ему было 38 лет, ей — 28) отправились в пригороды Токио навестить семью. Там они нашли Мако, шестилетнюю дочь Осуги, в доме анархиста-поэта Ясунари Дзиро, при этом девочка была настолько напугана землетрясением, что с криками выбежала на улицу и её пришлось возвращать в безопасное место. Они также стали присматривать за племянником Осуги — мальчиком, родившимся в Портленде, штат Орегон, и, следовательно, гражданином США (этот факт сыграет роль во время суда над Амакасу). Но в отличие от многих других напуганных родителей Токио, у анархистов не было привилегии безопасности. Уже через несколько дней поползли слухи о том, что анархисты и социалисты объединились с недовольными корейцами и, воспользовавшись ситуацией, грабят и разрушают город.

Убийства в тени катастрофы

Опасаясь худшего, на следующий день после землетрясения власти сформировали «трансцендентный» (читай: диктаторский) кабинет для управления кризисом. Ямамото Гоннохёэ, который был назначен премьер-министром только в день землетрясения, попытался компенсировать недостаток подготовки правительства, отреагировав на катастрофу крайне жёстко. Он обратился к императору с просьбой объявить в горящем городе военное положение. Главой города назначили генерала-националиста Фукуду Масатаро. Тысячи полицейских, включая печально известную «кэмпэйтай», военную полицию, были развернуты в специальные бригады. Деспотичная власть, установленная ими над полуразрушенным городом, погрузила политическую жизнь Японии в удушливую атмосферу репрессий, и была подобна землетрясению, которое сравняло с землёй Токио и Йокогаму. Уже к третьему сентября сотни анархистов, социалистов и синдикалистов оказались в токийской тюрьме.

В свою очередь, наводили военный «порядок» и отряды вигилантов. Подогреваемые параноидальными слухами о поджогах, которые якобы устраивали социалисты и корейцы, толпы линчевателей выслеживали и убивали тысячи представителей этих меньшинств. Насилие против корейцев не ограничивалось Токио и Йокогамой, но, по сообщениям, распространилось и на префектуру Сайтама. Реакционное поведение повлияло и на власти. Многие полицейские, несомненно, были причастны к расправе над корейцами, хотя официальная позиция правительства по этому вопросу заключалась в том, чтобы вигиланты проявляли сдержанность. Некоторые убийцы из отрядов линчевателей и сами оказались убиты полицией. Тем не менее, в одном лишь полицейском участке Камейдо за неделю после землетрясения было казнено примерно столько же ни в чём не повинных рабочих лидеров, сколько и убийц. Убийство в полицейском участке — это судьба, которая, возможно, постигла многих анархистов, исчезнувших при загадочных обстоятельствах. Одним из таких активистов был Ёсимура Отоя, один из анархистов, принявших Осуги после возвращения из Европы в мае.

Полиция систематически охотилась на анархистов вроде Ёсимуры, Осуги и Ито. Был распространён список с именами всех видных социалистов. Один особенно рьяный офицер кэмпэйтай, Амакасу Масахито, с фанатичным усердием взялся за «патриотическую миссию» по уничтожению анархистов. Амакасу особенно тревожили «опасные мысли», и он решил добавить имена Осуги, Ито и других в список для облавы, который затем снова распространил. Амакасу ещё до землетрясения был подготовленным «менеджером геноцида» и твёрдо придерживался мнения, что анархисты, как и корейцы или профсоюзные организаторы — это группы, подлежащие уничтожению. Примечательно, что, как и Осуги, он был выпускником Нагойской кадетской школы — военного учебного заведения. Но если Осуги, сын офицера, отверг насаждаемую кадетам националистическую идеологию, то Амакасу сделал карьеру, защищая интересы государства любой ценой.

Именно 16 сентября — немногим больше чем через две недели после катастрофы — они наконец встретились. Осуги находился в Японии всего два месяца до землетрясения. В начале года он путешествовал по Европе по приглашению берлинских анархистов. Добраться до Германии к Международному анархистскому конгрессу он не успел, но поездка всё же оказалась насыщенной. Во Франции он участвовал в первомайской демонстрации в северном пригороде Парижа Сен-Дени, где даже произнёс речь. Этот поступок сразу привлёк внимание властей: его арестовали, а в течение последующих месяцев выслали в Японию. Зная, что Осуги недавно вернулся, Амакасу сделал его поимку приоритетной задачей после землетрясения. Он послал шпионов выследить Осуги и его семью, а когда нашёл их, то перехватил и похитил по пути к родственникам.

В самом подробном из ужасных отчётов мы узнаём, что после того, как в полицейском участке Камэидо их развели по отдельным камерам и привязали к стульям, Амакасу собственноручно задушил всех троих. Он ходил из камеры в камеру: сначала быстро задушил Осуги, затем зашёл к Ноэ. Возможно, Амакасу был знаком с её сочинениями (в одном эссе она описывала своё идеальное общество как «общество, которому не нужны ни полицейские участки, ни полицейские патрули»), поскольку первым делом спросил её, считает ли она полицию ненужной. Но прежде чем Ноэ закончила свой уклончивый ответ («у людей могут быть разные мнения по самым разным вопросам»), он набросился на неё, прервав её слова удушающей хваткой. Маленький Татибана, напуганный — ведь он наверняка слышал предсмертные мучения своей семьи — был убит последним. На суде Амакасу объяснял свои действия «патриотическими мотивами». Это объяснение, к сожалению, могло обеспечить ему определённое снисхождение (Аллен сообщает, что в то время бандитам и преступникам нередко смягчали приговоры, если они ссылались на патриотизм как мотив своих преступлений), но суд всё же признал его виновным, и 8 декабря 1923 года он был приговорён к десяти годам тюремного заключения.

Структура и эпифеномен репрессий

Хотя Стэнли и другие не проводят такую связь, японским анархистам того времени было очевидно, что в деле были замешаны более крупные силы. В документе, подписанном «Анархистами Токио» и распространённом на эсперанто среди международных радикальных кругов, само государство обвинялось в заговоре с целью убийства анархистов. Согласно анализу, представленному на страницах этого документа, Амакасу отводилась роль «козла отпущения» в гораздо более сложной схеме. Токийские анархисты сомневались, что Амакасу действовал в одиночку и был движим патриотизмом. Напротив, они утверждали, что он был соучастником «системного заговора японского правительства», в рамках которого государство не только направляло подготовленных профессионалов для убийства анархистов, но и подогревало толпы добровольцев слухами о грабежах и поджогах, приписываемых анархистам, разрешая использовать оружие — мечи, ружья и бамбуковые копья. В подтверждение приводилось убийство десяти анархо-синдикалистов 3 сентября. Тогда секретарь синдикалистского союза К. Хирасана и его товарищи были похищены и доставлены в участок Камэидо. Попав в тяжёлую ситуацию, рабочие в камерах стали петь революционные песни. Тогда полиция, сославшись на «статью 12 гарнизонного устава» — туманное постановление, которое арестованные якобы нарушили, — заколола их штыками, а тела сожгла вместе с сотнями корейцев, которых постигла та же судьба. Сотни других анархистов были заключены в переполненные камеры, ещё больше оказались фактически под домашним арестом из-за постоянного полицейского надзора за их домами. Подобные действия явно указывали на организованную кампанию репрессий — стихийную или заранее продуманную.

Что касается самого инцидента Амакасу, то часть своего анализа анархисты Токио основывали на тех материалах, которые стали известны во время суда. Защита Амакасу строилась на его «патриотической мотивации». Анархисты раскусили этот ход: «Ибо если он совершил преступление по собственной воле, то ему незачем было сопровождать Осуги в официальное жандармское управление, а правительству — увольнять командиров». Были и другие нестыковки: если Амакасу действительно гордился своим «патриотическим» поступком и его националистическая гордость не была лишь спектаклем для суда, ему не нужно было бы скрывать преступление, избавляясь от тел. Более того, на первом заседании суда Амакасу признался, что другие офицеры кэмпэйтай, руководившие полицейскими участками возле мест проживания анархистов, сообщили ему о местонахождении Осуги и Ито. Они, якобы, намеревались использовать введённое военное положение как возможность для убийства Осуги.

При таком количестве противоречивых сведений и дезинформации установить истинность (или неистинность) заговора, пожалуй, невозможно. Но определённые факты делают его вероятным. Так, Амакасу, получивший и без того лёгкий приговор, был освобождён уже через три года. Более того, он был восстановлен в армии и получил должность в японской оккупационной администрации в Маньчжурии. Кроме того, нельзя забывать о долгой и трагической истории государственных репрессии против анархистов Японии. Товарищи Осуги хорошо знали о его постоянных столкновениях с законом, а также о мрачном наследии «дела о государственной измене». Так называемые «зимние годы» (фую но дзидай) японского социализма только начинали оттаивать в 1923 году, чтобы вскоре вновь смениться почти полным прекращением открытой анархистской деятельности.

Предвестие «зимних лет» появилось ещё в 1908 году, когда Осуги и других арестовали за демонстрацию с красными флагами и коммунистическими лозунгами в честь освобождения товарища. Затем в 1910–1911 годах по делу о «государственной измене» были арестованы и казнены двенадцать человек, включая Котоку Сюсую, анархо-феминистку Канно Сугако и буддийского анархиста Утияму Гудо, за неосуществлённый заговор с целью убийства императора Мэйдзи. По крайней мере в случае с Котоку это было вопиющее судебное беззаконие: впоследствии обнаруженное секретное письмо Канно Сугако его стороннику оправдывало Котоку, подтверждая его непричастность. Но его, тем не менее, устранили — за свои отрыто радикальные убеждения, а не за участие в заговоре с целью убийства. Перед казнью государство попыталось изъять из оборота все его публикации, которые оно обвинило в распространении «опасных идей». Тиражи анархистской газеты Хэймин симбун были конфискованы и уничтожены после публикации перевода «Манифеста коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Другие издания были запрещены, в том числе журнал Котоку и Канно, иронично озаглавленный Дзию сисо («Свободная мысль»).

Подобно Котоку, Осуги вскоре понял, что быть самым известным анархистом Японии — опасная честь. Лишь через два года после выхода из тюрьмы он смог возобновить активное издательство, но с того момента непрерывно писал и редактировал анархистские тексты до самой своей смерти. Среди его изданий — Киндай сисо («Современная мысль»), Хэймин симбун («Ежедневник простого народа»), Буммэй хихё («Критика цивилизации»), Родо симбун («Трудовые новости») и Родо ундо («Рабочее движение»). Все эти издания выпускались тайно, а в случае с Киндай сисо и Родо ундо выпуск неоднократно прерывался из-за вмешательства властей. Всё это время Осуги старался избегать прямого конфликта с законом, но, например, в 1919 году его арестовали прямо во время речи на профсоюзном митинге.

Как отмечалось выше, от политических репрессий страдали не только анархисты. Британский профессор Г. К. Аллен, живший и писавший о Японии в эпоху Тайсё, был потрясён «чрезвычайными полномочиями полиции», хотя он вовсе не был сторонником радикалов. Все, включая «респектабельных» граждан, писал он, жили в страхе перед грязным и произвольным контролем «защитников народа», которые становились их тиранами. Даже в период демократического правления власти сохраняли тоталитарный контроль над повседневной жизнью. Они цензурировали любую прессу, каждое публичное собрание требовало их разрешения, они проверяли предприятия и дома, а также контролировали «общественную мораль» во имя императора.

Помимо упомянутых примеров, репрессии против анархизма имели последствия как для самих анархистов, так и для их сторонников. В 1910 году Акаба Хадзимэ, автор антикапиталистической брошюры о сельском коммунализме «Евангелие крестьянина», был арестован за случайное упоминание императора в критическом ключе. Он умер в тюрьме после продолжительной голодовки. Затем в 1920 году профессор Токийского университета Тацуо Морито был уволен за публикацию статьи, в которой описывал идеи Петра Кропоткина, хотя он намеревался подвергнуть их критике (произведения Кропоткина были запрещены).

Для менее известных анархистов государственная политика делала любую организационную деятельность крайне сложной. Анархистские и иные оппозиционные идеи были объявлены неконституционными в соответствии с конституцией 1889 года. Ещё раньше, в 1874 году, полицейская система Японии была подчинена Министерству внутренних дел. Её задачей было использование полиции как инструмента ментального и культурного контроля, подкреплённого смертоносной силой. Длинный ряд репрессивных «законов о сохранении мира» начал вводиться с 1894 года, затем был расширен «Законом о полиции и общественном порядке» 1900 года и завершился «Законом о сохранении мира» 1925 года. Статья 17 закона 1900 года особенно ударила по рабочему движению, фактически запрещая любую коллективную активность на рабочих местах. После «дела о государственной измене» стало нормой, что анархистов постоянно контролировала полиция, которая имела право задерживать активистов без всякой причины и ордера.

Для инакомыслящих в Японии начала XX века повседневная жизнь была настоящим полем боя. Как отмечает Стивен Филлер, тема репрессий занимала важное место и в литературных произведениях анархистов. В одном из рассказов Кансон Арахаты, опубликованном в Киндай сисо, дана реалистическая картина последствий репрессий для анархистов:

«С тех пор преследования социалистов становились всё более суровыми, и одного за другим товарищей бросали в тюрьму. Все виды свободы были ограничены: выражения, собраний и публикаций. Они теряли работу, их изгоняли из домов, отвергали друзья и знакомые, а продажные газетчики непрестанно выставляли их объектом насмешек. Товарищ, который умер в одиночестве в тюрьме Тиба, не обменявшись ни словом с охранником! Товарищ, который, выйдя из тюрьмы, отправился в новую страну, но там сошёл с ума и покончил с собой! …все наши товарищи дошли до предела изнеможения…».

И вновь это указывает на системные репрессии, но не является прямым доказательством заговора. Тем не менее, полностью отрицать существование заговора означало бы идти против общего мнения того времени. Обвинительный акт в адрес государства, составленный токийскими анархистами, получил широкое распространение. После убийства Осуги один его товарищ писал: «В Японии было две или три тысячи человек, поклявшихся отомстить кровью». Даже националистические комментаторы были поражены тем, что убийства явно указывали на необычайную вовлечённость военных. Современному читателю почти невозможно представить, что журнал Time, олицетворяющий мейнстрим, мог защищать «чистоту» анархиста от гнусной и отвратительной полиции, но именно там Амакасу был представлен как националистический «буйный фанатик», стремящийся к военному контролю над страной, тогда как Осуги изображался как достойный сочувствия «узник с интернационалистскими взглядами. К вопросу о политическом климате мы ещё вернёмся, но сначала рассмотрим действия анархистов, направленные против государства, чтобы углубить аргумент о том, что государство было по сути враждебным к анархистам.

«Жизнь — это месть»

Из упомянутых выше «двух или трёх тысяч» японских радикалов некоторые были настолько убеждены в необходимости возмездия, что решили вершить правосудие собственными руками. В журнале Бумей Хихьё (Критическое обозрение цивилизации), который Осуги и Ито редактировали в 1917–1918 годах, Осуги писал: «В конце концов, жизнь — это месть… Жить — значит постоянно мстить тем, кто стоит на пути твоей жизни и развития». Воспринимая утверждение Осуги, что «жизнь — это месть», в самом прямом смысле, некоторые анархисты ответили на государственную несправедливость столь же насильственными мерами.

Одним из наиболее заметных актов насильственного восстания против государства стало покушение, произошедшее позднее в том же году, когда стали известны детали репрессий. Молодой коммунист Нанба Дайсукэ (сын депутата парламента) решил отомстить за государственную жестокость, попытавшись убить императора. Его миссия провалилась, и он был казнён. В другой неудавшейся попытке бросить вызов привычному политическому порядку Вада Кютаро напал на генерала Масатаро Фукуду, коменданта военного положения в Токио, в годовщину смерти Осуги. Вада зарядил свой пистолет одним холостым и пятью боевыми патронами. Он выстрелил лишь холостым, но гильза, попавшая в левое плечо генерала, всё же ранила его. Полиция задержала Ваду и арестовала ещё семерых социалистов, включая сотрудника Родо ундо и ветерана «Инцидента с красным флагом» Мураки Гэндзиро, а также Дайдзиро Фуруту, «террориста с большим сердцем», связанного с заговором. Вада был приговорён к пожизненному заключению без права на помилование за своё покушение, — а по-сути, политический перформанс, — резкий контраст с тремя годами, которые получил Амакэсу за тройное убийство.

Нападение на Фукуду не имело бы смысла для анархистов, если бы они не считали его в какой-то мере причастным к преступлению Амакэсу. И количество покушений на его жизнь само по себе свидетельствует об их глубокой убеждённости. Вскоре после инсценированного покушения Вады в доме Фукуды взорвалась бомба, отправленная по почте в виде бандероли, хотя никто не пострадал. Несмотря на то, что Вада не ставил убийство целью своей первой атаки, он всё же ясно дал понять полиции, что Фукуда будет привлечён к ответу за смерть Осуги. Как и в случае с почтовой бомбой, другие анархисты пытались выполнить угрозу Вады. Третье покушение на Фукуду произошло в токийском ресторане 24 мая 1925 года. Нападавший выстрелил через окно, но промахнулся — и смог ускользнуть с места преступления.

«Общество гильотины», основанное в 1922 году Томионкой Макото (Накахама Тэцу), Дайдзиро Фурутой, Ямадзаки Сёдзиро и Мураки Гэндзиро, развернуло кампанию политических бомбовых атак в течение нескольких месяцев после смерти Осуги, частично финансируемую серией удачных ограблений банков. Пятеро из них были приговорены к смертной казни в апреле 1925 года. Томионка был казнён в 1926 году за участие в заговоре с целью убить императора Хирохито.

Каково было реальное влияние кровопролития на репрессивную систему, мы, возможно, никогда не узнаем, однако оно не принесло анархистам особых успехов в борьбе за общественное мнение. (Хотя, если бы им удалось убить императора Хирохито, история всего XX века, вероятно, сложилась бы иначе — и, возможно, к лучшему.) Несомненно, для одних такие дерзкие риски во имя свободы служили вдохновением; для большинства же эти покушения лишь укрепляли популярный стереотип об анархистах, как склонных к жестокости идеалистах.

Пропаганда действием не принесла желаемых результатов, и, к несчастью, за ней последовали ответные меры реакционеров. 17 декабря 1923 года, в день поминальной службы Осуги, трое членов Антисоциалистической лиги похитили прах Осуги из офиса анархистской группы. Согласно сообщениям, трое мужчин явились, переодевшись в скорбящих, чтобы «отдать дань уважения» Осуги. Но как только они вошли в комнату, где хранились останки, один из них выхватил пистолет и начал стрелять по присутствующим. В наступившей суматохе они забрали урну, добрались до своего автомобиля и скрылись.

Наследие и преемственность

Несмотря на резкие перемены — в частности, американскую оккупацию и разработанную американцами новую конституцию Японии, — между государственными формами Тайсё и современной Японией существуют некоторые преемственные связи. Мы видим историю длительных репрессий против диссидентов. Во время саммита G8 в Японии в 2008 году на подавление протестов было выделено 15,5 миллиарда иен. Активисты были заранее заключены в тюрьму, а их местожительство контролировалось. На момент написания статьи государство даже ведет дело трехлетней давности против трех человек, которые просто отправились на «прогулку по реальности», чтобы посмотреть, где живет социальная элита Токио.

Левые наблюдатели время от времени отмечают, как катастрофы, кризисы и беспорядки (от землетрясения до крупного мирового саммита) могут быть использованы властной элитой в своих интересах. Рискуя сделать наивный трансисторический аргумент о власти, мы можем даже сказать, что элита всегда пытается (весьма оперативно) использовать катастрофу. Некоторые идут дальше и утверждают, что кризис — это неотъемлемая часть операционной процедуры этатизма и капитализма. Кратко сравнивая гибель корейцев и анархистов, мы можем выявить отдельные процессы, один из которых подчеркивает этот анализ. Судя по всему, убийство корейцев было просто неудачным следствием народного недовольства, а государство лишь потворствовало этому кровопролитию в той мере, в какой оно позволяло управлять толпой. Инцидент Амакасу, однако, имеет и другие особенности. Как говорит Соня Рян: «В то время как японские социалисты и анархисты рассматривались властями как элементы, которые необходимо в том или ином смысле устранять, то корейцы воспринимались как люди, которых можно попросту убивать». В этой главе мы рассмотрели, как государство реагировало на чрезвычайные обстоятельства. В инциденте Амакасу мы видим далеко не единичный случай, а работу государства по подавлению инакомыслия и устранению оппозиции — свидетельство, которое придает вес определению государства как репрессивного аппарата.

В случае с землетрясением в Канто чрезвычайные обстоятельства послужили тем поводом для репрессий — активного преследования левых и меньшинств, — который отсутствовал при «естественном» ходе вещей. Возникает вопрос: «Как государство может легитимировать себя, если чрезвычайные обстоятельства являются частью естественного мира?» Если диктатура может быть оправдана в рамках демократической политики, не должны ли мы активно сомневаться в мотивах государства? Анархисты, размышлявшие над этим вопросом, пришли к пониманию естественного хода вещей как состояния постоянной войны. Как сказал Фуко, «Репрессия является не чем иным, как приведением в действие вечных силовых отношений внутри того псевдомира, который представляет собой просто результат непрерывной войны». В Японии начала XX века мы видим, как этот псевдомир трещал по швам.

Но как псевдомир не был полностью подорван непрерывной войной против инакомыслия? Гегемонистские властные отношения имеют тенденцию обладать протоколом для выпуска мятежного пара, с разной степенью формальности. Фуко, описывая функции государства в европейском контексте, обращает внимание на то, как с XVII века «полиция» стала «обозначать набор средств, с помощью которых можно увеличить силы государства, сохраняя его порядок». Иными словами, полицейская деятельность — это активное расширение статуса-кво. Вернее, расширение определенного статуса-кво, который представляет собой государство. Но если Фуко сосредоточился на том, как статистика и другие формы знания использовались для полицейского воздействия на общество, то в Японии государство, адаптировавшее современное европейское государственное устройство к собственным условиям в период Реставрации Мэйдзи, интерпретировало роль полиции как проактивную силу идеологического и физического вмешательства. В этом свете можно предположить, что японский империализм (как и фашизм в Европе) был продолжением репрессивных принципов, которые в меньшей степени действуют и при демократии.

Эпилог

Убийства, формально запятнавшие послужной список генерала Амакасу, не помешали ему и дальше служить государству. Вскоре после смягчения приговора он был направлен в японское марионеточное государство Маньчжоу-го, где приобрел ещё большую известность, управляя полицейскими силами в новой столице Чанчунь. Позже он стал главой Киноассоциации Маньчжоу-го, пропагандистского органа Японской Империи в этой псевдоколонии. Существуют даже свидетельства того, что правые ультранационалисты фактически финансировали Амакасу в заговоре со взрывом, который стал известен как Мукденский инцидент. В том, что именно такой фанатик геноцида, как Амакасу, получил должность директора по культуре японского империализма, есть мрачная ирония. Это можно списать на фашистское безумие, темпорально и исторически отделённое от современности.

С одной стороны, с генералом Амакасу можно было бы покончить: он свёл счёты с жизнью, проглотив таблетку цианида в 1945 году, когда советские войска прорывали маньчжурскую границу. Позже, в том же году, разработанная американцами конституция после 45-го года отменила кэмпэй. Но, с другой стороны, природа государственных репрессий не так уж сильно изменилась с 1923 года. Может быть, изменились фигуры и политика правительства (и эти изменения, возможно, являются улучшением), но до тех пор, пока существует репрессивный статус-кво, поддерживаемый силой, будут существовать анархисты и антиавторитаристы, борющиеся за более справедливую и свободную форму общественных отношений.

Библиография

Allen, G. C. Japan: The Hungry Guest. New York: E. P. Dutton & Co., Inc., 1938.

Crump, John. “The Anarchist Movement in Japan.” Anarchist Federation. 2008. http://www.afed.org.uk/ace/japan.html (accessed January 2011).

D., R. Furuta, Daijiro. June 18, 2007. http://militants-anarchistes.info/spip.php?article1880&lang=fr (accessed March 2011).

Filler, Stephen. “Chaos from Order: Anarchy and Anarchism in Modern Japanese Fiction, 1900-1930.” PhD diss., The Ohio State University, 2004.

Foucault, Michel. Security, Territory, Population: Lectures at the Collège de France, 1977-78 . New York: Picador, 2009.

—. Society Must Be Defended: Lectures at the Collège de France, 1975-76. New York: Picador, 2003.

Garon, Sheldon. The State and Labor in Modern Japan. Berkeley: University of California Press, 1987.

Hane, Mikiso. Reflections on the Way to the Gallows: Rebel Women in Prewar Japan. Berkeley: University of California Press, 1993.

Jansen, Marius B. The Making of Modern Japan. Cambridge: Harvard University Press, 2002.

Koschmann, J. Victor. Murder of an Anarchist Recalled: Suppression of News in the Wake of the 1923 Tokyo Earthquake. November 5, 2007. http://www.japanfocus.org/-The_Asahi_Shinbun_Cultural_Research_Center-/2569 (accessed February 2011).

Libero International. “Bakunin and Japan.” September 1978.

Ōsugi, Sakae. The Autobiography of Ōsugi Sakae. Translated by Byron K. Marshall. Berkeley: University of California Press, 1992.

Reality Tour Support Campaign. “Suppression Report”. 2008. http://www42.atwiki.jp/asoudetekoiq/pages/535.html (accessed February 2011).

Reischauer, Robert. Japan: Government—Politics . Vol. 1939. New York: Ronald Press.

Ryang, Sonia. “The Tongue That Divided Life and Death. The 1923 Tokyo Earthquake and the Massacre of Koreans.” Japan Focus. September 3, 2007. http://japanfocus.org/-Sonia-Ryang/2513 (accessed March 2011).

Saffell, John. “Japan’s Post-War Socialist Party.” The American Political Science Review 42, no. 5 (October 1, 1948): 957-969.

Stanley, Thomas. Ōsugi Sakae, Anarchist in Taishō Japan: The Creativity of the Ego. Cambridge: Harvard University Press, 1982.

Takeda, Yoshitaka. “Hidden for 100 Years: Kanno’s Secret Message from Prison.” PM Press. 2010. http://www.pmpress.org/content/article.php/20100130162821568 (accessed February 2011).

Time. “Japan: Honorable Amakasu.” September 5, 1938.

The Nation. “The Japanese Massacres.” January 16, 1924: 70-72.

The New York Times. “Arrest Tokio Socialists.” July 27, 1919: 25.

The New York Times. “Tokio Socialists Aroused.” December 18, 1923: 33.

The New York Times. “Third Attempt Made to Kill Gen. Fukuda.” May 25, 1925: 3.

The Sydney Morning Herald. “Japanese General Attacked by Socialist.” September 3, 1924.

Tsuzuki, Chushichi. “Kotoky, Osugi, and Japanese Anarchism.” Hitotsubashi Journal of Social Sciences, March 1966: 30-42.

United Anarchists of Tokyo. “A call from our Japanese comrades [1923].” Kate Sharpley Library. 2003. http://www.katesharpleylibrary.net/2fqzm3 (accessed March 2011).

Young, Arthur. Japan in Recent Times, 1912-1926. Greenwod Press, 1973.

Оригинал текста: https://libcom.org/article/how-strangle-anarchists

Оформление: кадры из фильма «Пак Ёль: Анархист из колонии», реж. Ли Джун-ик, 2017

(фильм основан на событиях, описываемых в статье)

Оригинал текста:

https://libcom.org/article/how-strangle-anarchists