Абель Пас. Дуррути в Испанской революции

1972, источник: Абель, Пас. Дуррути в Испанской революции. Тома 1-2. Перевод - Е.Макаревич. М.,СПб.:Самоопределение, 2020. — 710 стр.  Автор книги - Пас Абель (1921-2009) непосредственный участник, свидетель Революции и Гражданской войны в Испании 1930-х годов. На основе оригинального исторического материала Пас Абель пытается воспроизвести жизненный путь Дуррути - с момента его взросления, становления как революционера и заканчивая его трагической гибелью при обороне Мадрида в ноябре 1936 года. Его книга - это монументальный исторический труд, рассчитанный на неторопливое, внимательное изучение.

Предисловие

Предисловие к изданию на испанском языке

Это предисловие относится ко второму изданию книги, первому на испанском языке, увидевшему свет в 1978 году.

В силу различных причин первое издание этой книги не смогло появиться на свет на том языке, на котором было написано, и для тех читателей, каким было адресовано. Именно поэтому, перед тем как выйти на своём родном языке, настоящая биография была опубликована в различных переведённых вариантах. Этот факт, где сокровенным образом соединяются общественная и наша собственная жизнь, а также политическая ситуация нашей страны, вынуждает нас предупредить того читателя, которому будет интересно сравнить издание на испанском языке с французским вариантом, так как он, к своему удивлению, прочтёт две книги, достаточно отличающиеся друг от друга. Если это издание на испанском языке не означает заново написанную книгу, мы предупреждаем, что в ней содержится много изменений и новых фактов. Также мы просим всех читателей, незнакомых с изданием на французском и других языках, не удивляться, если они встретят в этой книге факты, обстоятельства и эпизоды, тесно связанные с жизнью главного героя и, возможно, уже описанные в книгах, в более или менее распространённых журналах, специализирующихся на исторических темах. Дело в том, что из-за недостаточной скрупулёзности некоторых писателей — «историков» или «специалистов» - факты, ссылки и документы, связанные с некоторыми событиями и обстоятельствами, были в большей мере взяты из уже упомянутого первого издания на французском языке этой книги; и при этом авторы в основном не утруждали себя указанием на первоначальный источник или, что ещё хуже, намеренно скрыли последнюю. Любознательный читатель сможет оценить, что почти всегда (и если не всегда, то потому, что это было невозможно) мы использовали первоисточники, а не пересказы с чужих слов. С другой стороны, мы извиняемся за изобилие заметок и библиографических ссылок, но предпочли сделать это, так как считаем очень важным указание источников и книг, в частности именно потому, что речь идёт о теме и персонаже, несущих на себе груз неясностей и неправильных трактовок. Таким образом, предупредив читателей и тех, кто изучает эту тему профессионально, мы должны сейчас объяснить причины и мотивы внесения изменений в текст первого французского издания и этого первого издания на испанском языке.

В начале 1962 года мы начали исследование жизни Дуррути, полной активной революционной деятельности и исторического значения, и нас предупредили о тех трудностях, с которыми мы встретимся в нашей работе, но тем не менее нас очень интересовала его личность — и мы взялись за эту работу с такой мыслью: если не удастся заполнить все пробелы его жизни, проведённые в основном в подполье и тюрьмах, по крайней мере, станет возможно собрать воедино многие из различных разбросанных материалов и с их помощью предоставить достаточно связную версию личности и жизненного пути нашего героя. Думая так, мы начали нашу работу. Терпеливо занялись сбором информации и данных о нашем персонаже. Когда было собрано начальное количество заметок, речей, писем и комментариев, появилось чувство, что наш поиск не принёс ожидаемых результатов, так как, например, одни и те же факты и отношения к фактам были изложены с большей или меньшей страстью. Просеяв собранные материалы через сито размышлений, в результате мы получили очень мало полезных зёрен. Тогда мы поменяли тактику. И там, где изначально думали найти стену молчания, напротив, встретили широкое и горячее понимание. Первыми, кто поделился с нами, были Аурелио Фернандес и Мигель Гарсия Виванкос. Таким образом мы приблизились к очень важной части жизни героя, то есть к периоду 1920-1930 годов, в котором ранее было очень много неясностей. Тем не менее, когда оставалось ещё очень много лакун, нам посчастливилось встретиться с Мануэлем Буенакасой, который познакомил нас с Клементе Мангадо, а тот, в свою очередь, оказался неоценимым свидетелем жизни Дуррути в Сарагосе и его встречи с Франсиско Аскасо. Но это было ещё не всё...

Чем занимался Дуррути до 1921-го, то есть в свои ранние годы? И тут появились рассказы детей Техерина и другого друга детства Буэнавентуры — Флорентина Монроя. И здесь мы уже почувствовали себя уверенно. Эмилианне Моран, жена Дуррути, передала нам адрес Розы Дуррути, которая предоставила нам важнейший материал, принадлежавший её брату или связанный с ним. Для нас это стало настоящим сокровищем. Но как достать это сокровище, если мы сами находились во Франции на положении ссыльных и поехать в Леон было невозможно ? Мать Дуррути была ещё жива, но ей было уже 90 лет, и в таком возрасте мы могли потерять её очень быстро. К счастью, один из её внуков взялся за ту работу, которую мы не могли сделать лично, то есть собрать факты детских лет Дуррути. Прошло пять лет — нам удалось собрать много хороших зёрен. Достаточно для того, чтобы начать исследование так называемой «американской экскурсии» Дуррути и его товарищей к землям Нового Света; мы лично затратили около двух годов пути, перед тем как ступить на твёрдую землю. Нам не хватало материала, чтобы осветить события, связанные с Колонной во время Революции. Но тут огромное количество людей, входивших в её состав, очень помогли нам, а именно: Антонио Рода, Рикардо Рионда, Хосе Мира, Николас Бернард, Л. Р. и многие другие. Кроме того, мы располагали фактами со стороны Либерто Каллехаса, Маркоса Алькона, Диего Абада де Сантильян и многих других. Кроме того, был наш собственный опыт вместе с воспоминаниями и комментариями со стороны близких Дуррути людей: Тересы Маргалеф, Хуана Мануэля Молины, Долорес Итурбе, Эмилианне Моран, Берты Фаверт , Фелипе Алаисa, Хосе Пейратсa, Федерики Монтсени и многих других.

Таким образом, мы уже были готовы духом к написанию нашей книги-биографии, также рассказывающей о событиях того времени, сливаясь нашими мыслями с Испанией, народом и её революцией. Когда этот труд был закончен, его публикация на испанском языке была маловероятной. Принимая во внимание эти обстоятельства, нам посчастливилось договориться о французском издании. Но Франция — это не Испания, и поэтому текст оригинала необходимо было сократить. Это требование послужило причиной того, что свет увидели сокращённые варианты настоящей биографии на французском, португальском и английском языках. Такой была судьба этой книги о Дуррути и его эпохе, когда издательство Bruguera из Барселоны предоставило нам возможность издать полную версию этой книги на испанском языке и для наших соотечественников.

Взяв на себя задачу выпустить книгу «Дуррути и вооружённый пролетариат» на испанском языке, мы почувствовали ответственность вернуться к тексту оригинала. Но это было ещё не всё. С 1972 года, когда было опубликовано французское издание, вплоть до 1976-го образ Дуррути продолжал жить и расти в нас самих. Кроме того, мы располагали новыми данными, пояснениями, исправлениями со стороны некоторых лиц, указанных в книге, которые и поныне живы. Всё это заставляло нас вносить некоторые исправления. Вместе с тем следует отметить важную переписку Гарсия Оливера, которая пролила свет на многие события и вопросы и особенно заставила нас лучше почувствовать ту атмосферу, в которой жил наш герой. Наконец, личность Дуррути и та эпоха, в которую он жил, плодотворные на важные и решающие события, заставляют нас прибегать к частым историческим ссылкам. И, наконец, то, что с самого начала представлялось нам трудным, впоследствии удалось. Вся собранная информация и публикации значительно обогатили наше исследование. И всё это, вместе с чувством долга, побудило нас представить книгу на суд публики. Мы не смогли ни ограничиться рамками первого французского издания, ни лишить читателей всех новых фактов именно в тот момент, когда книга издаётся на нашем языке и может послужить материалом для информации новым поколениям, горящим желанием узнать правду о своём недавнем прошлом. Таким образом, мы сделали выбор: переписать книгу, не предавая ни персонаж, ни историческое исследование, ни добровольные почины многих людей. Несмотря на тот огромный по масштабам сценарий, где проходили жизнь и деятельность Дуррути, мы постарались показать его человеческую личность, пронизанную той постоянной присущей ему страстью, то есть его эпоху, ту общественную среду, из которой он вышел и против которой боролся, горя желанием в корне изменить её. Человек представляется творцом истории и одновременно её произведением. Дуррути, как любой человек, главным достоинством которого является верность себе, не может избежать всеобщего закона для людей, которые творят историю и в то же время остаются её детьми. При повторном написании этой книги, посвящённой испанскому мировому пролетариату, мы получили поддержку со стороны многих людей. Например, в последние моменты — доступ к новым письмам Дуррути благодаря сотрудничеству его дочери Коллетты и сотрудничеству Хосе Марии. Также нам посчастливилось получить поддержку со стороны Освальдо Байера, который помог нам с материалами по Аргентине. Таким же образом в главах о жизни на Американском континенте и в частности, в Рио де Ла Плата, как и по другим вопросам, нам помогли Эстела и Альберто Беллони. Что касается Рудольфа де Йонгa и компетентных сотрудников Института социальной истории Амстердама, всегда таких терпеливых и дружелюбных, то они оказали нам неоценимую помощь во время работы с архивами. Также большую помощь на оказал Международный Центр исследований анархизма в Женеве. Мы выражаем благодарность сотрудникам Института социальной истории на rue Vielle du Temple; Социального музея на rue de las Cases; Иностранных и Национальных архивов Франции в Париже. Кроме того, нам прислали информацию от Spanish Refugees Aid (Фонд помощи испанским беженцам) из Нью-Йорка, США. Документы на английском были переведены на испанский язык нашим канадским другом Дональдом Кроу; Антонио Теллес подготовил алфавитное указание имён. Благодарим также Хулиана Мартина за помощь в подборке фотодокументов. Выражаем нашу глубокую признательность всем людям, которые каким-либо образом помогли или вдохновили нас в нашей работе, и просим простить тех, кого мы забыли упомянуть.

В заключение, мы хотим взять на себя полную ответственность за этот биографический труд.

Париж, февраль 1977

Заметка ко второму изданию на испанском языке

Хочу поблагодарить товарищей из Fundación Anselmo Lorenzo (Фонд имени Ансельмо Лоренсо) и сотрудников издательства за помощь в издании этой книги, проверенной и исправленной на основе «Дуррути...», и особенно — Хосе Луиса Гутьерреса за предисловие и заметки.

Барселона, апрель 1996

Предисловие

Исполняется 100 лет со дня рождения Хосе Буэнавентуры Дуррути Домингеса - одной из главных фигур испанского анархизма — и это равноценно периоду нашей истории за последние 150 лет. Потому что, несмотря на все попытки недооценить, обесценить и даже игнорировать размах, живучесть и глубокие корни анархистских идей в нашем обществе, любой обозреватель, пытающийся понять наше недавнее прошлое, не сможет не заметить тех женщин и мужчин, которые, будучи членами различных организаций и защищая свои собственные подходы, оставались верными либертарным идеям.

1. Новое издание: почему?

Сейчас, в конце XX века, анархистские организации Испании переживают не самые лучшие времена. Однако, может быть, именно поэтому настолько важным является переиздание биографии Дуррути, написанной Пас Абелем (Abel Paz). Прошло более четверти века с выхода в свет первого издания во Франции. Оно стало широко известным как на испанском языке, так и на английском, португальском, итальянском, немецком и японском. На сегодняшний день очень трудно найти экземпляры испанского издания 1978 года и даже его сокращённой версии, вышедшей восемь лет спустя2 . Только по этой причине появление нового издания нужно и своевременно; кроме того, оно включает некоторые новшества: проверку всего текста, заметки и библиографическую актуализацию. Таким образом, испанские читатели смогут иметь широкий доступ к книге Абеля Паса в такой же мере, как французские и испанские. Но кроме того, есть как минимум две причины существования этого нового издания. Первая — восстановить образ одной из самых характерных фигур испанского анархизма; вторая — необходимость пересмотреть историографию, существующую на сегодняшний день о периоде - 1930-х годов в Испании.

Среди анархистов не только отрицается культ по отношению к руководителю, лидеру, но также символы, представления их идеалов. Как предупреждает Агустин Гарсия Кальво, анархист замечает опасность внушения потребности людей в образах и идолах. Публикация этой биографии Буэнавентуры Дуррути не является попыткой создать миф вокруг образа анархистского активиста и вознести его в пантеон знаменитостей, погибших за родину или революцию. Но всё же не стоит забывать тех людей, которые в силу личных качеств или конкретных обстоятельств своей жизни могут образно представлять тысячи безымянных мужчин и женщин и обобщать те события, которые должны быть сохранены за рамками официальной версии истории — той, которая пишется структурами власти.

И это тем более важно, если учитывать исторический контекст, в котором мы сейчас живём. Когда необходимо помнить о преследовании со стороны структур власти, чувствующих себя в полной безопасности, несмотря на их шаткую глиняную опору. Это издание «Дуррути в испанской революции» выходит в свет как инструмент борьбы, как элемент сопротивления всеобщей дезинформации.

Биография Буэнавентуры Дуррути не похожа на жизнеописание какого-либо короля или политика, заслуживших свои места в памяти народа благодаря фактам, не зависящим от них самих. Можно привести пример из истории 1930-х годов в Испании: Мануэль Асанья сейчас более известен своим участием в убийствах крестьян или своей контрреволюционной деятельностью во время войны 1936-1939 годов, нежели вкладом в перспективы проведений реформ среди широких слоёв населения после провозглашения Второй Испанской республики; или продвижением социальных перемен во времена военного конфликта. Известен эпизод презрительного отношения этого мадридского политика к членам Совета по защите Арагона - местной революционной организации, среди которых находился его бывший персональный водитель.

Если рассматривать жизнь Дуррути не только как многочисленные приключения наряду с превратностями, его путь есть прямое отражение таких же историй тысяч испанских революционеров, заплативших дорогую цену в борьбе за более справедливое общество. Вспоминая Дуррути, мы отдаём дань другим — безымянным, но не менее важным героям. Значимость лионского анархиста заключается не в его исключительности, а в том, что он был одним из многих подобных ему.

В противном случае государство не было бы заинтересовано в манипуляции его образом, чтобы предать все те идеи, которые он защищал, и его личность вышла бы за пределы персонажа газетной хроники.

Главы, на которые Абель Пас разделил свой труд, воспроизводят этапы пути испанского народа в борьбе за свободу. Сначала - его бунтарские настроения в годы после Первой мировой войны. После экономического подъёма и последующего обогащения элитарных слоёв общества, предпринимателей и финансистов опять стал очевидным их эгоизм. Они не только не вложили часть своих огромных прибылей в улучшение жизни производительных структур, что, с точки зрения капиталистического менталитета, могло бы привести к повышению покупательной способности граждан, a напротив, пытались помешать деятельности синдикатов, которые ставили своей целью сохранение завоеваний, достигнутых за прошлые годы, используя террор со стороны организованных «пистолерос» под руководством Арлеги, Мартинесa Aнидо, Мануэля Браво Портильо или барона Конинга.

Бунт Дуррути — это бунт испанского народа, не согласного с ролью марионетки, которую ему пытались навязать. Измена политиков и социалистов в 1917 году, переворот Примо де Риверы3 в сентябре 1923-го приостановили массовые выступления бунтовщиков. Но только приостановили, ибо мятеж продолжился. Мятеж в условиях подполья, уже без классовых товарищей, таких как социалисты, вскоре начавших сотрудничать с институтами и организациями Диктатуры. Однако, несмотря ни на что, сопротивление не прекратилось. Было всё: многолетние полицейские преследования, потерпевшие поражение перевороты, такие как Веры де Бидасоа, и даже появление сомнений у опытных революционеров, таких как Анхель Пестанья4 или Хуан Пейро5.

Но несмотря на это, против всех ожиданий, после установления формальных свобод в апреле 1931 года могучий революционный дух испанского народа проявился ещё раз. Как и Дуррути, испанский пролетариат становился активистом. Почти на пустом месте с головокружительной быстротой возродились революционные организации Испании.

Прежде всего - Национальная конфедерация труда (НКТ - CNT). Её возрождение не только нарушило планы республиканцев и социалистов на словах основать демократический режим, но, кроме того, заложило основы для того, чтобы народная реакция на военное восстание лета 1936 года превратилась в последнюю попытку создания новой общественной структуры на вялом Европейском континенте.

Присутствие активной НКТ было той сдерживающей дамбой, которая выявила неспособность республиканского режима разрешить или по крайней мере отреагировать как на социальные и экономические проблемы в стране, так и на создание новой политической и общественной системы. Синдикализм НКТ выявил противоречия тех правителей, которые, придя к власти для осуществления глубоких преобразований на аграрном, религиозном или военном уровне, не смогли достичь своих целей. Напротив, за короткий срок, в то время как укреплялся анархосиндикализм, возродились менталитет и традиционные методы испанских структур власти: преследования, репрессии ссылки.

Вследствие этого общественные конфликты продолжали оставаться государственной проблемой, а культурные, религиозные и психологические преобразования превратились в мятежные направления «нормы общественного порядка». Таким образом, республиканский режим постепенно не только потерял поддержку большинства рабочего класса, включая социалистов, но также уже не мог рассчитывать на буржуазию. Было показательно, что уже на первых республиканских парламентских выборах в Учредительное собрание в конце июня 1931 года появились кандидаты, которые разоблачали предательство «официальными» партиями республиканских идеалов Хака, Фермина Галана и Гарсии Эрнандеса.

Дуррути, как активист, — никто иной, как один из тысяч энкатистов (сенетистов), поддержавших возрождение анархо-синдикализма, несмотря на поражения и репрессии. Именно поэтому испанские либертарные организации послужили катализатором того явления, которое началось как военный переворот, а впоследствии превратилось в социальную революцию. В тот момент Дуррути и другие энкатисты перестали быть революционными активистами, чтобы стать революционерами, поставившими целью строительство нового мира, мечта о котором жила в их сердцах.

В Испании лета 1936 года, в пламени войны, Дуррути не был единственным революционером и даже не его прототипом. Он, как тысячи анархистов и анархо-синдикалистов - людей доброй воли, - взялся за дело, чтобы покончить со старым обществом. Жизненный путь последних месяцев Дуррути представляет именно этих испанцев, называемых «неподвластными» (no controlados); они патрулировали улицы испанских городов за дни до государственного переворота, и именно они, впоследствии осмеянные, без тени сомнения отправились на только начинавшие формироваться фронты, чтобы в большинстве случаев отдать на них свою жизнь; именно они, на селе и в городах, поверили, что пришёл момент революции, и именно они поверили в утопию и никогда не забыли об этой мечте, несмотря на разгромы, пытки, расстрелы и ссылки. Биография Дуррути рассказывает о них обо всех.

И тоже о них - история его смерти. Исчезновение Дуррути приравнивается к угасанию революционного импульса июля 1936 года. Изолированные, очернённые, они подвергались нападкам даже со стороны бюрократии НКТ и ФАИ (Федерация анархистов Иберии; FAI - Federación Anarquista Iberica), появившейся в разгаре чрезвычайных условий испанской войны. Сами обстоятельства его смерти, так и не выясненные, — это обстоятельства распада революционного процесса: замена ополчения (народных милиций) так называемой народной армией; демонтаж новых органов власти и возрождение старых правительственных институтов; уничтожение результатов коллективизации и захватов фабрик и заводов, и, наконец, замена революционного энтузиазма многострадальной пассивностью людей, втянутых в войну.

Образ Буэнавентуры Дуррути живет в наших сердцах и после его смерти. Образно можно сказать, что его местонахождение как и истоки революции - не известны. Его забальзамированное тело исчезло с похорон, сопровождавшихся толпами людей. Так же, как и он, на грани исчезновения были мечты и иллюзии тысяч людей, провожавших его в последний путь. Куда он исчез? Может быть, он ожидает лучшего момента для возвращения. Но это время не настанет по воле случая. Бунтари, активисты, революционеры не родятся вдруг, сами по себе из каменистой почвы.

«Дуррути в Испанской революции» — это не книга, созданная наёмным пером. Её автор был участником, свидетелем большей части изложенных событий, это опыт революционера, вставшего на путь самообразования по собственной инициативе и ставшего исследователем. Здесь не идёт речь о новичке в такого рода состязаниях. Даже в те годы, когда Абель Пас начал работать над этой книгой, он не был новичком - он знал своё мастерство со всех сторон, как сотрудник либертарной прессы и как типографский рабочий. Это было одним из его занятий, одним из воплощений, на которые его подтолкнула жизнь. Далёкий от литературных кругов или университетских кружков, для написания книги он не располагал ни издательской ловкостью первых, ни инструментами, используемыми профессиональными историографами. Тем не менее с момента выхода книги в свет образ Дуррути для нас превратился в обязательное орудие для понимания и познания не только его личности, но и первой трети нынешнего века в истории Испании. Многие современные «специалисты» используют информацию, собранную Пасом Абелем, не утруждая себя необходимостью указывать источник.

Однако ценность труда Абеля Паса не только в интенсивности и глубине его биографического исследования. Читателю представлена возможность созерцать историческую фреску, на которой сильными мазками выделяется личность Буэнавентуры Дуррути. И это получается потому, что автор не скрывает свой долг по отношению к книге и читателю. Автор не прячется за двойственными аргументами претенциозной «объективности» для описания истории. Несмотря на его нескрываемую принадлежность к анархизму, его труд является более «объективным», чем книги многих других писателей, которые претендуют на объективность с позиций фальшивой нейтральности. Потому что «Дуррути в испанской революции» отличается внутренней последовательностью, которой могли бы позавидовать многие исследования, написанные на кафедрах университетов Читатель может не согласиться с интерпретацией событий со стороны Абеля Паса, но он никогда не столкнётся с манипуляциями документами или фактами. Эта та самая последовательность, которая присуща автору под именами Пас Абель (он же - Диего Камачо, Рикардо Сантани). Хотя и существуют четыре книги, в которых главный герой рассказывает о своём жизненном пути вплоть до половины 1950-х годов, я всё же прибегну к ним, чтобы извлечь несколько мазков и приблизить читателя к автору6.

2. От Диего Камачо к Абелю Пасу, через Рикардо Сантани

Наш автор родился в один из жарких летних дней середины августа 1921 года в Альмерии, под именем Диего Камачо. Детство сына подёнщиков протекало среди летней жары, освежаемой прохладой гаспачо на пороге родного дома и бесконечными наблюдениями за ночным небом, луной и звёздами. Рассказы у камина были его первой школой, и благодаря одной старой лавочнице он научился письму и чтению. Уже потом, в Барселоне, поступил в рационалистскую школу «Натура». Будучи подростком, он также посещал библиотеку «Атенео Либертарио дель Клот» (Ateneo Libertario del Clot) а также, «школу жизни», где предметами обучения были анархистские восстания 1933 года; a кроме того — игра в футбол, скромные беседы и наблюдения за проститутками по вечерам на Кампо дель Сидраль (Campo del Sidral). В свои четырнадцать лет Диего не только ходил на экскурсии вместе с группой «Солнце и Жизнь»(Sol y Vida), но также был в составе фабричного и текстильного синдиката от НКТ и подпольной организации Juventudes Libertarias del Clot (Анархистская молодёжь Клота).

На рассвете в 4 часа утра 19 июля 1936 года Диего увидел, как возводились первые баррикады, и услышал сотни фабричных сирен, предупреждающих о военном путче.

Уже потом — звуки выстрелов, клаксонов в ритме «НКТ, НКТ, НКТ»; ограбление церкви и первые акции сжигания денежных купюр. Как река, вышедшая из берегов, революция шла вперёд. В её русле был и Диего Камачо; когда наконец наступила ночь, в самый разгар праздника революции он сладко заснул. А проснувшись, смог увидеть революционные перемены — не только в средствах производства, сразу же перешедших под контроль фабричных комитетов, или в городе с баррикадами на всех улицах, но и в умах людей. Несколько дней спустя он был членом анархистской группы Orto и одним из тысяч барселонцев, строивших новое общество. Наверное, поэтому он узнал о создании Центрального комитета антифашистских милиций, когда, забравшись на кучку кирпичей, Федерика Монтсени7 рассказала об этом ему и многим другим соседям из Клота. Тогда он ещё не заметил опасности раздельного действия сенетистских (CNT — НКТ) и фаистских (FAI—ФАИ) комитетов. Самым важным в тот момент были укрепление революции за пределами Барселоны, пополнение рядов рабочего ополчения, которые готовились выйти к Арагону; захват семинарии на улице Дипутасион (Diputaciуn), с тем чтобы превратить её в университет для народа или организовать библиотеку «Атенео Либертарио» (Atheneo Libertario) в своём жилом районе. Революционная Барселона проснулась. Каждое дело делалось по-своему, но всё шло вперёд. Ничто не мешало прекрасному хаосу, в котором, несмотря на то что не было ни порядка, ни согласия, транспорт работал, распределение продовольствия в городе справлялось со своими задачами и повсюду шли экспроприации фабрик и мастерских.

Именно в таких условиях Диего Камачо и другие молодые товарищи сформировали оппозиционную группу по отношению к тому реформистскому течению, которое собиралось реорганизовать сенетистские комитеты. Люди называли их «Кихоты-идеалисты» (Quijotes del Ideal). Всё развивалось слишком быстро, и «Лос– Кихотес» (Los Quijotes) чувствовали себя в плену событий. Но они не сдавались. Диего Камачо никогда не забудет разговора с Рамоном Хуве, «старым» анархистом — немногим более 30 лет от роду, в дни похорон Дуррути. Революция выходила за границы самого Буэнавентуры, НКТ и ФАИ. Это был результат действий рабочих, анархистов и не-анархистов, в июле. То, что было прожито за эти дни, было прекрасно, и никто не мог отнять этого у людей.

В начале 1937 года контрреволюция развивалась быстрыми темпами: рабочие милиции были милитаризованы, сталинисты начали свою методическую борьбу против анархизма, и уже чувствовалось, что военный конфликт затягивался.

В то же самое время пятнадцатилетний Диего Камачо кроме участия в группе «неподвластных» революции, работал учеником в мастерской по производству кухонной посуды и взрослел. До тех пор, пока сталинизм не решил, что пришло время отделаться раз и навсегда от неудобных троцкистов и анархистов в Испании. Целую неделю наш автор был безотрывно занят так называемыми «майскими событиями». Когда всё закончилось и, хотя анархизм не был сметён с лица земли, Диего Камачо чувствовал, что либертарное движение потерпело поражение. Спустя несколько дней он был впервые арестован, но его скоро отпустили живым и здоровым, хотя те обстоятельства не были наилучшими для арестованных сенетистов.

В октябре 1937-го, когда войска коммуниста Листера8 оккупировали арагонские коллективы, наш автор отправился в сельскохозяйственную общину Сервья в Лериде. Там он на деле узнал обстоятельства коллективизации; недоверие крестьян к горожанам и тяжёлый труд по сбору оливок. Также он почувствовал перемену в привычках и изменения крестьянского менталитета в результате введения коллективизации; работу молодёжи для поднятия своего культурного уровня и новую, едва зарождающуюся роль женщин в обществе. Диего Камачо жил в этом мире, где деньги почти не существовали, до своего возвращения в Барселону весной 1938 года. Город показался ему незнакомым, и либертарное движение — на пути к эхекутивизму (ejecutivismo)9 . Это были трудные времена «свержения идолов», революционных неудач; голода и наступления франкистской армии. Но это были и месяцы для романтических встреч и вечеров в кинематографе.

В начале 1939 года казалось, что разгром неизбежен. Едва наступило 21 января, Диего Камачо, проснувшись, узнал о том, что фашисты заняли город. Затем последовали часы замешательства, уничтожения документов и организация эвакуации. Следующий день был настоящим адом. Начались бомбардировки франкистской авиации. Царила всеобщая паника, и вечером 25 января, вместе со своей подругой, матерью и двумя братьями, наш автор отправлялся в неизвестном направлении на грузовикe, отнятом силой угроз.

Караван в сторону французской границы представлялся как знаковое событие, в котором были и военные, и гражданские, показывая тем самым, что столкновение произошло не между двумя военными группами, а между двумя общественными классами. И это была революция, которая превратилась в войну. В конце месяца Диего Камачо, как и многие другие тысячи людей, толпился в Ла Хункера перед французским пограничным пунктом в ожидании разрешения въезда во Францию. Когда наконец в начале февраля он добился своего, впереди его ждало время унижений. Хотя было известно, что правительство Народного фронта Франции не собиралось с радостью встретить толпы испанских беженцев, никто не ожидал встретиться с жестоким отношением галльских властей. После пересечения границы жандармы разделяли семьи, отделяли мужчин от женщин с детьми, отнимали у них более или менее ценные вещи, и затем мужчин помещали в концентрационные лагеря, на скорую руку строившиеся на берегу моря.

Диего и другие товарищи вначале избежали заключения, но спустя несколько дней его задержали и заключили в лагерь «SaintCyprien» . Когда стемнело, Диего прибыл на место заключения. Его первая ночь прошла на голой земле морского берега, под покровом звёздного неба и в сопровождении сотен вшей. Там, и позднее в «Argeles-sur-Mer», жизнь не прекращалась благодаря взаимной помощи и солидарности. Много было написано о концентрационных лагерях, о мучениях беженцев. Но совсем мало — о высокой степени взаимопомощи между ними. Благодаря этому у них были жильё и организационные структуры, позволявшие им получать вести о событиях за границей: после взятия Мадрида война шла к концу, и появилась новая «эпидемия»: миграция в Южную Америку.

И хотя пребывание в концентрационном лагере считалось временным, день за днём шли без перемен. И лишь переписка стала чем-то жизненно важным — в равной степени, чтобы установить связь с друзьями и родственниками и высказать свои чувства и мысли. В мае Диего Камачо был переведён в новый лагерь — «Barcarиs». Там ему выдали посылку с одеждой и принадлежностями для личной гигиены, и там же он узнал о немецко-русском Пакте о ненападении, о новом разделе Польши между Германией и СССР10. Много месяцев коммунисты обвиняли анархистов в предательстве, теперь пришёл черёд и «китайцев» (так называли коммунистов среди испанских либертариев). Вскоре новая забота омрачила Диего: в связи с нарастанием враждебной обстановки в Европе власти Франции становились всё агрессивнее по отношению к беженцам, которых насильно вербовали в рабочие или Иностранный Легион.

В конце 1939 года Диего находился в лагере под Брамом, в Ауде (Aude). В феврале 1940-го его и его друга Рауля Карбалейра наняли рабочими на строительство нефтепровода. Им выдали резиновые сапоги, чёрные непромокаемые плащи и посадили в торговый поезд курсом на Шато-Рено — маленький посёлок в районе Эндр и Луарай (Indre-et-Loire). Там, в доме старых испанских мигрантов, впервые более чем за год он заснул на чистой постели с простынями.

Каждый день приходили вести о неспособности французской армии сдержать наступление немцев. И в середине июня уже не показалось странным видеть шоссе, где он работал, заполненным беженцами из Франции. Так же, как и в январе 1939 года в Испании. Разница была в том, что люди не осознавали, почему они бежали. Только была известна одна цель — борьба. Опять борьба: или против немцев, или за возможность вернуться в Испанию. В Бордо Диего прибыл 26 июня, за два дня до немецких оккупантов. Снова началась жизнь беженца: спать на голом полу и готовить еду на костре. Чтобы иметь право на пособие беженца от правительства Франции, наш автор переделал своё имя на французский лад: Жак Каматчо. На первых порах совместная жизнь с немецкими оккупантами была не так уж плоха: им нужны были испанцы как дешёвая рабочая сила, а не как опытные враги, готовые на всё.

Однако Диего всегда жил в напряжении, с оглядкой. Именно поэтому его подруга быстро убедила его уехать в Бусас(Boussais) — район Декс Сервес (Deux Sйvres) где жили её сёстры.

Там они смогли насладиться буколическим стилем жизни, но в конце июля были задержаны жандармами и отправлены поездом в Испанию. В пути Диего удалось бежать. Снова начались скитания по «Двору чудес» в столице, оккупированной Gironde. В октябре немцы забрали его на строительство «Атлантического вала». Это было равносильно возвращению в концентрационный лагерь. После первого заработка Диего обманул охрану и сел на поезд курсом на Бордо. В дороге он уничтожил все свои документы и решил, что теперь его имя будет Хуан Гонсалес. И под этим именем он почувствовал на себе всё растущее давление немецких оккупантов на испанских беженцев, особенно после первого покушения на гарнизоны фашистов в начале 1941 года.

В марте он переехал в Марсель в составе одного из комитетов НКТ в поисках контактов с товарищами на неоккупированной территории. В этом большом средиземноморском порту НКТ через мексиканское посольство достала ему документы и немного денег. Спустя несколько дней Диего удалось найти приют в одном загородном доме, где мексиканцы принимали испанских беженцев, пытавшихся отплыть в Латинскую Америку. В начале лета 1941 года Диего отправился в Гренобль работать каменщиком. В это время нападением на Россию Гитлер разорвал дипломатические отношения со Сталиным.

Работа заключалась в строительстве дамбы Isere. Там в свои неполные 20 лет на канатной дороге впервые он пережил ощущение полёта. Через несколько месяцев Диего получил письмо от своего друга Рауля Карбалейры. Тот был в заключении в лагере Argeles и опасался, что его переведут на строительство железной дороги в пустыне Сахара в Алжире. Просил денег для побега. Диего тотчас же послал по почте деньги и записку: «Я буду на свадьбе твоей сестры».

Вернулся в Марсель. Но прежде, чем закончил подготовку своего возвращения в Испанию, его арестовали. Узником в тюрьме Chavez, в городе Родано (Ródano) он приступил к работе над автобиографической повестью, в которой смешивались реальность и фантазия. Так он отдалялся от жестокой действительности, чтобы как можно меньше чувствовать её каждодневные события. В марте 1942 года его осудили на три месяца за подделку государственных документов. А после отбытия срока перевели в Центр для иностранцев для последующей экстрадиции в Мексику. Однако в апреле одна фирма по добыче соли отправила его на солончак Istrus. На самом деле это был концентрационный лагерь смерти.

В первую же ночь Диего сбежал. Вернулся в Марсель, а потом с друзьями Раулем и Хавьером Прадо уехал в Тулузу, чтобы закончить подготовку к возвращению в Испанию. Там они встретились с Франсиско Понсаном, ответственным за пограничный пункт. Тот вручил им два незаполненных пропуска для пересечения границы и 25 песет.

1 июня 1942 года Диего и Либерто Серрау отправились к границе и на следующий день перешли её. Но теперь уже под другими именами: Рикардо Сантани Эскамес и Виктор Фуэнтэ. Рикардо едва исполнился 21 год, и три из них прошли в изгнании.

Первыми впечатлениями о франкистской Испании было то, что для посещения баров нужно было заплатить в Департамент социальной помощи, и никто не прогуливался под руку. Затем контакты из Барселоны рассказали о жестоких репрессиях и о том ужасе, который испытывали самые опытные члены анархистского движения. Диего и его друг поняли, что если их жизнь во Франции была полна лишений и страданий, то реальность в Испании приближалась к аду, описанному Данте. Даже слова произносились сугубо механически, и повсюду чувствовался тяжёлый запах физической и моральной нищеты. Через 4 месяца пути Рикардо и Виктора разошлись. Сантани встретил девушку, начал работать на стройке и наладил потерянную связь с семьёй.

В декабре его арестовали, и он на себе почувствовал отношение полицейских франкистской Испании. Его обвинили в краже оружия у охранника и поместили в тюрьму под названием «Модело». Там он вступил в организацию, созданную тысячами заключённых анархистов, и научился играть в шахматы самодельными фигурками из хлебного мякиша. В марте его судили и приговорили к семи годам заключения. Рикардо Сантани мог считать, что ему повезло. В тюрьме он стал свидетелем казни Хоакина Паяреса, Бернабэ Аргуэйеса, Эстебана Палларолса, Хусто Буэно Переса, Луиса Латорре и многих других. Алчный зверь ещё не насытился. Один за другим потянулись месяцы тюремной рутины и наказаний; обязательных посещений церковных служений и нищенского питания. Но также было время для неожиданных встреч и маленьких радостей, а с 1943 года появилась надежда на победу союзников. Однако эта надежда быстро рассеялась, потому что победители сразу же дали понять, что они предпочитали спокойствие, гарантированное франкистским кладбищем, возрождению Республики или даже монархии, что могло означать возврат к Испании 1936-го со всеми её конфликтами. В середине 1943 года Рикардо перевели в тюрьму Бургоса. 1945 год был самым жалким на надежды. Иллюзии, вызванные десантом в Нормандии, разрушились, стало очевидным безразличие к судьбе Испании, и... пришлось пережить шесть месяцев карцерного режима. В середине 1946 года его поместили в тюрьму Героны. Там он работал помощником судебного делопроизводителя и обнаружил ошибку в своём судебном деле, благодаря которой появилась возможность запросить условнодосрочное освобождение.

Процесс рассмотрения длился до марта 1947 года. Месяц томительного ожидания был нелёгким: ночные кошмары, нервный стресс — всё это превратило его в заядлого курильщика. И наконец, воскресным днём 13 апреля Рикардо вышел на свободу. Попал в застенки в 21 год и вышел в неполные 26. Была весна, и Сантани почувствовал, как, подобно деревьям после долгой и снежной зимы, он возвращался к жизни. Но ему не было суждено праздновать на свободе 26 лет жизни. Прошло сто четырнадцать дней — и за его спиной вновь захлопнулись тюремные ворота. Но пока это не случилось, он отправился в родной дом. Потом посетил друга, который поведал ему о глубоком разочаровании, вызванном безразличием союзников; об ослаблении позиций сенетистских синдикатов. И дал ему совет покинуть страну. Однако Рикардо не собирался уезжать из Испании. Oн оставался под этим именем недолго. Через несколько дней его друг Либерто Саррау помог ему стать фалангистом под именем Луис Гарсия Эскамес, родом из Гранады. Вскоре Луис Гарсия выехал из Мадрида, с тем чтобы работать в составе Комитета Иберийской федерации анархистской молодёжи.

В столице он первым делом посетил площадь Пуэрта дель Соль, чтобы ознакомиться снаружи с древним зданием почтамта, в то время Главного управления безопасности, в подвалы которого он рано или поздно попадёт. Потом встретился с товарищами по комитету — Хуаном Гомесом Касас, Хосе Пересом и Хуаном Порталесом (в доме последнего временно обосновался). Его задачей была координация печатного выпуска пропаганды в типографии, устроенной на прибыль, полученной от обмена фальшивых банкнот, ввезённых из Франции. Так вышли первый номер «Хувентуд Либре» (Juventud Libre) и пропагандистские статьи против референдума июля 1947 года. В один из июньских дней, гуляя по садам El Retiro, он встретил генерала Франко, который осматривал дворец Velasquez. Рикардо всегда сожалел, что в тот день у него не было пистолетa: Франко не должен был умереть в своей постели. Если бы это случилось, погиб бы дух сопротивления, вдохновлявший оппозицию.

В середине июля прошли съезды FAI (Федерация Анархистов Иберии) и FIJL (Федерация Анархистской Молодёжи Иберии), где была получена информация о существовании в Барселоне спрятанного клада. И именно туда в конце месяца выехал Рикардо Сантани. Когда он выходил из квартиры, где, как предполагалось, был спрятан клад, его арестовали. Одна из соседок донесла в полицию о странных посещениях квартиры.

Промежуток жизни на свободе закончился. Двенадцать дней его продержали в застенках Главной полицейской префектуры Барселоны и 17 августа отправили в тюрьму Моdelo. А всего несколько дней назад ему исполнилось 26 лет.

Ещё пять лет тюрьмы, каждодневная рутина, проповеди священников и унижения. Но тем не менее он вновь почувствовал солидарность заключённых; все вместе обсуждали будущее анархистских организаций, и особенно запомнится ему 26 июня 1948 года. В этот день в Монтжуик(Montjuich) от рук полиции погиб его друг Рауль Карбалейра. Это были годы ослабления НКТ. Её деятельность, обескровленная сотнями арестованных, сводилась на нет; всё ещё не был решён внешний конфликт между умеренными и «краснокожими», и особенно было важно то, что действия конфедерации не шли в ногу со временем, когда на сцене появлялись новые поколения испанцев, не знакомых с войной. В марте 1949 года на Эдуардо Кинтелу, командующего Политикообщественной бригадой, было совершено покушение. Полиция искала соучастников заговора и провела ряд освобождений заключённых. Одним из них был и наш автор. Его перевели в Главную полицейскую префектуру Барселоны, на допросах грозили «выстрелом при попытке к бегству». На рассвете 12 марта 1949 года на одном из пустырей Барселоны была инсценирована его казнь. Он никогда не узнал, была ли это полицейская пантомима или же он остался в живых из-за интриг и соперничества между полицией Мадрида и Барселоны. Как бы там ни было, в этот день Диего родился заново. В конце марта его опять отправили в тюрьму Modelo. Спустя несколько дней ему был поставлен диагноз «повреждение лёгких», то есть туберкулёз. Он пробыл в медчасти тюрьмы до самого дня суда, вынесения приговора и переезда в антитуберкулёзный тюремный госпиталь в Cuellar, провинция Сеговия.

Рождественские праздники 1950 года были самыми трудными из проведённых в заключении. Оживили его только вести о забастовках в Барселоне. Тем не менее было невозможно не заметить обескровленности рабочих организаций и того, что партизанская война была на исходе. Живыми оставались только отчаяние и надежда, что родится новая сознательная сила, которая доведёт борьбу до конца. К концу года Рикардо сообщили, что он сможет выйти на свободу условно , если предоставит поручителя. Как и прежде, он должен быть уничтожить справку из судебного дела, в которой указывалось, что при выходе из заключения обязуется прибыть в распоряжение властей. В январе 1952 года ему удалось спрятать этот документ. Вновь долгое ожидание. И вот в конце апреля — 28 числа — в воскресенье он вышел, держа путь на область Поркуна (Porcuna) в провинции Хаэн(Jaen), где нашёл для себя поручителя. Ему исполнился тридцать один год, и его молодость прошла в тюрьмах.

В Хаэн Рикардо удалось оформить смену места жительства на Барселону. Но в крупном городе было нелегко найти работу. Благодаря помощи сенетистских контактов синдиката пищевой промышленности он устроился сначала на пивную фабрику «Moritz», а потом в издательство Sopena. Однако организация попросила его «оставаться в тени», чтобы осуществить один рабочий план. Тем временем в течение месяцев Рикардо читал и учился в доме «Аurora». В это время он познакомился с Карлосом М. Рамой и получил информацию о том, как НКТ продолжала отдаляться от новых поколений, родившихся во времена франкизма, в то время как коммунисты играли на два фронта: вооружённая оппозиция и проникновение в структуры НКТ. Кроме этого, совершались попытки завербовать «детей победителей». Испания 1950-х годов начинала чувствовать благоприятные последствия валютных поступлений от эмигрантов и туризма.

Рикардо Сантани получил задание поехать в Тулузу как делегат от НКТ на конгресс Международной Ассоциации Труда (AIT) и Межконтинентальный пленум организаций за рубежом. 25 июня он тайно выехал во французский город. Там, с целью упростить участие в работе, он опять назвался «Луис Гарсия». На конгрессе имели место некоторые конфликты с конфедерацией за рубежом. Причина заключалась том, что за границей НКТ представляли по-другому, нежели в самой Испании, пытаясь игнорировать упадок организации и необходимость реорганизации в соответствии с новыми реальными условиями. Во время заседаний АIT в Париже Рикардо получил информацию о том, что испанская полиция потребовала его экстрадиции за перевозку взрывчатых веществ. Таким образом, возвращаться в Испанию не было смысла. Он обосновался в здании НКТ в Тулузе и начал собирать информацию о жизни испанских анархистов в подполье и сотрудничать в прессе конфедерации. В октябре 1953 года он выехал в Брезоль(Brezolles), район Eure et Loire , где французская полиция назначила ему место жительства. Начал работу разнорабочим на стройке. В конце ноября НКТ поручила ему поехать в Барселону, чтобы организовать типографию. Дав своё согласие, в начале декабря Рикардо вновь вернулся в Испанию. До конца года он исполнил своё намерение: добраться до Мадрида, чтобы связаться с Национальным комитетом НКТ и вернуться во Францию.

Ссылка рассеяла в тумане персонаж Рикардо Сантани. Через несколько лет родится Абель Пас, автор книги «Дуррути в испанской революции» и многих других — трудов как уже опубликованных, так и находящихся в ожидании выхода в свет. Все они посвящены миру анархистского движения, так же как и его поездки по многим странам, начиная с Италии и до Австралии, проездом через Японию. Эта деятельность вопреки всему была посвящена распространению идеалов анархизма, это была анархическая деятельность в исторических исследованиях.

3. Анархо-синдикализм в историографии: Вторая республика11 и война 1936-1939 годов

Большая часть современной испанской историографии родилась в процессе исследований социальных течений. Будучи плодом специфического этапа — 1970-х годов и реставрации сегодняшнего монархического режима, — она имеет такие недостатки, как отсутствие интеллектуальных дебатов или плохая организация исследовательских программ12. Но эта ситуация не помешала появлению многочисленных трудов и публикаций. Особенно когда начала бурно развиваться издательская деятельность муниципальных или региональных организаций и институтов. Важное направление для массового распространения хотя и не всегда достаточного тиража, и хорошего качества.

И совсем не случаен тот факт, что изучение рабочих движений заняло прочное первое место в отношении количества исследовательских трудов. В обстановке быстрых перемен, рождения новых общественных и политических структур историографы играли очень важную роль — содействие в восстановлении исторической памяти, стандартов легитимации или делигитимации, которые были бы поддержкой новой нарождающейся системы. Наряду с рабочим движением также были вехами в своё время труды по электоральной социологии авторства Хавьера Туселла или первые аппроксимации национальных авторов и переводы зарубежных исследований, в основном англоязычных, на одну из тем, запрещённых при франкистском режиме: «Вторая республика и так называемая Гражданская война»13. Мнение историков не только принималось во внимание, но некоторые из них даже участвовали в политической жизни страны. Они пытались разработать интеллектуальное оправдание демократическим теориям общества, в то время как диктатор в постели ждал своей кончины. Было необходимо заменить доминирующую в то время гнилую и антилиберальную историографию, на другую — новую, которая смогла бы связать испанское экономическое развитие (desarrollismo) и общественные процессы. Они пытались побороть существующую историю, тесно связанную с франкистским режимом, и создать новую, общественную. Итак, создались два главных направления в попытках новых исследователей: роль испанского общества в 1930-е годы, касающаяся периода демократической свободы, к которой вновь были обращены все стремления, а также причины и процесс гражданского конфликта, породившего диктаторский режим, чей конец был неизбежен.

Как справедливо заметил арагонский историк Хулиан Касанова14, этот процесс требовал создания нового концептуального аппарата. Процесс дискуссии начался во второй половине 1960-х годов, на базе уже существовавших дебатов, происходивших за рубежом, на такие темы, как переход от феодализма к капитализму или буржуазные революции. Именно в то время в исследования испанских историографов пустила корни марксистская методология. Это была наиболее близкая к западному обществу версия марксизма, в основном к британской марксистской историографии и к школе анналов, нежели к тем направлениям, которым следовали страны официального коммунизма. Этот факт следует иметь в виду, чтобы лучше понять ту судьбу, которую историография уготовила анархизму и анархо-синдикализму в Испании.

Таким образом, придерживающиеся в своём большинстве «прогрессивных» политических позиций молодые исследователи с энтузиазмом принялись за исследование перипетий пролетарских движений, детальное изучение внутренних вопросов республиканского режима и анализ событий военного конфликта. Именно в это время определились исторические факты, которые сегодня считаются достоверными. Был установлен консенсус — ещё одна концепция, тесно связанная с политической и общественной деятельностью 1970-х годов, — который, с одной стороны, подчёркивал демократическую роль республиканского правительства, движущей силы политического, общественного и экономического обновления страны, а с другой рассматривал так называемую Гражданскую войну как конфликт, послуживший защитой этих буржуазно-демократических ценностей.

Оправдательный механизм был тесно связан с выводом, к которому стремились прийти республиканские правители: по вине экстремистов — как правых, так и левых — демократы не смогли провести свои реформы из-за радикальности конфликта; экстремисты помешали укреплению реформистских позиций республиканских партий, поддерживаемых ответственным и исторически сознательным социализмом. То, что за этим последовало, было неизбежным: братоубийственный конфликт, в течение почти трёх лет орошавший кровью иберийскую землю и приведший испанское общество в длинный туннель, выход из которого намечался только сейчас.

Получался совершенный сценарий, чтобы встроить его, со всеми привнесёнными в историческую методологию ухищрениями, очень привлекательную схему для того актуального политического и общественного момента. К примеру, очень хорошо вырисовывались так называемые злодеи, отрицательные герои — правые силы, в составе которых также присутствовали землевладельцы, противники любых экономических новшеств, проводившие время в поглощении мансанильи, ухаживании за девушками и укреплявшие тривиальные представления о широкополых сомбреро и коротких жилетах. Также злодеем был и анархо-синдикализм с его манипуляцией безграмотными крестьянами, верующих в милленаризм, продвигающий революционные течения, заранее обречённые на поражение.

В 1970-е и 1980-е годы, как и теперь, трагичное воспоминание о военном конфликте 1936-1939 годов служило противоядием перед лицом любой критики режима, претендующего на укрепление. Выступление перед телекамерами накануне референдума о НАТО тогдашнего главы правительства Фелипе Гонсалеса15 даёт нам верное обобщение ситуации. Его манихейская позиция — «или я, или хаос» — возродила образы самых кровавых патриархальных демонов. В рамках такой нестабильной ситуации тех лет представлялось выгодным подчеркнуть и определить как историческую правду образ умеренной Республики, потерпевшей поражение из-за экстремизма. Таким образом, историографы, сами того не замечая, начинали рыть могилу своему влиянию: как только они выполнили поставленную перед ними задачу, их загнали в угол, они оказались почти не у дел в обществе, предназначенном для культуры зомби и роботов.

Таким образом, ливни, пролившиеся в те времена, образовали современную грязь. Историография нынешней Испании должна взять на себя часть собственной ответственности за упадок гуманитарных наук на сегодняшний день. Её позиция к изучению общественных движений в общем и целом и то, что она представляла историю как простую цепочку случайностей, в которой нет места утопии и сомнений, превращает её в сообщника создавшейся ситуации. История, которая служит нуждам текущего момента — перехода страны из года в год, — не позволила исследованиям найти последовательный подход к изучению общественных движений. Именно поэтому мне хотелось бы поднять ряд вопросов, связанных с идеями анархизма и его организациями, которые, на мой взгляд, если и получили до сих пор достаточное количество ответов, вполне могут быть предметом более углублённых интерпретаций, существующих на данный момент.

В исторических трудах одной из наиболее забытых, подверженных нападкам и презрению и даже осмеянных тем было присутствие культуры анархизма в Испании. В самом лучшем случае действия либертарных организаций — синдикальных, общественных или культурных — и их исполнителей были отодвинуты на роль исторических воспоминаний. Такие определения, как «неспособность к анализу», «безрассудность», «мессианизм», «утопизм» в самом уничижительном смысле этой концепции, «террористы» или «вооружённые бандиты» — вот лишь немногие эпитеты, которыми награждались анархисты. Если анархосиндикалисты из городских центров, с точки зрения новых индустриальных веяний, действовали архаичными методами, в рамках экономического и социального развития страны, то крестьянские сенетистские синдикаты навечно были прикованы к концепциям милленаризма, отвечающим стилю жизни и системе труда на пороге исчезновения.

Таким образом, нас не должно удивлять, что анархо-синдикализм продолжает оставаться неизвестным и, что ещё хуже, определились как исторически правдивые факты некоторые спорные утверждения, , слабое место которых в том, что они построены на материалах вторичного использования. Например, на сегодняшний день и по мере нарастания незнания нашей истории, испанский анархосиндикализм рассматривается как связанный с активизмом каталонских рабочих или с хроникой происшествий. Дело уже не в том, что неизвестен сам факт присутствия анархо-синдикализма в таких местах, как Арагон или Леванте, а том, что совершается большая методологическая ошибка: историки пытаются изучать некую централизованную организацию, которая была децентрализованной, и её отношения строились на конфедеративной основе. Проблемы и события в Каталонии, привычном стержне анархо-синдикалистских исследований, не обязательно должны быть похожими на проблемы и события в Мадриде, Арагоне или Андалузии.

Кроме того, если основные идеи подходов, действие и социальный проект анархизма были так обесценены, то нас также не должно удивлять, что детальное изучение его существования, локальных причин, которые нам помогут понять его функционирование, постигла такая же или ещё более трудная судьба. Мне хотелось бы несколько развёрнуто привести недавний пример исследования, автор которого севильский профессор Антонио Мигель Берналь.

Это произведение — дань учёному, который считается одним из отцов общественной историографии Испании, несмотря на наше согласие или несогласие с его трудами. Цель Антонио-Мигеля Берналя — исследовать два момента андалузской истории в связи с аграрным вопросом — темой, занявшей важное место в трудах Туньона. Один из них известен как «случай с бомбами»; Берналь его помещает в теме «Отношения севильских анархо-синдикалистов к президенту Асанья по поводу законa об аграрной реформе»16.

Должен сразу заметить, что исследовательский труд профессора Берналя заслуживает моего самого высокого уважения; я всегда восхищался его талантом лектора на тех конференциях, которые смог посетить; что разделяю многие из его оценок и, как у многих других историков, его исследования о земельной собственности и аграрных конфликтах в Андалузии — мои настольные книги. Тем не менее в этот раз мой любимый профессор ошибся, в отличие от многих других авторов, без всякого злого умысла и не преднамеренно, так как он вновь приписывает анархо-синдикалистским организациям (в данном случае андалузским) намерения и факты, за которые те не несут ответственности. Я полагаю, что надо разъяснить эту ошибку, принимая во внимание, что Антонио-Мигель Берналь предупреждает о публикации исследования о «бомбах»17. В этом случае, как можно предположить, ещё раз в историографии будет отмечен факт деятельности анархо-синдикализма, не имеющий ничего общего с действительностью. По крайней мере, исходя из того, как это представляет профессор из Севильи. Дело в том, что Берналь под влиянием двух в принципе достоверных показаний и, может быть, в процессе редактирования текста из-за спешки не проверил библиографические ссылки и факты из газет; построил объяснение событий, связанных с «бомбами», исходя из ошибочной даты — май 1933 года вместо мая 1932-го, когда эти события действительно имели место. С того момента тщательно подобранная связь аргументов является прекрасным примером вымысла. Потому что независимо от того, что в структурах ФАИ, как ему доверительно сообщил севильский сенетист Хосе Леон, готовилось покушение на главного виновника убийств в Casas Viejas, этот факт не имел никакого отношения к накоплению запасов бомб весной 1932-го, а не в 1933 году, после событий в этой местности.

Как неверно и то, что планировалось использовать эти взрывные средства в «новой попытке восстания крестьян и анархосиндикалистов, в стиле мятежа, потерпевшего поражение в январе 1933 года»18. Наверняка эти средства намеревались использовать в революционной акции, как пишет Берналь, но не в 1933- м, а напротив, в 1932 году, и, конечно же, не в покушении на Асанью, которое не только бы отомстило за кровавую расправу в кадисской деревне, но, кроме того, послужило бы началом нового восстания. Бомбы мая 1932 года, если только анархосиндикалисты, фаисты и члены групп Конфедеральной обороны (Defensa Confederal) обладали бы даром ясновидения, не могли быть использованы для отмщения убийств, которые ещё не произошли.

Проблемой для Берналя явилось то, что Хосe Леон и Антонио Росадо Лопес (другой выдающийся сенетист 30-х годов) путают даты в своих воспоминаниях. Мне неизвестно полное содержание доверительных бесед и документов, переданных Берналю Леоном — только утверждения опубликованного текста. Но показание Росадо доступно, и в нём детально описаны события с 16 мая, когда произошёл взрыв в Montellano19.

На основе этих двух ошибочных сведений Берналь организовывает своё толкование. Ему было бы достаточно просто проконсультироваться в библиотеке или перечесть исследование о Второй республике в Севилье в какой-то мере предубеждённого в отношении анархо-синдикализма также университетского преподавателя из Севильи Хосе Мануэля Макарро Веры20, с тем чтобы не ошибиться в датах взрывов: май 1932 года. Или просто нужно было вспомнить о страницах текста Жака Мориса, посвящённых этим событиям на тему анархизма в Андалузии, с прологом, написанным им самим21. Таким образом, если не учитывать «промах» Антонио-Мигеля Берналя, его ошибка могла бы рассматриваться как симптом некого особого отношения в области изучения испанского анархизма.

На самом деле, каковы были хронологическая последовательность и произошедшие события? О происхождении, целях и контексте «события с бомбами» имеется информация, которая подтверждает наличие склада взрывных средств с целью попытки мятежа. Не надо ждать записки Росадо, чтобы установить их наличие. В заметках Педро Валлины, опубликованных местной прессой, где он советовал не поддерживать крестьянскую забастовку, упоминается о «предательстве... ложных товарищей»22. На эту тему в июле 1932 года также настойчиво указывает одна брошюра23, пытающаяся пролить свет на полемику, разгоревшуюся в кругах НКТ (CNT) из-за поведения известных севильских членов движения во время взрывов бомб и крестьянской забастовки мая 1932 года.

Но если верно то, что имела место подготовка к восстанию, речь вовсе не идёт о планах покушения на президента Асанью. В те самые дни, когда были обнаружены арсеналы в севильских посёлках, мадридская пресса публиковала новости о покушениях на видных политиков24. Был ли среди них Асанья? Нет, речь шла о лицах, которых сенетисты считали настоящими зачинщиками преследований анархистов — Мигеле Мауре и Сантьяго Касаресе Кироге, министрах внутренних дел первых республиканских правительств25. Связь между покушениями и «севильскими бомбами» была в аресте группы анархистов в Мадриде, обвинённой не только в подготовке покушений, но также в краже сырья в Puertollano для производства взрывчатых материалов26. Так, полиция была осведомлена о складах оружия. Власти признали, что держали под контролем мадридских анархистов с первых дней апреля благодаря информации, полученной от гражданского губернатора Севильи. Со слов самого Висенте Соль, «Действия мадридской полиции не являются продолжением севильской операции. Напротив, это было началом, хотя и было предпринято после, потому что так было удобнее для них»27. Взрывчатка была заготовлена без соблюдения норм конспирации. «Дюжина бомб за 36 песет», — написал корреспондент мадридской газеты «Ла Тьера» (La Tierra)28 в Севилье; он удивлялся, что полиция должна была ждать взрыва в Montellano, чтобы узнать о факте, известном всему городу.

Располагая этой информацией, можно лучше понять, почему капитан гражданской гвардии Лисардо Доваль Браво, начальник комендатуры в Ecija, так быстро обнаружил арсеналы. Доваль был давно знаком с сенетистами — с 1926 года, во времена правления Примо де Риверы, когда участвовал в ликвидации так называемого заговора в Puente de Vallecas; и именно он будет исполнителем подавления астурийской революции в октябре 1934-го. Как очень исполнительный деятель — он использовал на службе особые методы получения быстрых признаний , как подтвердили в Конгрессе депутаты Эдуардо Ортега Гассет и Хосe Антонио Бальбонтин29.

Другими словами, Берналь приходит к выводу: подготовка мятежа и использование правительством изветсных фактов совпадают с действительностью. Но не более, так как он строит свой вывод исходя из неверного предположения, поскольку возможность покушения на Асанью, как следствие событий в Casas Viejas, не представляется возможным в мае 1932 года за семь месяцев до самих событий. И также неверно то, что этот факт хранился в строгом секрете по приказу главы правительства, с тем чтобы «не давать повода для полемики относительно его действий в отношении крестьянства после Casas Viejas [sic]»30. Само событие ещё не произошло.

Хотя приведённый пример был несколько обширен, думаю, что его будет достаточно, чтобы указать на пренебрежение академической историографии к изучению анархизма в Испании. Такое невнимание, как уже замечалось, часто превращается в манипуляцию, когда речь идёт об исследовании тридцатых годов этого столетия, событий Второй республики и войны 1936-1939 годов. Вторая республика в Испании родилась при огромной поддержке народа, который надеялся на то, что новое правительство осуществит перемены, обещанные его лидерами. Историк Сантос Хульб назвал её народной революцией, в которой прогрессивная просвещённая буржуазия в лице подготовленных специалистов и интеллектуалов с либеральными убеждениями намеревалась трансформировать испанское общество посредством смены политической системы31. Для этого она рассчитывала на поддержку рабочего класса, состоящего в таких организациях, как ИСРП (PSOE) и ВСТ (UGT)32. Такая поддержка нашла своё выражение в Сан-Себастьянском пакте в августе 1930 года.

Падение бурбонской монархии не только повлекло за собой официальную смену правительства, но и подорвало основу общественных ценностей, господствовавших до того момента. В какой-то степени исчез страх перед хозяином, перед вождём, перед религией. Народные слои населения обрели символы своей идентичности, общество стояло на пути к секуляризации, и традиции ослабили своё давление. Рабочее движение обрело собственную идентичность, выражавшуюся в многочисленных акциях, среди которых выделялось очень важное присутствие анархизма. Дело было вовсе не в том, что на сцене вновь появилась практически исчезнувшая НКТ, но что кроме этого, её реорганизация, с сильной долей прагматизма, обеспечила расширение своих рядов. Мятежный анархо-синдикализм двадцатых годов выходил на арену, и очень активно. Его желание переделки общества должно было учитываться новыми правителями.

Но этого не случилось. Более того, неспособность республиканских лидеров выполнить свои обещания и разрешить экономические и социальные проблемы страны в конце концов привела к их поражению33.

Когда историки говорят о том, что НКТ — революционная организация, они также имеют в виду, что она подвергла многочисленным атакам и конечному разрушению республиканское правительство. Они даже утверждают, прибегая к манихеизму, что война 1936-1939 годов — это следствие «экстремизмов» (правых и левых), которые привели к невозможности сосуществования. Однако, это утверждение верно наполовину. В течение первого года Республики — с апреля 1931-го до мая 1932 года — действия НКТ не могут быть характеризованы как революционные. Чтобы определить действие синдикатов НКТ в начале Второй республики, я приведу один пример.

Одним из конфликтов, описанных как свидетельство непосредственного конфронтации между НКТ и Республикой, является конфликт с Телефонной компанией; но, если его проанализировать, он не заслуживает такого названия. В действительности речь шла о требованиях исполнить обещания, взятые на себя республиканцами и социалистами перед приходом к власти. Сам Индалесио Прието34 заявил в апреле 1930 года, что положение в телефонной компании походило на колониальный режим. Но когда была провозглашена Республика, эти утверждения канули в Лету, и когда только созданный Синдикат работников телефонной связи от НКТ призвал в июле 1931-го к забастовке, выдвигавшей экономические требования, но особенно преследовавшей цель достичь официального признания со стороны компании, правительство, несмотря на мирный характер акции в начале конфликта со стороны рабочих, отнеслось к ней как к революционному движению. Почему? В первую очередь — отвечая интересам внешней политики с целью представить успокаивающую панораму перед лицом иностранного капиталa. Во-вторых — из-за одержимости идеей стереть анархосиндикализм с лица земли. Социализм был обеспокоен не только быстрым возрождением НКТ из пепла, но и тем, как она быстро продвигалась в сфере продуктивных отраслей (до тех пор в основном под контролем ВСТ(UGT), таких как Телефонная компания или железнодорожный транспорт. Следствием этого явилась агрессивная политика против НКТ со стороны республиканских министров, особенно министра труда Ларго Кабальеро35. И, наконец, из-за ограниченного характера реформ нового правительства, которое очень быстро забыло, что само его существование обязывало проведению подлинных реформ, принимая во внимание общественные силы, существовавшие в стране на тот момент.

В результате страна пришла к республиканскому реформизму, оказавшемуся неспособным решить проблемы, которые, как ожидалось, он мог разрешить. Безусловно, задачи, стоящие перед слабо организованными республиканскими политиками, были важными: прогрессирующий кризис в важных отраслях экономики (тяжёлой промышленности и внешней торговле), критическое положение в сельском хозяйстве (реформа структуры собственности была одним из знамён нового правительства), а также нескрываемая оппозиция работодателей. Однако является очевидным, что решению этих проблем не способствовала политика криминализации и «общественного порядка» по отношению к НКТ и к конфликтам с её участием. Прежде, чем выполнить ожидаемые реформы, стало очевидным, что правительство прибегалo к таким же репрессивным механизмам, как и при монархии: депортация или тюремное заключение оппонентов. Кроме того, нужно иметь ввиду наличие глубоко радикальных группировок, которые не сомневались в оспаривании монополии насилия со стороны государства и сами применяли насилие. Одним из ключевых элементов для понимания отношений между сенетистами и республиканскими правителями-социалистами явилась конфронтация между синдикалистскими методами прямого действия и трудовым законодательством, основанным на посредничестве административных структур, рекомендуемых социалистами. Если во избежание сенетистской экспансии любой конфликт с участием конфедеральных синдикатов превращался в проблему общественного порядка, то для окончательного уничтожения антигосударственного синдикализма планировалось навязать интервенционистские законы. Прямое действие означало неприятие посредничества государственных механизмов в отношениях между рабочими и работодателями. Обязательный характер Судов присяжных, которые являлись изменённой версией Паритетных комитетов во времена Примо де Риверы, представлял собой настоящую атаку на жизнедеятельность синдикализмa НКТ.

Один из этих фактов насилия в рамках конфронтации между Второй республикой и НКТ предполагал не только окончательную гибель надежды относительно способности проведения реформ республиканским правительством, но также начало атак со стороны центра и правых. Таким образом, Республика стала терять поддержку со стороны рабочих, а также постепенно сводились на нет немногие экономические улучшения, завоёванные трудящимися за предыдущие месяцы. Кроме того, что касается политической перспективы, Республика после ноябрьских выборов допустила существование правительств с растущей правой тенденцией.

После выхода социалистов из правительства и подавления сенетистских восстаний 1933 года две стратегии, до сих пор характеризующие рабочую борьбу, оказались под угрозой. Испанский социализм после его изгнания из правительства чувствовал себя преданным и занял более радикальную позицию. Это произошло как под влиянием его членов, так и из-за убеждения, что его участие в правительстве было единственной силой, которая могла бы гарантировать реформистское содержание Республики. Самым известным представителем этого течения был Ларго Кабальеро, и его самая известная политическая акция — восстание октября 1934 года36. С другой стороны, НКТ переживала трудную организационную ситуацию, и кроме того, в её рядах начали раздаваться голоса с критикой действующей стратегии. Вследствие этого в конце 1933 года началось формирование нового, очень важного элемента, необходимого для понимания чувства единства рабочего класса. Ранее только миноритарные группы коммунистов провозглашали лозунги рабочего единства. Но их сектантство и зависимость от постановлений III Интернационала, а также другие факторы не позволили их идеям, призывавшим к объединению, выйти из рамок обычной пропаганды. Однако теперь сплочение рабочих появилось как условие преодоления «тупика», образовавшегося в результате тактик восстания НКТ и коллаборационизма со стороны социалистов.

Особенно когда наступление правых (радикальная эйфория, как его называли в те времена) угрожало не только свести на нет достижения первых двух лет, но также породить реваншизм со стороны консервативных кругов, которые после страхов предыдущих годов вновь почувствовали себя уверенными.

Все эти факторы изменили стратегию рабочих организаций таким образом: одна часть социалистов наклонилась в сторону левых; миноритарные группы инакомыслящих коммунистов, Левые коммунисты, Bloc Obrer i Camperol (Блок рабочих и крестьян) и синдикалисты-диссиденты НКТ в целях расширения своего политического влияния образовали в декабре 1933 года «Alianza Obrera» (Рабочий альянс); а Коммунистическая партия Испании начала изменять свои ультрареволюционные позиции. НКТ также изменила свою стратегию. В течение 1934 года синдикаты НКТ много раз выступали с протестами вместе с ВСТ (Всеобщий союз трудящихся). Так произошло в Мадриде, Саламанке, Сантандерe, Сарагосе и Севилье во время национальной крестьянской забастовки, организованной силами ВСТ, в июле 1934 года. В севильской провинции был подписан договор — пакт о совместных действиях НКТ-ВСТ, который послужил примером для других последующих альянсов на территории страны. Наконец, не без сопротивления, порождённого реформизмом социалистов, невыполнения с их стороны предыдущих пактов и в противоречии с самими принципами НКТ — в мае 1936 года на съезде НКТ в Сарагосе были приняты основы соглашения НКТ-ВСТ.

Репрессии, последововавшие за революционными событиями октября 1934 года, означали практически исчезновение из общественной жизни рабочих и республиканских организаций левого толка. Мера преследований против анархо-синдикализма была такой же, как если бы его члены организовывали эти события. Кроме того, пришлось противостоять обвинениям со стороны социалистов и коммунистов в измене рабочему классу из-за того, что анархисты не участвовали в восстании. Это было неправдой, но в качестве пропаганды оказало некоторое влияние. Однако даже в создавшейся ситуации анархо-синдикалисты смогли дать новый импульс своей стратегии и не только заставили замолчать своих обвинителей, но даже опять заняли позиции инициативы. После победы Народного фронта в феврале 1936 года НКТ начала набирать силу в таких традиционных анархистских регионах, как Мадрид. ВСТ, выдвинувшая предложение Революционного рабочего альянса на съезде в Сарагосе, выступила как инициатор рабочего единства.

Именно этот факт адаптации анархо-синдикалистов к конъюнктурным контекстам республиканского правительства, не оставляя своих революционных целей, объясняет то, что после практического распада в течение большей части 1935 года в 1936-м НКТ энергично реорганизовалась и смогла, после первых моментов растерянности, отреагировать должным образом перед лицом военного мятежа на основе опыта, накопленного в предыдущие годы. Таким образом ей удалось подавить путч в различных регионах страны, превзойти политическую республиканскую «революцию» и перерaсти в социальную революцию. В этом смысле испанская война 1936-1939 годов была войной социальной, а не гражданской — последней до сегодняшнего дня попыткой построить на европейской почве более справедливое общество. Умолчание этого факта — постоянная тенденция истории последних шестидесяти лет.

Профессор Пелай Пахес в историографическом обзоре о Каталонии указал, что пробелы и недостатки истории в теме войны в Испании можно считать парадигмой для остальной «республиканской зоны»37. Среди этих неясностей выделяются описания перемен в политических отношениях и отношениях власти, а также общественных и экономических изменений в стране. Другими словами, огромный выпуск библиографии, в основном сосредоточенный на военно-политических темах, едва затронул некоторую проблематику и стороны социальной действительности. Незнание местных или региональных фактов, которые в большей части должны быть восстановлены, и других более конкретных вопросов сделало возможными различные исторические лакуны. Одна из самых привлекательных малознакомых тем — революционные общественные и экономические преобразования, происшедшие в те времена.

Это относительная и корыстная пустошь. В этом году исполняется два десятилетия со дня смерти победителя испанской войны 1936-1939 годов. Страницы испанских газет и журналов, а также некоторых изданий за рубежом были заполнены анализами и критикой феномена, известного как «переход» в Испании. В магазинах появились многочисленные книги, а аудиовизуальные источники информации, такие как телевидение, дополняли арсенал инструментов, с помощью которых делаются попытки установить «историческую правду» последних десятилетий политической, экономической и общественной жизни страны. Большинство этих работ имеют общий знаменатель с целью представить сегодняшнюю Испанию как счастливый результат преодоления исторического поражения, которым, как предполагалось, была «гражданская» война 1936-1939 годов. Также говорят, что нынешняя конституция 1979 года раз и навсегда положила конец братоубийственному конфликту.

Похожие мнения, как уже упоминалось, исходят из идеи, что суть драматических событий в Испании — это конфликт «между братьями»; это представление уходит своими корнями в атавистическое поведение, которое выражает лозунг слоган «Испания — другая, непохожая», усугубляемое специфичной ситуацией периода Второй Республики, а также конфликтами в Европе 1930-х годов, присутствием «примитивных» элементов, таких как установившийся анархизм и «отсталость» Испании в экономическом и социальном плане. Кроме того, нельзя забывать, что испанский конфликт был принят с огромным энтузиазмом в зарубежных общественных кругах, так как его рассматривали как первый факт всё более неизбежного столкновения с поднимающим голову фашизмом. Однако были забыты (если не заведомо скрыты) элементы «социальной войны» этого конфликта, в котором противостояние имело место не между братьями, родителями и двоюродными родственниками, а независимо откуда исходила враждебность между различными жизненными концепциями. Также не замечают того смысла, который для многих тысяч европейцев и американцев имели события в Испании, поскольку в их понимании, речь шла о борьбе за настоящее преобразование общества.

Можно считать, что это было верно по крайней мере в первые десять месяцев конфликта. До тех событий, которые известны как «события мая 1937-го». Когда часть испанского населения в июле 1936 года противостояла мятежу военных, то это не случилось с целью борьбы против немецкого фашизма; а также не для сведения старых семейных счётов; не из-за клановых убеждений. Напротив, это было нужно для создания общественных отношений, отличных от отношений «Старого режима», которые были слишком хорошо известны, или отношений, непохожих на новую «формальную демократию» республиканского правительства. Любопытно, что в этом пункте сокрытия революционной составляющей войны в Испании соглашаются в общих чертах как «либеральная» историография, так и «марксистская», как отечественная, так и международная, несмотря на тысячи книг, исследования, академические мероприятия, разрабатывающие библиографию о войне в Испании вплоть до провозглашения этой темы как одной из «звёздных» для XX века. Мнения коммунистов и фашистов относительно событий в Арагоне в 1936 и 1937 годах38 совпадают.

С моей точки зрения, «Дуррути в Испанской революции» является хорошим инструментом для пересмотра исторического смысла войны в Испании, освещения наиболее неизвестных вопросов конфликта, расчистки пути для изучения Революции и ее главных героев; эта книга говорит нам об Испанской революции как последней (до сего дня) самой глубокой попытки осуществить наиболее глубокие преобразования на территории Европы в XX веке. Она была совершена именно на арагонской земле, где имели место наиболее глубокие революционные преобразования и которая была наиболее исследована и изучена с различных перспектив39. Там, вместе с варварством военного мятежа, реакция народа с выгодой для себя воспользовалась нехваткой и параличом административных местных и центральных структур. Импульс коллективизации распространился на сельскую местность Арагона и был организован в рамках региона. Таким образом установились общие или коллективные формы: в потреблении, производстве, местной торговле, в отрасли муниципальных услуг и других жизненно важных областях этих маленьких посёлков и городков. Образовалась сеть местных общин, вдохновлённых коммунистическими и либертарными идеями.

Эти факты оказались забытыми историками до такой степени, что если бы не существовали свидетельства журналистов и прямых наблюдателей, несмотря на огромное количество историографических трудов, то можно было бы подвергнуть сомнению само наличие таких событий, ограничиваясь показаниями тех лиц, которые непосредственно принимали участие в них, и немногих историков40. Алехандро Диес Торре в своей докторской диссертации (к сожалению, пока не опубликованной), и английский историк Грэхем Келси заявили об этом и других значительных фактах с целью раскрытия полной информации об испанской революции41.

Среди них заслуживает наибольшего внимания исчезновение первичных документов революционных организаций. Испарение данных не произошло по причине насекомых или прямого утаивания. Напротив, упомянутые авторы констатировали в своих трудах обыкновенное сознательное уничтожение этих документов. Так, необходимо подчеркнуть, что первое великое кораблекрушение документации произошло не после военного поражения, а во время ликвидации «manu militari» арагонских коллективов силами республиканского правительства под руководством коммуниста Листера.

Но кроме того, не более счастливая участь постигла свидетельства авторов-современников. Их часто называли «иностранными свидетелями», «галлюцинаторными», или недостаточно критичными и поверхностными. Даже раздавались голоса о существовании «анархистской историографии», образованной на основе свидетельств очевидцев, за рамками исторических категорий, в то время как другие показания (авторов-коммунистов) принимались как достоверные. Таким образом, согласно Алехандро Диесу Торре, историк «Хулиан Касанова отдаёт предпочтение фактам, представленным ведущим руководителем в регионе, от Коммунистической партии Испании, Хосэ Дуке Куадрадо (...) который написал после окончания войны (...) очень личное свидетельство и (...), с большой долей самовосхваления». Согласно Диесу Торре, мнение Касановы о том, что это является «единственным тщательным исследованием — невзирая на ошибки и ложные обвинения в адрес анархистов — о событиях, произошедших в Арагоне с момента военного мятежа вплоть до роспуска Совета» не выдерживает сравнения с другими первоисточниками»42.

В результате самое распространённое мнение в историографии и, следовательно, получающее название «правды» — это то, что коллективизация в Арагоне и других районах, где наблюдалось это явление, не была такой глубокой и не затронула такое количество населения, как пытались представить. Кроме того, подчеркивается, что коллективизация опиралась на давление анархосиндикалистских милиций и в лучшем случае не продолжалась достаточно долго, чтобы оценить её экономические результаты.

С моей точки зрения, вопрос не стоит в том, чтобы детально разбирать события революционной Испании тех лет, хотя это тоже обоснованно. Наша цель — демонтировать интерпретации, претендующие свести саму интерпретацию к определённым анализам, которые под маской «строгости» установления настоящих «исторических фактов», «необходимости выйти за рамки описания и перейти к осмыслению» или «расширить темы изучения»43 сгущают краски исключительно в отношении либертарного движения и его изучения. С позиций социального либертарного толкования нельзя забывать или скрывать «неудобные» аспекты, также как и превращаться в слепую «агиографию». Тем не менее нельзя не критиковать те интерпретации, которые не замечают, как это происходило до сих пор, настоящую подоплёку конфликта в Испании тридцатых годов, его революционную миссию.

Нынешние времена не дают удобные условия для общественных преобразований. Однако мятежники, инакомыслящие, революционеры будут существовать в нашем обществе до тех пор, пока существует социальная несправедливость.

Речь не идёт о тоске по событиям прошлого, «золотому веку» анархизма. Речь о том, что понимание тех событий может способствовать созданию научно обоснованного подхода, в котором будет ясно показано, что концепция построения истории как простой цепи случайностей, где нет места утопии и которая служит интересам легитимации правящего политического режима, не только препятствует логическому изучению социальных движений или её собственной интерпретации, но также приводит ее к смерти как науки: после выполнения заказанной миссии она оказывается загнанной в угол, почти не у дел.

Кроме того, можно было бы начать дискуссию о войне в Испании, принимая во внимание обоснованность революционных «классических» теорий, представленных анархизмом и коммунизмом. Такая дискуссия особенно нужна после падения советского «социализма» и нынешнего кризиса мышления альтернативных групп, которые не согласны с тезисом неизбежности «конца истории» предложенным Фукоямой, или диктатурой инфотехнократической революции.

Знамя обновления поднимут не те историки и интеллектуалы, которые более внимательны к выдаче грантов, налогам и вечеринкам, чем к своей роли в обществе. Я думаю, что путь — это честность каждого в отдельности. Быть может, покажется странным или устаревшим говорить об этике сегодня. Но тот, кто посвящает себя исследованию, знает, что научная строгость прежде всего зависит от этической честности. На сегодняшний день изучение истории не может быть основано на оспариваемой объективности, которая превращается в очищенный интеллектуализм со смертельными обезболивающими эффектами. Её задача должна заключаться в рекомендациях, советах, предложениях, даже в высказывании предположений на пути поиска правды, критической истины, которая предполагает не только объективность, но и субъективность, и способность к осмыслению. И этот путь обязательно проходит через этическую последовательность историка, в которой нет места ни скрытым намерениям, ни замаскированным целям.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава I. Между молотом и наковальней

4 июня 1923 года, в четыре часа пополудни, напротив здания Эскуэла Асило де Сан-Пабло в пригороде столицы Арагона неизвестные лица открывают огонь по автомобилю чёрного цвета с номером 135, зарегистрированному в Сарагосе. Один из тринадцати выстрелов, сделанных нападающими, попал в сердце одного из пассажиров. Жертвой атаки оказался кардинал, архиепископ Сарагосы дон Хуан Сольдевилa Ромеро. Новость о смерти прелата ужаснула местные власти и обрадовала бедных людей. Как только прошли первые моменты ступора, полиция начала действовать. Нежелание местных жителей сотрудничать с полицией усложнило следствие. «Эль Эральдо де Арагон» (El Heraldo de Aragón), единственная вечерняя газета города, полностью переделала свою первую страницу. «Беспрецедентное и отвратительное покушение» — таков был заголовок с фотографией тела жертвы на всю страницу.

В Гражданском правительстве царило недоумение. Главный начальник полиции и начальник Гражданской гвардии полностью пали духом и не знали, что им предпринять. Сам губернатор в ожидании приказов из Мадрида всем своим видом показывал полное бездействие, парализующее его сотрудников. К восьми часам вечера были получены две телеграммы: король Альфонсo XIII выражал свои соболезнования, а министр внутренних дел требовал пролить свет на совершённое преступление.

В то же самое время местная Федерация синдикатов от НКТ распространяла по всей столице листовку с угрозами всеобщей забастовки и снятием с себя ответственности за последствия ареста невинных рабочих в связи с обвинением в убийстве. Синдикалисты столицы Арагона, как и власти, не сомкнули глаз. Последние не решились начать репрессии. В то же самое время люди, против которых эти репрессии могли бы быть направлены, не остались ночевать дома из опасений быть арестованными. На следующий день газеты (каждая согласно своей фантазии и вкусу) поведали о покушении. El Heraldo de Aragón считала, что преступление совершено не синдикалистами, а напротив — анархистами. «Ла Аксьон» (La Acción) была более безапелляционной: здесь замешана банда террористов под руководством анархиста Дуррути. За этим следовал нескончаемый список уголовных деяний, совершённых этим «ужасным убийцей». В заключение газета требовала от правительства принять необходимые меры, чтобы покончить с «этим наказанием рока».

В середине XIX века Леон, как и другие столицы испанского плоскогорья, представлял из себя не что иное, как анахроничную картину самой Испании: застойную, клерикальную и монархическую. Старый город разрастался вокруг своего старинного обветшалого собора. Жизнь в Леоне, подобно колесу обозрения, вращалась вокруг этого здания. Сельское хозяйство Леона, как и всей Старой Кастилии, было единственным источником доходов; леонцы жили в полной зависимости от земли, ожидая небесного благословления для лучших времён. Выпас скота, как и во времена Месты44, и примитивное ремесло по выделке кожи и шерстопрядству завершали картину промышленности города с 10-тысячным населением, ориентированным на выживание.

В этой суровой местности родился Буэнавентура Дуррути45 — дитя брака Анастасии Думанхе и Сантьяго Дуррути. Второй по счёту ребёнок появился на свет 14 июля 1896 года, в десять часов утра, в доме номер 9 на площади Санта-Ана. Вместе с шестью братьями и сестрой Хосе Буэнавентура рос «жизнерадостным и крепким мальчиком»46. Испания переживала трудные времена. Тяжёлый кризис коснулся не только промышленности, но и всех общественных институтов той эпохи. Остатки древней колониальной империи восстали против деспотической власти военных и религиозной верхушки, которые действовали в основном в колониальных странах. Кубинцы под руководством Хосе Марти47 подняли бунт против метрополии. Для подавления этого восстания регентша Мария Кристина48 приказала своему министру Кановасу дель Кастильо не жалеть жёстких мер для подавления. Посланнику испанской короны генералу Вейлеру был дан конкретный приказ: быстро покончить с мятежом. И он нашёл способ для выполнения задания — превратив весь остров в огромный концентрационный лагерь. Одновременно с Карибским регионом против господства метрополии восставали филиппинцы, в частности против доминиканских монахов, во власти которых находилась экономика островов. Репрессия, в ходе которой был расстрелян поэт-патриот Хосе Рисаль, также отличалась своей жестокостью49. На всём Иберийском полуостровe царило недовольство. Крестьяне Андалузии, не выдерживая эксплуатации землевладельцев, не прекращали выступать с протестами, иногда более походившими на настоящие классовые войны. Та же атмосфера наблюдалась в горнорудных бассейнах Андалузии и Астурии. Демонстрации и забастовки рабочих в промышленных областях Страны Басков и Каталонии проходили почти беспрерывно. Правительство применяло в этих районах жестокие репрессии: тюрьмы наполнились рабочими активистами, частыми были расстрелы. Кульминационный момент 1898 года выразился в потере последних колоний (Куба, Филиппины, Пуэрто-Рико), что повлекло за собой экономический кризис вследствие утраты прибыли от эксплуатации заморских ресурсов и торговли.

Два года спустя, когда кризис достиг апогея, Хосе Буэнавентура Дуррути и его старший брат Сантьяго начали посещать школу на улице Мисерикордиа (Misericordia), которой руководил учитель Мануэль Фернандес. Первый школьный этап длился до восьмилетнего возраста Хосе Буэнавентуры. У нас очень мало сведений об этом времени. Одно из них — краткая характеристика нашего героя, данная его учителем: «Шаловливый мальчик, но благородного характера и очень ласковый». Уже потом, в письме к сестре Розе, Дуррути говорит о своём детстве: «С самого раннего возраста первым, что я увидел вокруг себя, было страдание — не только нашей семьи, но и соседних. В моей душе уже росло сопротивление. Я думаю, ещё тогда определился мой жизненный путь»50.

Может быть, это признание Дуррути было связано с одним происшествием, когда мальчику было всего семь лет: оно наверняка сильно поразило детский ум и объясняет, как он говорит, его инстинктивное прозрение. Речь идёт об аресте отца, принимавшего активное участие в забастовке кожевенных ремесленников в Леоне в 1903 году. Эта забастовка длилась девять месяцев. Она представляла собой первый значимый социальный конфликт в Леоне. Решительность кожевенных рабочих повлекла за собой голод и жёсткие репрессии. Тем не менее рабочий класс одержал своего рода победу, потому что его выступление было первым камнем в здании пролетарской организации этого региона страны.

Точкой отсчёта в пробуждении леонских рабочих послужило событие, произошедшее четыре года назад — в 1899 году, — когда Игнасио Дуррути, дядя Буэнавентуры, основал первую рабочую организацию на улице Бадильо. У нас нет достаточной информации об этой ячейке. Она была построена на основе взаимопомощи и солидарности рабочих кожевенной отрасли, которые раз в месяц собирались для обсуждения своих профессиональных проблем51.

До 1900 года самым прогрессивным слоем населения Леона являлась небольшая группа интеллектуалов-республиканцев, чья умеренная и податливая на уговоры идеология не была способна напугать местные власти и религиозных лидеров. С начала века благодаря строительству железнодорожной ветки направления Вальядолид – Леон положение вещей несколько изменилось: из этого района и шахтёрской области Леон-Астуриас в город начали поступать первые социалистические и анархические публикации. Знакомство с этими текстами наверняка воодушевило кружок кожевенных ремесленников, друзей Игнасио. Из них стало известно o волнениях по всей Испании, в частности в Бильбао и Барселоне. Первым пунктом в списке требований рабочих стоял восьмичасовой рабочий день, чего уже добились портные Мадрида. Таким образом, логично, что все эти обстоятельства повлияли на сознание кожевенных рабочих, поскольку вскоре они предъявили хозяевам требования по увеличению зарплаты и уменьшению рабочего дня; ведь этот сектор промышленности постоянно развивался, и прибыли возрастали.

До тех пор зарплата для трёх категорий работников отрасли была в размере от 1,25 до 1,75 песеты за полный рабочий день — как говорится, «от рассвета до заката». Рабочие требовали общего увеличения заработка на 50 сантимов и десятичасовой рабочий день. Членам Центрального комитета было поручено объявить работодателям об этих требованиях. Составляли этот руководящий орган Игнасио Дуррути, Сантьяго Дуррути (отец Хосе), Антонио Кинтин и Мельхиор Антон. Хозяева решили, что рабочие запросили слишком много, и тогда те объявили забастовку, имевшую большое значение в силу важности кожевенной отрасли — почти единственной местной индустрии, приостановление действий которой означало парализацию города. Власти ответили репрессиями и арестовали тех, кого сочли подстрекателями бунта. Население рабочих районов с удивлением наблюдало, как почтенные труженики попадали в тюрьму, словно обычные уголовники, и все заявили о своей поддержке заключённых. Народная реакция заставила местные власти задуматься, и, вероятно, сам епископ (согласно народной молве, сторонник репрессий) вмешался, советуя освободить задержанных. Но они всё же провели пятнадцать дней в заключении. Забастовка длилась целых девять месяцев. Ни кредиты местных торговцев забастовщикам, ни солидарность со стороны Лоренсо Дуррути, владельца небольшой закусочной, ни деньги от продажи изделий мастерской Игнасио Дуррути на нужды бастовавших — ничто не смогло победить голод в семьях трудящихся… Тогда и начал убывать бунтарский дух, проявившийся в первые дни забастовки. Забастовщики понемногу отступали и, к большому удовольствию буржуазии, объявили о конце стачки. Тем не менее некоторые рабочие, в том числе отец Буэнавентуры, предпочли сменить профессию52. Когда Дуррути напомнил об этих событиях своей сестре Розе, он отдавал себе отчёт о последствиях упомянутого конфликта для их семьи. До тех пор, несмотря на скудный заработок отца, можно было считать, что их семья жила намного лучше, чем соседи, благодаря поддержке от собственного дела Лоренсо, Педро и Игнасио. Но внезапно их жизнь изменилась: Лоренсо был вынужден закрыть закусочную; Игнасио без всяких объяснений исчез из Леона (говорили, что отправился в Америку). Что касается Педро Думанхе, отца жены Сантьяго, то его торговля постепенно сходила на нет из-за нескрываемого бойкота местных влиятельных людей. С той поры планы семьи в отношении образования детей изменились. Поначалу дед Педро строил планы о продолжении обучения Буэнавентуры, с тем чтобы в будущем тот смог возглавить семейное ткацкое дело. Позже, если планы и изменились, то оставалось твёрдым намерение в том, что парень будет продолжать учёбу. Однако мечты не стали явью в связи с нехваткой денег в семейном бюджете (который составлял дневной заработок плотника Сантьяго). С двумя песетами в день невозможно было мечтать о частной школе — ведь, кроме того, нужно было прокормить целую ватагу ребятишек. Именно поэтому родители решили послать своих детей в школу, более подходящую для их социального уровня. Это была школа дона Рикардо Фанхуля.

На втором этапе школьного обучения Буэнавентура не отличался успехами. Напротив, он считался посредственным учеником. Однако был не без способностей. По окончании учёбы учитель Фанхуль написал в табеле с оценками: «Мальчик с живым умом, способен к литературе»53.

Когда ему исполнилось четырнадцать лет, перед семьёй встал вопрос о будущем подростка. Дед Педро, очень любивший Буэнавентуру, настаивал на учёбе в Вальядолидe, обещая платить за всё. Но юноша отказался от предложенного, огорчив этим деда. Парень хотел быть рабочим, как его отец, и выучиться на механика. В 1910 году он начал работать учеником механика в мастерской Мельхиора Мартинеса, который был известен как яростный революционер благодаря чтению в барах на виду у всех газеты El Socialista. Говоря откровенно, социализм Мельхиора Мартинеса был довольно размытым и его последовательность оставляла желать лучшего. Поначалу он был рабочим активистом в Бильбао, а когда состарился, восхищаясь взглядами Пабло Иглесиаса54, переехал в Леон. Там он оборудовал небольшую подсобку, более похожую на кузню, чем на механическую мастерскую, в которой обычно собиралась небольшая группа рабочих социалистических взглядов, чтобы обсудить и прокомментировать со стариком Мельхиором успехи и действия Социалистической партии. На те времена Леон достиг кое-какого прогресса в области рабочих организаций. Две из них принадлежали к Всеобщему союзу трудящихся: Союз железнодорожных рабочих и Союз рабочих металлургии. С другой стороны, молодёжь постепенно отдалялась от влияния церкви.

Когда Буэнавентуре было двенадцать лет, он сказал матери, что больше не будет посещать по четвергам уроки религии под руководством местного священника в церкви Санта-Ана. С тех пор он больше не ходил в церковную школу и на следующий год даже отказался от причастия во время церковного празднования Пасхи, что в те времена считалось большим скандалом. Из-за этих событий, и других, последовавших за ними, соседи считали его озорником. Мельхиор Мартинес, до которого дошли слухи о поведении подростка, сразу же почувствовал симпатию к своему подмастерью и сказал отцу Дуррути: «Сделаю твоего сына хорошим механиком, но и социалистом тоже»55. Когда ученик и учитель встретились лицом к лицу, старик на мгновение задумался, а затем приблизил его к горну, взял щипцы и поворошил покрасневшее железо. Потом принялся стучать по наковальне, приговаривая: «Это будет твоя работа: бить по железу, когда оно покраснеет, пока не придашь ему нужную тебе форму. Но не забывай: удары должны наноситься с точностью. Недостаточно быть сильным — нужен ум, чтобы знать, куда нужно нанести удар». Впоследствии он позаботился о культурном развитии подмастерья и посоветовал записаться в вечернюю школу «Лос Амигос дель Паис» (Los Amigos del País — «Друзья Страны»), чтобы пополнить знания56.

Буэнавентура проработал в мастерской два года. Там он научился основам механики и идеям социализма. Однажды учитель сказал ему: «Я уже не могу тебя больше научить ничему новому: ни механике, ни социализму», — и Буэнавентуре пришлось сменить мастерскую. Он поступил к Антонио Михé, где обучался сборке механических аппаратов для промывания руды в шахтах. Через год юноша был уже на третьем месте по мастерству, и Михé присвоил ему звание токаря второго разряда. Именно тогда, в апреле 1913 года, он стал членом Союза рабочих металлургии, с билетом номер 12 57. С этого момента жизнь Дуррути как рабочего и синдикалиста шли бок о бок. Его стройная фигура появлялась среди металлургических рабочих, членов Союза. На собраниях он был наблюдателем, очень редко принимая участие в спорах.

В то время теоретиком леонского социализма был Иглесиас Мунис; спустя три года он начнёт издавать первую социалистическую газету в этом городе — «Эль Сосиалиста Леонес» (El Socialista Leonés)58. Мунис в основном выступал в роли учителя, и его слова воспринимались слушателями как откровения оракула. В самом начале Буэнавентура подражал другим рабочим, но постепенно стал освобождаться от этого влияния, чтобы самому анализировать проблемы рабочего класса.

В одной из образовательных бесед Иглесиас рассказал о развитии социализма в Испании, подчёркивая победы Социалистической партии на выборах, несмотря на оппозицию рабочих — членов НКТ. Поскольку лектор не дал достаточно полного объяснения, Буэнавентура спросил его о воздержании от голосования со стороны сенетистских рабочих. Ответ был неправильным, и, хотя Буэнавентура не остался доволен разъяснением, он не придал большого значения этому факту. Именно с этого момента Дуррути начал участвовать в дискуссиях, замечая реакции со стороны руководителей Комитета. Его упрекали в революционном нетерпении и советовали практиковать умеренность. Буэнавентура отвечал на эти призывы так: «Социализм или активен, или это не социализм». А также: «Если мы боремся за освобождение рабочего класса, и оно не может быть достигнуто без яростной борьбы против буржуазии, это означает, что мы не можем остановить наше революционное дело до тех пор, пока не разрушим капиталистическую систему». Руководители приводили доводы политической возможности. Тем не менее Буэнавентура настаивал, что борьба рабочего класса не может быть обусловлена удобными случаями буржуазной политики. В этих условиях споры между Буэнавентурой и лидерами кружка практически не прекращались, но его слова находили отклик в сердцах молодёжи Союза — молодые члены организации, так же, как и он, с нетерпением склонялись к срочным революционным действиям и восставали против «вечных советов быть умереннее», постоянно утверждавших, «что условия ещё не созрели»59. Споры на эти темы продолжались до 1914 года, когда в результате Первой мировой войны экономическое положение Испании изменилось.

Испания занимала нейтральное положение в этом военном конфликте и превратилась в страну, где воюющие стороны стремились приобрести всевозможные товары — как готовые, так и сырьё, — необходимые для тех тяжёлых времён. Испанская буржуазия совершала крупные сделки, ведя торговлю с союзниками и Германией одновременно.

Промышленность, торговля и морской транспорт росли быстрыми темпами. В частности, это касалось металлургической промышленности и добычи ископаемых. В этой связи открывались старые предприятия, и работа на шахтах становилась более интенсивной. Новый ритм производства привёл к увеличению числа рабочих на фабриках и в шахтах; заметно усилилась миграция сельских жителей в промышленные центры. В свою очередь, этот феномен увеличил значение и влияние пролетариата. Барселона — важный центр такой миграции — определила значительное увеличение профсоюзного движения. В Леоне и горнорудном бассейне оживление производства было таким же, как и по всей стране. Шахты работали на полную мощность, и механические мастерские Антонио Михé утроили свой производственный потенциал. Но и это не помогло им выполнять все заказы. Таким образом, ввиду невозможности обслужить всех желающих рабочие были командированы в шахтёрские центры Матальяна, Понферрада и Ла Робла, чтобы установить там механические аппараты для промывки руды. Буэнавентура был назначен руководителем одной из таких групп — в Матальяна. Для него и двух его товарищей это был долгожданный момент начала контактов со знаменитыми астурийскими шахтёрами. Первые дни, насыщенные трудом, пронеслись незаметно. Тем не менее вскоре работа в шахте приостановилась из-за забастовки, объявленной рабочими, недовольными грубым отношением к ним одного из инженеров. Руководство шахты не приняло требование рабочих уволить инженера. Остальные шахты региона поддержали бастующих — и забастовка стала всеобщей. Буэнавентура заметил, что «если руководство шахты не справляется с отмыванием руды, это означает, что ей крайне необходимо, чтобы механики закончили сборку аппаратов. Забастовка не вредит интересам Шахтовой компании, а напротив, идёт ей на руку, так как экономит зарплаты, - до тех пор, пока работают механики. Другими словами, разрешение конфликта зависит от завершения сборки аппаратов. Парализуя нашу работу, мы поставим Компанию перед выбором: удовлетворить требования бастующих рабочих или задержать заказы клиентов».

Управляющие шахты призвали механиков к порядку, напоминая им о контракте, но Буэнавентура ответил, что они не возобновят работу, пока шахта будет бездействовать. Последовали угрозы, но перед лицом твёрдой позиции механиков руководство шахты пошло на уступки, что означало победу шахтёров и перевод инженера на другое место60.

Поведение молодых леонцев, особенно «здоровилы» (как обычно называли Буэнавентуру), впечатлило шахтёров, которые после случившегося сблизились с ними и начали называть Дуррути по имени. Так, когда Буэнавентура пишет: «Дуррути — это клич, зародившийся в Астурии», он говорит о реальных событиях61. Когда монтаж оборудования был закончен, и парни вернулись в Леон, Буэнавентуру ждал сюрприз. Михé вызвал его в кабинет, чтобы сделать взыскание за поведение в шахтёрском районе. Кроме этого, он предупредил Дуррути о том, что Гражданская гвардия наводила о нём справки, и порекомендовал ему усмирить свои порывы, так как «Леон — это тебе не Барселона». В Союзе рабочих металлургии также стало известно о происшествии. Руководители предупредили Дуррути о неприемлемости его поведения. Однако молодёжь встретила его с энтузиазмом, завидуя участию в шахтёрской забастовке.

Его старый учитель Мельхиор Мартинес был немногословен. Он посоветовал ему покинуть Леон, потому что подполковник Гражданской гвардии Хосе Гонсалес Регераль, который фактически был губернатором провинции, и команданте Арлеги не терпели экстремистов. Когда Буэнавентура пришёл домой, его ждал ещё один сюрприз. Его отец, уже очень больной, с радостью поделился новостью с сыном: для него нашли место механика-наладчика в передвижных мастерских Железнодорожной северной компании. Всё это противоречило его планам, но, имея в виду положение семьи, он сделал выбор и принял предложение. Такими были обстоятельства, когда началась знаменитая забастовка августа 1917 года.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава II. Август 1917 года

Пролетариат, уже сильный и многочисленный в результате промышленной экспансии, вступал в открытый революционный процесс. Его кульминационными моментами были май и июнь 1917 года, когда Испания находилась на грани всеобщей революции.

С начала века промышленная буржуазия Каталонии и Страны Басков чётко уяснила для себя, что основным препятствием для её развития являлись экономические и политические структуры страны и что, пока политическая власть была монополизирована блоком консервативных и традиционных сил (духовенство, аристократия и каста военных), Испания не могла выйти из тупика. Эти слои буржуазии перешли в наступление с целью сдвинуть с позиций власти те партии, которые поочерёдно к ней приходили. Их стратегия была построена на психологической основе стремлений каталонцев и басков к автономии, которые вскоре приобрели националистский и сепаратистский характер. Эти чувства населения были использованы для политических целей лидером каталонской буржуазии Франческом Камбó и явили собой настоящий вызов центральным властям Мадрида.

Первая мировая война подтолкнула буржуазию к изменению её недавних требований: она полностью занялась накоплением богатств, не утруждая себя ни задачами модернизации индустрии, ни принятием своевременных мер по предотвращению неминуемого кризиса после закрытия каналов внешней торговли. В 1916 году, в разгаре войны в Европе, Испания поняла весь ужас создавшегося положения: ситуация была безнадёжной — не только из-за более чем миллиардного дефицита, но также в связи с тем, что стране нужно было финансировать продолжение неудавшейся военной кампании в Марокко. В то время как государство тратило последние запасы, монополистическая олигархия обогащалась. Тогда правительство обратилось с мольбой к промышленникам Каталонии и Страны Басков: помочь ему сдвинуться с мёртвой точки. Для этого министр финансов, консерватор Сантьяго Альба, разработал проект налоговой реформы, устанавливая прямой налог на дополнительные доходы компаний и частных лиц. Этот проект имел один недостаток, сразу же замеченный промышленной буржуазией. Он заключался в освобождении землевладельцев от уплаты налога, что ещё раз доказывало феодальное влияние на государственную политику.

Принимая во внимание эту ошибку, Франческ Камбó от имени упомянутого меньшинства буржуазии предпринял серию атак проекта в Кортесах (испанский парламент), что привело не только к провалу самой реформы, но и к падению правительства во главе с графом Романонесом62. Сама буржуазия всё быстрее приближалась к кризису, так как в 1917 году закупки из-за рубежа снизились. Спад в прибыли после окончания Первой мировой войны предвещал начало непоправимой ситуации для Испании.

Буржуазия показала себя неспособной осознать все обстоятельства момента. Кроме того, в отношении идеологии она занимала ту же позицию, что и консерваторы. Её появление на политической арене напоминало секретную практику камарильи — весьма в духе испанских традиций. Уже в 1916 году, в качестве протеста против подорожания жизни, рабочий класс организовал стачку, которая всколыхнулa всю страну и, конечно же, правящие круги. Впервые НКТ (Национальная конфедерация труда) и ВCТ (Всеобщий союз трудящихся) подписали соглашение, в котором ясно шла речь о социальной революции63.

Этот факт содействовал перемирию между сторонами, ранее имевшими разногласия, — и буржуазия, особенно каталонская, вновь проявила свой реакционный и неуступчивый характер в отношении справедливых требований рабочих. Именно поэтому борьба приняла характер настоящей социальной войны.

Кроме того, к уже непростой ситуации прибавились два момента, пошатнувшие основы политической передышки. Одним из них была русская революция — беспрецедентный исторический факт, когда рабочий класс и крестьянство впервые добивались возможности самим решать свою судьбу. В Испании эта новость послужила детонирующим импульсом — и народная волна энтузиазма вылилась за пределы городов, чтобы укорениться на селе. Повсюду происходили спонтанные демонстрации, провозглашающие: «Да здравcтвуют Советы!»

Объективные условия для укрепления революции постепенно конкретизировались, и казалось, в мае 1917 года их было вполне достаточно для её свершения. Кроме того, часть армии (пехота) подняла мятеж. Причины не носили строго политического характера. Речь шла о чисто временной реакции против фаворитизма монархии по отношению к военной камарилье, действовавшей в Африке, которая намеревалась продолжать войну в Марокко64.

Такая предреволюционная ситуация заставила руководителей НКТ и ВCТ, выполняя договор о совместных действиях, подписанный в 1916 году, учитывать происходящие события, для чего было необходимо отрегулировать общие силы для совместного действия. С самого начала политическая ситуация не была однозначной. Для НКТ положение было ясным: необходимо срочно воспользоваться противоречиями в буржуазных партиях и извлечь как можно бóльшую выгоду из разногласий между армией и государством, чтобы разрушить монархическую систему и провозгласить передовую республику. Для ВCТ с ориентацией на Социалистическую партию ситуация не представляла социального размаха, а напротив, имела политические цели. Представлялось важным сформировать блок оппозиции, с тем чтобы привести к власти либеральное правительство, не затрагивающее основы монархии. Именно из-за этих двух подходов обе организации не смогли найти общий язык на переговорах. Спустя некоторое время совместные действия потерпели фиаско. Социалистическая партия с помощью ВCТ сдерживала народный энтузиазм и препятствовала моменту выступления масс, объясняя представителям НКТ, что ВCТ не готов полностью принять мощь рабочего движения и выйти с протестами на улицы было бы преждевременным — это привело к уменьшению рядов сторонников революции. Первым событием было начало участия в правительстве Эдуардо Дато65, который поспешил удовлетворить требования высших военных чинов пехотных войск (июнь), восстанавливая таким образом армейскую дисциплину. С другой стороны, в Барселоне был созван Съезд парламентариев с целью образования Временного правительства. Этот съезд, узнав о том, что рабочий класс города построил баррикады на улицах и поднял над ними красные знамёна, распался. Таким образом, с того момента революционные рабочие оказались в руках репрессивного аппарата (19 июля 1917 года). Перед лицом роспуска съезда и политического проекта соцпартии, которая инструментов своей победы считала успех Съезде парламентариев, ВCТ оказался безоружным и без определённой стратегии в отношении социальных волнений, быстро набирающих силу. Испуганные лидеры соцпартии и ВCТ не нашли другого выхода, как затормозить порыв рабочего класса. Пабло Иглесиас посоветовал провести всеобщую мирную демонстрацию, с тем чтобы успокоить волнение масс. С того момента Всеобщий союз трудящихся действовал в таком направлении, присваивая исключительно себе (и отстраняя НКТ) ответственность за руководство рабочим движением. ВCТ назначил Национальный забастовочный комитет, который спустя несколько часов после объявления всеобщей забастовки 13 августа 1917 года попал в застенки полиции.

Один из очевидцев так передаёт свои впечатления: «Всё началось без конкретной задачи и продолжалось одну неделю. Астурийские рабочие, чей героизм был беспримерным, продлили забастовки ещё на восемь дней. В Вискайе погибло много людей. Движение прошло по всей стране и было таким единодушным, что во всём мире до тех пор не наблюдалось такого размаха. Жертвы со стороны рабочих исчитывались сотнями на всей территории полуострова»66.

Один историк дополняет: «...были мобилизованы военные, и против бастующих применялись пулемёты. (...) Войска действовали с особой жестокостью (..); армия и король превратились в единственную действенную силу»67.

И в завершение лидер соцпартии Индалесио Прието, спустя несколько месяцев отвечая на упрёки в том, что они намеревались инициировать революцию в Испании, заявил в Кортес: «Это правда, что мы дали оружие народу и что могли бы победить в этой схватке, но мы не обеспечили людей боеприпасами. Что же вы жалуетесь?»68

Сделав общий анализ событий того национального рабочего движения, теперь можем рассмотреть конкретную ситуацию в Леоне.

Забастовка там была такой же единодушной, как и во всей Испании, и вовлекла самую мятежную молодёжь, среди которой выделялся Буэнавентура. Эта небольшая группа молодых рабочих после активного участия в протестах и по их окончании присоединилась к астурийским рабочим, которые, как мы ранее отметили, продлили свою борьбу на восемь дней, блокируя работу поездов в той области. Многие рабочие, следуя примеру молодых людей, поддержали действия саботажа: поджигали локомотивы и склады с оборудованием, сдвигали рельсы. Лидеры соцпартии в Леоне, видя, что стачка и действия рабочих начинают выходить из-под их контроля, поспешили отменить забастовку и, кроме того, публично осудили такие действия, объявляя их чуждыми рабочему классу.

Действительно, таким образом, деятельность саботажной бригады была запрещена, и её участники оказались под угрозой полицейских репрессий. В дни подрывных акций часто наблюдались столкновения с Гражданской гвардией. Неоднократно у входа в железнодорожные мастерские пикетчики, за неимением других снарядов, забрасывали полицейских камнями.

В таких операциях была задействована не только мятежная молодёжь, но также довольно большое число рабочих, которые не понимали приказа вернуться на рабочие места, когда стало известно, что в Астуриас по бастующим открывали огонь из пулемётов. Постепенно все эти акции протеста теряли свой накал. Возобновилась работа в цехах, но бойкоты на железнодорожных путях продолжались, и ситуация оставалась неспокойной до тех пор, пока не узнали о конце протестов в Астурии.

С нормализацией обстановки начались репрессии по месту работы. Железнодорожная компания объявила о массовом увольнении и о новой подаче заявлений для приёма на работу. Такая мера означала потерю прежних прав. Кроме того, Компания могла заново провести отбор персонала. Самые непокорные, конечно же (!), оказались на улице, среди них был и Буэнавентура.

Кроме того, Союз железнодорожных рабочих дополнил репрессии и исключил из организации группу молодых людей — костяк протестующих. Буэнавентура Дуррути возглавлял этот список. В заявлении, объясняющем применение такой меры, принятой руководящим советом односторонне, говорилось: «Речь шла о мирной забастовке, в которой рабочий класс должен был дисциплинированно показать буржуазии свою силу. Действия этих молодых людей идут вразрез с практикой нашего Союза, и вследствие этого они исключаются из его рядов за несоблюдение дисциплины»69.

Группа молодых рабочих, исключённых из организации, не смогла защитить себя от этих мер. Сам Союз указывал на их прямое участие в саботаже и тем самым облегчал работу полиции. При таких обстоятельствах оставалось лишь два выхода: либо попасть в руки репрессивных структур, либо покинуть город и переждать в другом месте до лучших времён.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава III. Из изгнания к анархизму

В первых числах сентября Буэнавентура вместе со своим другом Эль Тото скрывался в Хихоне, что означало возобновление отношений между ним и астурийскими шахтёрами после событий в Матальяне.

Его пребывание там было коротким. В декабре семья Дуррути получила почтовую открытку с маркой из Валь-ле-Бен (Ардеш), в которой он успокаивал родных, сообщая, что у него «всё очень хорошо благодаря помощи одной испанской семьи по фамилии Мартинес»70. За то короткое время в Хихоне наверняка произошли события, которые могли бы объяснить действия Буэнавентуры во Франции. Положение Дуррути и его друга не было одинаковым. Эль Тото находился в полицейском розыске изза саботажных акций во время забастовки. Но у Буэнавентуры был ещё один непогашенный долг — дезертирство из армии. За несколько дней до начала забастовки его записали во второй резерв 1917 года солдатом-артиллеристом второго класса с направлением в артиллерийский полк Сан-Себастьяна. Дуррути должен был прибыть туда в конце августа. Потом он напишет своей сестре: «У меня почти не было желания служить родине, но даже и этот небольшой энтузиазм исчез при общении с одним сержантом, командиром резервистов. Он с нами обращался так, будто мы уже служили в казармах. Покидая контору, где проходило зачисление на военную службу, я сказал сам себе: у Альфонсо XIII будет одним солдатом меньше, но одним революционером больше»71. Возможно, что, когда астурийские шахтёры узнали о факте дезертирства Буэнавентуры, они решили предоставить ему убежище и помочь уехать во Францию.

Буэнакаса, который тоже скрывался от полиции, вероятно, в те дни встретился с Буэнавентурой. По его рассказам, «когда мы познакомились, то не понравились друг другу. Я был более прилежным в учёбе. Он — бунтарь. Я не почувствовал симпатии к нему, а он ко мне»72. Вплоть до весны 1920 года Буэнакаса ничего не знал о Дуррути. В ту пору они увиделись в Сан-Себастьяне. В этот раз Буэнакаса был поражён «его прогрессом в области теории». Когда он посетил профсоюзы Конфедерации в Сан-Себастьяне, то увидел, что Дуррути имел членский билет НКТ. Когда он вступил в её ряды? Каким образом достиг прогресса в знаниях? Ответ на эти вопросы — в первой эмиграции во Франции, с сентября 1917-го до марта 1919 года.

Из переписки с семьёй известно, что смены места жительства были частыми. То он едет в Марсель, то колесит по югу Франции с Безье до Тулузы, то появляется в Бордо, Биаррице и т.д. Дуррути никогда не упоминает причин столь частых переездов, однако всё выясняется, когда в марте 1919 года его арестовывают в шахтёрском районе Леона73. Когда баски и астурийцы (среди которых был и Дуррути), спасаясь от репрессий, пересекли Пиренеи, в Южной Франции, особенно в Марселе уже действовали довольно крупные ячейки каталонских экспатриантов. Там же находилась Комиссия по связям с анархистами. Впрочем, Марсель служил важной точкой для связи с Барселоной. Портовые рабочие находились под большим влиянием революционного синдикализма ранней CGT (Confederación General de Trabajo) ВCТ74.

Среди основных действий организации был сбор пожертвований среди испанских эмигрантов для печатной пропаганды, посылаемой в Испанию. Другой, более опасной деятельностью являлось приобретение оружия (пистолеты и боеприпасы), переправляемого в Барселону.

Всё это требовало переездов и огромной активности. Вероятно, Буэнавентура сделал свои первые шаги активиста в качестве связного между Бордо и Марселем, потому что баски и астурийцы благодаря выгодному расположению порта в Бордо организовали конспиративный центр в столице Жиронды.

С другой стороны, известно, что Буэнавентура поддерживал переписку и отношения со своими друзьями из Леона и что, кроме того, Эль Тото, который жил среди астурийцев до 1919 года, не потерял с ним контакт за все годы изгнания75.

Что касается идеологической эволюции Буэнавентуры, которую Буэнакаса называет «прогресс в теории», то, по словам Камински, «он сделал рывок вперёд, и ему понадобилось меньше времени, чем Бакунину, чтобы объявить себя анархистом»76. Наверное, Камински написал это в августе 1939 года, под сильным впечатлением личности Дуррути. Правда в том, что Буэнавентура не совершил «перехода» от социализма к анархизму, так как последний всегда жил в его сердце.

Испанский марксизм с приездом Поля Лафарга в 1872 году характеризовался как оппортунистский и вскоре превратился в реформизм. За исключением традиционного понятия партии, всё остальное было забыто Социалистической партией. И если один из её лидеров, Ларго Кабальеро, с большим опозданием заговорил о взятии власти рабочим классом, то это были слова, произнесённые без веры и неубедительно. Кроме вклада группы под руководством Андреу Нина77 традиционный идеологический уровень испанских марксистов походил на немецкую или французскую социал-демократию тридцатых годов.

Анархизм, напротив, развивался на подходящей и плодотворной земле. Его основные идеи нашли благодатную почву. В стране, где всё подталкивает к децентрализованной федерации и где рабочие с недовольством принимали парламентские манёвры, отрицание государства как такового было понято полностью.

Когда Буэнавентура познакомился с анархизмом — сначала на практике, а впоследствии и в теории, — он принял его как активную революционную социалистическую доктрину, о которой он уже говорил в Леоне. Поэтому наверняка лучше употребить термин «теоретический прогресс», как это делает Буэнакаса, а не «переход».

В марте 1919 года Буэнавентура лежал в военном госпитале Бургоса. В письме родственникам он утверждал: «Когда я собирался приехать к вам, меня взяли на службу в полк. Я прошёл военную комиссию, и меня направили в составе армии в Марокко, но затем на медосмотре у меня обнаружили грыжу, и поэтому я сейчас в госпитале, но ненадолго. Не хотелось бы мне отъехать в Марокко и не повидать друзей, которых вы знаете. Пусть они срочно приедут»78. В этом письме он маскирует свои намерения. Его арест был связан с миссией в Испании, в тесном контакте с друзьями из Бордо.

В начале января 1919 года Буэнавентура пересёк границу с целью информировать организацию в Хихоне об оперативном плане во Франции. Закончив задание и принимая во внимание перспективы работы, намечающиеся в Астурии, он решил остаться на некоторое время в Испании. Эль Тото рассказал ему о проделанной работе в Леоне. Группа молодёжи, исключённая из Союза железнодорожников, среди которых выделялся Техерина, основала анархистскую ячейку и Профсоюз общих профессий в НКТ, где уже насчитывалось большое число членов. НКТ переживала особый подъём по всей Испании, особенно в Барселоне, где движение синдикализма под руководством Сальвадора Сеги и Анхеля Пестаньи устрашало буржуазию. Каждый второй рабочий состоял в рядах Конфедерации, и поэтому эта организация насчитывала 375 000 членов.

Дуррути устроился на работу механиком в Ла Фильгера — центрe рабочих-металлургов, где анархо-синдикализм имел большое влияние. Там ему выдали первый членский билет НКТ. Время, проведённое в Ла Фильгера, было очень важным, но коротким. Буэнавентура вскоре переехал в шахтёрский район Леона, так как в местности Ла Робла вспыхнул конфликт, в частности на шахтёрском предприятии с участием английского капитала. В тот период шахтёрский синдикат Астурии сталкивался с многочисленными протестами-забастовками в этой области и не мог командировать своих людей в Ла Робла. Эль Тото, до тех пор работавший с контактами из Леона, уже три месяца находился в Вальядолиде. Нужно было срочно организовать операцию саботажа на шахтах, и кандидатура Буэнавентуры была наиболее подходящей, так как его там никто не знал. С ним в Ла Робла выехали активисты, приехавшие из Ла Корунья. Как и ожидалось, после протеста, руководство шахты пошло на уступки.

Так как до Леона было очень близко, Буэнавентура планировал встретиться со старыми друзьями для обмена впечатлениями. Назначили встречу в Сантьяго де Компостэла, но в пути его задержала Гражданская гвардия, как подозрительное лицо. Дуррути был отправлен в Ла Корунья, где обнаружился факт его дезертирства из армии. Его отправили в Сан-Себастьян, где после заседания Военного совета он сослался на заболевание грыжи, чтобы выиграть время и затем сбежать. Благодаря помощи друзей из Леона, предупреждённых письмом к сестре Розе, удалось устроить побег. Несколько дней Буэнавентура прятался в горах, а в июне снова эмигрировал во Францию. На этот раз он переехал в Париж и работал в мастерских компании «Рено». В течение этого второго периода ссылки Дуррути вёл редкую переписку. В посланных открытках — по-видимому, намеренно для прочтения чужими — он пишет, что живёт один, в изоляции от всех, и работает механиком. Фотографии этого периода его жизни опровергают написанное, так как на них он появляется в окружении многих друзей. Нам неизвестно о его действиях в тот период времени. Он часто переписывался с Техериной, секретарём леонской анархистской группы79.

Алехандро Хилаберт в брошюре о жизни Дуррути пишет, что «товарищи прилежно сообщали ему о политическом и общественном положении в стране». Основная цель этих писем заключалась в «регулярных новостях о прогрессе анархистского движения», а также в информации о соглашениях анархистских групп, подписанных на Национальной конференции, о членстве в Национальной конфедерации труда80. Хилаберт добавляет, «что такое решение групп было связано в особенности с тем, что полиция и правительство занимались организацией «пистолерос» для охоты за синдикалистами»81. Согласно Хилаберту, благодаря помощи друзей Дуррути было известно в деталях о «важном съезде, проведённом НКТ в Мадриде в декабре 1919 года, где участвовали представители приблизительно одного миллиона рабочих, и о решении съезда вступить в Интернационал, а также о том, что Анхель Пестанья был избран делегатом на III съезд Коминтерна в Москве (1920)»82.

Хилаберт добавляет в своём биографическом очерке, что все эти радостные новости побудили Буэнавентуру весной 1920 года вернуться в Испанию. Победа русского народа над царизмом в 1917 году, как известно, оказала огромное влияние на Испанию и увеличила размах августовской забастовки. Это воздействие можно оценить, принимая во внимание позицию НКТ с сильными анархистскими характеристиками. Русская революция была принята анархистами как подлинная диктатура пролетариата, разрушившая власть буржуазии и царской аристократии83.

Буэнавентура не избежал такого влияния, и вполне вероятно, что его решение о возвращении в Испанию могло быть результатом энтузиазма в послевоенной Европе. Многие молодые люди, так же, как и Буэнавентура, поддались влиянию событий в России до такой степени, что их методы несли на себе некоторый отпечаток большевизма. То, что чётко отличало эту молодёжь от большевистского образа действия, было формой понимания самой испанской революции, которая, по их мнению, имела собственный путь в рамках исторических условий её созревания. Со временем — после разоблачения бюрократического и авторитарного характера большевистской диктатуры — большевиков будут упрекать в желании насадить большевистский путь в Испании, не принимая во внимание социально-исторические условия страны. В целом, можно сказать, что все эти идеи и эмоции в то время были не вполне ясными.

Итальянский теоретик анархизма Малатеста, в письме своему другу Луиджи Фаббри хорошо описывает это неприятное замешательство:

«Наши большевизирующие друзья понимают под выражением диктатура пролетариата революционное действие, через которое рабочие овладевают землёй и орудиями труда и пытаются построить общество, в котором не было бы места классу эксплуататоров и угнетателей самих производителей. В этом случае диктатура пролетариата означала бы диктатуру всех и не была бы диктатурой, таким же образом, как и правительство всех — уже не правительство в авторитарном, историческом и практическом смысле этого слова».

Однако Малатеста чётко представлял смысл большевистской диктатуры:

«На деле речь идёт о диктатуре одной партии или руководителей партии. Ленин, Троцкий и их товарищи — наверняка искренние революционеры, в рамках их понимания революции, и не предадут её, но они готовят правительственные кадры, которые будут служить тем, которые придут после, чтобы использовать революцию для своей выгоды и разрушить её. История повторяется: mutatis mutandis, есть диктатура Робеспьера, которая приводит его на гильотину и готовит дорогу Наполеону».

Но, несмотря на это, Малатеста добавляет, несколько исправляя предыдущую мысль (он сам в плену миража эпохи):

«Может быть также, что многие вещи, кажущиеся нам плохими, являются продуктом данной ситуации и что в особых обстоятельствах России было бы невозможно поступить иначе. Лучше подождать, поскольку то, что мы будем говорить, никоим образом не повлияет на развитие событий в России, и в Италии может быть истолковано неверно — в том смысле, что мы повторяем клевету реакционных кругов».

Это письмо было опубликовано лишь в 1922 году — изза причин, объяснённых самим автором. Но как бы то ни было, мысли автора не позволяют исказить себя. Позиция анархистов всегда была ясной:

«Мы уважаем в большевиках их марксистскую честность и восхищаемся их энергией, но мы никогда не разделяли их теоретические идеи и также не смогли бы поддержать их, когда от теории они переходят к практике»84.

Весной 1920 года ничего из происходящего в России не было известно достоверно. Единственное, что преобладало, — это волны клеветы о русских революционерах на рынке буржуазной прессы. Поэтому классовые товарищи всех стран защищали их. Единственный способ помочь русской революции — совершение революционных восстаний в остальных странах. Как мы уже говорили ранее, нам известно, что этот факт повлиял на возвращение Буэнавентуры Дуррути в Испанию.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава IV. "Справедливые" - LOS JUSTICIEROS

Когда Буэнавентура прибыл в Сан-Себастьян, НКТ едва начинала свою деятельность в местности, где ранее преобладало влияние соцпартии и её профсоюзного объединения — ВCТ. До второго съезда НКТ действия анархизма в Стране Басков ограничивались пропагандой в печатных изданиях, выпускаемых редкими группами, существовавшими в этом регионе. Но после забастовки августа 1917 года и сильного роста анархо-синдикализма по всей Испании анархистские группы в Сан-Себастьяне и Бильбао перешли к открытой борьбе и заложили прочные основы своих организаций. В то время на берегу реки Урумеа, в самом её устье, началось строительство казино Эль Гран Курзал. На эту стройку прибыла рабочая сила из Арагона и Логроньо. Анархистская группа из СанСебастьяна, возглавляемая Мойсесом Руисом, полностью посвятила себя организации профсоюзов среди новоприбывших рабочих. Им помогали, конечно, активисты из Сарагосы и Логроньо, среди которых особо выделялись следующие: Марселино дель Кампо, Грегорио Субервьела, Виктор Элисондо, Хосe Руис, Иносенсьо Пина, Клементе Мангадо и Альбадетреку85. Группа была полна энтузиазма, но им не хватало организации. Мойсес Руис, анархист со стажем, быстро понял, что некоторые тактические приёмы не будут встречены жителями этой местности с одобрением, так как те привыкли к подслащённой практике социалистов. Он задумал противостоять социалистической партии на идеологической почве, и для этого прибёг к помощи своего доброго друга Буэнакаса и вызвал его из Барселоны в Сан-Себастьян. У того было врождённое чувство организации и систематизации, известное всем товарищам. В скором времени, как и ожидал Руис, его влияние стало заметным как в обучении активистов, так и в основании первого профсоюза рабочих-строителей. В качестве пропагандиста он выступал на конференциях и не раз вызывал социалистов на открытый спор. Члены соцпартии сразу же заметили «опасность», угрожающую Сан-Себастьяну. В свою очередь, они призвали на помощь своих активистов из других областей, и таким образом в Стране Басков между социалистами и анархистами разгорелась упорная борьба. Баскская буржуазия воспользовалось возможностью этого конфликта, чтобы подорвать единство рабочего класса, и поддерживала парламентский социализм; она разделяла, чтобы властвовать.

«Однажды, — пишет Буэнакаса, — к нам в профсоюз пришёл парень — высокий, сильный, с весёлыми глазами. Он поздоровался с нами так доверительно, будто знал нас очень давно. Без долгих вступлений он сообщил нам, показывая членский билет НКТ, что только что приехал в столицу и что ему нужно было устроиться на работу. Как всегда в таких случаях, мы помогли и нашли ему место в механической мастерской в Рентерии. С тех пор и достаточно регулярно после работы он обычно заходил к нам. Усаживался в уголке, брал со стола из кучи газеты и читал. Он почти не участвовал в дискуссиях и уже поздно вечером уходил в небольшую гостиницу, где мы ему нашли место»

Выражение его лица поразило Буэнакасу. Немного поразмыслив, он наконец вспомнил об их знакомстве. Это был тот неприятный парень, с которым он встретился в Хихоне три года назад. «И вот тогда мне захотелось познакомиться с ним поближе и подружиться». Из наших первых бесед единственное, что я мог узнать, — это то, что несколько лет он прожил во Франции. Но он мне не сказал о причинах и тоже не упомянул о нашей встрече в Хихоне. Я был уверен, что он узнал меня, и мне стало любопытно узнать, почему он не вспоминал об этом эпизоде. Может, потому, что у нас обоих ещё оставалось неприятное ощущение от нашего знакомства? Как бы там ни было, но ни один из нас не упомянул о встрече в Хихоне». Буэнакаса, всегда считавшийся «знатоком людей», продолжает: «Ему нравилось беседовать, но не вести дискуссии. При разговорах он избегал длинных рассуждений и конкретно обсуждал саму тему. Не был ни упрямым, ни фанатичным, а открытым, всегда соглашался со своими ошибками. У него было редкое качество — слушать, принимая во внимание доводы собеседника и соглашаясь с ними там, где он считал нужным. Его работа в профсоюзе была бесшумной, но интересной. Вместе с другими рабочимиметаллургами из нашего Профсоюза общих профессий, которые тоже являлись членами Союза металлургов от ВCТ, Дуррути организовал внутри этой организации оппозиционную группу. На собраниях Союза металлургов его голос слышался всё чаще, и не раз руководители-социалисты чувствовали беспокойство, когда он просил слова. Его выступления, происходившие после митингов, были короткими, но действенными. Он выражал идеи просто и, когда называл вещи своими именами, делал это с такой силой и решимостью, что не оставалось места для возражений».

«Его кандидатура была выдвинута на ответственные посты в Союзе металлургов, но он никогда не захотел занять их. Его ответ товарищам был таков: меньше всего его интересовали звания. А то, что на самом деле являлось важным, — контроль с низов, с тем чтобы сидящие наверху не забывали о выполнении своих обязательств и не превращались в бюрократов».

«Прошло два месяца, наша искренняя дружба всё крепла, и он уже рассказывал о себе. Я со своей стороны, стараясь делать это незаметно, пытался подвести к нему самых лучших активистов из Сан-Себастьяна, которые вскоре завязали добрые отношения с молчаливым леонцем»86.

Этими активистами, о которых упоминает Буэнакаса, были: Грегорио Субервьела, бригадир в шахтах; Марселино дель Кампо, каменщик и сын школьного учителя; Руис, сын начальника станции; и Альбадетреку, выходец из буржуазной семьи в Бильбао, порвавший с родственниками из-за идей анархизма. Кроме взаимной симпатии, объединившей их, они основали группу «Справедливые», которая действовала одновременно в Сарагосе и Сан-Себастьяне.

Когда образовалась эта группа, волнения шахтёров и рабочихметаллургов на севере были очень сильными. Росла настоящая эпидемия забастовок, простые работники выходили из подчинения руководства. Правительство Мадрида, которое перед лицом растущей нестабильности назначало военных и местных правителей правителями провинции, поставило на временный пост губернатора Вискайи подполковника Хосе Регераля, ничем не отличавшегося от генерала Мартинеса Анидо, или от подполковника Гражданской гвардии Арлеги. Его первым действием было заявление перед журналистами о намерении «заткнуть синдикализм за пояс». Сразу же за этим и с целью подтверждения своего намерения посредством устрашения он лично избивал заключённых и проводил многочисленные административные аресты87.

В Барселоне положение было ещё труднее. Систематические репрессии постепенно достигали своей цели, придавая профсоюзным протестам характер социальной войны. За лидерами рабочего движения буквально охотились банды наёмных «пистолерос», проплаченных буржуазией. Полиция постоянно применяла так называемый закон «расстрела при попытке к бегству». Наиболее подготовленные пролетарские активисты Каталонии находились в застенках. Лишь молодые активисты могли выстоять в этом ожесточённом бою, так как их лица пока не были известны ни полиции, ни «пистолерос».

Национальный комитет НКТ, находившийся в подполье, не мог разрешить создавшуюся проблему и обратился ко всем испанским активистам с призывом предоставить средства и способы сопротивления атакам буржуазии и полиции в Барселоне. Но всё было напрасным. За линчеванием в общественных местах следовало беспощадное и непрерывное преследование со стороны властей. «Цвет наших активистов, — пишет Буэнакаса, — оказывался перед однозначной угрозой: убивать самим, бежать или попасть в тюрьму. Наиболее рьяные защищали свою жизнь и убивали; стоики и храбрецы умирают, получая выстрел в спину; трусы и осторожные бегут или прячутся; а беспечные погибают в тюрьмах»88. Такое наступление правительства и предпринимателей являлось одной из самых крайних и отчаянных мер, которые применяли правящие классы против подъёма синдикализма в Барселоне и роста политической зрелости пролетариата. Итак, буржуазия, в конце 1919 года бросившая на улицу 200 тыс. безработных и вынужденная отступить, теперь прибегала к этой вопиющей агрессии.

«Справедливых» не могли не затронуть призывы, поступавшие из Барселоны, — они решили, что «наиболее действенным способом оказания помощи товарищам будет превращение всей Испании в огромную Барселону»; но для этого «необходимо действовать согласно стратегическому плану, который нельзя пока осуществить». Тем не менее они часто намеревались «отправиться в Барселону, чтобы занять пустующие в результате борьбы посты»89. Не один раз Буэнакаса должен был вмешаться, применяя свой моральный авторитет, чтобы сдержать юношеские порывы, рекомендуя парням остаться в Сан-Себастьяне, где социальная борьба имела такое же важное значение, как и в Барселоне, хотя и не казалась столь захватывающей»90. Событие, произошедшее в Валенсии 4 августа 1920 года, сильно повлияло на «Справедливых». Речь шла о покушении, совершённом группой анархистов против бывшего губернатора Барселоны Хосе Маестре де Лаборде, графа де Сальватьерра. Во время его правления в правительстве каталонской столицы он позволил применение «расстрела при попытке к бегству» по отношению к 33 синдикалистам. В ответ на эту репрессию анархисты из Валенсии решили ликвидировать его. Само правительство было глубоко потрясено этим фактом. Делая попытки сдержать злоупотребления своих чиновников на местах, оно не могло скрыть того факта, что его власть и резолюции действовали лишь в пределах министерства внутренних дел, в то время как в Барселоне жестокость властей росла с каждым днём.

Для группы «Справедливых» это покушение было образцовым. Вскоре они приступили к организации другой акции — против губернатора Бильбао Регераля, чьи репрессии были чрезмерно жестокими. Активисты были заняты подготовкой акта, когда узнали о присутствии Альфонсо ХIII на открытии казино Эль Гран Курзал. План «Регераль» был отменён. «Мы решили, что покушение на Альфонсо ХIII принесёт бóльшую пользу делу пролетариев»91. А наиболее удобным способом привести план в действие, казалось, была установка мины в зале, где планировалось провести приём гостей. Под руководством Субервьелы и с территории ближайшего дома начались подземные работы. Дуррути поручили приобретение взрывных материалов и их хранение92.

Работы были тяжёлыми и изнурительными; когда дошли до фундамента здания, продвигаться дальше стало трудно. Место, откуда начинался туннель, было замаскировано под склад угля. Тем не менее полиция заподозрила неладное из-за большого количества мешков с землёй, извлекаемых оттуда. Проверка обнаружила заговор. Группа, занятая на рытье туннеля, после перестрелки была вынуждена скрыться. Дуррути в то время находился в Хихоне, и по возвращении его ждал неприятный сюрприз: после раскрытия плана он, Субервьела и Марселино дель Кампо обвинялись как заговорщики. «При таких обстоятельствах, — сказал им Буэнакаса, — вам нельзя оставаться в Сан-Себастьяне. Я всё устроил для вашего отъезда в Барселону»93.

Отъезд из Сан-Себастьяна был нелёгким. Вся полиция искала «трёх опасных анархистов, разоблачённых местной прессой»94. Железнодорожные рабочие, хорошие знакомые Буэнакасы, помогли преследуемым скрыться в грузовом составе, державшем путь на Сарагосу; таким образом товарищам удалось обмануть охрану95.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава V. Терроризм правительства

Марселино и Грегорио были известны в Сарагосе, но Буэнавентура впервые ступал на арагонские земли. Они прибыли на место рано и поэтому решили идти не к Иносенсьо Пина — одному из группы «Справедливые» в Сарагосе, — а в здание, где размещались профсоюзы, на улице Агустин. Поднявшись на второй этаж и шагнув за порог, Буэнавентура увидел абсолютно другой мир — совсем не такой, который он привык видеть. Помещение профсоюза в Сан-Себастьяне было очень маленьким, в то время как Центр социальных исследований в Хихоне, руководимый Кинтанильей, был практически неизвестен Дуррути96. Впервые Буэнавентура находился в просторном помещении, приспособленном для профсоюзных мероприятий. В Центре социальных исследований Сарагосы имели место все виды деятельности, включая интеллектуальную. В комнатах висели различные таблички с указаниями: «Продовольствие», «Металлургия», «Электричество», «Освещение и газ», «Официанты» и т.д. Очень полная библиотека и совсем близко — помещение газеты El Comunista — орган Центра социальных исследований, представитель рабочих профсоюзов региона и защитник международного пролетариата. Рядом с El Comunista располагалось помещение Cultura y Acción, — органа профсоюзов НКТ в регионе.

Когда трое парней прибыли на место, в Центре находились только его президент Сантолария, директор газеты Зенон Канудо и консьерж97. Грегорио, который был знаком с присутствующими, представил Марселино и Буэнавентуру (как сказал, товарища из Астурии). Канудо и Сантолария заговорили об Аскасо (молодом активисте, в ту пору незнакомом Дуррути): с декабря 1920 года он находился в тюрьме Predicadores («Предикадорес»), ожидая неизбежного смертного приговора; его обвиняли в убийстве главного редактора газеты El Heraldo de Aragón98. В ходе беседы, прибывших наконец проинформировали о положении вещей в Сарагосе99. Когда разговор уже подходил к концу, вошёл Хосе Чуэка, редактор El Comunista, который, нервничая, поведал о необычайном факте: в Сан-Себастьяне раскрыли заговор против Альфонсо ХIII; все говорили, что предположительно виновниками были три парня-анархисты; когда Чуэка назвал их имена, (присутствовавших, с которыми он не был знаком), все рассмеялись Такая реакция разозлила редактора: — он даже и не думал о совпадении. Сантолария, перед уходом, посоветовал троим друзьям «лучше избегать повторных визитов в Центр, который наверняка находится, или вскоре будет находиться под наблюдением полиции».

К вечеру, Буэнавентура и его друзья встретились с Иносенсьо Пинoй. В его доме за пределами города побеседовали с Торресом Эскартинoм100. Им подробно рассказали о положении некоторых активистов. В тюрьме были: Мануэль Санчо, Клементе Мангадо и Альбадетреку, обвиняемые в покушении на жизнь Иларио Берналя, директора компании Química S.A., фактически — руководителя буржуазии в Сарагосе101; и также находился в заключении Франсиско Аскасо, под угрозой смертного приговора. Все четверо входили в группу, создавшуюся после объединения “Voluntad” («Воля») и “Los Justicieros” («Справедливые»).

«Чтобы избежать смертных приговоров или тюремных заключений, необходимо, — говорил Пина, — оказать сопротивление буржуазии и властям, мобилизуя общественное мнение, в частности, рабочих. Для проведения всей этой работы, группа располагает только двумя активистами (Пина и Эскартин); два человека — недостаточно для такой задачи. Вам теперь решать, — сказал он в заключении, — что лучше в этой ситуации: продолжить ваш путь или остаться в Сарагосе»».

«На самом деле — пишет Мангадо, комментируя это событие, — Буэнавентура и его друзья уже приняли решение, так как оставлять друзей не в наших правилах. С этого момента, «парень из Астурии», как называли Дуррути первое время в Сарагосе, и его друзья вошли в состав передовой борьбы в этом городе»102.

Буржуазия, посредством замаскированных увольнений на предприятиях, мстила за те уступки, на которые была вынуждена пойти после забастовок секции «Освещение и Газ», а также «Официанты» и «Трамваи», в прошлом году103. Приводя в качестве аргумента экономический кризис, работодатели сокращали число штатов и проводили систематические преследования при поддержке графа Коэльо и Португаль, губернатора провинции, и также кардинала Сольдевильи. При таких обстоятельствах, трём беженцам было очень трудно найти работу; хотя Буэнавентура, благодаря мастерству в своей профессии, быстро устроился в механические мастерские Escoriaza, то Пине пришлось поддержать двух других, нанимая их в свой скромный ларёк по продаже овощей и фруктов.

В те времена Сарагоса, несмотря ни на что, переживала социальную передышку, во время которой рабочие и буржуазия реорганизовывали свои ряды. Силы пролетариата, несмотря на репрессии, пережитые за весь 1920 год, были мощными. Профсоюзы действовали в нормальном режиме и даже увеличили число своих членов. Рабочая пресса, хотя и терпела преследования и ножницы цензуры, но всё же выходила в свет. Жизнь, казалось, текла размеренно, за исключением растущей забастовки. Это кажущееся и поверхностное спокойствие Сарагосы резко отличалось от открытой борьбы в Барселоне, где Мартинес Анидо, гражданский губернатор каталонской провинции, руководил широкой операцией систематических убийств. Профсоюзы работали в подполье, активисты были брошены в тюрьмы (среди них, Анхель Пестанья, только что вернувшийся из поездки в СССР), и т.д. Молодёжь, организованная в анархистских группах, руководила подпольными профсоюзами и организациями НКТ и боролась с полицией. «Чистки» вынудили провести преждевременное продвижение некоторых активистов, ещё не имевших должного опыта. Когда, в марте 1921 года, Национальный комитет был арестован, возникла необходимость срочно создать новый руководящий орган, члены которого были либо ненадёжными, либо недавно вступившими в НКТ, как, например, Андреу Нин, состоявший в рядах НКТ всего лишь два года. У Эухенио Боаля, Генерального секретаря НКТ, во время его ареста, находился отчёт Анхеля Пестаньи, переданный из тюремных застенков, в котором он докладывал о его действиях и впечатлениях на III Съезде Коминтерна, прошедшем в Москве, в августе 1920 года. Пестанья указывал в документе, что «по различным причинам, и особенно в силу так называемых 21 условия104, НКТ было необходимо провести пересмотр своего вcтупления в III Интернационал; такое решение было принято под наплывом энтузиазма в 1919 году». Боаль не успел передать отчёт профсоюзам. Таким образом, документ был в руках у нового руководства во главе с Нином; его передачу членам организации задержали, дословно трактуя Устав Конфедерации. Они сочли правильным, что профсоюзам не надлежало изменять решения съезда и что, до проведения очередного съезда, соглашения 1919 года оставались в силе. Новая команда и её пробольшевистские трактовки, интриги, связанные с этим вопросом, и трудности момента, причинённые репрессиями, тормозили продвижение НКТ вперёд.

В то время, в Сарагосе всё внимание было сосредоточено на необходимости наладить работу Федерации анархистов на Иберийском полуострове. Для этой цели на конференцию съехались местные анархистские группы («Свободный путь», «Коммунист», «Справедливые», «Воля» и «Импульс»). На этом собрании было решено направить делегацию в южную, центральную и восточную области страны, с тем, чтобы сравнить имеющиеся мнения и разработать проект. Буэнавентура Дуррути, ответственный за эту работу, в феврале 1921 года выехал из Сарагосы в сопровождении Хульяны Лопес, также делегированной для этой цели, в Андалузию. Впервые наш герой брался за такую ответственную работу. В Андалузии ему удалось убедить активистов создать пробные солидарные договоры среди различных группировок в каждой местности; комитет анархистских отношений должен был координировать все действия в регионе105. Из Андалузии Дуррути выехал в Мадрид. В этом городе его ждали коекакие неожиданности. За день до его приезда, 8 марта, неизвестные в мотоцикле с коляской, на Paseo de Independencia открыли огонь по автомобилю Эдуардо Дато, который тут же скончался. Повсюду говорили, что виновники не смогли бежать из Мадрида, — и полиция ввела в столице военное положение с оцеплением целых кварталов106. В создавшейся ситуации представлялось рискованным устанавливать контакты с мадридскими анархистами, поэтому Буэнавентура и Хульяна немедленно покинули сцену. Прибыв в Барселону, они узнали о том, что правительство глубоко шокировано смертью Дато и что оно направило своего эмиссара к Мартинесу Анидо с приказом прекратить преследование синдикалистов107. Первая беседа Буэнавентуры с Доминго Аскасо прошла в таверне, где тот имел обыкновение обедать; разговор шёл о покушении и его последствиях, а также об Анидо и преследованиях. Оба пришли к выводу, что губернатор Барселоны был человеком, не боявшимся правительства страны. Беседа продолжилась в одном из домов рабочего квартала Пуэбло Нуэво. Дуррути информировали о закрытии всех профсоюзных организаций и тюремном заключении самых выдающихся членов (Сеги, Пестанья, Боаль, Пейро и др.), как и десятков других, менее известных активистов. «Пистолерос» действовали заодно с полицией и носили с собой для опознавания голубой членский билет. Они располагались у дверей фабрик, для устрашения или захвата профсоюзных делегатов, согласно желанию предпринимателей. К тому же, «пистолерос» помогали осведомители. Некоторые из шпионов когда-то входили в ряды Конфедерации, но пошли на уступку перед выбором, исходившим от полицейских: предавать или умереть. «Перед лицом этой внутренней и внешней опасности, анархисты сомкнули свои ряды, отстраняя сомневающихся и посвящая себя таким ярким акциям, как покушение на Дато, настоящего зачинщика тактики Мартинеса Анидо. За этой акцией последовали другие108. Аскасо указал, что предложение Дуррути в тот момент было неисполнимым, так как они не могли отклониться от намеченной цели. И добавил:

«Передай всё это товарищам из Сарагосы, и предупреди их тоже, что некоторые наиболее известные “пистолерос” обычно скрываются в Сарагосе, наверняка с намерением расширения своих акций на территории этого города»109.

Вернувшись в Сарагосу, Буэнавентура подвёл итог своей поездки. Кое-где подозрительность усложняло дело. Но в основном, бóльшая часть организаций выразила согласие установить длительные договоренности, что означало сделать первый шаг к созданию Федерации анархистов на Иберийском полуострове. Тотчас же группы из Сарагосы принялись за дело: группе “Via Libre” («Свободный путь») было поручено организовать Национальную конференцию, и пока шёл процесс созыва, его печатное издание должно было действовать как трибуна для обсуждения проблемы анархистской организации. «Справедливые», которым Буэнавентура объяснил необходимость иметь в наличии пистолеты, взялись за эту задачу. Некоторые из них выехали в Бильбао, чтобы достать там оружие.

Буэнавентура и Грегорио, хорошо знавшие баскских активистов, попросили помощи для исполнения этого непростого задания у Сабараинa, который всегда занимался вопросами такого склада. Тот поначалу пессимистически отнёсся к миссии и сказал: «С той поры как Регераль правит в Бильбао, можно с уверенностью сказать, что НКТ не вышла из подполья». И добавил: «Профсоюзные фонды сведены на нет, все деньги идут на помощь родственникам арестованных или на судебные процессы. Даже и не думайте о такого рода поддержке»110. Однако, чтобы достать деньги или оружие, кое-что было предпринято товарищами из организации. Итоги были плачевными: достали совсем мало денег и несколько короткоствольных пистолетов, и всё это благодаря самоотверженной солидарности некоторых товарищей из Бильбао, отдавших свои пистолеты «в моменты, когда любое оружие было лучшим свидетельством о личности». Грегорио воспрянув духом и, решив, что «отчаянные времена требуют отчаянных мер», предложил организовать нападение на банки, так как само государство отбирало деньги y рабочих. Торрес Эскартин и Буэнавентура, как всегда, согласились, но с беспокойством заявили о своём недостаточном опыте в таких операциях. Если у них и были столкновения с полицией и «пистолерос» и они также совершали покушения с применением динамита, то никогда не пользовались пистолетом для нападения на банк. Тем не менее, взяв на себя ответственность, Грегорио и Буэнавентура разработали план атаки на Banco de Bilbao. Буэнавентура убедил своего товарища, что им будет трудно провести операцию из-за недостаточного количества средств. Сабараин вывел их из тупика и объяснил, что это не просто кража, а реальный проект. Он заключался в том, чтобы ограбить кассира одного из металлургических центров Эйбара, который, повидимому, перевозил значительную сумму денег. От банка до завода, этот кассир ехал один, только с водителем. Нападение должно было совершиться на открытом шоссе Бильбао — Эйбар. В назначенный день заговорщики инсценировали аварию на дороге. Связали шофёра и водителя в их же машине, а сами скрылись с крупной добычей.

На следующий день, местная пресса информировала о ловкой краже 300 тысяч песет. Полиция, со своей стороны, подозревала в совершённом преступлении банду каталанских воров. «Справедливые» спрятались в одном из домов квартала «семи улиц». А в то же самое время Сабараин проводил закупку ста пистолетов типа «Стар» (эта модель в те времена называлась «синдикалистским пистолетом»). Остаток денег разделили на две части: одна — для нужд в Бильбао, а другую Хульяна увезла в Сарагосу. Спустя несколько дней, трое друзей выехали в Логроньо111.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава VI. Сарагоса, 1922 год

В июне 1921, года Сарагоса жила в размеренном ритме. Дуррути работал в мастерской по изготовлению ключей. «Пистолерос» пока ещё не начали действовать. Профсоюзы работали в нормальном режиме, хотя, что касалось закона, без должной стабильности. Только заключённые в тюрьме Предикадорес, томившиеся в ожидании суда, нарушали этот спокойный сценарий. Из застенков доходили кое-какие новости: в результате плохого отношения и влажности в камере, заболел Франсиско Аскасо. Его товарищи написали просьбу в Комитет защиты заключённых усилить пропаганду в поддержку Аскасо112. Когда Буэнавентура слышал разговоры об Аскасо, то восхищался им, как личностью, поскольку Пина и другие товарищи всегда почтительно отзывались о нём. Не один раз Буэнавентура порывался навестить его в тюрьме, но его друзья неизменно выражали несогласие с таким безрассудным поступком.

Дуррути поселился в доме Пины и вёл «отшельнический» образ жизни. Этот период подполья помог полиции забыть об имени Дуррути. Кроме того, Апарисио — начальник полиции Сарагосы, — был известен своими жёсткими мерами против НКТ. Он пытался покончить с этой организацией, пользуясь судебным процессом над Викторьяно Грасией, после взрыва бомбы в кафе Роялти во время забастовки официантов113. Изоляция пошла на пользу Дуррути: он пополнял свои не очень обширные знания в библиотеке Пины, читал Бакунина и Кропоткина. Позднее, сам Дуррути признается, что «оба мировоззрения помогли ему привести в равновесие его собственные идеи, видя в Кропоткине практическое дополнение Бакунина»114. «Напористый и радикальный Бакунин находил в Кропоткине основы для претворения в жизнь либертарного общества». Испанцы к тому времени уже создали теоретический синтез двух авторов, который включал традиции коллективизма и федерации, присущие этой стране, — таким образом проявлялись особенности иберийского анархизма115.

Признание Дуррути, приведённое выше, было сделано намного позже; именно поэтому, опираясь на данные об его активизме тотчас же после выхода из подполья, мы более склоняемся к тому, что, вопреки его словам, решающее влияние на него в те времена произвёл Бакунин.

Кроме чтения книг, также оказали своё воздействие постоянные дискуссии с Пиной, который придерживался иных взглядов в идеях анархизма. В те времена, Испания переживала новый политический кризис. В сущности, он являлся продолжением старого, неразрешённого конфликта в стране. Критикуемая военная кампания в Марокко провалилась. Войска генерала Сильвестре потерпели поражение от армии Абд-эль-Крима; в битве при Анвале погибло четырнадцать тысяч испанских солдат. Когда 11 августа поражение стало неотвратимо, народ взорвался в бурном негодовании, требуя не только полного окончания военных действий, но и самого строгого наказания для зачинщиков кровавой бойни и всех политиков, способствовавших африканским военным кампаниям. Народное волнение приняло размеры настоящего восстания, и во всех крупных промышленных городах прошли сильные забастовки. Гражданская гвардия не была способна подавить протест ружьями марки «Маузер», и глава правительства, Альенде Саласар, гонимый нескрываемым страхом, прибыл в Королевский дворец с просьбой об отставке. Альфонсо ХIII, известный своим презрением к «черни», занимался чемоданами для отъезда в его летнюю резиденцию, — дворец Deuville, — когда срочно вызвали Мауру. Ему поручили формирование «сильного правительства», с целью заглушить голоса, требующие наказания виновников. Маура должен был действовать вместе с министром обороны, который был бы способен победить на социальном фронте, то есть, не в Марокко и не в войне с арабами, а в самой Испании, и в битве с испанскими трудящимися116.

Маура, опытный и ловкий политик, понял, что Альфонс ХIII поручил ему «взять Испанию в ежовые рукавицы»117. Он составил новое правительство и назначил на пост Министра внутренних дел губернатора Сарагосы — графа Коэльо и Португаль. Была намечена политическая программа: репрессии по отношению к рабочему классу и привлечение буржуазии, особенно каталонской, которая посредством дерзкого терроризма, показывала своё явное презрение к центральной власти Мадрида. Мауре удалось «умиротворить» народ: он увеличил расправы в общественных местах, погнал по всей Испании группы заключённых — «цепочки узников»118, закованных в кандалы, заполнил тюрьмы рабочими. Меры для привлечения каталонской буржуазии полностью провалились; она требовала возглавить Министерство финансов, и, не получив его, не поддержала правительство Мауры. В марте 1922 года, в результате нового кризиса, он покинул пост.

Альфонсо ХIII задумал следовать примеру Муссолини и решил, что выходом из положения может быть генерал фашистского склада, который бы смог бы контролировать нацию и позволил бы ему «править» в спокойной обстановке. Когда на пост министра назначили Санчеса Герру, то его чётко проинструктировали в этом смысле. Однако, Герра, чувствуя, что его время на посту не будет долгим, напротив, организовал правительство социального перемирия и 22 апреля 1922 года восстановил конституционные гарантии в стране.

К тому времени, Сарагоса и арагонский филиал НКТ уже испытывали на себе трагедию пистолеризма, импортированного из Барселоны графом Коэльо и архиепископом Сольдевилой119.

Когда местные власти Сарагосы прослышали о том, что после политического поражения Мауры, Санчес Герра может занять его место, то решительно перешли в наступление. Заработала машина правосудия, с тем чтобы быстро закрыть как можно больше судебных дел, пылящихся в архивах. Было объявлено о судах над обвиняемыми (но не осуждёнными) в деле о покушении на Берналя и происшествии с журналистом Гутьерресом; приговоры этих процессов обещали быть серьёзными. «Справедливые» быстро заняли боевые позиции, пользуясь также поддержкой адвокатов — защитников интересов рабочего класса, прибывших из Мадрида и Барселоны. Эдуардо Барриоберо, главный защитник, изложил свою точку зрения перед Комитетом защиты заключённых: «При правительстве, возглавляемом Санчесом Геррой, произойдут изменения в политике, и, когда будут восстановлены конституционные гарантии, НКТ и другие оппозиционные организации, смогут выйти из подполья. Но если этот судебный процесс разрешится до того момента, как это произойдёт, и обвиняемым будет вынесен приговор, то, несмотря на политику ««перемирия»», это дело не будет пересмотрено, и они будут осуждены на многолетнее заключение. Чтобы успешно выйти из ситуации, и добиться освобождения узников, самой лучшей защитой будет поддержка народа, который потребует освобождения невиновных на демонстрациях. Только народное давление может изменить положение в нашу пользу»120. Делегат от анархистских групп пояснил Комитету защиты заключённых, что более действенным орудием будут всеобщая забастовка и бурные протесты на улицах. Делегат от НКТ выдвинул аргумент, что «ввиду закрытия профсоюзов, призыв ко всеобщей забастовке не будет поддержан рабочими»121. Анархистские группы договорились о следующем: в случае непризнания НКТ ответственности за призыв к забастовке, они возьмут на себя инициативу и последствия такого действия. Для этой цели была избрана делегация, в составе которой был и Буэнавентура. Местный комитет НКТ созвал представителей профсоюзов, чтобы на всеобщем собрании проанализировать действия, которые должны быть проведены в Сарагосе. Они стояли перед решающим выбором: если рабочий класс поддержит призыв к забастовке, победа будет полной — как для НКТ, так и для заключённых; но, если забастовка не будет единодушной, НКТ окажется в невыгодном положении и даст повод властям для ужесточения и без того сильных репрессий. Буэнавентура Дуррути, присутствовавший на этом собрании, предложил, что призыв к забастовке должен быть сформулирован анархистскими группами. Если забастовка потерпит поражение, НКТ обвинит эти группы в авантюризме, но, если акция удастся, тогда заслуга будет приписана Конфедерации, которая покажет свои сильные стороны и послужит ориентиром для масс. Предложение было принято, и либертарные группы вместе с НКТ разработали совместный план действий.

Оставалось мало времени для начала действий. Поначалу был парализован городской транспорт, так как на 20-е число было назначено слушание дела о покушении на Берналя. 19 апреля распространили листовки с информацией о самом процессе и о его глубинных причинах, а также о необходимости всеобщей забастовки. Уточнили места сбора: ворота тюрьмы и Аудиенции. В шесть утра вышли первые трамваи с эскортом полиции. Мангадо рассказывает, что частые залпы помешали операции: «Заключённые проснулись от шума оглушающих взрывов. Это продолжилось в течение двух часов, до выхода узников к Аудиенции. Когда те вышли на улицу, огромная толпа встретила их криками: «Да здравствуют честные узники!» и «Да здравствует НКТ!». Дух рабочих не был сломлен холостыми выстрелами полиции. Толпы людей двинулись вместе с осуждёнными к зданию Аудиенции, которое было переполнено людьми. Едва судья объявил о начале слушания, присутствовавшие в зале встали, громко приветствуя заключённых. С улицы доносились те же приветствия и грохот выстрелов. Сразу же стало ясно- (особенно адвокатам- защитникам), что суд был заинтересован в скорейшем завершении процедуры, быть может, под давлением губернатора; скорая победа стала очевидной. В своей речи адвокатазащитника Эдуардо Барриоберо был краток: «Свидетельства невиновности моих подзащитных? Не я их предъявляю перед судом. Когда на городской площади протестует весь народ, невинность уже доказана»122. Присутствующие на суде подхватили эти слова. Спустя несколько секунд, Берналь, жертва покушения, показал, что не опознаёт виновников преступления среди осуждаемых. Через час судьи выносили оправдательный приговор заключённым. Когда те вышли из здания суда по направлению к тюрьме, полиция не смогла сдержать напор толпы. Отовсюду слышались возгласы ликования». 22 апреля 1922 года Санчес Герра восстанавливал конституционные гарантии. Тотчас же, не ожидая никаких официальных процедур, народ Сарагосы, открыл двери закрытых профсоюзных организаций. Это возвращение конституционных свобод было отпраздновано, особенно в Барселоне, всеми кругами общества: профсоюзы возобновили деятельность, заключённые по административным обвинениям вышли на свободу, люди вновь могли открыто выражать свои мнения, а и печатные издания вновь стали издаваться.

В этом каталонском городе профсоюзные делегации созывали всеобщие собрания; для этих целей снимались здания кино и театров и кинотеатров. На одно из таких заседаний, наиболее важных, был созван в театре «Виктория» Профсоюз деревообрабатывающей промышленности. Когда зал наполнился, зачитали список: 107 человек, — членов НКТ, — погибших от рук “пистолерос”. Либерто Кальехас (Марко Флоро) произнёс имена Эвелино Боаля, Антонио Фелиу, Рамона Арчсa и других. Валентин Рой, присутствовавший при этом, рассказывает: «На собрании во всеуслышание был объявлен состав нового Совета профсоюзов; это были должности, сопряжённые с опасностью, так как наёмники Анидо всё ещё охотились за активистами. Одним из кандидатов был Грегорио Ховер, как делегат от местной Федерации единых профсоюзов Барселоны»123.

В остальных каталонских профсоюзах происходили те же события; собрания, как мы уже говорили, созывались повсеместно. На них выбирались ответственные на профсоюзные должности, устраняя таким образом недемократические упущения, совершённые во времена подпольной деятельности. За короткий срок НКТ восстановила прежних членов и даже пополнила свои ряды. Вскоре перед НКТ встала весьма сложная проблема: её отношения с III Интернационалом124. Для того, чтобы покончить со всеобщей неразберихой, новоизбранный Национальный комитет и Хуан Пейро, новый секретарь, решили созвать Съезд. Перед этим была организована Национальная профсоюзная конференция, которая прошла 11 июня 1922 года. НКТ, уже работавшая в нормальном режиме по всей стране, с юридической точки зрения, продолжала действовать в подполье. Именно поэтому филиал НКТ Сарагосы прибег к уловке и подал заявку на получение разрешения «национального заседания рабочих, чтобы обсудить общественные темы страны». Викториано Грасия, от имени рабочих Арагона, открыл конференцию; затем, приветствуя рабочий класс Испании, слово взял Хуан Пейро. Вскоре делегат от правительства понял, о чём шла речь на самом деле, и попытался приостановить мероприятие. Грасия с трибуны ответил ему: «Рабочие не могут согласиться с самоуправством», и добавил: «С этого момента мы объявляем всеобщую забастовку». Перед лицом такой угрозы, представитель правительства был вынужден отступить. Собрание завершил гигантский митинг на арене для боя быков.

На конференции широко обсуждался вопрос о III Интернационале125. Иларио Арландис подтвердил представительскую легитимность его делегации, назначенной на Пленуме в Лериде126. Гастон Леваль и Пестанья зачитали объёмные доклады о своём пребывании в Москве127. Заслушав эти три доклада, Конференция констатировала, что делегация в составе Нина, Маурина и Арландиса не оправдала доверия со стороны Национальной конфедерации труда при отягчающих обстоятельствах использования момента репрессий, который помешал дать отпор их уловкам. Также были одобрены соглашения Конференции в Логроньо128 и работа, проведённая Анхелем Пестаньей; в результате, Андреу Нин больше не считался представителем НКТ в Красном интернационале профсоюзов129. Проанализировав известные «21 условие», Конференция объявила о неприемлемости участия НКТ в III Интернационале130. Напротив, было предложено войти в состав Международной ассоциации трудящихся, недавно воссозданной в Берлине. Поскольку Конференция не располагала полномочиями в принятии решения по этим вопросам, она обратилась к профсоюзам, с тем чтобы они в процессе референдума выразили своё желание по главному пункту: войти или нет в состав III Интернационала131. Обсуждения были публично оглашены, как мы указали выше, на арене для боя быков в Сарагосе. Сальвадор Сеги, назначенный Генеральным секретарём, в динамичном выступлении заявил во всеуслышание о репрессиях со стороны правительства: «Я обвиняю государственную власть, зачинщицу и ответственную за терроризм в 1920–1922 годы». Викториано Грасия, взяв после него слово, потребовал освобождения Франсиско Аскасо, жертвы интриг начальника полиции Педро Апарисио.

Испанская пресса отметила большое политическое значение Конференции. «Рабочая солидарность» из Барселоны напечатала передовицу с заголовком: «Мёртвые, убитые вами, находятся в добром здравии». Франсиско Аскасо благодаря давлению рабочих вскоре вышел на свободу. Сразу же на митинге юноша обратился к народу с разоблачениями полицейских интриг. Народ ещё раз обличил Апарисио и его банду соучастников. Буржуазия развязала новое наступление, объявляя бойкот самому Аскасо, что в народе называлось «голодным пактом». События развивались следующим образом: мать Франсиско должна была вернуться в свою родную деревню Альмудéвар с младшей дочерью Марией. Двух братьев Аскасо — Алехандро и Доминго — не было в столице. Ему пришлось поселиться на время у двоюродных братьев. Тем не менее Франсиско давно строил планы насчёт встречи с братом Доминго в Барселоне. Он занимался подготовкой отъезда в Барселону, когда получил приглашение от Пины участвовать в собрании «Справедливых» для решения неотложных проблем группы. Там Франсиско познакомился с Торресом Эскартином и Буэнавентурой Дуррути. Они обсудили проблему первого разногласия в группе по вопросам тактики. Что касалось практики революционного авангарда, то Пина занимал большевистскую позицию; он формировался из анархистских групп, призванных поднять революционное восстание. Для этой передовой части Пина предлагал организацию «профессиональных революционеров». Дуррути как в вопросе об авангарде, так и o революционном профессионализме придерживался противоположного мнения. Для него истинным руководителем революции являлся пролетариат. Сильное влияние анархистских групп было достигнуто благодаря радикальному характеру их действий. Великие теоретики, согласно аргументам Дуррути, заимствовали свои идеи из жизни пролетариата, так как он сам и есть бунтарь — инстинктивно и по необходимости; положение эксплуатируемого класса несёт в себе необходимость борьбы для своего освобождения. Освободительная баталия должна опираться на организацию, в основе которой лежит солидарность. Социальная история нашей страны показывает, что до того, как основатели теории разработали решения или руководства для пролетариата, он уже нашёл для себя способ освобождения: посредством объединений групп в цехах и на фабриках и т.д. Для Буэнавентуры вмешательство «профессиональных революционеров»132 не могло привести не к чему иному, как к выхолащиванию самого процесса созревания пролетариата. Цель анархистов состояла в понимании этого естественного процесса. Именно поэтому отделение от рабочего класса под предлогом более эффективной деятельности для его блага является предательством, прелюдией к бюрократизации, так сказать — новой формой эксплуатации133. Аскасо привлекли идеи и сама личность Дуррути. Ранее он изложил своё мнение в статье «Партия и рабочий класс»134, опубликованной в La Voluntad. Обе точки зрения совпадали и представляли каждая в своё время тормоз «большевизации», бюрократизма и всем тем фальсификациям, исходящим из миража так называемой русской революции. По окончании собрания, соблюдая меры безопасности, участники попарно покинули дом; Буэнавентура и Франсиско вышли на улицу вместе.

Так завязалась их крепкая и глубокая дружба. Впоследствии многочисленные события укрепят их тесные идейные отношения, возникшие с самого начала. Стереотипные различия лишь объединяют общее сходство. Аскасо — худой, нервного склада. Дуррути — атлетического сложения и хладнокровный. Франсиско с его подозрительным взглядом при знакомстве производил неприятное впечатление. Дуррути, несмотря на его кажущееся спокойствие, был по натуре оптимистом и проявляющим свои эмоции человеком. Именно поэтому с самого начала Дуррути полностью отдался дружеским отношениям; Аскасо проявил бóльшую осторожность в ожидании более глубокого знакомства с обеих сторон. Однако, когда между друзьями установилась атмосфера полного доверия, из общения двух революционеров родились великие начинания.

Как-то раз пришло письмо брата Франсиско — Доминго, — где он описывал положение в Барселоне: «Спокойствие — мнимое. Воздух наполнен предвестием драм. Пистолеризм, оплачиваемый предпринимателями, нашёл новую нишу: жёлтый синдикализм, члены которого пользуются такими же привилегиями, что и “пистолерос” Браво Портильо»135. И дальше в письме: «Если руководители НКТ и верят этому штилю, то анархистские группы, как я считаю, не обманывают себя, готовясь к новому нападению, которое будет объявлено против синдикализма с минуты на минуту». Затем Доминго отмечает: «Этот новый бой будет решающим, многие товарищи погибнут. Но борьба неизбежна...» и советует своему брату оставаться в Сарагосе до полной поправки, несмотря на трудное положение в этом городе136. Аскасо и Дуррути манило в Барселону как магнитом. Они сообщили группе о принятом решении; их поступок был не чем иным, как идейным разрывом с остальными «Справедливыми». Торрес Эскартин, Грегорио Субервьела и Марселино дель Кампо решили присоединиться к ним. Под именем, объединившим их (Crisol — «Горнило»), пятеро друзей в середине августа 1922 года начали новую жизнь.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава VII. "Солидарные" - LOS SOLIDARIOS

Дуррути и его друзья прибыли в Барселону несколько дней спустя после покушения на известного анархиста Анхеля Пестанью, совершённого «пистолерос», нанятыми буржуазией. В те жаркие августовские дни 1922 года по вине этого события обстановка в городе была нездоровой137. В Каталонии рабочие объявили всеобщую забастовку. Одна группа каталонской интеллигенции выступила с публичным осуждением властей в связи с такими недопустимыми нападками со стороны буржуазии. В парламенте (las Cortes) депутат от соцпартии Индалесио Прието обличил вышеназванные факты и потребовал от правительства отставки Мартинеса Анидо. Санчес Герра, глава правительства, под давлением парламента и народного возмущения был вынужден вмешаться. С тех пор «звезда Мартинеса Анидо начала бледнеть»138, хотя пистолеризм и продолжал действовать через так называемые Свободные профсоюзы — организации, основанные и управляемые предпринимателями. Церковь, с целью насаждения католического синдикализма, защищала такого рода профсоюзы. Рамон Салес, которому поручили организовать эти новые формы рабочего объединения, в прошлом сам руководил «пистолерос». В связи с этим он учредил в этих профсоюзах свой особый образ действия: хозяева заставляли вступать рабочих в эти новые организации и начали увольнять членов НКТ. «Пистолерос» поддерживали такие меры, сея ужас и террор на улицах и у фабричных входов. Таким образом буржуазия надеялась подавить анархо-синдикализм. Мартинес Анидо продолжал преследование профсоюзов Конфедерации, несмотря на политику социальной передышки, провозглашённой центральной властью. Всё это вместе, несомненно, создавало режим каждодневной тотальной войны. Каталонская интеллигенция (или её значительная часть) под руководством Франческа Масиá выступала против такого положения вещей и вернулась к проекту автономии139. Такая позиция оказывала помощь загнанной в тупик Национальной конфедерации труда, вынужденно находящейся в режиме выживания.

Наиболее активным центром НКТ являлся Профсоюз работников деревообрабатывающей отрасли, расположенный на улице СанПабло, где собирались самые радикальные активисты, синдикалисты или анархисты. Именно в этом профсоюзе, Буэнавентура и его друзья подружились с каталонскими активистами. Из этих дружеских отношений впоследствии родится знаменитая группа «Солидарные», основанная в октябре того самого года. Их проект содержал три направления: «Противостоять пистолеризму, сохранить профсоюзные структуры НКТ и образовать Федерацию анархистов, которая бы сплотила все группы в рамках этой идеологии, рассеянные по всему полуострову»140. Для них проблема организации стояла на первом месте, поскольку считалась необходимым условием для победы революции. Даже борьба против буржуазии и терроризма отходила на второй план перед важностью этой цели. Был основан еженедельник под названием Crisol, в этом журнале с самого начала сотрудничали Барт (французский мигрант), Фелипе Алаис, Либерто Кальехас, Торрес Трибо и Франсиско Аскасо (администратор издания).

Группа решила организовать покушение на инициаторов антирабочей политики — Мартинесa Анидо и Арлеги. Однако неожиданное событие заставило отложить подготовку этих акций. Оба военных задумали совершить самопокушение, с тем чтобы оправдать перед Мадридом свою политику репрессий. Но один каталонский журналист анонимно помешал этим планам властей; он позвонил председателю Совета министров и сообщил: «Мартинес Анидо подготовил покушение на самого себя, чтобы найти предлог для организации Варфоломеевской ночи против профсоюзных активистов». Санчес Герра, обеспокоенный развитием событий в Барселоне, ранним утром 24 октября связался по телефону с Мартинесом Анидо, чтобы довести до его сведения:

«Согласно достоверным источникам в Мадриде, полковник Арлеги после всего произошедшего не может оставаться на своей должности — и приказал ему передать управление Главной полицейской префектурой полковнику Гражданской гвардии. Мартинес Анидо, ранее заявлявший, что “не намерен подчиняться приказам из Мадрида”, был вынужден подать в отставку, вручая правление провинцией Председателю Верховного суда»141.

Смена власти вынудила Санчеса Герру восстановить конституционные гарантии в Каталонии, что означало возвращение к нормальной политической и профсоюзной деятельности в этой области страны.

«Солидарные» воспользовались этой ситуацией и созвали анархистскую Конференцию каталонско-балеарского региона. Собралось очень много людей, что показало участие и интерес анархистских групп этой местности к организационному проекту, пропагандируемому «Солидарными» в Crisol. На этой конференции была образована Региональная комиссия анархистских отношений — зачаток будущей Федерации анархистов Иберии (ФАИ).

На этом собрании группы обсудили новую политическую ситуацию и пришли к заключению: в силу различных интересов текущего политического момента в стране и особенно в Каталонии это спокойствие не может длиться долгое время.

«Репрессия в Каталонии — это не каприз Мартинеса Анидо, а естественный результат классового антагонизма. Мартинес — всего лишь инструмент буржуазии. Факт исчезновения этого персонажа с политической арены не означает отказа буржуазии от своих репрессивных методов. Хотя эти действия и изменили форму, она, согласно своей реакционной природе, будет продолжать применение тактики террора»142.

Собравшиеся активисты пришли к выводу, что правые нехотя согласились с политикой «социального перемирия», проводимой Санчесом Геррой. Армия пользуется поддержкой латифундистов и духовенства и только и ждёт удобного момента, чтобы монополизировать государственную власть и насадить военную диктатуру. Монархия будет не в силах сопротивляться этой решительной и мощной тенденции, так как её участь неразрывно связана с вооружёнными силами, и те уже с 1917 года выразили своё намерение возглавить правительство Испании. Боевые организации перед лицом неизбежного военного переворота не нашли другого выхода, кроме ускорения революционного процесса. Они организовали агитационную кампанию в промышленных и сельских регионах. Комиссия анархистских отношений должна была координировать цели и действия на всём полуострове. За этим координационным мероприятием последовало другое: согласование работы органов анархистской пропаганды в Каталонии: Crisol («Горнило»), Fragua Social («Социальная наковальня») и Libertad («Свобода»). Конференция обсудила антимилитаристскую тактику, применявшуюся до сих пор; единственным результатом такой политики являлось значительное сокращение членов организации, так как отказ молодёжи от воинской службы приводил к вынужденной миграции. Было решено действовать более эффективным способом: молодые люди будут нести воинскую службу и одновременно вести революционную работу в казармах. Эти группы будут называться «Антивоенные комитеты» и должны координировать свои действия с анархистскими группами той же местности. С целью пропаганды новых идей среди солдат был создан информационный вестник под названием Hijos del Pueblo («Дети народа»).

В Комиссии анархистских отношений значились три члена от «Солидарных»: Франсиско Аскасо, Аурелио Фернандес и Буэнавентура Дуррути. Франсиско Аскасо, кроме этого, возглавил Генеральный секретариат Комиссии, Аурелио Фернандесу были поручены Антивоенные комитеты, а Буэнавентуре Дуррути доверили организацию военного арсенала и запаса взрывных устройств.

Он вместе с другим рабочим-металлургом — Эусебио Брау — наладил подпольную мастерскую (под видом плавильни) для производства ручных гранат. В других точках также были организованы военные склады, и за короткое время запас вооружения составил 6 тыс. ручных гранат. Аурелио Фернандес со своей стороны проводил работу по внедрению в ряды армии, с успехом агитируя ефрейторов, сержантов и даже офицеров принять идеи революции. В полках, расположенных за пределами области, начали действовать многочисленные комитеты.

Франсиско Аскасо наконец наладил связи с группами на других территориях, вошёл в контакт с различными автономными Региональными комитетами, начавшими свою работу с прошлого года, когда Дуррути побывал в тех местах.

Согласно результатам первоначальных действий, налицо были условия для операций большего масштаба. В этой атмосфере бурной деятельности и явных достижений произошло покушение на Сальвадора Сеги — одну из самых светлых голов испанского анархизма. Покончившие с ним наёмники получили за это убийство значительную сумму денег от Анхеля Грауперá, председателя Федерации работодателей. Среди бела дня на улице Ла Кадена на виду у местных жителей, напуганных вооружёнными пистолерос, хладнокровно были совершены нападения на Noi de Sucre (с каталанского: «Сахарный парень»), как называли в народе Сальвадора Сеги, и сопровождавшего его друга — Падронаса. Даже буржуазия ужаснулась от содеянного после этого преступления, вызвавшего бурную волну протестов среди народа, поскольку жертва покушения пользовалась огромным авторитетом в кругах рабочих и интеллигенции Барселоны.

Тотчас же НКТ созвала заседание каталонских активистов. Было решено дать категоричный отпор ожесточению давних репрессий и покончить раз и навсегда с пистолеризмом и его главарями. Активисты пришли к соглашению, что необходимо срочно приступить к поиску экономических ресурсов, чтобы решить организационные вопросы143, ввиду того, что профсоюзные кассы совсем опустели в результате конфискации средств со стороны властей.

Группа «Солидарные» решила взять на себя ответственность за ликвидацию ряда контрреволюционных персонажей: Мартинеса Анидо, полковника Арлеги, бывших министров Багальаля и графа де Коэльо, губернатора Бильбао Хосе Регераля, а также архиепископакардинала Сарагосы Сольдевилы и всех непосредственно ответственных за политику террора, развязанную в отношении анархистов.

С другой стороны, различные анархистские группы из Барселоны решили организовать нападение на Клуб охотников, где обычно собирались «пистолерос» и самые реакционные предприниматели. Совершённое нападение имело молниеносный психологический эффект: не ожидая такой дерзости от пятнадцати нападавших, которые, стреляя в упор, ворвались в здание, обыватели запросили у полиции охрану для своих домов, а многие «пистолерос» покинули Барселону.Замешательство было полным. Население, поддержавшее синдикалистов, встречало стрельбой полицейские облавы. Началась беспощадная война. Дуррути и его друзьям пришлось пережить один из самых опасных и драматических эпизодов своей жизни. Один из свидетелей тогдашних событий несколько лет спустя сказал: «То время можно сравнить только с этапом борьбы русских революционеров с 1906 по 1913 год» и продолжил:

«Эти юноши, не обращая внимания на советы в осторожности от взрослых, превратились в настоящих справедливых мстителей на всей испанской земле; часто преследуемые репрессивными государственными структурами, они не располагали никакой моральной поддержкой, кроме своих убеждений и революционной веры»144.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава VIII. Хосе Регераль и кардинал Сольдевила

Дуррути, который в своё время выразил неприятие идеям своего друга Пины, сторонника «профессиональных революционеров», в силу быстрой смены событий, так же, как и другие члены группы «Солидарные», превратился в одного из них. Эта новая форма жизни требовала от «Солидарных» радикальной перемены своей деятельности. Тем не менее необходимо отметить, что Дуррути и его товарищи никогда не были «оплачиваемыми революционерами», что их разительно отличает от бюрократов и «бессменных деятелей» социалистических, коммунистических и профсоюзных организаций. В этом смысле полезно будет привести слова Оливера Гарсии на эту тему, сказанные им по прошествии многих лет: «Вступив в 1919 году в ряды НКТ, я прошёл через все этапы борьбы за выживание: организовывал вместе с товарищами кружки, профсоюзы (местные и областные); я сражался днём и ночью, иногда с бóльшим или меньшим успехом; четырнадцать лет моей молодости прошли в местах заключения. Но я никогда не дал своё согласие занять оплачиваемую должность. Я хочу сказать, что профессиональное членство в организации не соответствовало моему мировоззрению, и, наверное, поэтому я никогда не был на посту секретаря местных комитетов в Барселоне, Региональных комитетов Каталонии и Национальных от всей Испании. И это произошло не потому, что мне казалось унизительным жить на скудную зарплату Организации, и не потому, что зарплата рабочего могла быть выше, а потому, что это подорвало бы мой дух независимости»145.

Группе поначалу пришлось столкнуться с изнурительной проблемой нехватки денег. Все их средства были использованы на приобретение оружия и взрывчатки. Теперь обстоятельства требовали значительной суммы для покрытия новых расходов — не только для личного содержания, но и для новых проектов. Поскольку ресурсы были необходимы без промедления и не было ни средств, ни времени для нападения на какой-либо государственный банк, они прибегли к грабежу служащих Городского совета Барселоны, которые перевозили купюры.

Персонал сопровождался охраной полиции. Тем не менее с огромным риском на перекрёстке улиц Фернандо и Лас-Рамблас, в двух шагах от банка, было совершено нападение, обезоружены полицейские и похищены деньги. По оценкам прессы, речь шла о сумме в сто тысяч песет146.

Дуррути сразу же выехал в Мадрид — на Конференцию анархистов, созванную группой «Свободный путь» (Via Libre) (1923). В столице он также должен был передать некоторую сумму для оплаты адвокатов, защищавших Педро Матеу и Луиса Николау; оба обвинялись в совершении покушения на Эдуардо Дато — председателя Совета Министров.

Пока Дуррути был в пути, события в Барселоне развивались с головокружительной быстротой. «Солидарные» узнали, где скрывался один из самых известных «пистолерос» по имени Лангия; он был правой рукой Салеса, руководителя Свободных профсоюзов. Предполагалось, что Лангия был непосредственным участником покушения на Сальвадора Сеги и после этого скрылся в Манресе. Аскасо вместе с Оливером Гарсией выехали в тот город, и уже там им стало известно, что Лангия всегда появлялся на людях в сопровождении четырёх «пистолерос» охранников. Так как времени было в обрез, они решили действовать вдвоём; неожиданно появившись в баре, где «пистолерос» часами играли в карты, открыли по ним огонь. Перестрелка была короткой, и активистам удалось быстро скрыться; они тотчас же покинули Манресу, взяв путь на Барселону. Прибыв в столицу Каталонии, прочли в вечерних газетах о покушении на «примерного гражданина, сеньора Лангию»147.

Смерть этого знаменитого «пистолеро» привела в шок весь преступный мир Барселоны. Салес, глава «пистолерос», отдал приказ своим подчинённым покончить с предполагаемыми авторами покушения — Гарсией Оливером, Аскасо и Дуррути. Эти имена регулярно появлялись на страницах испанских газет как имена зачинщиков нападений, грабежей, и т.д. С того момента, чтобы спастись, этим героям или их друзьям можно было надеяться только на своё чутьё. Засады и неожиданности угрожали им. Несмотря ни на что «Солидарные» были полны решимости продолжать намеченный план. Когда пришла информация о местопребывании Мартинеса Анидо и Хосе Регераля, Аскасо, Торрес Эскартин и Аурелио Фернандес отправились в путь, чтобы разделаться с Мартинесом Анидо. С другой стороны, Грегорио Субервьела и Антонио (Эль Тото) выехали в Леон, убежище Регераля.

Мартинес Анидо находился в Ондаррете — аристократическом районе Сан-Себастьяна. Он жил там в коттедже, днём и ночью под охраной полиции. Однако его образ жизни не был уединённым. Каждый день ближе к полудню он пересекал туннель между Миракончей и Ондарретой и совершал длительную авто прогулку по шоссе вдоль пляжа Ла Конча, а после посещал Военное казино или Гран Курзал.

«Солидарные» располагали точными данными этого маршрута, но с целью проверки решили подождать прибытия генерала в кафе-бар, с которого можно было обозревать всё шоссе, и уж потом принять окончательное решение. По прибытии на место, Торресу Эскартину через некоторое время показался подозрительным тип, который с улицы через занавески смотрел в зал заведения; тогда он быстро вышел, чтобы застать типа с поличным. И неожиданно увидел перед собой самого генерала Мартинеса Анидо в сопровождении двух полицейских, пытавшегося проникнуть в кафе.

Едва оправившись от удивления, он, как смог, скрыл свой шок и вернулся в бар, в то время как фигура Мартинеса Анидо исчезала в глубине улицы. Эскартин рассказал друзьям о происшествии, и все трое пожалели, что оставили оружие в отеле. Франсиско Аскасо — «подозрительная натура» — предположил, что Мартинесу Анидо, должно быть, стало известно о прибытии трёх анархистов в столицу Сан-Себастьяна, а также об их намерениях. Поэтому он предложил иметь наготове оружие, чтобы напасть на генерала в любом удобном для этого месте.

Они побывали в Военном казино, Гран казино и других местах, которые предположительно часто посещал Анидо. Но всё было напрасным. Мартинес Анидо исчез из СанСебастьяна, и единственное, о чём им стало известно, — это то, что он срочно выехал в направлении Ла-Коруньи. Не теряя времени, три товарища (на этот раз каждый в отдельности) купили билеты до галисийской столицы. Прибыв в город, Аскасо в сопровождении Аурелио отправился в порт; ему было нужно встретиться с портовыми рабочими, имевшими сведения о пересылке оружия из Галисии в Барселону, в то время как Торрес Эскартин выходил на связь с другими контактами из НКТ в Ла-Корунье: они договорились встретиться около полудня в одном из центральных кафе города.

Пока Аскасо и его друг прогуливались по территории порта, их задержала полиция. В портовом Комиссариате их тщательно обыскали, подозревая, как потом было выяснено, что задержанные занимаются наркотрафиком. Арестованные смогли убедить начальника полиции, что целью их пребывания в порту было оформление документов для эмиграции в Америку; благодаря этой версии они смогли выйти на свободу, с тем чтобы сразу же покинуть Ла Корунью. На этот раз не Анидо, а они сами попали врасплох148. Донос о нарко-трафикантах исходил от Анидо, и когда он собственной персоной прибыл в полицейский участок для допроса задержанных, то, к своему удивлению, узнал, что после удостоверения личности, задержанные уже на свободе. Этот факт навсегда испортил карьеру комиссару полиции; Анидо заявил, что «речь шла о двух опасных анархистах, выслеживавших его самого»; приговор полицейскому был вынесен: данный промах означал крах его карьеры.

Полиция организовала облавы в гостиницах и задержала целый ряд подозреваемых. Однако «Солидарные» поступили очень умно и тотчас же покинули столицу Галисии; в этот раз их план не удался. Удручённые, они вернулись в Барселону, где их ждали вести об аресте Дуррути в Мадриде.

Дуррути всегда был человеком динамичного темперамента, для него не было ничего более противоестественного, чем покой и ожидание. Бездействие было не в его вкусе, и когда в силу обстоятельств он находился в таком состоянии, то прибегал к многочисленным попыткам делами компенсировать избыток энергии149.

Когда Дуррути прибыл в Мадрид, то узнал, что Конференцию анархистских движений пришлось отложить на неделю; этот факт выбил его из колеи. Вместо того чтобы спокойно дожидаться объявления нового срока, он воспользовался свободным временем, чтобы выполнить часть своей миссии и проведать друга Буэнакасу, с которым ему надо было уладить вопрос о процессе, упомянутом выше.

При встрече, Буэнакаса не узнал Дуррути из-за «его стиля одежды по английской моде и очков в толстой оправе». После разговора о судебном процессе и передаче денежных средств на расходы тот выразил желание посетить заключённых. Буэнакаса приложил невероятные усилия убедить друга, что это слишком дерзкий замысел и что лучше было бы ему самому, заранее связанному по рукам и ногам, сдаться полиции. Но ничто не могло переубедить Дуррути — он сказал, что «свидание с заключёнными подкрепит его дух». В конце концов Буэнакаса уступил в надежде, что в таком костюме на иностранный лад тюремщики сочтут его экстравагантным туристом150.

После посещения тюрьмы страсти Дуррути не улеглись, так как ему удалось встретиться лишь с одним из узников — журналистом Мауро Бахатьеррой151; и с другой стороны, разговор с ним в помещении для свиданий не удался из-за его плохого слуха. Едва выйдя из тюрьмы, Буэнавентура распрощался с Буэнакасой и направился в центр города.

Прогуливаясь по центральной улице Алькалá, сзади себя он неожиданно увидел полицейского. Пытаясь чтолибо предпринять, обнаружил, что полностью окружён агентами. Его сразу же затолкали в автомобиль и на всех парах повезли в Центральный полицейский участок.

В участке после опознания Буэнавентура был обвинён в трёх различных преступлениях: вооружённом грабеже коммерсанта по фамилии Мендисабаль в Сан-Себастьяне; в предполагаемом покушении на Альфонсо ХIII и в дезертирстве из армии (побег из Военного госпиталя в Бургосе). Предъявив это тройное обвинение, его направили в тюремное заключение Сан-Себастьяна.

Мадридская пресса уделила огромное внимание этому аресту, подчёркивая, что задержан один из главных террористов Испании. Писаки колонки «Происшествия» открыли в арестованном необычайного персонажа, описывая его как законченного бандита, грабителя поездов, опасного террориста и кроме того, обладателя неуравновешенного мозга с признаками прирождённого преступника, типичной личности, описанной «криминалистом» Ломброзо в его экстравагантном исследовании об анархистах152.

«Солидарные», прочитав эти интригующие рассказы и узнав о пребывании Арлеги в Главном управлении безопасности в Мадриде, сочли, что Дуррути невозможно спасти, так как в его случае в любом месте страны могут применить «закон расстрела при попытке к бегству». Однако Аскасо не впал в пессимистическое настроение и вместе с адвокатом Русиньолом организовал план атаки, с тем чтобы отвоевать у «правосудия» его жертву. Русиньол пришёл к выводу, что наихудшим из всех трёх являлось обвинение в вооружённом грабеже. Что касается двух остальных, то обвинение в покушении на короля было простым предположением, а дезертирство представлялось выгодным, чтобы организовать побег. Он посоветовал Аскасо посетить господина Мендисабаля, чтобы убедить его в ошибке, в случае если тот будет настаивать на авторстве Дуррути в совершённом грабеже.

Для уточнения всех этих деталей Франсиско Аскасо и Торрес Эскартин вместе с адвокатом, прихватив всё, что оставалось у них из денег, направились в Сан-Себастьян. Разговор с коммерсантом Мендисабалем закончился весьма положительно. Он заявил, что никогда не подавал заявление против кого-либо по фамилии Дуррути и что вполне может подтвердить этот факт в суде. «После объявления невиновности в деле Мендисабаля, при неясном положении дел в покушении на короля и при щедрых гонорарах адвокат подал ходатайство об освобождении своего клиента, на что судья выразил согласие; однако Дуррути всё ещё оставался в заключении в связи с последним обвинением»153.

Все эти новости при посещении в тюрьме были доведены до сведения Дуррути. Он пишет в письме сестре Розе:

«Уже две недели, как я должен был быть выпущен на свободу, но, кажется, кто-то влюблён в фамилию Дуррути и задерживает меня неизвестно по какой причине. (...) Пишу ночью, при свете маленькой свечки; морской прибой, бьющий в стены тюрьмы, не даёт мне заснуть. (...) Доверяю твоему здравому смыслу, что не позволишь матери опять отправиться в Сан-Себастьян. Эта поездка будет тяжёлой для неё, а мне невыносимо видеть её через решётку. Наверное, она уже очень устала после приезда. Поговори с ней и убеди, что я в порядке и моё освобождение — дело нескольких дней и, может быть, часов»154.

Пока Дуррути ожидал освобождения, в его родном городе проходил Праздник святого покровителя — тот случай, когда богатые и бедные праздновали своего святого, каждый общественный класс по-своему. Первые ещё больше похвалялись своим могуществом, а вторые тратили свои сбережения на богато накрытые столы и обновки — так хоть раз в году бедные люди могли поесть досыта. В рабочих районах устраивали фейерверки, а в центре города на Бал года в казино или на театральное представление собирались богатые сограждане; для этой цели из Мадрида специально приезжала труппа со спектаклем-сарсуэлой «Король, впавший в ярость»155.

Премьера этого произведения прошла 17 мая 1923 года, и на неё собрался весь цвет аристократии, богатых граждан и иерархической лестницы города. Прибыл и бывший губернатор Хосе Регераль в сопровождении личной охраны.

Никогда не будет известным, почему в тот вечер Регераль вышел из театра до конца представления, что чрезвычайно облегчило планы Грегорио и Эль Тото, которые прогуливались по площади, слившись с толпой.

Выйдя из здания театра, Регераль на какое-то мгновение задержался на верхней ступеньке лестницы. Позади него стояли двое полицейских из его охраны. На площади праздник был в разгаре, и никто, за исключением «Солидарных», не обращал внимания на хвастуна. Он начал спускаться вниз по лестнице; едва прошёл несколько ступенек, раздались выстрелы, слившиеся с грохотом фейерверков и петард. Регераль пошатнулся и покатился вниз по ступенькам. Смерть наступила мгновенно, и полицейские из его личной охраны не могли определить, кто послал смертоносные пули, застыв в шоке перед бездыханным телом человека, «отличавшегося» своей ненавистью к рабочему классу.

Грегорио и его товарищ, пользуясь обстановкой хаоса, среди шума и криков скрылись в мягкой и звёздной ночи. На следующий день пресса осветила происшествие в сенсационном свете, характерном для журналистов, пишущих, не зная подоплёки события. Одни утверждали, что покушение было совершено анархистской группой из Леона под руководством Буэнавентуры Дуррути, в данный момент находившегося в заключении в СанСебастьяне. Другие, путая действующих лиц, утверждали, что один из зачинщиков уже задержан леонской полицией. Дело было в том, что полиция, будучи не в состоянии найти какую-либо зацепку для расследования, раздавала удары направо и налево, арестовывая кого попало. Среди задержанных оказался один из братьев Дуррути — Сантьяго. Им не удалось забрать немощного и больного старика-отца Буэнавентуры только потому, что этому воспрепятствовали Анастасия и их соседи. Вместе с Сантьяго затянули в тюрьму всех друзей Буэнавентуры, в том числе Висенте Техерина, секретаря Местного комитета НКТ.

Через сутки после дачи показаний по причине недостаточных улик задержанные вышли на свободу. Так закончилось судебное расследование, и преступление осталось безнаказанным. Полиция никогда не узнала о том, что подлинные исполнители акта прятались в доме поблизости с кафедральным собором и что спустя неделю «под видом простых леонских крестьян вышли на работу в поле, чтобы затем найти новое убежище в Вальядолиде»156. Власти в Леоне проявили углублённый интерес к делу Дуррути, и новые расследования помешали его выходу из заключения. Торрес Эскартин и Аскасо, продолжавшие ожидать в СанСебастьяне выхода Дуррути из тюрьмы, сочли правильным, что при создавшихся обстоятельствах было бы неосмотрительно оставаться в городе; и, договорившись с адвокатом о дальнейших действиях, выехали в Сарагосу, чтобы там ожидать Буэнавентуру. Сарагоса как для Эскартина, так и для Аскасо не представлялась надёжным местом — местные журналисты ссылались на них как на бандитов. Об этом им рассказали товарищи. Тем не менее, те настояли на своём и нашли убежище у одного каталонского анархиста по имени Далмау. Он снимал простой домик в окрестностях города, где в то время жила давняя активистка анархизма Тереза Кларамунт, поселившаяся там, чтобы отдохнуть от поездки по Андалузии с пропагандистскими целями.

Тереза Кларамунт была знакома с Аскасо и Эскартином только понаслышке и встретила их очень мрачно, сновывая свою реакцию на субъективной оценке акций насилия, имевших место в арагонской столице в то время. Без предисловий она заговорила о «насильственной смерти одного штрейкбрехера и охранника — отцов многочисленных семейств. Эти действия, сказала она, идут не на пользу, а напротив, наносят вред идеалу рабочего класса, который сам осуждает такие акты. “Если насилие и должно применяться, — продолжила Тереза, — то хорошо продуманное и по отношению к тем, кто сам её провоцирует: руководителям государства, министрaм, епископaм — к кому угодно, только не к тем несчастным, как тот штрейкбрехер...”157

Порицаемые стояли раскрыв рот, совсем не понимая, в чём их вина. Аскасо решил, что будет лучше не спорить, а подождать, пока женщина выговорится. Это решение было благоразумным, так как их коллега, высказав свои чувства, пришла в себя, успокоилась и справилась о здоровье Аскасо. Тогда обвиняемые приступили к защите, ясно излагая свои идеи о революционном насилии, не отличавшиеся от анархистской пропаганды. И затем продолжили беседу уже в другом тоне, обсуждая ситуацию, созданную пистолеризмом в Сарагосе.

Каждодневный процесс борьбы создал в Сарагосе такую же атмосферу, что и в Барселоне. «Пистолерос», сбежавшие из Барселоны, найдя убежище в столице Арагона, под руководством одного из главарей совершали всевозможные бесчинства, грабежи и даже преднамеренные убийства. Буржуазная сарагосская пресса обвиняла во всех этих происшествиях синдикалистов, влияя таким образом не только на общественное мнение, но и на суждения таких людей, как Тереза.

Аскасо и Эскартин не отрицали тот факт, что в такого рода борьбе синдикалисты совершали прискорбные ошибки, избежать которых было невозможно в атмосфере страстей, развязанных самой драматической ситуацией. Тем не менее было принято решение обсудить среди активистов Сарагосы наиболее эффективный метод выхода из такого положения вещей. Все пришли к выводу, что один поступок с психологическим эффектом, который бы смог пошатнуть не только местные сословия, но и основы самого государства, был единственной мерой, способной парализовать волну насилия, захлестнувшую Сарагосу, угрожая разложением даже самых здоровых и рассудительных сердец.

Самой ненавистной личностью в столице Арагона был кардинал архиепископ Сольдевилa, которого глас народный обвинял в покровительстве игорным домам, а также в насаждении и защите пистолеризма. Кроме того, ходили слухи об оргиях, устраиваемых им каждую неделю в определённом женском монастыре158.

Было решено, что устранение этого деятеля будет самым значительным действием для наведения порядка в буржуазном беспорядке, захватившем столицу провинции. Взялись за эту задачу Аскасо и Эскартин.

4 июня 1923 года, приблизительно в 15 часов, из гаражной двери архиепископского дворца Сарагосы выехалo чёрное авто с номером Z-135. На заднем сиденье за перегородкой сидели двое мужчин, оба священники, одному около сорока лет, другому — восемьдесят. Они о ком-то беседовали; это была мать первого собеседника и сестра второго — богатая дама, как оказалось, уже в состоянии невменяемости. Машина пересекла центр города, выехала к пригороду Лас-Делисиас, в направлении к загородной местности под названием Эль Лерминильо, где располагалась красивая усадьба — «белая, весёлая, окружённая обильной зеленью, известной как Школа-приют для престарелых Сан Пабло (Escuela Asilo de San Pablo)»159.

Путешественниками были не кто иные, как Его Превосходительство кардинал Сольдевилa, его племянник и главный мажордом дон Луис Латре Хорро. Когда машина подъезжала к входным воротам усадьбы, шофёр снизил скорость, ожидая, когда ему откроют. «В этот момент на расстоянии трёх-четырёх метров двое мужчин разрядили свои пистолеты в пассажиров и водителя, по всей видимости, сделав в общей сложности тринадцать выстрелов, один из которых поразил сердце Его Превосходительства кардинала, скончавшегося на месте; его племянник и шофёр были тяжело ранены. Террористы исчезли, как сквозь землю провалились — никто не смог ни предоставить их приметы, ни с точностью указать детали события»160.

Новость о покушении разнеслась повсюду, и во второй половине дня, когда об этом стало известно в королевском дворце, монарх Альфонсо ХIII, глубоко ценивший кардинала Сольдевилу, отправил телеграмму в архиепископство Сарагосы, а также направил одного из секретарей на место происшествия с чётким распоряжением срочно выяснить этот вопрос.

Вся пресса Испании, в частности El Heraldo de Aragón, широко комментировала случившееся. Эта газета выставила на всю страницу такой заголовок: «Беспрецедентное и отвратительное покушение. Вчера был убит кардинал-архиепископ Сарагосы, дон Хуан Сольдевилa Ромеро». На той же самой странице помещалась фотография жертвы. Повествованию о событиях газета уделила три страницы. В описании полицейского расследования говорилось:

«Начальник полиции и его агенты прошли предполагаемым маршрутом убийц. В одном месте на тропинке обнаружили пистолет марки “Алькар”, на стволе была надпись “Алькарто”, оружейная фабрика в Гернике. Девятый калибр, и в обойме ни одного патрона. Преследователи последовали далее, через поле до рабочего квартала Лас-Делисиас. Никто из встретившихся им на пути людей нe смог сообщить что-либо о преступниках».

Далее в той же газете можно прочесть, что во второй половине дня в понедельник — день, когда было совершено покушение, — прошёл слух об организации демонстрации протеста и закрытии всех торговых точек. Кроме того, El Heraldo de Aragón напечатала комментарии о случившемся из других газет страны, подчёркивая следующие строки мадридского еженедельника: «Это преступление наиболее ярко выражает симптомы ситуации, в которой сейчас находится Испания». В то время как El Heraldo de Aragón утверждала: «Преступление — дело рук не синдикалистов, а анархистов». Все расследования полиции для опознания авторов покушения в ночь с 4 на 5 июня оказались бесполезными. Однако под давлением министра внутренних дел (а тот, в свою очередь, — главы консервативной партии, господинa Де-ла-Сиерва) гражданский губернатор Сарагосы господин Фернандес Kобос приказал начальнику полиции, господину Фернандесу, провести детальное расследование и быстрый арест преступников. Полиция направилась в круги анархистов и синдикалистов Сарагосы, с тем чтобы открыть судебный процесс посредством арестов на основе простых предположений. Викториано Грасия, в то время генеральный секретарь Местной федерации синдикатов от НКТ в столице Арагона, предупредил гражданского губернатора, что «если будет арестован хотя бы один рабочий, фактически не замешанный в покушении, ответственность за последующие события в Сарагосе ляжет только на органы власти и ни на кого более»161.

Перед лицом таких публичных заявлений НКТ, губернатор под их впечатлением, а также в результате психологического давления недавнего отчаянного покушения, вопреки полученным инструкциям отдал приказ полиции не предпринимать арестов без фактических материалов для обвинения и только регистрировать данные для раскрытия состава преступления.

Один за одним задержанные по подозрению в убийстве были выпущены на свободу. Как, например, Сантьяго Алонсо Гарсия и Хосе Мартинес Магорда, восемнадцати и семнадцати лет, задержанные на мадридском шоссе, — они шли в столицу из Витории в поисках работы. Через два дня также были освобождены подозреваемые Сильвино Аситорес и Даниэль Мендоса.

14 июня La Vanguardia из Барселоны напечатала статью. В ней говорилось, что гражданский губернатор Сарагосы сообщил в Министерство внутренних дел об обвинительном заключении в отношении одного недавно задержанного лица по подозрению в участии в убийстве Сольдевилы.

23 июня суд, занимавшийся этим делом (убийством кардинала Сольдевилы), произвёл различные формальные процедуры, но безрезультатно. Только с 28 числа указанного месяца мадридские власти решили найти искупительную жертву, замешанную (или нет) в преступлении; было приказано произвести всеобщую полицейскую облаву, в результате которой по обвинению в терроризме были задержаны Пестанья и другие анархо-синдикалистские лидеры. Причиной послужила подпольная листовка, распространяемая в казармах, в которой солдаты предупреждались о манёврах своих командующих с целью установить диктаторский режим, и призывались поддержать народную борьбу162.

В облаве 28 июня полиция Сарагосы арестовала Франсиско Аскасо, которого обвинили в смерти кардинала Сольдевилы, но Аскасо смог доказать, что во время покушения он находился в тюрьме Предикадорес, нанося визит политзаключённым. Тем не менее и несмотря на то что алиби было подтверждено свидетелями, его предали суду как исполнителя преступления; газеты страны на следующий день опубликовали громкую новость об аресте одного из убийц кардинала и что его убийство было организовано знаменитой бандой под руководством террориста Дуррути163.

Рядом с этой новостью можно было прочесть следующие заявления политика-консерватора господина Де-ла-Сиерва: «В Барселоне каждый день совершаются покушения и нападения, и виновные не обнаруживаются; так, например, в случае вооружённого грабежа на Управлении по сбору налогов, или покушения, совершённого в Бильбао на адвоката из Альтос-Орнос. Как национальные представители, мы должны спросить у правительства, способно ли оно покончить с этими актами терроризма»164.

Правительство Испании и местные власти Сарагосы ощущали всё возрастающее давление со стороны церкви, с тем чтобы они дополнили досье и задержали известных анархистов — Эстебана Эутерио Саламеро Бернарда и Хулиану Лопес Мaймар. Так как Эстебана найти не смогли, вместо него арестовали его престарелую мать, больную туберкулёзом, как заложницу до тех пор, пока её сын не сдастся полиции.

Через двенадцать часов после опубликования новости об этих скандальных арестах в полицейский участок Сарагосы явился Эстебан Саламеро, обещая сдаться правосудию «без страха перед ним»165 и требуя освободить его мать. Несмотря на это, полиция, перед тем как освободить пожилую женщину, оказала давление на Саламеро, заставив его признаться в пособничестве убийства. Для этого было решено подвергнуть женщину побоям в присутствии сына. Для Саламеро эта пытка была невыносимой, и он признал свою вину, что не помешало ему в день суда публично огласить методы полиции, с тем чтобы добиться от него признания. Но тем временем в ожидании суда органы юстиции смогли подкрепить дело по убийству, обвиняя Франсиско Аскасо, Рафаэля Торреса Эскартина и двух его сообщников — Саламеро и Хулиану Лопес.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава IX. К диктатуре Примо де Риверы

Пока полиция Сарагосы прибегала к целому ряду уловок и давлений, для того чтобы преподнести буржуазии и церкви возможных виновников смерти кардинала Сольдевилы, тот герой, представляемый прессой как центральное действующее лицо событий, «ужасный Дуррути» выходил из застенков Провинциальной тюрьмы Сан-Себастьяна. Неувязки правосудия!

Дуррути пообещал своей матери во время её последнего визита в тюрьму, что, как только он выйдет на свободу, сразу же приедет в Леон, чтобы погостить немного в кругу семьи. Но, узнав об аресте Аскасо и других товарищей из Сарагосы, он отменил поездку и без промедления отправился в Барселону.

Как только Дуррути прибыл в столицу Каталонии, ему стала понятна вся тяжесть тупиковой ситуации, царившей в анархистских и конфедеративных кругах. На первый взгляд просматривались три тенденции, причём каждая из них боролась за главенство в НКТ. Одна из них, занимая ошибочную революционную позицию, желала официально закрепить нападения как метод борьбы и любой ценой намеревалась достигнуть поддержки НКТ. Будучи в оппозиции к этой группировке, Анхель Пестанья разоблачал её методы на собраниях и съездах, называя их чуждыми НКТ и анархизму. Наконец большевики — члены Конфедерации (Нин, Маурин, Арландис) настаивали на своём желании руководить НКТ, параллельно создавая свои Революционные синдикалистские комитеты.

Что касается политики, то положение в стране было ещё более туманным. Политические партии, включая социалистическую, переживали глубокий кризис; одни нуждались в исторической перспективе, а другие страдали от идейного раскола, навязанного Коминтерном. Единственным ведомством, проявляющим себя как нечто крепкое и с обозначенной структурой, была армия; её влияние увеличивалось благодаря поддержке буржуазии и опоре на церковные круги, после смерти кардинала Сольдевилы тесно примкнувшие к военным.

Правительство возглавлял премьер-министр Гарсия Прието, второсортный и малодушный политик, который не мог сомкнуть глаз после передачи ему взрывоопасного досье o положении в Марокко. В процессе расследований генерала Пикассо на основе фактов стало ясно, что ответственность за кровавую бойню в Анвале несли многие политические деятели, включая самого Альфонсо ХIII. Гарсия Прието, сознавая, что доклад о событиях не может быть сокрыт от Палаты депутатов, испытывал ужас от неизбежного скандала и откровенно жаждал удобного случая, чтобы подать в отставку. Этот политик настолько раболепствовал перед монархом, что скорее готов был провалиться сквозь землю, чем выразить своё мнение перед королём.

Желания Гарсии Прието совпадали с намерениями Альфонсо ХIII, который давно прокручивал возможные сценарии назначения в стране главы правительства склада Муссолини, по примеру Виктора Мануэля. В его мыслях было несколько кандидатур генералов, на манер сияющих звёзд. Самым сильным блеском обладало светило генерала Примо де Риверы — быть может, из-за их общего презрения к черни (то есть к народу). Одной из важных причин поощрения военного переворота для Альфонсо ХIII, кроме его пренебрежения к Конституции, было желание раз и навсегда покончить с шумихой на тему «ответственности за войну в Марокко и его военные катастрофы». Однако возникала необходимость найти предлог — и в этой связи что может быть удобнее замысла покончить раз и навсегда с рабочим «бандитизмом», то есть анархо-синдикализмом? Такой манёвр был бы встречен на ура даже каталонской буржуазией, несмотря на её неприятие центральной власти из Мадрида.

Разногласия в правительственных кругах облегчили планы короля: «африканисты» противостояли сторонникам вывода войск из Марокко. Одним из приверженцев окончания военных действий или, как говорилось, уничтожения марокканской раковой опухоли, был Министр флота Сильвела. Он поручил генералу Кастро Хероне провести переговоры с Абд эль-Кримом (при посредничестве его делегата в Мелилье Дриса Бен Саида) о способе завершения этого военного конфликта. Алькалá Самора, министр обороны правительственного кабинета, и представитель графа Романонеса, главное заинтересованное лицо в продолжении войны в Африке, наложил вето на усилия Сильвелы. Такой запрет включал требование отставки последнего. Так и произошло. Новый министр назначил генерала Мартинеса Анидо командующим площади Мелилья, и через несколько дней после его вступления в должность нашли тело Дриса Бен Саида, изрешечённое пулями. Так было покончено с замыслом разрешить конфликт в Марокко мирным путём.

На собрании «Солидарных», назначенном по приезде Дуррути в Барселону, обсудили политическое положение в стране и внутреннюю проблематику в НКТ. На этом собрании присутствовал капитан Алехандро Санчо, технический сотрудник группы. Он проинформировал об атмосфере в военных верхах, где открыто говорилось о неизбежном военном перевороте и даже упоминалось имя генерала Примо де Риверы, как будущего диктатора. Санчо сказал, что со стороны военных практически не предполагалось сопротивления перевороту. Что касается солдат, то их оппозиция была нереальной, так как решения принимались в конечном счёте командующими. О работе Антивоенных комитетов: их недавняя организация не позволяет развернуть широкую деятельность. После того, как в казармах обнаружили печатные издания с призывами к восстанию, слежка усилилась, и стало почти невозможным проводить пропаганду. «Может быть, — сказал в заключение капитан Санчо, — в случае сильного давления со стороны рабочих, требующего вывода войск на улицы, как и в прошлом, могло бы произойти братание среди рабочих и солдат». Ввиду таких мрачных перспектив другие, не обладающие закалкой «Солидарных», может быть, и пали бы духом, но такие настроения не входили в их планы. Поэтому было принято решение упорно работать над организацией всеобщей забастовки с видами на последующее восстание как ответной меры военному перевороту. Для начала было необходимо восстановить ослабевшие профсоюзы рабочих, потерпевших сильные потери в результате постоянных репрессий. И для реализации восстания было необходимо оружие.

Вновь встал вопрос о денежных средствах как необходимой составляющей плана. Для того чтобы достать нужную сумму, было решено совершить ограбление государственного банка. Исходя из соображений срочности выбор пал на филиал Банка Испании в Хихоне. Для выполнения этой операции назначили Дуррути и Торреса Эскартина; они выехали в астурийский город, планируя заезд в Сарагосу, чтобы разузнать о положении Аскасо и его товарищей в заключении166.

В Сарагосе они пробыли совсем недолго, так как Дуррути и Торрес Эскартин были там довольно известны, а последний, кроме того, обвинялся в соучастии в покушении на Сольдевилу. Один из товарищей рассказал им новости. Если всё намеченное пойдёт по плану, буржуазия и церковники Сарагосы не дождутся казни Аскасо. Планировался побег узников, ожидавших наиболее строгих мер наказания в тюрьме Предикадорес. Кроме Аскасо среди них был Иносенсьо Пина, арестованный 13 июня того года, после перестрелки. В день его ареста также были задержаны Луис Муньос и Антонио Мур. Положение последних было тяжёлым, так как во время ареста от их рук погиб Лопес Солорсано — один из полицейских, правая рука инспектора Сантьяго Марти Багенаса, начальника167 Brigada Social168.

В тот же самый день Дуррути и Эскартин продолжили взятый курс на Бильбао. Один инженер, поддерживавший отношения с группой анархистов в столице Вискайи и помогавший им с покупкой вооружения, пообещал достать необходимое оружие при наличии денег. Нужно было купить тысячу винтовок. Дело было только за наличными.

Прибыв в Хихон и благодаря тому, что полиция города не знала их в лицо, они без особых волнений принялись за разработку плана нападения на банк.

Пока «Солидарные» в Леоне готовились к операции, генерал Примо де Ривера вместе со своим знатным сообщником уточнял план прихода к власти, и также без особых волнений, поскольку полиция, видя его манёвры, сохраняла спокойствие. Единственной силой, с большим интересом следившей за намерениями диктатора, имея на то свои причины, были НКТ и анархисты, так как они хорошо понимали: основной целью этого переворота является уничтожение анархизма и революционного синдикализма. Гарсия Оливер, направленный анархистскими группами из Барселоны, встретился с Национальным комитетом НКТ с целью координации действий для всеобщей революционной забастовки. Результаты этой встречи были неутешительными: кадры НКТ полностью обескровлены, и некоторые профсоюзные организации существуют лишь на бумаге. Волны репрессий, прошедшие одна за другой, демонтировали рабочие профсоюзы. Анхель Пестанья объяснил Гарсиe Оливерy:

«Революция требует организации. Освобождающие энергии порождают явление творческой спонтанности. Для победы революции необходимо как минимум девяносто процентов организации, а мы находимся за чертой пятидесяти. Причины наших слабостей — потери в результате терроризма предпринимателей, к тому же наши собственные разногласия и губительная роль большевизма в наших рядах, что в некоторых местах, например, в Сабаделе, привелo к дезориентации рабочего класса. Сегодня единственной возможностью противостоять правительственному перевороту является единение всех сил — противников диктатуры, — подвёл итог Пестанья и добавил: — Но где эти силы? ВCТ не проявляет никакого интереса в сопротивлении военному перевороту».

В заключение он сказал:

«НКТ осталась в одиночестве перед лицом приближающейся диктатуры, но так как эта диктатура направлена против народных сил страны, a они объединены в НКТ, то при этих обстоятельствах, как всегда и поступал анархосиндикализм, организация отдаст должное своей революционной традиции»169.

Анхель Пестанья не сказал ничего нового для Гарсии Оливеры, но в те тяжёлые моменты на встрече НКТ с членами анархистских организаций необходимо было выслушать его мнение; так, в августе 1923 года анархистские группы активизировали свои действия.

Из Хихона «Солидарные» получили срочное сообщение от Дуррути и Торреса Эскартина: всё готово, и нужно действовать быстро, чтобы не провалить операцию, потому что в Эйбаре их поджидала тысяча винтовок, заказанных от их имени неким лицом по фамилии Сулета, фабриканту Гáратэ и Анитуа.

Рассказ о крупном нападении, совершённом в Хихоне 1 сентября, мы позаимствовали у журналиста газеты El Imparcial («Беспристрастный»); на первой странице была опубликована статья под заголовком: «Вызывающее нападение на филиал Банка Испании в Хихоне. Воры, причинив тяжёлые ранения директору учреждения, похитили полмиллиона песет».

«Хихон, 1 сентября. В девять часов утра, сразу после открытия филиала Банка Испании, произошло первое в этой местности ограбление финансового учреждения, наиболее дерзкое из всех самых дерзких, до сих пор имевших место в Испании.

События развивались так:

Через главный вход банка вошли шестеро парней, одетые в рабочую одежду, их лиц не было видно из-за беретов и кепок, в руках — пистолеты. В центральном помещении произошла сильная паника среди служащих и посетителей. Один из разбойников встал у двери спиной к входу; в каждой руке — по пистолету. Остальные быстро направились к кассе. Тот, у двери, хриплым голосом громко приказал:

“Руки вверх! Никому не шевелиться!”

Воры, сделав два или три выстрела, с необычайной быстротой открыли кассу, вынули всё содержимое, также прихватив деньги на местах y служащих и на стойке.

На звук выстрелов на верхнем этаже появился директор филиала дон Луис Аскарате Альварес, мужчина пятидесяти девяти лет; перед тем как спуститься, он крикнул:

“Что происходит?”

Бандит — по-видимому, главарь, — ответил:

“Ни с места, не то мы вас прикончим!”

Тем не менее господин Аскарате спустился на несколько ступенек, и бандиты несколько раз выстрелили в него. Одна пуля тяжело ранила директора в шею. Господин Аскарате упал плашмя на пол, истекая кровью. Разбойники спрятали купюры в карманы и направились к двери, держа на прицеле служащих и клиентов банка. На улице они сели в ожидавший их автомобиль с включённым мотором и исчезли.

Перед этим они несколько раз выстрелили в сторону охранника, который попытался преградить им путь. Он хотел выпустить пулю из своего пистолета, но тот дал осечку. Бандиты сделали несколько выстрелов в сторону прохожих, чтобы те не помешали им проехать, и по балконам ближайших домов, на которые вышли зеваки, привлечённые криками и шумом выстрелов.

Охранник Феликс Алонсо, попытавшийся оказать сопротивление ворам, смог различить номер машины в тот момент, когда та притормозила, пропуская авто, пересекавшее улицу. Это был номер 434 — регистрация Овьедо.

Водитель — мастер своего дела, — ловко преодолев препятствия, точно и уверенно развернулся, выехал на улицу Бегонья, пересёк улицу Ковадонга и потом направился к шоссе на Овьедо.

По чистой случайности, — добавляет репортёр, — грабители не прихватили несколько миллионов песет. За несколько секунд до их входа в банк был открыт сейф, в котором хранились резервы — миллионы песет в купюрах.

По всей вероятности, нападение было запланировано, чтобы украсть деньги, предназначенные для платежей Компании ДуроФельгера. Бандиты присвоили 573 000 песет согласно быстрому подсчёту, совершённому сразу после нападения.

Полиция, преследуя бандитов, выехала на шоссе к Овьедо. Одна супружеская пара в сопровождении полицейского агента в трёх километрах от Хихона обнаружила водителя автомобиля. Его арестовали и доставили в Хихон. Вот его показания:

В четверг в Овьедо, шесть человек предложили ему в пятницу за плату съездить в Хихон, но вчера сообщили, что экскурсия откладывалась на более поздний срок, то есть на сегодня. Сегодня утром к нему пришли эти шестеро, с которыми он ранее договорился, и приказали выехать на Хихон. После того как машина подъехала к холму Пинтуелес, на шоссе вышли ещё два человека, и ехавшие в машине дали приказ остановиться. Как только мотор затих, водителю приставили к груди два пистолета. Двое мужчин на дороге приказали ему выйти из автомобиля и следовать за ними.

Шофёр подчинился и смог увидеть, что один из тех шести сел за руль, — было видно, что он прекрасно знал эту марку автомобиля.

То место, где остались водитель и два разбойника, расположено на взгорье, и оттуда он видел, как удалялась его машина по дороге на Хихон. Когда авто совсем исчезло, два грабителя успокоили его и посоветовали не преследовать их; если он не окажет сопротивление, с ним будет всё в порядке и машину ему вернут на том же месте.

Его завели вглубь леса на холм Пинтуелес, метров на двести от дороги. Ждать долго не пришлось. Через некоторое время разбойники, следившие за всем с опушки холма, увидели машину и побежали с механиком к дороге, но машина проехала быстро и не остановилась. Тогда один из охранявших водителя, сказал ему:

“Видимо, они забыли, что мы их здесь поджидаем. Тебе лучше будет идти вперёд по шоссе, и там увидишь свою пустую машину”. Шофёр, испугавшись, убежал, a его сторожа исчезли. Воры его не обманули. Подойдя к месту километров в пятнадцати от Хихона — Альто де Прубия, — он увидел свою машину.

Какие-то женщины поблизости рассказали ему, что за четверть часа до того шесть человек вышли из автомобиля, спросили о дороге до станции Льянерас и тут же исчезли в указанном направлении.

Гражданская гвардия оцепила всю провинцию и устраивает облавы в горах неподалёку от шоссе. Один наряд полицейских задержал человека по имени Хосе Пуэйо, уроженца Ла Фельгеры, куда он и направлялся. Тот, увидев полицию, выбросил пистолет. Его отвели под конвоем в Хихон».

Так заканчивается заметка в газете — мы её прокомментируем попозже. А сейчас необходимо привести официальную версию происшествия, сообщённую журналистам министром внутренних дел герцогом Альмодоваром-дель-Валье. В его заметке — более правдоподобной, чем вышеприведённого журналиста, — говорится о четырёх грабителях, и это ближе к действительности, так как водитель оставался за рулём, a один из членов группы — у входа в банк. Эта версия отличается от газетной размером похищенной суммы: министр заявляет, что «после быстрого подсчёта было украдено более 700 000 песет». На самом же деле — около 650 000 песет. Можно согласиться, что в таких случаях имеет место игра с числами, ибо потерпевшие никоим образом не хотят упустить свою выгоду.

Что касается директора банка, то в газетах говорилось, что ввиду его тяжёлого состояния, ещё в больнице он составил завещание. Но это также не соответствует истине, ибо ранение было лёгким — простая царапина на шее. Тем не менее важно указать, при каких обстоятельствах был ранен господин Аскарате, единственная неполная жертва событий. Ниже мы приводим подробности, рассказанные одним из участников:

«Дуррути был мужчиной с хриплым голосом. Это он удерживал многочисленную публику на расстоянии. Директор банка, неожиданно и с опасностью для жизни, сбежал вниз по лестнице и направился к Дуррути, пытаясь обезоружить его. Дуррути некоторое время сопротивлялся с этим самоубийцей, который счёл грабителя слабым и испуганным и ударил его в лицо. Тогда Дуррути отодвинул типа подальше от себя — и в результате движения пистолет выстрелил. Пуля лишь задела шею Аскарате. Даже не существовало намерения ранить или убить кого-либо. Выстрелы в банке и за его пределами были сделаны в воздух и с целью напугать людей. Уже в машине Дуррути сказал по этому поводу: “Этот сумасшедший хотел умереть и пытался укусить меня за палец. — И показал раненый мизинец. — Что я должен был делать как страшный бандит, чтобы убедить самоубийцу, что лучше всего ему было не двигаться, а он в доказательство этого дал мне пощёчину, но у меня руки были заняты пистолетами...! »170.

Вернёмся теперь к тому моменту, когда машина была оставлена на шоссе. Действительно, группа намеревалась пойти в Льанеру, чтобы сесть на поезд; но, поразмыслив и принимая во внимание, что ввиду поднятой тревоги дороги и станции будут под строгим наблюдением, решили, что двое пройдут через лес с деньгами, чтобы взять курс на Бильбао и закрыть сделку с закупкой оружия. Этими двумя были Гарсия Виванкос (исполнивший роль шофёра) и Аурелио Фернандес. Дуррути, Субервьела, Торрес Эскартин и Эусебио Брау решили спрятаться в домике, прямо в горах. Несколько дней спустя их обнаружила Гражданская гвардия, оцепившая окрестные горы, но Фернандес и Виванкос, нёсшие деньги, смогли вырваться из облавы.

Утром 3 сентября Дуррути брился, Торрес Эскартин и Эусебио Брау обедали, а Грегорио Субервьела стоял на страже. Внезапно раздались голоса и появились полицейские. Грегорио оповестил всех — и завязалась перестрелка. Торрес Эскартин и Эусебио Брау выбежали вместе, а Дуррути и Грегорио — каждый по отдельности.

Самый жёсткий бой завязался между Гвардией (полицией) и Торресом Эскартином и Брау, которые не смогли укрыться — им пришлось принять атаку на себя. Практически они были окружены. Осада длилась несколько часов, и боеприпасы постепенно таяли. Со стороны Гвардии пал один человек — поблизости от Эусебио Брау. Тот под прикрытием выстрелов Эскартина попытался завладеть маузером и боеприпасами. Но это не удалось — он упал, смертельно раненный пулей. Между тем Торрес Эскартин лежал без сознания после сильного удара прикладом, нанесённого сзади одним из гвардейцев. Мёртвый и раненый были перевезены в казарму Гражданской гвардии. Там состояние Торресa Эскартинa резко ухудшилось — его мучения были очень тяжёлыми. Почти полумёртвого, его перевезли в тюрьму Овьедо.

В газете El Imparcial приводится весьма беспристрастный рассказ о событии, однако после ареста Торреса Эскартина пресса изменила свой тон. Эскартин был замешан в убийстве кардинала Сольдевилы. Имена Эскартина и Аскасо наводили на связь с Дуррути, хотя пока что более всего занимала газетчиков фигура Торреса Эскартина. Перипетии продолжались. Судья, ведущий дело Аскасо, поспешил запросить перевод задержанного в другую тюрьму, чтобы окончательно обосновать обвинение. Когда в Овьедо пришла новость о переводе, товарищи по камере подготовили для него побег — преждевременный, судя по его слабому здоровью. Тем не менее он, несмотря на мрачные перспективы этой затеи, согласился. Но, к несчастью, выпрыгнув со стены на улицу, подвернул ногу и не мог двигаться. Его товарищи попытались нести его на руках, но Торрес Эскартин убедил их, что в данный момент не было места для ложной жалости — надо было спасаться бегством. Держась за стены, он всё же смог скрыться от охраны; но мало-помалу силы оставили его, и он упал в обморок прямо у входа в какую-то церковь. Спустя несколько минут церковный служитель, выйдя из «дома Божьего» и увидев подозрительного субъекта, вызвал Гражданскую гвардию — и та опять отвезла его в тюрьму. В Леоне местная пресса в основном занималась темой Дуррути. В газетах была опубликована его фотография и рядом — список его «злодейств». Что же касается того, как Буэнавентуре удалось сбежать от преследователей, то здесь воображение воспользовалось всевозможными фантазиями и тонкостями. Даже появился рассказ о побеге Дуррути, переодетого в священника: он, якобы угрожая пистолетом, раздел того перед всей паствой171. В квартале Санта-Ана Анастасия стала самой знаменитой женщиной Леона. Всем, кто заговаривал с ней о её сыне- «воришке», она отвечала: «Не знаю, есть ли у него все те миллионы, но я наверняка знаю, что всякий раз, как он приезжает в Леон, я его одеваю, обуваю и даю денег на обратную дорогу»172.

Пока на всех посиделках обсуждались эти партизанские вылазки и покушения, люди даже не задумывались о том, чтó планируется в верхних эшелонах власти. «Солидарные» были на грани отчаяния и уверены в том, что время на исходе. Оружие, закупленное в Эйбаре, всё ещё оставалось на месте, а на календаре один за другим пробегали сентябрьские дни. Альфонсо ХIII, немало удивлённый лёгкостью своей затеи, подумывал о роли нового Муссолини; но опытный и сообразительный политик Антонио Маура убедил его оставить это намерение.

7 сентября, Примо де Ривера встретился с Альфонсо ХIII, и оба наметили совершение военного переворота на 15-е число того месяца. Однако по различным причинам нужно было перенести его на 13 сентября. С одной стороны, поторапливал генерал Санхурхо, а с другой, 19 сентября правительство приняло решение представить перед парламентом заключительные выводы по докладу Пикассо173.

Таким образом, 13 числа, в два часа пополудни, генерал Примо де Ривера созвал представителей прессы в свой кабинет, чтобы проинформировать их о своём «Манифесте — Обращении к народу»:

«Это движение — дело настоящих мужчин: у кого не хватает мужества — пусть переждёт в укромном месте… Опираясь на оказанное мне доверие и оглашённый приказ, в Мадриде, с целью поддержания общественного порядка будет сформирована военная директория временного характера. Мы не желаем поста министра и не имеем иных амбиций, кроме службы Испании. Страна нуждается не в разговорах об обязательствах, а в том, чтобы знать их и потребовать без промедления их выполнения, по справедливости. Мы утверждаем коллективную ответственность политических партий и применяем полный запрет на их деятельность».

Речь генерала изобиловала перечислениями намеченных целей: покончить с терроризмом, коммунистической пропагандой, сепаратистскими потрясениями, инфляцией, обещанием решить марокканскую проблему и навести порядок в финансовом хаосе и т.д.

Один из журналистов задал вопрос, вдохновился ли Примо де Ривера «маршем на Рим».

«Нет необходимости, — ответил генерал, — подражать фашистам или великой фигуре Муссолини, хотя их поступки и послужили нам всем полезным примером. Но здесь, в Испании, у нас есть Соматен174, и также у нас был Прим — прекрасный военный и великий политический деятель»175.

После оглашения манифеста 13 сентября рабочий класс, разрозненный и ослабленный перед лицом армии, принял своё поражение проведением ряда вялых, неорганизованных и символических манифестаций. Политические партии, со своей стороны, не предприняли ничего, несмотря на то что манифест объявлял об их закрытии. Правительство, как безучастный наблюдатель, ожидало возвращения Альфонсо ХIII из Сан-Себастьяна, где он проводил летний отпуск. Тем временем войска оккупировали государственные здания, включая Конгресс депутатов, откуда испарился знаменитый отчёт Пикассо.

14 сентября национальный комитет НКТ выступил с таким заявлением:

«Сейчас, когда налицо повсеместная всеобщая трусость и гражданская власть оставляет власть военным, не оказав сопротивления, рабочий класс обязан показать, что он существует, и не позволить пинать себя тем, кто нарушает все правовые нормы, желающим свести на нет все завоевания рабочих, достигнутые в результате долгих и трудных сражений».

Заявление заканчивалось призывом рабочих к всеобщей забастовке. Лозунг был выдвинут без оптимизма, так как ожидаемое грандиозное выступление всего народа превратилось во всего лишь символическую оппозицию спонтанных акций, — героических, но одиночных, которые не привлекли масс. ВCТ и Соцпартия в тот же день также опубликовали свой манифест, призывая своих членов «не содействовать восстанию». А 15- го числа напечатали ещё один, в котором косвенно признавали диктатуру и предостерегали народ «против бесплодных протестов, за которыми могут последовать репрессии», и объявляли, что всем комитетам запрещалось принимать самостоятельные меры176. Около полудня королевский поезд прибыл на Северную станцию Мадрида. На перроне находились все члены правительства. Гарсия Прието предложил королю отстранить от должности мятежного генерала. В ответ Альфонсо ХIII заявил, что тот может выйти в отставку со всем своим правительственным кабинетом. Уже во дворце король послал телеграмму Примо де Ривере, в которой сообщалось, что, желая предотвратить кровопролитие, он официально вручал ему правление страной.

Диктатура была официально принята самим королём. Конституция, которую Альфонсо ХIII поклялся защищать, была упразднена. Так началось царство беззакония, причём никто не знал наверняка, как долго продлится эта ситуация. Правдой было то, что политические партии или их деятели приспособятся к новому положению, и то, что соцпартия попытается привыкнуть к новым временам без особой щепетильности социалистического сознания. Но самым трудным были положение и будущее рабочего класса. НКТ и анархизм чувствовали себя истинными представителями этого рабочего класса и не могли приспособиться и договориться с диктатурой, как намеревался ВCТ, не сделав уступок своим принципам. Подполье, таким образом, было логическим выходом для НКТ. Но что означало для неё быть в подполье? Разве она не жила в нём с самого своего рождения? Какие цели преследовала НКТ? Экономическое и политическое освобождение рабочего класса путём всеобщей экспроприации и «самоуправления» на всех уровнях. Могло ли это быть сделано законным путём? Нет, поскольку «кто проповедует рабочим, что в рамках закона можно достичь эмансипации пролетариата, тот обманывает народ, потому что закон гласит не отнимать у богатого его богатство, украденное у нас, а экспроприация богатства для всеобщей пользы есть то условие, без которого не может быть завоёвано освобождение человека»177.

Таковыми являлись теория и практика НКТ. Вследствие чего по природе своей она была незаконной. И в рамках иллегализма — вне закона — НКТ чувствовала себя, как рыба в воде. «Солидарные» до максимума усилили меры личной безопасности по отношению к каждому члену группы; а то, что принадлежало коллективу — например, оружие, — о том они заботились со страстью людей, которые знают, что именно от этого зависит победа революции.

Наиболее срочными являлись действия по организации побега Франсиско Аскасо и Торреса Эскартина; последний ожидал перевода из Овьедо в Сарагосу. Что касалось долгосрочной перспективы, то Дуррути при поддержке Аскасо поручили организацию во Франции революционного центра, который должен был из-за границы оказывать поддержку работе будущего Революционного комитета в Барселоне для продолжения борьбы с капитализмом, государством и церковью.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава X. Революционный центр Парижа

В конце ноября 1923 года Гарсия Виванкос, в удручённом настроении возвращаясь из поездки в Овьедо, подъезжал к Барселоне. По приезде в столицу Астурии, как казалось, судьба была благосклонна к нему: он смог найти нужных людей для подготовки побега Торреса Эскартина. Один из солдат воинской части, охраняющей тюрьму Овьедо, пообещал провести работу среди его товарищей с целью поддержки плана бегства. Подготовка шла медленно, и, когда уже всё было почти сделано, то ли случайное совпадение, то ли донос пустили дело насмарку: охрана тюрьмы перешла под охрану солдат другого подразделения, а это для Гарсии Виванкосa означало заново начинать работу с охранниками. Не теряя оптимизма, он предпринял первую попытку, однако результаты показали, что провал был связан не с простой случайностью, а с доносом: полиция задержала его самого, задавая вопросы о цели его пребывания в Овьедо. У него было хорошее алиби: документы на коммивояжёра — продавца трикотажных тканей. Допрос закончился без проблем, тем не менее интуиция подсказывала, что лучше исчезнуть из Овьедо178.

Но если Гарсия Виванкос и потерпел неудачу в организации побега Торреса Эскартина, то товарищи из Сарагосы добились успеха. Бегство из тюрьмы Предикадорес удалось. Большинство из узников, вырвавшись на свободу, сразу же эмигрировали во Францию. Среди них был Эль Негро — уроженец арагонской деревни, преследуемый полицией из-за его революционных действий в Мадриде; ему удалось скрыться под чужим именем, когда его арестовали в Сарагосе вместе с Иносенсьо Пинoй.

Из этой группы беглых наиболее скомпрометированным был Франсиско Аскасо, и Буэнакаса постоянно настаивал на том, что ему необходимо немедленно уехать во Францию, но все увещевания были напрасны. Аскасо не оставил своего намерения отправиться в Барселону179.

По приезде Гарсии Виванкосa «Солидарные» провели очень важное собрание со своими соратниками. На этой встрече, речь шла также о том, что, вступив в должность министра внутренних дел, генерал Мартинес Анидо при поддержке Арлеги в Генеральном управлении безопасности, а кроме того, входя в состав Военной директории Примо де Риверы, был крайне заинтересован в демонтаже так называемой «банды Дуррути». Для этой цели он командировал в Барселону своих самых лучших агентов, которые, используя сеть информаторов, поставили перед собой цель ликвидировать эту «банду». После побега Аскасо намерение Мартинеса Анидо уничтожить группу возросло. При описанных обстоятельствах жизнь Аскасо и Дуррути была под постоянной угрозой; таким образом, не могло быть и речи о том, чтобы помогать Мартинесу Анидо в его желании покончить с «Солидарными». Итак, было решено: оба друга поедут в Париж и организуют во Франции революционный центр для оказания поддержки такому же, основанному в Барселоне. Другим заданием было основание издательства, которое, согласно французской организации анархизма, смогло бы удовлетворить потребности международной пропаганды либертарных идей. Для этих целей им вручили значительную сумму денег — остаток от добытых в банке Хихона.

Во времена нашего повествования французский Анархокоммунистический союз (A.K.C.) располагался в доме на улице Петит, в 19-м округе Парижа. Он занимал нижний этаж с окном, выходящим на улицу; через стекло были видны выставленные для продажи книги и первая страница еженедельника Le Libertaire. Узкий вход, прикреплённые к стенам стеллажи, заставленные книгами и брошюрами анархистской литературы на французском языке. Внутри, на заднем дворе, располагалась комната, служившая и складом, и редакцией, и администрацией газеты, и секретариатом А.К.С. В течение дня там работал администратор — Северино Феррандель. Он занимался разными вопросами: продажей книг и газет, приёмом посетителей из Парижа или провинций, искавших материал для чтения или информацию, и т.д. По вечерам, после завершения каждодневной рабочей рутины, книжный магазин был наиболее посещаем. Среди вдохновителей-завсегдатаев был Луи Лекуан, занимавшийся защитой итальянских анархистов, осуждённых в Соединённых Штатах Америки и приговорённых к казни на электрическом стуле.

Аскасо и Дуррути, приехав в Париж, вечером направились на улицу Петит. Их приняли Феррандель и его юная подруга Берта Фаверт. Испанцы хотели встретиться с товарищами из секретариата А.К.С. Феррандель проводил их внутрь, где Дуррути и Аскасо познакомились с некоторыми из них и после краткого знакомства изложили свой план. Их выслушали с интересом, но в то же время с некоторой долей скептицизма. Проекты? Анархизм был богат на проекты, но чего не хватало — так это финансовых средств, чтобы претворить их в жизнь. Испанцы сразу же заявили, что располагают значительной суммой денег для начала первых операций. Такие конкретные основы сотрудничества повернули беседу в другое русло, и было решено провести ещё одно собрание, чтобы наметить определённые задачи для основания проекта издательства. Встреча состоялась через несколько дней, на ней присутствовали Себастьян Фор, Валериано Оробон Фернандес и Вирхилио Гоццоли. Испанцы со своей стороны вносили сумму наличными в пятьсот тысяч франков180. Был намечен план издать международный журнал на трёх языках (французском, испанском и итальянском), что положило начало Международному анархистскому издательству. Первым произведением этого издательства должно была стать «Анархистская энциклопедия» под редакцией Себастьяна Фора.

По окончании собрания, выйдя на улицу, Франсиско Аскасо и Буэнавентура задумались о своём будущем. На деньги, оставленные для собственных расходов, можно было протянуть один месяц. А месяц — короткий срок. Поэтому как можно быстрее надо было найти работу.

Если бы речь зашла об отчётности использованных денег, экспроприированных в Банке Хихона, то всё было использовано по назначению: приобретение «исторически важных ружей из Эйбара» и вклад в развитие Международного издательства. Естественно, испанская полиция предоставила разные, без конца повторяемые версии; это можно узнать из рассказа полицейского Эдуардо Комина Коломера, опубликованного много лет спустя в книге, посвящённой полицейским, погибшим при исполнении долга. Этот комиссар описывает «злодеяния членов группы “Горнило” (Crisol)»: «В результате всех совершённых ограблений этой анархистской группы они разделили добычу по 15 тысяч песет на брата. Луис Муньос, уроженец Иниесты (Куэнка), отправил своим родственникам “лакомый кусочек” в две тысячи песет, которые “откладывал”, чтобы те купили земельный участок»181. Подтвердив, что Луис Муньос был одним из участников нападения на Банк Хихона, и поместив его в группу Crisol (ошибочное название), далее он в своём рассказе обвиняет того же Муньоса в смерти полицейского Лопеса Солорсано, за что тот был арестован 13 июня 1923 года. Грубая ошибка очевидна, потому что хорошо известно о дате нападения на банк в Хихоне — 1 сентября. В этом случае оплошность и клевета идут бок о бок с целью очернить анархизм в глазах «людей независимого мнения».

Франсиско Аскасо и Буэнавентура Дуррути обосновались в начале января 1924 года в Париже, а не в Марселе, как ошибочно опубликовала La Voz de Guipozcoa. И нашли жильё не для того, чтобы совершать ограбления, как информирует та же газета, а жить на заработанные трудом деньги. Дуррути устроился механиком в мастерские Рено, а Аскасо, несмотря на его болезнь лёгких, — рабочим на фабрике, производящей свинцовые трубы, что ещё более усугубило его состояние. В то время во Франции среди эмигрантов преобладали выходцы из Испании. Причиной тому были диктатура и репрессии Мартинеса Анидо. Бóльшая часть жила в средней Франции: Тулуза, Марсель, Безье и пр. В среде испанских анархистов вскоре возникла необходимость организовать свою деятельность. В действительности, организация и взаимопомощь среди политических эмигрантов из Испании существовали всегда. Ансельмо Лоренсо поясняет в своих воспоминаниях, что, когда ему в прошлом веке пришлось вынужденно уехать во Францию, едва прибыв в Марсель, он встретил группу испанцев, которые помогли ему устроиться верстальщиком в типографию. Также в 1918 году Дуррути, будучи беженцем во Франции, смог найти место благодаря поддержке анархистских групп на французской земле. После 1920 года, с ростом терроризма Мартинеса Анидо, число эмигрантов возросло, a после прихода к власти Диктатуры — ещё более. Таким образом, с уже существующими организационными структурами было проще пополнять их ряды новыми беженцами. Принимая во внимание всё возрастающие потребности, особенно в области пропаганды, далее мы расскажем о появлении печатных изданий, таких как Liberación («Освобождение»), переименованном затем в Iberion, так как первое было закрыто полицией; и Tiempos Nuevos («Новые времена»), которое позднее и по той же самой причине превратилось в Voz Libertaria («Голос либертариев»). Вся эта подрывная деятельность — пропаганда и различные акции — совпадает во времени с основанием мощной Анархистской федерации групп испаноязычных мигрантов, из недр которой позднее возникла Федерация анархистов Иберии (ФАИ). На основе этой анархистской организации испанских эмигрантов во Франции Аскасо и Дуррути, обосновавшись в Париже в 1924 году, в частности в квартале Белльвиль, где проживало много испаноязычного населения, начали свою работу.

Несмотря на постоянные репрессии в Испании, анархисты, вынужденные покинуть родину, не падали духом и не теряли надежды вскоре вернуться домой. Но думалось о возвращении не побеждёнными, а силой, способной свергнуть диктатуру в Испании. 30 декабря 1923 года НКТ собралась на пленарное заседание в масштабах страны, с тем чтобы организовать подпольную деятельность по всей стране. Уже на этом собрании, казалось, резко обозначился раскол с пробольшевистскими членами организации, которые всё ещё пытались затормозить новую схему организации в условиях чрезвычайного положения в НКТ. Новости из Испании укрепляли оптимизм беженцев и придавали энергию усилиям для поддержки внутренних организационных структур. Но если в испанской среде мигрантов настроение было оптимистичным, то этого нельзя было сказать по отношению к другим анархистским группам, например, итальянцев и русских, которые передавали свои собственные проблемы французским товарищам. Яблоком раздора в основном была русская революция. Ей удалось внести раскол среди анархистов. Среди русских анархистов — потому что некоторые из них, хотя и признавали большевистские репрессии в Кронштадте и против Махно, всё же находили смягчающие обстоятельства; другими словами, подтверждая поражение, намеревались превратить анархистское движение в партию, впрыскивая большевистскую энергию и оправдывая эту меру достижением большей эффективности. А также среди итальянских коллег, хотя и другими путями; некоторые из них приходили к тем же выводам, что и русские. Ситуация усложнялась в связи с победой фашизма в Италии и необходимостью создать единый антифашистский фронт. Однако атмосфера среди итальянцев не была столь противоречивой благодаря позиции Энрике Малатесты, который выступал против большевистской диктатуры и её полицейских методов. Приезд Камило Бернери, сбежавшего из Италии, подкреплял аргументы Малатесты.

Но именно в самой Франции положение было очень серьёзным. Анархизм практически потерял своё влияние на французское рабочее движение. Социалисты главенствовали во Всеобщей конфедерации труда (ВКТ). Между тем коммунисты, с энтузиазмом применявшие на практике анархистские методы, укрепляли свои позиции в Унитарной всеобщей конфедерации труда (УВКТ). Заслуженные и известные деятели анархизма, такие как Пьер Монатт, поддались большевистским идеям и повели за собой значительное число анархистских и анархо-синдикалистских активистов. Они не принадлежали к французской Коммунистической партии, но, занимая промежуточную и двоякую позицию, ослабляли анархистское движение, которое, в свою очередь, страдая комплексом неполноценности, постепенно уменьшалось; в его рядах царила полемика о принципах и целях, теории и практике. Пустые умничанья всё больше отделяли анархизм от каждодневной практики — такой путь ведёт не к жизни, а, напротив, к гибели...

Дуррути и Аскасо размышляли о процессе русской революции и были убеждены, что на её примере революционеры всего мира могли научиться, что нужно и что не нужно делать. Осуждать революцию с фаталисткой точки зрения, заранее решая, что она неизбежно должна переродиться в диктатуру нескольких людей, означало отказаться в полной мере от революции и уверовать лишь в медленную эволюцию, которая бы следовала прямой линии прогресса; но история уже доказала ошибочность такой идеи. Более разумным было, как думали они, оценить исторический контекст, в котором в своё время произошла русская революция. На глобальном уровне её результаты следовали логике фатализма. Революция зародилась в обстановке войны, и сама война изменила её естественные свойства, перемалывая самую сознательную часть революционного авангарда, который, к сожалению, тоже не соответствовал либертарным идеям.

Из ужаса Первой мировой войны лишь большевистская партия смогла выйти, сохраняя стойкость своих структур; она была единственной организацией, которая в действительности обладала ясностью целей и направлений. Она стремилась к власти, подчиняя все свои действия, с постоянным их утаиванием под обманным лозунгом: «вся власть Советам». Придя к власти, большевики не могли вести себя иначе: прибегать ко всем уловкам, репрессиям и методам террора с целью удержания власти. Монополизация власти небольшой группой вела к подчинению огромного большинства. С того момента и с торжеством большевистской «контрреволюции», Кронштадт, а затем и Украина явились лебединой песней подлинной русской революции. Могло ли всё быть по-другому? Вполне возможно, но для этого было бы необходимо проникновение анархизма в души всех русских людей, как это произошло с украинцами и «кронштадтцами». Могло ли это случиться? Это был другой вопрос, требующий более глубокого анализа самой России и её проблем. Как Дуррути, так и Аскасо, более склоняющиеся к действию, чем к теории, не хотели блуждать в лабиринте предположений и возможностей. На кон была поставлена сама идея революции, и все их мысли и деятельность были отданы Испании.

Чем сильнее будет влияние анархистов в какой-либо революции, тем более освободительной будет она по своей сути. Таким образом, у обоих преобладала идея, что вместо бездействия и бесконечной полемики наиболее важным являлось развитие революционной способности эксплуатируемых капиталом и государством классов. Это были угнетённые классы, которые посредством восстания призваны пошатнуть экономическую, политическую и социальную структуру господствующей системы. Лишь от них зависели новые формы общественной и политической организации, которые могли бы родиться в результате такого крушения. Анархисты видели себя детонаторами тех ситуаций, которые могли стать опасными и от действия зажжённой спички привести к окончательному взрыву. Говоря другими словами: посредством непрерывной деятельности перейти от теории к практике. Так, революционная практика могла бы быть лучшей школой для революционной теории. Именно тема революции была главной в спорах Аскасо и Дуррути во время встреч с коллегами-анархистами любой национальности. Оба друга привносили струи оптимизма; теория уже не виделась как догма и превращалась в практику или саму жизнь. «Дорогу осилит идущий», — обычно говорил Аскасо, на свой манер трактуя выражение Малатесты «Вещи делаются из вещей». «Самое главное — не останавливаться», — обобщал он. Дуррути и Аскасо занимало такое количество вещей, что никто не мог бы сказать, что они посвятили себя лишь пустой агитации.

Пока Париж переживал времена разъяснений, в Испании, а особенно в Барселоне, настали времена репрессий, которые иногда были фатально кровавыми.

Либеральная каталонская буржуазия — та, которая поддалась убаюкиваниям и обещаниям Примо де Риверы об установлении там автономной администрации, — вскоре свернула себе шею. Пучи-Кадафалк, президент Содружества, был смещён с должности, а на его место, выжидая удобный момент, чтобы покончить с этим заведением, назначен сторонник монархии Альфонсо Сала. В мае 1924 года нанесли окончательный удар каталонским свободам: запретили использование флага и языка, a также упразднили само Содружество. В Каталонии не оставалось ничего, кроме самых реакционных воинств Франческа Камбó. Однако жестокость диктатора, хотя и сосредотачивалась на Каталонии, была направлена не только на её либеральный класс. То, что на самом деле его не устраивало в Каталонии, — это её рабочий класс, а особенно НКТ. В частности, Мартинес Анидо, исполнительное звено Примо де Риверы, имел старые счёты с группой «Солидарные» и с момента занятия поста министра внутренних дел не оставлял намерений уничтожить её. Его операция благодаря сети осведомителей имела некоторый успех. Первым сигналoм тревоги для «Солидарных» стал факт обнаружения полицией одного из складов оружия в рабочем квартале Pueblo Nuevo. После этого «Солидарные» предприняли целый ряд предосторожностей, отстраняя от своих операций лиц, которые могли показаться им подозрительными, но было уже поздно. Кольцо вокруг них постепенно сужалось, а 24 марта власти провели повсеместную облаву.

Грегорио Субервьела был захвачен врасплох у себя дома, но ему удалось отстреляться от нападения первых полицейских и даже спуститься по лестнице и пересечь улицу. Несмотря на это, преследователи, засевшие в соседских домах, прошили его тело пулями. Спасение было невозможно — его окружили спереди и сбоку. Так, посреди улицы, на виду у соседей один из самых преданных революционеров Памплоны182 погибал как неизвестный герой. Полиция так и не узнала, что чинила расправу над Грегорио Субервьелой — участником нападения на Банк Хихона и палача Хосе Регераля...

Марселино дель Кампо, Томас Аррате и другие активисты тоже были убиты, каждый встретил смерть на свой манер. К первому зашли в дом два полицейских в образе «преследуемых товарищей». Марселино сделал вид, что поверил им, и с целью помочь им в «службе» задумал план привести их в одно место, где бы их приняли «верные друзья». Он намеревался выманить полицейских за пределы Барселоны и там покончить с ними, но просчитался. Уже на улице на него напали несколько агентов, чтобы взять живьём. Марселино оказался ловчее. Быстро выхватив пистолет, он поразил двух полицейских, но сам оказался третьей жертвой перестрелки.

Полиция устроила облаву на дом Аурелио Фернандеса почти в то же самое время, когда погибли Грегорио и Марселино. Там вместе с Аурелио находились его брат Сеферино и Адольфо Бальяно. Все трое в наручниках спустились вниз по лестнице, но уже на улице полиция ослабила бдительность — быть может, обманутая лёгкостью проведённого ареста и не зная того факта, что только что арестовала самого Хереса (другого участника ограбления банка в Хихоне). Аурелио, пользуясь моментом, толкнул своего брата, и в тот же момент, пока полицейские удерживали Сеферино и Адольфо, смог скрыться в зигзаге узких улочек «Китайского квартала» Барселоны.

Доминго Аскасо — брат Франсиско, настоящий эксперт в области побегов и недоверчивый по характеру — интуитивно почувствовал приближение полиции по лестнице дома; он спустился с четвёртого этажа по канату, специально приготовленному для такого случая. Грегорио Ховер, недавно принятый в группу, скорее всего, был арестован полицией как простой пособник, и его охрана не была такой жёсткой; это обстоятельство помогло ему выпрыгнуть из окна полицейского участка.

Но если Мартинес Анидо полагал, что, проведя эту облаву, он добился развала «Солидарных», то глубоко ошибался. В строю оставались Рикардо Санс, Гарсия Оливер, Аурелио Фернандес, Доминго Аскасо, Альфонсо Мигель, Грегорио Ховер и другие. Работа, выполнявшаяся Грегорио Субервьелой и Марселино дель Кампо, была передана Альфонсо Мигелю и Рикардо Сансу.

Однако было невозможно обнаружить, где скрывался Доминго Аскасо. Гарсия Оливер целыми днями искал его, но безрезультатно. Но тут, к его великому удивлению, сам Доминго нашёл его. Гарсия сообщил ему о предстоящей поездке в Париж; там, вместе с Франсиско и Дуррути, он должен был работать над подготовкой революции в Испании. При расставании Гарсия спросил у Доминго, где он прятался всё это время, и тот сказал: на кладбище Пуэбло Нуэво. Действительно, на этом кладбище работал могильщиком один арагонский старик, близкий друг Доминго, и именно он спрятал беглеца в одном могильном склепе. Прощаясь с Оливером, Доминго сказал ему: «Самое надёжное убежище — среди мёртвых, ведь они молчат»183.

Примо де Ривера, ошибочно пытаясь подчинить всё и вся закону, своими преследованиями каталoнизма добился лишь увеличения сторонников анархистских групп в их борьбе против диктатуры.

Каталoнисты из группы Estat Catalá («Каталонское государство»), основанной полковником Масиá в 1922 году, в силу факта запрещения родного флага и языка вышли на связь с анархистами и даже, по сведениям Рикардо Санса, вошли в состав Революционного комитета, действовавшего в ту пору в Барселоне184. Спустя некоторое время совместной борьбы с группами Estat Catalá и после описанной выше полицейской облавы, в мае того же года НКТ созвала национальное пленарное собрание в Сабаделле. Пленум прошёл без происшествий, однако почти под конец заседания полиция ворвалась в здание, где он проходил. Несмотря на это, в связи с мерами предосторожности, принятыми заранее, бóльшая часть делегатов смогла скрыться. Гарсие Оливеру, также присутствовавшему на пленуме, удалось сбежать, но его арестовали на станции. Его судили, вынесли приговор, переведя в тюрьму Бургоса, где он пробудет семь долгих лет. Миссия Доминго Аскасо, направленная на ускорение революционных процессов, состояла в осуществлении по-настоящему дерзкого плана: начать в Пиренеях Каталонии партизанскую операцию, и таким образом способствовать революционному подъёму в этом районе, освобождая сотни заключённых анархистов в тюрьме Фигерас. Параллельно с пиренейской операцией, была намечена другая акция с применением силы, в Барселоне, при поддержке военных из военной части в Атарасанас. Для успеха дела в Барселоне, они рассчитывали на оружие, закупленное в Эйбаре и складированное в порту Барселоны185.

Доминго Аскасо поведал об этом замысле Дуррути и Франсиско. Те только и ждали случая, чтобы начать действовать. Кроме того, атмосфера Парижа уже начинала тяготить: собрания шли одно за другим, без видимых практических результатов. Друзья загорелись планом, хотя и понимали рискованность затеи. Однако, как посоветовал Доминго, сначала было необходимо постепенно проверять сотоварищей и не раскрывать никому истинных задач, с целью создать благоприятную атмосферу и раскрыть намерения проекта тем людям, которым уже можно будет доверять. Впоследствии, Доминго сразу же сообщит о ситуации через прямого связного.

Таким связным оказался Грегорио Ховер, который в июле 1924 года, приехал с уже достаточно продвинутым проектом. В Барселоне, все группы выразили своё согласие, и даже военные, приверженцы борьбы, подтвердили свою готовность выступить против диктатуры. Товарищи, с которыми заведомо наладили связь в Париже, были созваны на «важное собрание». Когда все собрались, Грегорио Ховер проинформировал присутствовавших о планах. Никто не высказался против, и все подтвердили своё желание выступить в партизанской операции.

На этом собрании назначили комиссию, призванную организовать экспедицию и приобрести оружие. Были избраны два брата Аскасо, Дуррути и Гарсия Виванкос, который оказался самым эффективным для такой операции; ему удалось наладить контакт с бельгийским торговцем оружием, который продавал ружьё и 100 патронов за 30 франков каждое186. К концу сентября был закончен план атаки на Пиренеях. Было закуплено оружие (каждый участник внёс деньги для этой цели), но то были не ружья, а винтовки, и в малом количестве; в основном преобладали пистолеты различных калибров.

Пока в Париже дело шло вперёд, в Барселоне возникали трудности: у военных, выразивших готовность поддержки, падал дух, и никак не удавалось забрать оружие с портового склада; возникала рискованная ситуация, при которой груз мог быть возвращён оружейнику из Эйбара, якобы по фамилии Сулета. С другой стороны, стали поговаривать о недостаточной уверенности в создании революционной атмосферы в среде барселонского рабочего класса, — движущей силы социальной борьбы в Испании.

Когда вести из Барселоны дошли до Парижа, некоторые из сторонников плана почувствовали неуверенность. Такие настроения дали себя знать на специально созванном для обсуждения этой темы собрании. Те, кто действительно были уверены в успехе, представили свои аргументы сомневающимся. Наиболее заинтересованными были Дуррути и Аскасо, — быть может, потому, что их оптимизм требовал от них постоянного создания ситуаций, в которых они могли бы жить активно. Несмотря на это, в той ситуации, наверняка сопряжённой с риском для жизни, было трудно заставить коголибо принять решение. Однако, в конце собрания выступил Дуррути, и не с целью переубедить кого-либо, а для уточнения вопросов, которые он считал элементарными для революционера:

«Когда, как и каким образом мы можем узнать, что “дело” созрело? Это правда, что новости из Барселоны не очень обнадёживающие. Но не менее верно и то, что существуют и продолжают назревать надлежащие условия для революционного действия. По крайней мере, в Каталонии, и в частности — Барселоне. Диктатор поднял руку на каталонизм, и это прибавило нам союзников, на которых раньше мы и не рассчитывали. Он изгоняет таких интеллигентов, как Унамуно и Сориано, сеет недовольство в слоях среднего класса и практикует самый бессовестный фаворитизм. Война в Марокко продолжается, а солдаты не хотят идти умирать в Марокко. Разве вы не видите во всём этом элементы, которые, наряду с положением крестьян в некоторых областях и положением рабочих, указывают на положительные моменты? Да, есть и негативные, но не менее верно то, что столкновение положительного с отрицательным порождает искру. Мы имеем право и обязаны столкнуть между собой отрицательное и положительное и создать искру. Это авантюризм? Тогда я говорю вам, что не существует революции, которая не была бы инициирована “авантюристами”. Возможно, что на этот раз мы ошибёмся и заплатим жизнью, или сгниём в тюрьме; возможно, что за этим поражением последуют другие; но в чём я уверен, так это в том, что каждый такой момент — это шаг, приближающий нас к всеобщему восстанию, и что наша акция не была бесполезным событием».

И в заключение сказал:

«Я не хочу никого убеждать, потому что поступок такого рода может быть совершён людьми, уверенными в основополагающих принципах, о которых я говорил сегодняшним вечером».

Выступление Дуррути, на самом деле, не имело целью поощрить или зажечь моментальный энтузиазм. Его речь не была не пламенной пропагандой политика, а просто открытым разговорoм в среде революционеров. Как были поняты его слова? Мы этого не знаем, но верно то, что все сторонники плана явились в назначенный день187. Спустя несколько дней после этого собрания, присоединились, как сказал Дуррути,- новые полезные элементы для участия в повстанческой операции. Унамуно и Сориано, сбежавшие с Канарских островов, прибыли в Париж. Директор Le Quotidien предоставлял страницы своей газеты обоим деятелям интеллигенции, для того чтобы они смогли излагать свои критические идеи о диктатуре и социально-политическом положении в Испании. Известный валенсийский писатель Висенте Бласко Ибаньес, быть может, устыдившийся своей обособленной жизни в Ментоне, смело вышел на первый план; его подпись стояла под брошюрой, изданной на французском языке, разоблачающей Альфонсо ХIII и милитаристский террор в Испании.

Так, была подготовлена почва для повстанческой операции. Один из участников этого рискованного замысла, Оробон Фернандес, описывает то время:

«В Париже, Лионе, Перпиньяне, Марселе и всех французских городах с анархистскими группировками, с нетерпением ждали телеграмму.

Кто пережил эти моменты революционного пыла, никогда не сможет их забыть. Мы все знали, что по получении телеграммы, должны были собраться на границе и пересечь её, сопротивляясь пограничным войскам. Все знали, что придётся столкнуться с многочисленными, хорошо организованными частями, и лучше нас вооружёнными; и что многие должны были положить свои жизни, даже если бы революционная операция имела бы успех. Но нам было всё равно! Свобода стоит многих жизней!” «Телеграмма пришла. Товарищи пустились в путь, в группах по десять или двенадцать, всё их вооружение составлял пистолет, купленный благодаря неизвестно скольким ограничениям по отношению к себе. На станции Quai d’Orsay —, месте отъезда для тех, кто жил в Париже, — мы увидели Аскасо (Доминго), вручавшего билеты отъезжающим товарищам, и он сам садился в поезд с последней группой, неся тяжёлые чемоданы с двадцатью пятью «Винчестерами», — самыми длинноствольными оружиями в этой экспедиции».

«Товарищи из Барселоны, как и было намечено, попытались атаковать артиллерийскую казарму в Атарасанас. Чтобы не привлекать внимание до начала штурма, было решено приблизиться маленькими группами и в шесть утра атаковать ручными гранатами. Атарасанас, — 5-й округ Барселоны, — постоянно был под сильным надзором полиции. Там всегда возводились первые баррикады. В этом квартале находились: типография Solidaridad Obrera («Рабочая солидарность»), редакция печатных изданий: Tierra y Libertad («Земля и свобода») и Crisol («Горнило»); профсоюзные центры рабочих деревообрабатывающей промышленности и строителей, жилые дома целого ряда товарищей, которые предпочитали жить рядом со своими организациями и газетами. В силу такого строгого надзора и, несмотря на принятые предосторожности, полиция наверняка что-то заподозрила. Одна из групп, направлявшаяся к казарме, столкнулась с гвардейским патрулем, и им предъявили ордер на арест; началась перестрелка, в результате которой погиб один полицейский и ещё один был ранен. Завыла сирена тревоги, прибыло подкрепление, и полиция, мобилизуя всех агентов, вооружённых пулемётами, окружила казарму. Запланированный штурм не удался. Товарищи Монтехо и Льясер, задержанные поблизости, были представлены суду без надлежащего судебного разбирательства и тотчас же казнены. Они смело встретили свой последний час. С провалом акции в Барселоне, мы, продвигавшиеся по направлению к границе, поняли, что у нас не было ни малейшей надежды на успех. Поскольку дорога к пунктам Вера и Эндайа была короче, товарищи, выехавшие к этим пунктам, прибыли на восемнадцать часов раньше тех, кто направлялся к другим пограничным пунктам. Дали отпор первому отряду, но затем, застигнутые врасплох более многочисленными подразделениями, были вынуждены отойти с боем. В схватке погибли два товарища, один был тяжело ранен и некоторые арестованы два дня спустя; несколько человек из задержанных казнены в Памплоне, и над остальными ведётся судебный процесс. Слушания начнутся, как только события будут преданы гласности».

Те, кто должны были атаковать на границе, в Фигерас и Хероне, прибыв в Периньян, прочли в газетах сообщения о событиях в Вере. Они поступили с опозданием на восемнадцать часов! Многие из той тысячи товарищей, собравшихся в Периньяне, были вынуждены рассеяться, других арестовали, и лишь пятьдесят из них смогли пройти через цепи охраны и добраться со своими чемоданами, нагруженными «винчестерами» и боеприпасами, до подножья Пирeней, где к ним присоединился один соратник из некой испанской деревушки, который должен был провести их через горы в Фигерас: там по плану намечалось напасть на тюрьму, в которой содержались многие товарищи, среди них, Элиас Гарсия, Педро Матеу, Санчо Алегре, Класку, осуждённые из Кульеры. Человек, который должен был быть нашим проводником, сообщил плохие вести: несколько воинских подразделений дислоцировались вдоль границы, с пулемётами и артиллерией. Власти предприняли жёсткие меры обороны; и если нападение не совершалось неожиданно, что являлось одним из главных факторов успеха, то реализация плана была невозможна.

«Плача от злости и немного пристыжены тем, что потерпели поражение, так и не начав бой, мы вернулись на исходные позиции. В тот день, высоко в горах, на тысяче метров над уровнем моря, я видел слёзы многих из этих пятидесяти мужчин, сожалевших о том, что не смогли отдать свои жизни революции. Аскасо был среди них. Дуррути — в группе товарищей в Вере. Ховер вместе с другими атаковал казарму в Атарасанас в Барселоне. Это была наивная, неуклюжая попытка, всё что хотите; но в этих людях горела большая революционная страсть. Поэтому они заслуживают всеобщего уважения. Они всего лишь потерпели поражение. Сколько раз мы терпели поражение! Но в конце концов, мы победим!»188.

Что значит быть побеждённым? По отношению к чему? Те люди, которые в Барселоне и Пиренеях с оружием в руках восстали в том ноябре 1924-го, не боролись за власть, и даже не думали, что они приведут к гибели саму диктатуру. Единственное, что они хотели доказать, — это то, что пришло время избавиться от страха. И им это не удалось, потому что те, которые должны были победить свои опасения, были ими же побеждены. Вот и всё. Альфонсо ХIII и его диктатор, без сомнения, были сильно напуганы. Вскоре это было доказано самими фактами. Мартинес Анидо послал эмиссаров во Францию, чтобы распространить слухи среди мигрантов: прошедшая операция была делом полиции. Таким образом он намеревался обесславить организаторов акции. Вместе с этой клеветой, правительство Альфонсо ХIII предприняло более эффективную уловку: оказать давление на французское правительство с целью принять меры против испанских анархистов во Франции.

Результаты таких мер скоро стали заметны: проверки по месту жительства, аресты и экстрадиции. Активисты, наиболее скомпрометированные в последних событиях, скрылись в Бельгии; другие же отплыли в Южную Америку. Аскасо и Дуррути, несмотря на усиленные розыски полиции, не хотели покидать Францию без точных новостей о событиях в Барселоне и новых планах Революционного комитета. В ожидании информации, они укрылись в окрестностях Парижа, в доме одного из анархистских активистов из Парижа, предоставившего им убежище.

Ждать пришлось недолго. Рикардо Санс, посланный Революционным комитетом из Барселоны, с заданием рассказать Аскасо и Дуррути о тяжелейших условиях, переживаемых революционной организацией, и срочной необходимости финансовой поддержки. Поездка по Южной Америке, наверняка могла пробудить интерес испанских эмигрантов к событиям в Испании и послужить отправной точкой для сбора средств. К концу декабря 1924 года, снабжённые поддельными паспортами, Дуррути и Аскасо отплыли из Гаврского порта, в Америку....

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XI. Геррильерос в Южной Америке

Остановка в Нью-Йорке была короткой — лишь для того, чтобы пересесть на пароход, плывший на Кубу. Но не этот Антильский остров был пунктом назначения Аскасо и Дуррути, а Аргентина. Однако, ступив на сушу, они решили остаться на несколько дней в Гаване. Рикардо Санс достал им адрес одного испанца, проживавшего в той столице, фанатика анархистских идей. Речь шла о Х. А. Он был молодым, как и они, однако изза чрезмерной щепетильности, не разделял идей о применении насилия — и, иными словами, был анархистом-эволюционистом. Х. А. по-братски принял Дуррути и Аскасо и предоставил свой дом в их распоряжение, но вскоре между ними начались споры в отношении методов. Х. А., как и другие испанские анархисты на Кубе, считал, что деятельность анархистов сводилась к образованию, и что любое другое действие для сокращения перехода к либертарному обществу было безрезультатным, в силу недостаточного культурного уровня бедных слоёв населения. Нищета и отчаяние, царившие в стране среди простых работников, могли спровоцировать взрывы народного гнева, но не более того, так как не хватало теоретической зрелости. «Самое важное в таких условиях», — говорил он Дуррути и Аскасо, — это пропаганда, распространение анархистских идей, проникновение этих идей в умы рабочих. “Ваш проект, — продолжал он, — обречён на провал. Испанские и кубинские рабочие, несмотря на их нищету, с удовольствием отдадут вам несколько песо, и ничего более. Не ждите чего-либо ещё. А если вы задумаете взяться за общественную агитацию, то, скорее всего, вас выдворят из страны, или посадят в тюрьму, а на Кубе очень трудно будет выйти на волю, разве только ногами вперёд»189.

На Кубе, в ту пору правил Херардо Мачадо; — тиран, ничем не отличавшийся от себе подобных, который удерживал власть благодаря насаждаемому террору. На первый взгляд, Куба казалась в каком-то роде процветающей страной. Так лучше скрывалось господство капитала янки, — как на селе, так и в городе. Но достаточно было зайти в таверны и рабочие кварталы, чтобы убедиться в моральной и материальной нищете. Проституция была повсеместной и, более того, поощрялась самим режимом. «Пропаганда — необходимая деятельность, — говорили Аскасо и Дуррути, — но если теория не идёт бок о бок с практикой, то это мёртвая буква. Более того, именно в силу огромного числа неграмотных, к которым и направлена эта пропаганда. К тому же, если пропаганда не имеет поддержки со стороны организации, печатные издания оказываются беззащитными перед беззаконием: их закрывают, уничтожают, а издателей заключают в тюрьму». Пессимистичные настроения кубинских анархистов, — по крайней мере тех, с кем беседовали Дуррути и Аскасо, — не оставили следов в их сердцах. Почему Куба должна была отличаться от Аргентины, Уругвая, Чили или Мексики? Кроме того, кубинский народ ранее мужественно боролся за свободу против испанского колониализма и победил. Потом попал в зависимость от доллара? Это не исключало первого, а, напротив, необходимо было доказать, что невозможно бороться лишь за так называемую политическую независимость, — надо было также распространить борьбу на экономическую сферу. И что независимость такого рода не могла быть достигнута политическими средствами, предлагаемыми буржуазией. Деколонизация не решила ни одной проблемы, так как оставались нетронутыми экономические структуры и круги власть имущих. Никакая теория, кроме анархизма, не была более подходящей для разоблачения ошибочного выбора решений либеральной буржуазии и одновременно указывала на более простые пути, ведущие к истинному освобождению человека. Однако эти критические идеи анархизма, утверждали Дуррути и Аскасо-, не могут оставаться лишь в тесном кругу их сторонников. Напротив, их необходимо вынести к широким массам, вести энергичную пропаганду, проникать в среду людей труда как на селе, так и в городе: то, что написано в книгах, должно превращаться в практические действия. Так как Аскасо и Дуррути были более расположены к практическим действиям, чем к теории, они нанялись на причалах портовыми рабочими для разгрузочных работ, a также для того, чтобы иметь возможность общения, жизни с трудовым людом в тавернах, лачугах, служивших им домами. Вскоре оба испанца вошли в доверие к своим товарищам по работе. Особенно это удалось Дуррути, благодаря его сильной фигуре и готовности помочь слабым. От каждодневного труда и жизни с простыми рабочими, они перешли к доверительным рассказам об унижениях и нищете, о разочарованиями в тех деятелях, агитирующих на борьбу и потом оставляющих их на полпути. Фатализм существования парий обрекал их на вечный тяжкий труд, в ожидании смертного часа, который избавлял от всех страданий судьбы, — такими были заключения всех бесед. Суеверие и фатализм были главными препятствиями в любой попытке разъяснить рабочим способы и выходы из той моральной и материальной нищеты. Когда речь заходила об организации, профсоюзах, объединении, неотвратимо появлялось воспоминание о каком-либо лидере или лидерах, предавших рабочих, или же о мрачных картинах заключения в тюрьму в наручниках: («оттуда не выйти никому, разве только мертвецам»).

Тем не менее ни Аскасо, ни Дуррути не разделяли пессимистических настроений и всякий раз принимались заново убеждать своих товарищей по работе, что их утверждения о руководителях и заключении в тюрьму верны, но именно поэтому, чтобы не стать ещё раз жертвой обмана, они не должны ни вверять свои судьбы профессионалам от политики, ни бунтовать в одиночку. Когда во главе какого-либо профсоюза стоит «профессионал», он предаёт их интересы, а когда рабочий протестует в одиночку, его сажают в тюрьму или избивают до смерти. Выход в том, чтобы профсоюз организовали они сами и были этой организацией, не принимая незнакомых лиц в её ряды незнакомых лиц, — тех, кто сам не испытал на себе тяжесть эксплуатации человека человеком. Кроме того, нужно восставать не в одиночку, а всем вместе. «Если профсоюзом являетесь вы сами, — объясняли Дуррути и Аскасо, — и все вы живёте постоянно начеку, удаляя из ваших рядов тех, кто незаметно пытается навязать вам своё лидерство, то вы таким образом избежите создания самой фигуры лидера. Если вы будете действовать сообща, провозглашая и требуя ваши права, у диктатора Мачадо не хватит ни полицейских агентов, чтобы избить всех, ни тюрем, чтобы засадить всех туда». Постепенно, разъясняли всё простым языком, действуя просто и ясно, донося такие идеи до людей: «Ваша свобода станет реальной в тот момент, когда вы сможете сами вести свою борьбу, без руководителей ни лидеров». Мысли об организации проникали в сердца портовых рабочих и материализовались в самостоятельное объединение. Для более эффективной работы организовали федерацию с другими рабочими организациями такого же типа, уже существующими среди работников табачной и пищевой промышленности. На собраниях и ассамблеях портовых рабочих Дуррути проявил свои агитаторские таланты. Простые, но энергичные и сокрушительные фразы, речи, более похожие на удары топора, чем на ораторские приёмы, с первого момента пробуждали интерес слушателей и поддерживали глубокую связь с аудиторией. Его имя становилось всё известнее, однако, к несчастью, не только в среде простых людей, но и полицейских служб. Опасность ареста казалась неизбежной, и поскольку ни он, ни Аскасо не желали попасть в руки полиции, то было принято решение исчезнуть из Гаваны, в сопровождении одного кубинского парня, вызвавшегося послужить им проводником в провинциях острова. Выехав за пределы Гаваны и прибыв в район Санта-Клары, они нанялись на уборку сахарного тростника в поместье, расположенном между Крусе и Пальмирой. Спустя несколько дней их работы рубщиками тростника, на этой усадьбе началась забастовка рабочих. Причина была в том, что владелец плантаций под предлогом понижения цен на сахар снизил заработок рубщиков. В знак протеста рабочие объявили забастовку. Об этом оповестили хозяина, и он приказал собрать всех рабочих перед господским домом. Надсмотрщики верхом на лошадях объявили работникам о приказе. Хозяин выступил перед бастующими и упрекнул их в том, что идут на поводу у типов, хорошо ему знакомых, — зачинщиков и руководителей бунта. Приказчики привели якобы организаторов забастовки в ближайший полицейский участок той сельской местности. Через час, сельские жандармы доставили едва живых от побоев рубщиков тростника, и те упали у ног своих товарищей.

«Ещё кто-нибудь желает протестовать? — выкрикнул помещик. А кроме того, — добавил он, — то время, что вы потеряли, будет вычтено из вашего заработка. Всем быстро! Работать!» Приказы раздавались, как удары хлыста. С поникшими головами, батраки побрели вглубь плантации, за ними шёл полицейский. Дуррути и Аскасо находились среди удручённых батраков. Рубя тростник, они поделились впечатлениями с кубинским другом, и все трое пришли к одному выводу: необходимо было проучить господина — владельца плантации, — и заодно предупредить его коллег. На следующий день, утром, нашли хозяина, заколотого насмерть, и с запиской «Правосудие “Странников”». Сельская полиция (“руралес”), узнав о случившемся, организовала преследование «вершителей правосудия», но те, встав ещё до рассвета, уже прибыли в провинцию Камагуэй. Новость о расправе распространилась с быстротой молнии, и одновременно слухи добавляли больше деталей. Так, говорили, что «банда испанцев под названием “Странники” казнила полудюжину плантаторов, плохо обращавшихся со своими работниками». Для “руралес” было делом чести схватить «убийц». Они воображали, что казнь на виду у всех, послужит хорошим уроком возможным последователям их примеру.

В процессе поиска раздавали удары направо и налево. И под предлогом укрывательства и помощи «Странникам» со стороны некоторых крестьян, избивали подозреваемых и поджигали их хижины.

“Руралес” сходили с ума от бешенства видя, что их попытки схватить виновников безрезультатны. Эта злость возросла ещё больше, когда стало известно о том, что в районе Холькин нашли мёртвым одного приказчика-храбреца с запиской: «Это убийство — дело рук “Странников”». Новое покушение вконец запутало полицию и до смерти напугало помещиков, которые засели в своих дворцах-усадьбах, повсюду видя угрозу своей жизни»190. Пока «Странников» разыскивали в провинциях острова, им удалось добраться до Гаваны, с тем чтобы как можно быстрее вырваться из этого опасного окружения. Как они сумели обвести вокруг пальца полицию Мачадо, нам известно из рассказа одного свидетеля: «Видя, что уже невозможно оставаться на Кубе, они решили отправиться в Мексику. С этой целью арендовали маленькую моторную лодку для прогулки по морскому побережью, но, выплыв в залив, потребовали хозяев лодки доставить их к рыболовным судам, готовившимся к выходу в море. Испугавшись, хозяева лодки подплыли к одному из кораблей. Дуррути и Аскасо, забравшись на него, заставили владельца поднять якоря, взяв на борт двоих лодочников. Выйдя в открытое море, с пистолетом в руке, потребовали от рыболова взять курс на Мексику. Так доплыли до берега Юкатана, где и высадились, щедро вознаградив кубинских моряков.

Высадка оказалась непростым делом. Двое или трое сотрудников налоговой службы заметили их прибытие. Им показалось, что речь идёт о контрабандистах, и они решили отвести их в порт Прогресо для сдачи властям. По дороге Дуррути предложил им деньги в обмен на свободу (...). Предложенная сумма заинтересовала налоговых агентов более, чем выяснение того, были ли задержанные контрабандистами или нет. Пользуясь подсказкой самих агентов, наши друзья прибыли в Мериду, а оттуда — в Прогресо, где сели на корабль курсом на Веракрус»191. По прибытии в Веракрус, в порту их встретил один мексиканский анархист по имени Миньо, из чего можно сделать вывод, что Дуррути, либо Аскасо ранее написали в Мексику, предупреждая о приезде в Веракрус. Миньо сопроводил их в столицу Мексики, а после — к Рафаэлю Кинтеро, одномy из руководителей мексиканской НКТ, который принимал прямое участие в революции с Эмилиано Сапатой. В то время Рафаэль Кинтеро был владельцем типографии, на площади Миралье, 13, и там он предоставил друзьям временное убежище192. Через несколько дней, Кинтеро отвёл их в НКТ, которая в то время располагалась на площади Вискаинас, 3. Тем вечером на собрании обсуждались экономические трудности печатного издания НКТ. Не говоря ни слова, «Странники» сделали взнос размером в сорок песо, для нужд газеты193. Это собрание омрачило настроение двух «Странников», — и не только из-за скудных средств, но также ввиду недостатка динамизма в среде самой анархо-синдикалистской организации. Было видно, что товарищи жили за счёт мексиканской революции, но от последней оставались лишь воспоминания. Лучшие революционеры погибли, а выжившие приспособились к новой ситуации: некоторые из них использовали своё славное прошлое перед «новой революционной властью». И власти, со своей стороны, вознаграждали их назначением на бюрократические посты. Таким образом, например, некоторые бывшие анархисты служили губернаторами. Казалось, все адаптируются к новым условиям. Только друзья Флореса Магона, скончавшегося три года назад в одной из тюрем янки, действительно сохраняли дух анархизма, не забыв идеологический принцип Магона: «революция не идёт в ногу с законом, настоящая революция, как правило, вне закона», как писал он сам в своих работах, изданных уже после его смерти194. Очевидно, что те, которых постоянно преследовали, и были этими последователями Магона... Именно среди таких людей Дуррути и Аскасо нашли приют и поддержку. Пребывание в доме Рафаэля Кинтеро продлилось несколько недель, — в ожидании Алехандро Аскасо и Грегорио Ховера, прибывших в столицу Мексики в конце марта 1925 года. Когда все четверо были в сборе, то приняли решение выехать за пределы столицы. Кинтеро предложил обосноваться на маленькой ферме в Тикомане. Владелец фермы, Роман Дельгадо, принял четырёх анархистов и представил их местной анархистской группе, среди членов которой были Николас Берналь, уже упомянутый Дельгадо, Эрминия Кортес и другие195.

В апреле 1925 года произошло нападение на прядильную фабрику «Ла Каролина». С того момента, свидетельства проконсультированных нами лиц совпадают и говорят о факте передачи денег на финансирование публикаций НКТ и основание Рационалистской школы, на манер тех, которые организовал в Испании Франсиско Феррер и Гуардия в 1901 году. «Прошло несколько недель, и о них — ни слуха, ни духа. Вдруг появляются в элегантных костюмах, на авто марки “Бьюик”, немного подержанном. Дуррути спросил: “Опубликовали газету?” Ему сказали: “Да.” Тогда он попросил вышедшие номера. “Всё ещё есть трудности с деньгами?” — “А ты думаешь, нет?” Ответом Дуррути была большая сумма денег. Но тут Дуррути заметил подозрительные взгляды; и, чтобы свести на нет сомнения среди мексиканских товарищей, показал им письмо Себастьяна Фора, которое носил при себе в кармане, где говорилось о вручении значительной суммы на нужды общественной библиотеки»196. Ещё один свидетель рассказывает об этих временах: «Сюрприз — так начинался рассказ товарища С. В., о бурной жизни Дуррути. — Он пригласил меня обедать в ресторан, и при этом попросил облачиться в мой самый лучший костюм, потому что мы шли в один из главных портовых ресторанов. Я отказался не из-за щепетильности, а из неприятия ко всему тому, что не соответствовало моему образу жизни и идеям активиста. Но он настаивал и объяснил, что ему необходимо поговорить со мной; что не мог пригласить меня в скромное заведение, так как прибыл в Тампико в образе богача. Я принял приглашение, заинтригованный, и должен сказать: “Почему бы и нет?” — из-за любопытства и желания отведать блюда, вкус которых почти забыл. Уже за десертом, Дуррути сказал мне: “Что вы думаете о возможности располагать тысячами и тысячами песо для сотни школ, по образцу основанных Профсоюзом нефтяников?”

“Мигель, это неосуществимая мечта” — ответил я. (Под именем Мигель Дуррути жил в Мексике.)

“Это не будет просто мечтой: может быть, мне удастся вручить вашей организации сто тысяч песо”.

Дуррути по-настоящему любил детей и поэтому рисковал жизнью, отнимая деньги у банков, чтобы содействовать росту культуры.

Расставаясь, он мне сказал:

“Давай, парень. Я знаю: вы — настоящие мужчины, и пойдёте на всё ради ваших идей. Смотри, мы — «Странники» — работаем бесшумно, рискуем жизнью, чтобы служить нашим идеалам. У вас всё по-другому: вы боретесь с государством в рамках закона; а мы атакуем его или бросаем ему вызов за пределами закона»197.

Ещё одно свидетельство, — более конкретное, — в связи с нападением на контору фабрики «Ла Каролина», напечатано в журнале Ruta («Путь») из Венесуэлы, номер 38: «Старые мексиканские друзья всё ещё вспоминают пребывание Дуррути в столице ацтеков, и в основном по двум причинам: во-первых, Дуррути был одним из пламенных агитаторов мексиканской НКТ, руководимой в те времена Хасинто Уитроном, Рафаэлем Кинтеро и горсткой других мексиканских либертариев; во-вторых, он смог завоевать их симпатии благодаря своей естественной скромности и подлинной приверженности идеалам». Автор статей, Виктор Гарсия, рассказывает о трудностях, с которыми сталкивалась НКТ в процессе организации рационалистической школы. Он пишет:

«У Дуррути был дар чувствовать проблемы, много раз благодаря интуиции. Он почувствовал подавленное состояние этих товарищей, настоящих энтузиастов, и попросил в личной беседе с членами Совета НКТ разрешения на поиски выхода из трудной ситуации. На вопрос: каким образом? ответил, что скажет попозже. Через два дня Дуррути вручает значительную сумму денег Комиссии по делам школы со словами: “Эти песо я отнял у буржуазии... Было бы нелогичным думать, что они отдали бы мне их просто так, по моей просьбе”. На следующий день, огромные заголовки газет в мексиканской столице сообщали о нападении на фабрику “Ла Каролина”. Приводились точные цифры украденных денег. Это была та сумма, — ни больше ни меньше, — которую передал Дуррути за день до того друзьям Рационалистической школы»198.

Естественно, когда деньги добываются таким способом, как это делали «Странники», не всегда всё получалось гладко. В нападении на «Ла Каролина», кассир взял телефонную трубку, чтобы позвонить в полицию. Завязалась борьба, в потасовке раздался выстрел, и служащий погиб. Дело усложнялось, так как уже было совершено несколько нападений — одни удачные, другие нет, — поэтому «Странники» приняли решение покинуть Мексику как можно быстрее, и не из-за опасений полицейских облав: их проводили в бедных кварталах, в то время как Дуррути, по профессии — “владелец горных разработок из Перу под фамилией «Мендоса», и Аскасо — его сопровождающий — поселились в роскошном отеле.» В один прекрасный день, налегке, с поддельными паспортами и почти пустыми карманами они покинули гостиничный номер, оставляя для Мендосы оплату счёта; удаляясь от Мексики, чтобы вернуться на Кубу»199.

Май месяц 1925 года… положение для четырёх испанцев было не из лёгких, по рассказам Атанасии Рохас: «Они были вынуждены продать целый ряд вещей, среди которых был и автомобиль, чтобы купить билеты до Кубы». На Кубе не могло быть безопасно, ввиду их предыдущей деятельности, поэтому они оставались на острове только самое необходимое время, чтобы совершить нападение на Банко де Комерсио в Гаване и немедленно отплыть с билетом на пароходе «Оропеса и Орьяна» по направлению к Вальпараисо, (Чили), где должны были встретиться с Виктором Рекобой и Антонио Родригесом. Эта встреча не состоялась из-за отсутствия последних в Чили. Здесь следы двух героев теряются…

На корабле из Гаваны в Вальпараисо также путешествовал некий жокей, француз по национальности. Познакомившись с ними, принял их за испанцев, ехавших в Чили по делам. Мы упоминаем об этом персонаже, потому что он был первым осведомителем чилийской полиции, после событий, о которых позднее пойдёт речь. 9 июня 1925 года «Орьяна» прибыла в Вальпараисо, а 16 числа следующего месяца происходит нападение на филиал Банко де Чиле в Матадерос. Пройдём по следам Дуррути и Аскасо, согласно полицейской сводке: «Были заняты на различных работах до самого дня нападения на банк, и после этого, то есть, с 16 июля до первых чисел августа, продолжали работать. Более того, хозяйка маленькой гостиницы, где они остановились, дала показания полиции: это были пять воспитанных мужчин, постоянно говорили о социальной борьбе и называли самиx себя испанскими революционерами; путешествовали по странам Америки в поисках средств для финансирования борьбы против испанской монархии»200.

Ограбление филиала Банко де Чиле в Матадерос произошло 16 июля 1925 года, и было похищено, по данным чилийской полиции, 46. 923 чилийских песо.

«Неизвестные, — рассказывает полицейская сводка,— после кражи денег скрылись в автомобиле на большой скорости, c выстрелами в воздух, создавая панику в этом многолюдном месте. Один из служащих банка смог привстать, когда автомобиль трогался. Один нападавший кричит ему лечь на пол, но служащий не подчиняется. Тогда одним выстрелом его заставили присесть».

Дуррути, Аскасо и его брат Алехандро, а также Грегорио Ховер некоторое время пробыли в Чили. Пятый же из них сразу же после нападения, отплыл в Испанию. Кто был этот пятый? Антонио Родригес. На самом деле, это был никто иной как «Эль Тото», или Грегорио Мартинес. 47. 000 чилийских песо были полностью использованы на подпольную борьбу c диктатурой Примо де Риверы. В начале августа 1925, года «Странники» отплыли в Буэнос-Айрес. В этом месте необходимо сделать небольшое отступление в нашем повествовании, с тем чтобы кратко описать общую ситуацию и борьбу рабочих движений, в частности анархизма, в Аргентине.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XII. От Симона Радовицкого к Борису Владимировичу

В связи с обстоятельствами, не зависящими от воли Дуррути и Аскасо, экскурсия на американский континент заканчивалась там, где, по замыслу, должна была и начаться. Хуже того: по следу «Странников» шли полицейские службы трёх государств, преследуя их за «преступления», по причине которых, с другой стороны, в Буэнос-Айресе 1925 года аргентинский анархизм был разобщён. Причиной раскола являлась полемика об анархистских методах действия. Одна часть организации поддерживала экспроприацию материальных благ и покушения на людей, a другая считала такие меры неподобающими для анархизма. Тем не менее, основные причины прямых жёстких действий были связаны с природой самой власти в Аргентине, носившей репрессивный характер по отношению к рабочему классу. Именно поэтому, также из-за притока анархистов за счёт эмигрантов и ссыльных, прибывавших на риоплатские земли, в Аргентине и Уругвае, воинственный анархизм насчитывал большое число сторонников.

В августе 1905 года, на V съезде, была основана Аргентинская региональная рабочая организация — АРРФ (Аргентинская региональная рабочая организация-Federación Obrera Regional Argentina- — FORA), — которая продолжила политику объединения рабочего движения. Первой такой попыткой явилось создание в 1872 году секции Международной ассоциации трудящихся, или Первого интернационала. Эта и последующие унитарные попытки растворились по вине нескончаемых дискуссий, похожих на европейские, между социал-демократами, марксистами, «синдикалистами» и анархистами. Преобладали в то время последние — и особенно в профорганизациях ремесленников, — а также анархо-синдикалисты. Это становится очевидным на упомянутом V съезде, где огромным большинством была принята идеология «анархистского коммунизма». Так он назывался до того, как большевики присвоили термин «коммунистический». Социал-демократы, со своей стороны, ещё ранее — с 1886 года — организовали свою Социалистическую партию, придерживающуюся реформизма и парламентаризма, в духе Второго интернационала.

Любая организация рабочего класса возникает только лишь по причине существования самого рабочего класса, и он своим существованием обязан буржуазии, которая его порождает. Из данного вывода прямо вытекает следующее: если в Аргентине в 1880 году и последующие десять лет появились рабочие организации, то это произошло в силу экономического, капиталистического и промышленного развития страны, которое создавало фундаменты буржуазного общества и в этой ситуации вызывало классовую борьбу в её самом чистом виде.

«Страх к преобладанию рабочего класса стал причиной того, что были задействованы все средства, для ослабления забастовочного движения, начатого работниками пекарной промышленности в августе 1902 года в Буэнос-Айресе. Именно во время этой стачки, судья Наварро противоправно вторгся в здание Рабочей федерации, центр 18 профорганизаций столицы. Полицейские рушили мебель и уничтожали книги (...) Такая мера судьи Наварро не произвела ожидаемого эффекта, — напротив, возмущение всех рабочих привело к смелым протестам. При этих чрезвычайных обстоятельствах, ораторы-социалисты присоединились к анархистам, осуждая совершённые атаки. Так, 17 августа прошёл многочисленный митинг 20 000 рабочих»201. В последствии боевой характер рабочих будет расти, причём все стачечные конфликты решались с применением насилия: грубое вмешательство полиции и бойкот со стороны рабочего класса.

По принципу верховной власти, правительство предложило отменить празднование Дня трудящихся в Аргентине. Но Рабочая федерация призвала рабочих провести 1 мая 1904 года в БуэносАйресе демонстрацию, которая должна была выйти с площади Лореа или Парламента, потом собраться вокруг памятника Маццини, на Пасео де Хулио. На манифестацию, по подсчётам самой буржуазной прессы, вышло более тысячи человек. Если принять во внимание, что аргентинская столица в то время насчитывала миллион жителей, это было огромной цифрой. Полиция, с предлогами и без них, открыла стрельбу из револьверов по участникам манифестации. Рабочие, имевшие при себе какое-нибудь оружие, ответили на атаку. Завязалась перестрелка, и погиб первый рабочий — моряк Хуан Окампо. Группа из трёхсот демонстрантов, среди них — вооружённые револьверами, окружила тело жертвы. Его подняли на плечи и решительно понесли по улицам города, до здания газеты «Протест», на улице Кордоба. Полиция несколько раз предприняла попытку разогнать демонстрацию, но, поскольку было очевидно, что на этот раз перед ней была не безоружная толпа, а группа людей, готовых противостоять любой ситуации, то она предпочла наблюдать за маршем издалека. Из здания анархистского печатного органа, тело Окампо было доставлено в Рабочую федерацию, на улице Чили; там намеревались организовать ночное бдение у гроба для рабочих людей Буэнос-Айреса. Когда рабочие вошли в здание, многочисленные полицейские агенты заняли позиции, готовясь к атаке. Рабочие, понимая, что новое кровопролитие будет бессмысленным, покинули это место. Тогда полиция, пользуясь ситуацией, похитила тело рабочего, чтобы тайно похоронить его. Кроме убитого, более тридцати рабочих были ранены. Таковы были события, ставшие известными в истории как расправа на площади Маццини. Тем не менее, эта жестокая мера не cмогла остановить протесты рабочего классa. Напротив, по всей стране движение усилило свои действия. Один из профсоюзов: — докеров и портовых работников, — взял на себя инициативу созвать в Южной Америке, в июне 1905 года съезд, для того чтобы основать Федерацию морского и, наземного транспорта, грузчиков и других портовых работников, всех транспортных организаций в Южной Америке. В заявлении о планах этой инициативы говорится следующее: «Комитет постановляет провести свой IV Съезд в городе Монтевидео, в первой половине октября текущего года, в качестве I Южноамериканского съезда морского и наземного транспорта». Также постановляет, что в этом первом Южноамериканском съезде примут участие все компании морского транспорта из республик: Аргентина, Бразилия, Уругвай, Чили, Перу, Парагвай, Эквадор, Венесуэла и Мексика с целью подписания южноамериканского договора, а также обсуждения противостояния постоянным атакам капитализма и установления отношений с Международной транспортной организацией, центр которой находится в Гамбурге, (Германия).

«Эта инициатива имеет огромное общественное и политическое значение. Речь идёт о значительном шаге вперёд со стороны рабочего синдикализма, для укрепления международных связей в стране, являющейся частью континента-мозаики, состоящей из государств, искусственно разделённых из-за интересов господствующих классов, что является наследством, с одной стороны, Испании, а также нео-колониальных отношений с новыми империями: Великобританией и Соединёнными Штатами Америки. Поэтому становится ясной реакция притеснения доминирующих классов и правителей Аргентины, и участием в этой репрессии империализма. Подъём рабочего класса и его самостоятельная организация представляли собой угрозу для местной буржуазии и империалистических сил, особенно если пролетарский импульс соединял рабочие движения Латинской Америки, пересматривая освободительную интеграцию различных испаноговорящих стран. Не удивительно, что государственный аппарат постоянно, со зверской энергией реагировал на рабочее неповиновение, а также на неподчинение профсоюзов и его центральной организации, которой в тот момент была ФОРА-АРРФ.

Говоря конкретно, с 1 мая 1904 года, — в день, когда пролилась кровь рабочего люда, — все последующие даты были в той или иной степени полны социального накала. Причины очевидны: мы можем найти их в ужасных условиях существования рабочего класса. В 1905 году, уже упомянутый съезд ФОРА-АРФФ дал программный ответ. С того момента рабочее сопротивление стало ещё более радикальным. Только в 1906 году в Буэнос-Айресе прошло 39 забастовок, с участием в них 137 000 рабочих. Статистика указывала, что в среднем 600 рабочих находились в постоянном конфликте с буржуазией. Ситуация общественного антагонизма держала правителей в постоянном напряжении. Полковник Фалькон, начальник полиции федеральной столицы, раздражённый растущей значительностью рабочего движения и анархистской пропаганды, поклялся покончить с либертариями. Для этой цели он не только постоянно предпринимал жестокие репрессии по отношению к свободе отдельных лиц и свободе собраний, но и ввёл ограничительные законы и диктаторские декреты, а кроме того, ежедневно применял на практике «исключительные меры». Образовалось чёткое противостояние: с одной стороны — анархистское и Фористское движение (FORA), а с другой — аргентинское государство и его карательные структуры. В 1902 году впервые было введено так называемое «военное положение», — настоящее «чрезвычайное положение,» которое сводило на нет соблюдаемые конституционные права и права личности. С того момента, такая мера будет существовать на протяжении долгих периодов времени и поддерживаться почти всеми конституционными правительствами. В этом же, 1902 году, был принят один из самых репрессивных и самых неприемлемых законов в Аргентине, который продержался более чем полвека. Речь идёт о Законе о местожительстве (номер 4.144). Он предусматривал высылку за границы государства иностранцев, не соответствующих интересам властей. Принимая во внимание тот факт, что в Аргентине значительную часть населения составляли выходцы из других стран, прибывавшие в страну последовательными и неоднократными притоками миграции, начавшимися с последней четверти прошлого века и вплоть до первой мировой войны, в результате которых наблюдался крупный наплыв рабочего люда, особенно итальянцев и испанцев, — становится очевидным, против кого этот закон был принят.

Указ превращался в прекрасное оружие олигархического и реакционного режима, с тем чтобы избавиться от носителей прогрессивных идей, активистов, боровшихся за более полную демократию и свободу.

ФОРА отреагировала на высокомерие режима, призывая рабочих к сопротивлению и поощряя борьбу за освобождение от классового угнетения. 1909 год должен был стать решающим в этой суровой социальной битве, где с одной стороны находилась олигархия или высшие слои буржуазии с окостеневшими идеями — приспешники и союзники международного империализма, — а с другой, — коренное население, отверженное или обречённое на самые худшие условия труда, которое разделяло участь эксплуатации и нищеты многочисленных мигрантов, используемых в качестве дешёвой рабочей силы.

Аргентинская олигархия, представители империализма и правители готовились праздновать значимую дату— сто лет со дня 25 мая 1810 года, когда креолы, потомки первых европейских переселенцев, основали первое национальное правительство, которое после напряжённой борьбы, 9 июля 1816 года провозгласило Национальную независимость. Так называемые Соединённые провинции Рио-де-Ла-Плата (в настоящее время — Аргентина, Боливия, Парагвай и Уругвай), отделились от Испании. Однако осознание своих прав и борьба рабочего движения, которое в процессе организации выдвигало свои требования, рассматривались наследниками давних сражений начала прошлого века за национальную независимость как «чуждые общественные проблемы, привнесённые извне на риоплатскую землю». Представляется не только смешным, но даже любопытным тот факт, что доминирующие классы всех времён и народов порождают идеологии, оправдывающие их привилегии и исполняющие функцию «ложной совести». «Высшие слои общества» и аргентинские структуры власти не могли понять того, что модернизация страны и вступление на мировой капиталистический рынок в рамках полуколониальной системы, что они сами принимали, неизбежно должны были привести к зарождению и развитию классовой борьбы в её современных формах. Рост капитализма, подчиняющегося новой экономической метрополии, — Великобритании, — порождал рабочий класс, выдвигавший революционные цели современного пролетариата. Господствующие классы и их представители в правительстве знали лишь одну форму ответа: ненависть и злобу со стороны привилегированных и эксплуататоров; они пытались заглушить любые голоса протеста и борьбы за человеческое достоинство, применяя систематические репрессии, закрытие профсоюзных организаций, удушение воинственной прессы, захват и разрушение центров для рабочих собраний, пролетарских клубов и библиотек, а также бросая в тюрьмы либо изгоняя из страны активистов или членов рабочих объединений, встававших на защиту прав человека.

Несмотря на это, им не удалось ни запугать рабочих, ни заставить их отступить. В такой обстановке наступил 1909 год. На повестке дня — всеобщие забастовки, митинги и собрания трудящихся. Среди причин протестов было единодушное возмущение убийством в Испании педагога Франсиско Феррера.

«1 мая того года, как обычно, проводились две манифестации: социалистов и анархистов. Местом сбора была площадь Лореа, в настоящее время там располагается Конгресс. 30 000 участников от социалистов собрались на площади Конституции. Когда люди двинулись, эскадрон охраны открыл прицельный огонь. Никто не ожидал этой жестокой атаки, и огромная толпа рассеялась, хотя несколько храбрецов и попытались остановить кровавую расправу. Правительство президента Фигероа Алькoрты покрыло себя славой. Восемь убитых и сто пять человек раненых. В этой демонстрации также участвовал русский парень по имени Симон Радовицкий…»202. В ответ на такое бесчинство социалисты от ВКТ и анархисты — члены ФОРА объявили всеобщую забастовку на неопределённый срок и «до тех пор, пока не будут освобождены арестованные товарищи и вновь открыты рабочие профсоюзные организации». Стачка, внушительная и единодушная, длилась целую неделю, несмотря на все репрессии этих семи дней, в течение которых список жертв пополнился. Ввиду размаха событий правительство было вынуждено пойти на уступки и освободить 800 заключённых, отменяя штрафной муниципальный кодекс и разрешая работу местных профсоюзов. Однако зачинщик и глава расправы — полковник Фалькон — всё ещё оставался на посту начальника полиции, что являлось насмешкой и провокацией по отношению к рабочему классу. Русский юноша Радовицкий — недавно прибывший в страну идеалист, едва достигший восемнадцати лет, глубоко раненный происшедшим, — руководствуясь лишь своим стремлением и беря на себя задачу освободить рабочих и угнетённый народ от этого кровожадного палача, принял решение уничтожить столь зловещее лицо. Он изучил ситуацию и 14 ноября 1909 года, действуя в одиночку, взрывом бомбы покончил с полковником Фальконом. Прошёл ровно месяц со дня вынесения смертного приговора Франсиско Ферреру королём Альфонсо ХIII. Как и предполагалось, вслед за покушением последовала волна репрессий. Газета La Protesta, ранее закрытая правительством, опубликовала подпольную брошюру, восторгаясь геройством русского юноши. И ФОРА в своей, тоже подпольной газете под названием Nuestra Defensa («Наша оборона») выражала свою солидарность и поддержку акции мщения Симона Радовицкого. Таково было положение в стране перед празднованием дня 25 мая 1910 года — столетней годовщины Независимости Аргентины, события патриотического, национального и буржуазного. ФОРА имела намерение придать этому празднику рабочий, революционный и международный характер, беря на себя инициативу созвать 30 апреля того же года Южноамериканский съезд рабочих. Все рабочие объединения — последователи теоретической линии ФОРА — ответили на призыв, подтверждая своё участие. Буржуазия Латиноамериканского континента сочла этот факт неслыханной дерзостью, и все страны потребовали, чтобы Аргентина раз и навсегда заткнула за пояс анархистских хулиганов. 13 мая начались жестокие репрессии, правительство объявило военное положение, повсеместно насаждая полицейский террор. Первыми в числе арестованных оказались редакторы газет La Protesta и La Batalla, члены Федерального совета ФОРА и КОРА (Confederación Obrera Regional Argentina — Рабочая региональная конфедерация Аргентины, образовавшаяся в результате раскола ФОРА в 1909 году и поддерживающаяся «синдикалистской» и «узко экономической» линии). Вслед за этими арестами последовали многие другие: были задержаны известные рабочие активисты, среди них, многие иностранцы. Кроме того, военизированные банды, финансируемые буржуазией, при поддержке властей и полиции организовали манифестации на улицах, вторгаясь в профсоюзные и политические пролетарские центры, разрушая и поджигая здания, как, например, помещения анархистского еженедельника La Protesta и печатного органа социалистов Vanguardia. Ушуая — печально знаменитая тюрьма на Огненной Земле, на юге страны, более известная как «кладбище живых людей», — переполнилась узниками. Одновременно были депортированы многие иностранцы. И хотя может показаться невероятным, в знак протеста празднования столетней даты и террору буржуазии и полиции рабочие Буэнос-Айреса объявили всеобщую забастовку. После событий 1910 года ФОРА три года работала в подполье. В 1913 году началась реорганизация профессиональных организаций. С удивлением было отмечено, что многие молодые активисты пополнили их ряды во время этого сурового периода национальной истории.

В годы после Первой мировой войны классовая борьба хотя и продолжилась, но была не такой кровопролитной. Быть может, одной из причин такого феномена явился раскол в ФОРА, произошедший на её IХ съезде в апреле 1915 года: одна фракция стала именоваться «ФОРА IХ съезда» (FORA del IX Congreso) и последовала синдикалистской линии. Другая часть, «ФОРА V съезда» (FORA del V Congreso), придерживалась более радикальной линии, то есть идеологии анархизма. Между обеими сторонами завязалась едкая полемика, и уже хорошо известно, что, когда рабочее движение начинает внутренние разногласия, энергии, предназначенные для борьбы с буржуазией, растрачиваются в баталиях рабочих между собой. К сожалению, по вине такого рода столкновений буржуазия только выигрывает. С началом 1917 года буржуазия возобновила нападки на рабочих, так как ФОРА — в её новом составе в результате V съезда — оставалась решающей организацией в трудовой жизни страны. Таким образом, в том году было зарегистрировано 26 жертв от рук полиции. Однако также отмечается новый подъём организации трудящихся — как следствие русской революции и революционного подъёма 1919 и 1920 годов: занятие фабрик рабочими Турина, рабочие советы в Баварии, революция в Венгрии и социальное восстание в Испании. Все эти события сильно отразились на Аргентине и послужили причиной чёткой политизации с участием ФОРА и других экстремистских группировок. Так или иначе, впервые в Аргентине произошло нечто своеобразное: спонтанное проявление революционного сознания. В силу своей непредсказуемости оно нуждалось в минимальной подготовке для поддержания предреволюционного процесса, который мог бы перерасти в подлинную революцию. «Трагическая неделя» января 1919 года стала развязкой всех страстей того периода. Создалась ситуация с первого взгляда революционная, но в действительности — без прочной основы. Анархизм не мог творить чудеса, а также не претендовал на узурпацию власти по примеру большевиков. Революционная спонтанность дала всё, что было в её силах, и после начальных атак истощилась. Уроки «Трагической недели» указывали на крайнюю необходимость организации революции. Пролетариат должен был платить высокую цену за такое отсутствие подготовки; однако, в любом случае, его порывы ужаснули правящие классы. Это явилось основным предлогом для развязывания новых репрессий после жестокой атаки на повстанческую забастовку января 1919 года. В течение событий так называемой Трагической недели на всей территории страны 55 000 человек были арестованы или задержаны в полицейских участках. Остров Мартин Гарсия превратился в тюрьму. Но в обстановке репрессий, что поражает в этом движении, ФОРА и её объединения, группы рабочих и их газеты, хотя и подпольные, продолжали свою работу и издавались. Даже вскоре к их числу добавился новый орган — Tribuna proletaria («Пролетарская трибуна»). В этом возрождении периода 1920 года, как и в других странах, в Аргентине чувствовалось влияние русской революции, и ФОРА не оставалась исключением. В среде ФОРА встал вопрос о присоединении к советскому процессу. Тот же самый энтузиазм, царивший в Испании во время съезда НКТ в 1919 году, привлёк на свою сторону некоторых членов аргентинской ФОРА, которые настаивали на принятии концепции «диктатуры пролетариата» по примеру большевиков. «Эта оппозиция, — пишет Абад де Сантильян, — ослабила ФОРА именно в тот период, когда она была готова включить в себя всё рабочее движение страны».

Анархо-большевистское движение было использовано ФОРА Х съезда как спасательный круг. Эта организация полностью заняла позиции социал-демократического реформизма, который даже финансировал её пробольшевистские газеты с целью нападок на ФОРА V съезда. В марте 1922 года пробольшевистское течение и остатки ФОРА IХ съезда образовали новую профсоюзную организацию — Синдикалистский союз Аргентины (Unión Sindical Argentina). В промежутке 1920–1922 годов, наполненном полемикой, а также отмеченном появлением в Буэнос-Айресе агентов Москвы с целью раскола рабочего движения, что им некоторым образом удалось (такие же попытки предприняла в Испании группа Маурин-Нин, хотя и без успеха), в Аргентине имели место печальные события, тяжёлые для пролетариата, оставленного без поддержки, что ранее могло показаться невероятным. «В тот период, — приводим работы де Сантильян (август 1921 года), — движение Патагонии притягивает внимание общественности. Сначала это были небольшие протесты, выдвинувшие скромные требования, однако преследование полиции и ненависть землевладельцев превратили его в историческое событие. Оно включило в себя тысячи работников из поместий и продержалось почти год, пока не было зверски уничтожено Национальной армией. В движении Патагонии насчитываются тысячи погибших и раненых. Героем тех блестящих побед стал подполковник Варела, усмиритель...»

Раскол рабочего класса нёс ответственность за это и другие события, имевшие место в течение того периода. Недаром приверженцы ФОРА V съезда остановили полемику, с тем чтобы избежать затрат энергии, и взялись за восстановление рабочего движения. Но зло уже было сделано, и было вполне возможно, в контексте событий бурлящей Аргентины, что будет организован единый фронт, но против анархизма. А какой могла быть реакция против такого единого фронта со стороны боевого анархизма? Самый быстрый ответ был дан одним немецким рабочим, членом анархистских групп БуэносАйреса Куртом Вилькенсом. 23 января 1923 года он покончил с героем Патагонии, бросив бомбу и несколько раз выстрелив в него. Поступки Симона Радовицкого и Курта Вилькенса, естественно, оказывали сильное влияние на молодёжь, воспитывавшуюся на примерах жёстких поражений, кровавых расправ и этого единого фронта, основанного против анархизма. В Аргентине, похожий как две капли воды, созревал тот же самый феномен, имевший место в Испании с 1921 до 1923 года: организация революционной обороны перед лицом правительственного террора. Экспроприация была одной из таких форм сопротивления, фатально необходимой для жизни движения, которое загонялось в тупик буржуазией и государственными структурами, чтобы затем окончательно уничтожить его.

Первым анархистом, использовавшим метод революционной акции, стал русский — Борис Владимирович Герман, сорока трёх лет, врач, биолог, писатель и художник. В двадцатилетнем возрасте он вступил в ленинскую партию, но после съезда 1906 года вышел из рядов русских социал-демократов, впоследствии большевиков и коммунистов. С тех пор Борис разделял идеи анархизма и позднее участвовал в Анархистском интернационале. Он путешествовал по Германии, Швейцарии и Франции. Заболевание лёгких привело его в Аргентину — по советам друзей. Там он принял участие в письменной и устной пропаганде. Однако Борис, как и Бакунин, несмотря на принадлежность к анархизму, оставался русским человеком. Его поступок после «Трагической недели» объясняется в основном таким русским прецедентом. Перед событиями «Трагической недели» в стране существовала организация фашистского стиля в составе детей аргентинской буржуазии, под названием «Гражданская гвардия», вскоре превратившаяся в «Патриотическую лигу». Этой организацией руководил Мануэль Карлéс, доктор по профессии. Он был влиятельным лицом в правительственных кругах и предложил полиции услуги «Лиги». Элементы этой «Лиги» полностью посвятили себя репрессиям во время и после «Трагической недели». Лозунгом «Патриотической лиги» были слова: «Будьте патриотом — убейте еврея!». Но в Буэнос-Айресе евреи в большинстве были выходцами из России. Для Карлеса и его пособников еврей и русский означало одно и то же. Особенно если речь шла о борьбе с русской революцией. Фанатики таких правых организаций, в основном линчеватели, пропагандировали «резню русских»; одновременно их лозунги вносили смятение своим националистическим и патриотичным характером. Смогла ли такая антирусская и антиеврейская, скорее всего, антисемитская пропаганда проникнуть в сердца аргентинцев? К сожалению, в истории часто наблюдаются примеры коллективного психоза…

А Борис Владимирович был русским, возможно, евреем. Поэтому он обладал широким опытом, чтобы осознать опасность такого рода преследований против русских и евреев. Вспомним многочисленные погромы во времена русского царизма. Что нужно было сделать для того, чтобы просветить аргентинский народ на тему русской реальности и её революции? Борис Владимирович вместе со своим соотечественником Хуаном Коновезуком участвует в пробольшевистской фракции ФОРА V съезда. Оба обсуждают необходимость создания газеты с единственной целью — информировать аргентинский народ о русском феномене и процессе революции в России. Надо любой ценой избежать притока антирусской пропаганды от «Патриотической лиги» среди аргентинцев. Поскольку они не имели средств, а Борис наверняка обладал опытом экспроприации в России 1900 года, то он планирует вооружённое ограбление одного ювелира. Удар, но без успеха, был нанесён 19 мая 1919 года. Хуан Коновезук (как потом оказалось, он был белорусом тридцати лет по имени Андрес Бабби; он жил в Буэнос-Айресе уже шесть лет) выстрелил в полицейского во время нападения, и тот погиб. Оба нападавших были задержаны, и национальная пресса посвятила много времени этому событию. Когда на суде их приговорили к пожизненному заключению, Борис заявил: «Жизнь пропагандиста идей, каким являюсь я, подвержена непредвиденным обстоятельствам. Сегодня и во все времена. Я знаю, что не увижу победы моих идей, но рано или поздно за мной придут другие». Борис и Бабби были заключены в тюрьму Ушайи — «аргентинской Сибири»...

С акцией, задуманной Борисом Владимировичем Германом и приведённой в исполнение им и его другом Бабби, в анархистском движении Аргентины был поставлен как таковой вопрос экспроприации как метода революционной борьбы. В связи с этим возобновилась полемика на тему насилия, покушения и т.д. La Protesta из Буэнос-Айреса попыталась сохранить чистую форму незапятнанной теории, когда в реальной жизни было трудно оставаться на такой позиции и защищать, как в случае с Симоном Радовицким и Борисом, приговор «классовая месть» и как в будущем защищали бы Курта Вилькенса и Сакко и Ванцетти. Рядом с амбивалентной и умеренной линией газеты La Protesta выделялась La Antorcha («Факел»), вдохновляемая яркой личностью, схожей с Флоресом Магоном, который заявлял, что революция и, следовательно, революционеры по своей природе находятся вне закона. Выдающаяся фигура этой анархистской газеты Родольфо Гонсалес Пачеко обладал талантом меткого пера, действенного и резкого. Примером среди других произведений являются короткие заметки под названием Carteles («Афиши»).

В 1923 году раскол между La Antorcha и La Protesta стал явным. Среди «анторчистов» выделялись две заметные личности: известный руководитель металлургов Буэнос-Айреса, секретарь Комитета защиты заключённых и преследуемых Мигель Арканхель Росцинья и школьный учитель Северино ди Джованни, секретарь Итальянского антифашистского комитета, сентиментальный парень и идеалист, который впоследствии под воздействием грубой силу государства превратится в «идеалиста насилия»203. Борис Герман запустил машину, которая для своей работы не требовала ничего, кроме хорошей смазки. По примеру предыдущих президентовконсерваторов Аргентины Ипполит Иригойен, применяя методические репрессии и заключения в тюрьмы, взял на себя задачу смазывать эту машину, чтобы она не останавливалась. В таком контексте общественных событий Аргентины в августе 1925 года «Странники» ступили на землю Буэнос-Айреса.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XIII. "Странники" (LOS ERRANTES) в Буэнос-Айресе, 1925 год

В предыдущей главе мы упомянули Северино ди Джованни и сочли нужным более подробно описать его личность и роль в организации. Ди Джованни родился 17 марта 1901 года в Италии, регион Абруццо, в 180 километрах к востоку от Рима. Сын обеспеченных родителей, Северино восстал против власти отца. Учился на школьного учителя, а в свободное время — типографскому делу. С юных лет читая Бакунина, Малатесту, Прудона и Кропоткина, проникся идеями анархизма. В девятнадцать лет остался сиротой и в 1921 году, когда ему исполнилось двадцать, полностью посвятил себя анархистскому движению. В 1922 году Муссолини возглавляет «поход на Рим», и после этого, к власти в Италии приходит фашизм. Северино, как и его два брата, и многие другие рабочие активисты, бежит из страны. Одни остаются во Франции, а другие эмигрируют в Аргентину. Так делает и Северино — в мае 1923 года он прибывает в БуэносАйрес, сразу же находит место типографского рабочего и вступает в ряды профсоюзной рабочей организации — ФОРА V съезда. Когда ди Джованни прибывает в Аргентину, у власти находится Радикальная партия, или Гражданский радикальный союз. Её ряды в основном состоят из новообразовавшегося среднего класса, который каким-то образом противостоит влиянию старой олигархии землевладельцев, скотоводов и торговцев. Этот класс для достижения своих целей требует большей демократии и либерализма. Первый президент Аргентины от этой партии, её главный лидер Иполито Иригойен правил с 1916 по 1922 год и был переизбран в 1928-м, но в 1930-м в результате военного переворота был свергнут. Во время первого срока правления Иригойена и несмотря на его демократический популизм, имели место два масштабных репрессивных наступления против рабочих: первое — в январе 1919 года, во время так называемой «Трагической недели» в Буэнос-Айресе; второе — в 1920 и 1921 годах, против сельских батраков Патагонии (на юге страны). С 1922 по 1928 год страной управлял ещё один руководитель радикалов — доктор Марсело Теодоро де Альвеар, тесно связанный с предыдущим правительством, бывший посол Аргентины в Париже. Его жена — итальянка Регина Пачини, «аристократка из высшего общества» — не скрывала своих симпатий к авторитаризму Муссолини. Наверняка она настраивала своего супруга на борьбу с антифашизмом, против выходцев из Италии и экспатриантов. Ди Джованни, как итальянский революционер, сразу же стал членом организаций и антифашистских комитетов, созданных на аргентинской земле, а как писатель — корреспондентом в БуэносАйресе печатного органа итальянских анархистов, проживающих в Соединённых Штатах. Тем не менее вскоре он убедится, что антифашистские комитеты и круги являлись не чем иным, как времяпрепровождением для политиков — социал-демократов, коммунистов и некоторых либералов-прогрессистов. «Для ди Джованни антифашизм, организованный всеми тенденциями, обманывал народ, и поэтому он начал публиковать либертарную газету под названием Cúlmine (“Вершина”). Сам писал статьи, составлял и печатал её в свободное время, недосыпая по ночам». Таков был герой, который 6 июня 1925 года учинил скандал среди сливок общества от буржуазии и политических лидеров Буэнос-Айреса во время концерта, организованного посольством Италии в Театре Колон аргентинской столицы.

Итальянский посол в Буэнос-Айресе, аристократ по имени Луиджи Альдрoванди Марескотти, запланировал извлечь из празднования двадцать пятой годовщины коронации Виктора Мануэля невероятную политическую выгоду. С этой целью он организовал празднование «на широкую ногу». Таким образом дипломат вознамерился подтвердить свою лояльность Муссолини и продемонстрировать дипломатическому корпусу, что политический режим Италии находится в добром здравии и пользуется престижем. Необходимо иметь в виду многочисленную итальянскую диаспору в Аргентине, образовавшуюся в результате эмиграции в течение десятилетий сотен тысяч мужчин и женщин Италийского полуострова, обосновавшихся на землях пампас в Рио-дель-Плата. Многие из этих итальянцев или их дети и внуки, добившись материального благополучия в Америке и проникшись до мозга костей буржуазным духом, симпатизировали фашизму Муссолини. Благодаря стараниям итальянского посла на празднование в Театре Колон пришёл сам президент республики в сопровождении супруги. Присутствие президента, согласно буржуазному протоколу, обязывало к такому же действию членов правительства во главе с министром иностранных дел, а кроме того — деятелей высших эшелонов власти, важных особ, послов, консулов, и т.д.; «дам и господ высшего света», олигархии, буржуазии и представителей международного капитала. Как и следовало, также были приглашены молодые люди — дети буржуазии, члены «Патриотической лиги» — в поддержку «чернорубашечников» итальянского посольства. В итоге торжество в Театре Колон так называемой Рейна-ДельПлата (столицы Аргентины) ни в чём не уступало фашистским празднованиям в Риме.

Большой художественный концерт 6 июня 1925 года начался с аргентинского национального гимна в исполнении Муниципального оркестра Буэнос-Айреса. После аплодисментов музыканты играют Королевский марш Италии. Колония итальянской и фашистской буржуазии встаёт, издаёт восторженные возгласы, и даже сам посол в честь фашистской Италии поёт, срываясь на крик. Но тут с галёрки театра — места, отведённого буржуазией для черни, — всё сильнее слышатся голоса, шум: «Убийцы, грабители!» «Маттеоотти!» За этими криками, ужаснувшими людей «высшего общества», следует ливень листовок-«бабочек», разоблачающих угнетение в Италии. Они падают к ногам самого посла, графа де Вьяно.

Чернорубашечники, во избежание таких инцидентов предварительно занявшие стратегические позиции, которые именно сейчас ужасают «важную публику» и которые они не смогли ни предвидеть, ни заглушить, быстро бросаются на спасение «избранных» сценариев от невиданного развала с целью нейтрализовать группу людей, нарушивших фашистский праздник. Между зачинщиками скандала, выкрикивающими проклятия итальянскому фашизму, начинается драка, в ход идут дубинки, на всякий случай прихваченные с собой фашистами.

Самый шумный из всех — высокий белокурый парень, одетый во всё чёрное. Один из чернорубашечников хватает его за горло и тащит через кресла. Но этот парень обладает нечеловеческой силой. Несколькими ударами он повергает атакующих его кулаками, дубинками и пинками, останавливается в первом ряду и продолжает выкрикивать: «Смерть Муссолини!», разоблачая ужасы фашизма и господствующих классов.

Целых десять минут дюжина бунтарей контролирует ситуацию, выкрикивая протесты и сопротивляясь всем, кто старается заставить их замолчать. Но силы неравны, и одного за другим их окружают и арестовывают. Парень в чёрном был схвачен последним — он упал от удара дубинкой сзади. Всех агитаторов под крики «сливок общества», низко павших до уровня «грубости», вывели из здания театра. Все собравшиеся хотели плюнуть и дать пинка нахалам, оскорбившим «родину», — для многих присутствовавших именно это означали король и его избранник Муссолини. Под эскортом итальянских военных высших чинов бунтари были переданы на улице в руки полиции, а та упрятала их в тюремную машину. Последним зашёл белокурый парень в черной одежде. Он выкрикнул в лицо одному окаменевшему итальянскому военному: «Да здравствует анархия!»204

Из всех арестованных единственным ответившим прямо на вопросы полиции был этот светловолосый молодой человек в чёрном. Он объявляет себя анархистом. И подписывает свои показания чётким почерком: «Северино ди Джованни». В Буэнос-Айресе «Странники» также посетили редакцию газеты La Antorcha («Факел»). Первым их принял администратор анархистского еженедельника Донато Антонио Рисо. Он рассказал о политической ситуации в Аргентине, о живой полемике среди анархистов, о методах борьбы с правительственным терроризмом. Рассказал он также о товарищах, которые, согласно La Antorcha, решительно противостояли внутреннему кризису. Одним из них был Северино ди Джованни — энергичный юноша, считавший, что настал «час действия, а не пустых слов»205. Другим таким был Росцинья, выдающийся член профсоюза металлургов, взявший на себя трудную работу Комитета помощи заключённым и депортированным. Это был человек деятельный, умный, заранее планировавший дела; который, когда доходит до прямого действия, не только руководит и указывает цель, но также подставляет своё плечо и не остаётся в тылу, подобно бюрократам из политических партий, которые прячутся за своими «исполнителями»206. Бесспорно то, что Дуррути и Аскасо были знакомы с Диего Абадом де Сантильяном и Лопесом Аранго, в частности по материалам и рассказам, а также благодаря их работе в газете. Они знали и других товарищей, которые ранее проезжали по Испании и сейчас жили в Аргентине, например, Гастона Леваля, и также по статьям — Родольфо Гонсалеса Пачеко и Теодоро Антилли. В целом это была горсть борцов с очень высокими моральными и интеллектуальными качествами анархистской линии, но ввиду особенностей борьбы в Аргентине оказавшихся в жёсткой оппозиции друг к другу. То, чего удалось избежать в Испании благодаря усилиям всех и каждого, в Аргентине не получилось. Существовала чёткая граница между членами, стоявшими за прямые действия, и теоретиками. Такое разделение серьёзно угрожало влиянию анархистов на аргентинский рабочий класс. Принимая во внимание положение дел, «Странники» решили не проводить акции, могущие ещё более усугубить уже достаточно отравленную полемику на тему так называемого революционного насилия. Они наметили линию на смягчение острых углов в отношениях и поиск почвы для сосуществования, минимальных соглашений и спокойного диалога, даже если бы речь шла о трудных темах между активистами одной либо другой фракции. Однако противоречивые условия в стране и проблемы, с которыми сталкивалось анархистское движение, превращали планы Дуррути и Аскасо в иллюзию. Эти разногласия доказывали: во избежание элементарного тюремного заключения не оставалось иного выхода, как защита от насилия и террора со стороны правительства. Если анархизму не хватало единства и солидарности в его рядах, то он лишался своей главной силы. La Protesta, несмотря на свою «чистую» линию, не могла отказаться от защиты Симона Радовицкого, Вилькенса, Сакко, Ванцетти и др. Было ясно, что если двое первых помогли избавиться от палачей революции, то есть встали на путь прямых действий и бомб для свершения социальной справедливости, то над двумя последними тяготело обвинение в экспроприации, или, другими словами, вооружённом «ограблении». La Protesta проводила защиту в рамках буржуазных понятий, придерживаясь версии невиновности арестованных; однако империализм янки не мог признать это в силу того, что Сакко и Ванцетти, будучи анархистами, уже заведомо рассматривались как бандиты. Как же найти выход из этого лабиринта путаницы и ошибок? Флорес Магон разрешил этот вопрос. Принимая себя самого как противника Государства и зная, что невозможно бороться против него в рамках закона, он противостоял власти за пределами законных границ, то есть в рамках неправомерности, на революционной почве. Если «протестисты» из Буэнос-Айреса желали быть последовательными сами с собой, то они должны были согласиться с практикой Магона; в противном случае в силу своей чистоты они могли превратить свои идеи в эволюционизм или реформизм. В те времена в Аргентине не существовало половинчатых позиций. И таких позиций не существовало, потому что имело место правительственное насилие с самих верхов, — именно это обстоятельство заставляло принимать практические действия.

Таковы были рассуждения «Странников» и друзей из La Antorcha. Вскоре скудные сбережения закончились. Но поскольку они всегда решали свои каждодневные проблемы, не прибегая к солидарности соратников, то нашли себе работу с помощью друзей и устроились: Дуррути — портовым рабочим, Франсиско — поваром, а Ховер — краснодеревщиком. Алехандро Аскасо по причинам, нам не известным, исчез из Буэнос-Айреса вскоре после прибытия в этот город.

«Странники» работали и вели скромный образ жизни, когда совсем неожиданно, 18 октября 1925 года, произошёл вооружённый грабёж. Согласно газете La Prensa из Буэнос-Айреса, дело обстояло так:

«Три человека, на манер киноактёров, заходят на трамвайную станцию Лас Эрас дель Англо в квартале Палермо. Один из них в маске. Все трое поднимают чёрные пистолеты и угрожают кассирам, которые на рассвете закончили подсчёт денег от продажи билетов. Произносят: “руки вверх” с заметным испанским акцентом. Требуют деньги. Служащие бормочут, что всё лежит в железном ящике. Требуют ключи. Нет — ключи у начальника, и его смена закончилась. Грабители переговариваются. Покидают помещение. Уходя, захватывают с прилавка пакет, только что оставленный одним из охранников: там 38 песо в монетах по 10 сентаво. У входа на станцию их поджидает сообщник, и неподалёку — авто. Они исчезают, преследования нет».

Освальдо Байер, автор предыдущей цитаты, пишет:

«Полиция портового города в замешательстве. Воры с испанским акцентом? В их данных нет никого с такими описаниями. Допрашивают представителей теневого мира, но безрезультатно. Их никто не знает. Так как добыча была смехотворной, полиция знает: вскоре последует ещё одно нападение». На самом деле так и произошло: «17 ноября 1925 годa, спустя едва месяц после нападения на станцию Лас Эрас. За несколько минут до полуночи на станции метро “Примера Хунта”, Кабальито, продавец билетов Дуранд закончил подсчёт денег от дневной выручки. Ждёт последнего поезда, прибывающего из центра, чтобы закончить подсчёт. Вдруг к нему подходит незнакомец и, медленно вынимая пистолет, говорит с испанским акцентом: “Ни слова!” В то же самое время другой тип заходит в билетные кассы и забирает деревянный ящик, где обычно хранят деньги от продажи билетов. Всё это длится несколько секунд. Незнакомцы поворачиваются и направляются к выходу улицы Сентенера. Однако Дуранд начинает кричать во всё горло: “Помогите! Ограбили!” Тогда один из бандитов поворачивается и, чтобы напугать его и предотвратить преследование, стреляет в воздух. Крики и выстрел доносятся до агента полиции на станции Ривадавиа и Сентенера. Он уже бежит на место происшествия, на ходу доставая оружие. Но его опережают. На страже у входов в метро стоят два других незнакомца, и один из них, увидев в руках полицейского оружие и что он бежит навстречу двум другим сообщникам, совершившим нападение и в тот момент спускающимся по лестнице, делает два выстрела и попадает в цель. Полицейский падает как подкошенный. Четвёрка грабителей бежит к такси, которое поджидает их в Росарио и Сентенера. Но шофёру не удаётся завести мотор, и после драгоценных моментов ожидания незнакомцы выскакивают из авто и сломя голову бегут по улице Росарио в направлении на восток и исчезают из вида. Нападение оказалось безрезультатным, как и на станции Лас Ерас. Выручку положили не в деревянный ящик, как обычно, а в другой — железный, стоящий под окошком. В деревянном не оказалось даже десятицентовой монетки»207.

Аргентинская полиция изучает и сравнивает информацию двух происшествий, выделяется тема «испанцев». Приходят к заключению, что в обоих случаях нападали одни и те же лица. Но кто? Именно в тот момент аргентинская полиция получила от чилийских коллег «досье», составленное с помощью испанских агентов: указанными ворами оказались Дуррути, Аскасо и Ховер под фальшивыми именами.

«Имея при себе фотографии, аргентинская полиция вызывает потерпевших со станции Лас Эрас и Примера Хунта. Без сомнений, это они. Так начинается повсеместный розыск. Устраиваются облавы на маленькие гостиницы, отели и постоялые дворы в поисках иностранцев. Всё безрезультатно. Подразделение «Общественный порядок» задерживает анархистских активистов, чтобы зацепиться за какой-нибудь факт. Но ничего нет. Во всех вагонах метро и трамваях на стенах развешаны анонсы с фотографиями четырёх иностранцев. Вдохновлённый этими фото поэт Рауль Гонсалес Туньон написал прекрасные строки о Дуррути:

«Я смотрю на снимок полицейского участка:
Ты — в анфас, профиль, под фото номер,
Растрёпанные тёмные волосы.
Недостаёт лишь сверху голубки —
Чуть яростной и нежной»208.

В этом месте мы остановимся и, прежде чем продолжить повествование, подведём итог некоторых событий. Наиболее важные факты по линии «экспроприации» из жизни Дуррути имеют отношение к банковским учреждениям, и во всех очевидно некоторое мастерство. Прибыв в Аргентину, «Странники» приняли решение не предпринимать действий, ставящих в рискованное положение анархистское движение. Как стал возможным тот факт, что так, с бухты-барахты, они изменят свои планы и посвятят себя не нападению на банк, а напротив, операции, более похожей на работу «кустарей»? Имеются ли доказательства этим происшествиям? Их признали замешанными в нападениях? Были ли преступники испанцами, потому что говорили с испанским акцентом? Правда в том, что не существовало никакого доказательства и что полиция действовала под давлением своих коллег из Чили и Испании (особенно последней, которая и предоставила фотографии). Из вывешивания объявлений в трамваях и метро, из кампании прессы и преследования «Странников» не могло выйти ничего иного, кроме как операции высокого стиля, такой как та, от 19 января 1926 года, в филиале Банка Аргентины, город Сан-Мартин. Заимствуем наш рассказ из статьи газеты La Prensa, выпуск того самого дня: «Когда жители спокойного города Сан-Мартин обедали или просто отдыхали от полуденной жары у себя дома, группа разбойников, вооружённых карабинами, расположилась у входа в филиал Банка Аргентины, напротив главной площади». Таким было сообщение газеты о слишком продолжительном событии, чтобы представить его в «развёрнутом виде». Мы приведём краткий рассказ Освальдо Байера:

«Семь человек (четверо из них в масках) выходят из двойного фаэтона на углу Буэнос-Айрес и Бельграно, в двух кварталах от полицейского участка. Четверо входят в банк, а другие — с длинноствольным оружием — остаются на охране у главного выхода. Это очень любопытное нападение, в стиле разбойников с большой дороги, потому что трое оставшиеся снаружи при появлении ничего не подозревающего пешехода молча направляют на него стволы своих карабинов. Поначалу прохожие думают, что всё это розыгрыш, но, когда понимают, что дело серьёзно, пускаются наутёк. Тем временем четверо вошедших в банк работают быстро. Обходят стойки, обыскивают ящики плательщиков и собирают вместе все наличные. Даже не утруждают себя проверкой сейфа. Всего 64 085 песо. Банковские служащие, увидев у входа грабителей, подчиняются хриплому испанскому голосу: “Ни с места... не то — четыре пули!”

(...) Забрав деньги, скрываются на автомобиле. Их преследуют, но грабители прикрывают своё отступление выстрелами...»

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XIV. В Париж: 1926 год

После нападения на банк Сан-Мартина у полиции уже не оставалось ни тени сомнений в установлении действующих лиц. Розыски проводились с удвоенной силой, слежка за анархистскими органами печати в столице достигла крайней точки, а также усилился пограничный контроль. Дуррути, Аскасо и Ховеру физически было невозможно прорваться через такую плотную сеть контроля, выстроенную вокруг них. Однако в конце февраля 1926 года им удалось скрыться и в Монтевидео сесть на корабль, державший курс на Европу.

С 19 января до последних дней февраля между Буэнос-Айресом и Монтевидео «Странники» пережили, быть может, самые трудные минуты своего положения в роли преследуемых. Было крайне сложно найти безопасное место и дождаться благоприятного момента для пересечения границы. Некоторые активистыветераны, знакомые с Дуррути и Аскасо ещё по Испании, не поддержали их в этих сложных обстоятельствах — и не из-за самой сути преследований, а просто ввиду нежелания взять на себя ответственность. Если бы не помощь членов Синдикального союза Аргентины и группы La Antorcha и El Libertario, то они наверняка попали бы в руки аргентинской полиции. Но, как мы сказали, всего этого удалось избежать, а главным организатором этого сложного побега оказался испанский активист по имени Х. С., недавно прибывший в Буэнос-Айрес. Узнав о трудном положении «Странников», он сделал всё возможное, пока не добился их отправки в Монтевидео и посадки на корабль, направляющийся во Францию. Но пока доставались паспорта и организовывалась поездка в Уругвай, аргентинская полиция, не прекращая розыски, не отступала от своего намерения арестовать «Странников». Тем не менее всё оказалось напрасным. Работа полицейских ещё более усложнилась по вине их испанских коллег и средств информации. В газетах Испании появилась заметка, датированная 23 февраля 1926 года. Её содержание запутывало всё:

«ИСПАНСКИЕ РАЗБОЙНИКИ. ЗАДЕРЖАН ДУРРУТИ В БОРДО? В столице Жиронды этот факт неизвестен, однако в Хихоне его подтверждают. Несколько фактов из опасной жизни террориста».

Такими заголовками газета La Voz de Guipozcoa начинала свои уточнения в отношении новости, распространённой ABC из Мадрида. Она напечатала телеграмму её корреспондента в Хихоне: «Хихон, 23. 11 вечера. Только что пришла новость об аресте в Бордо после нападения на мебельную фабрику этого города. За это преступление недавно были казнены два испанца. Франсиско Дуррути — главарь банды разбойников, который 1 сентября 1923 года напал на филиал Банка Испании в Хихоне. В результате этого нападения убит директор учреждения дон Луис Аскарате. Дуррути, — пишет в заключение корреспондент из Хихона, — также побывал на Кубе, где совершил нападение на другой банк».

«Нас удивляет — сообщает La Voz de Guipozcoa, — что наш корреспондент в Бордо господин Мельси Катулан не передал нам эту новость. Мы связались с ним вчера вечером, как обычно, и он нам доложил: даже в полицейской префектуре не имелось сведений о задержании Дуррути, и ни одна из местных газет не знала об этом факте. Всё это очень странно в силу самого ареста и сенсации на всю Жиронду после упомянутого нападения. С другой стороны, ничего не говорилось об участии Дуррути в ограблении мебельной фабрики Хeррибли. Это нападение стоило жизни двум человекам, и трое были ранены. Полиция задержала трёх анархистов, двое из них — Рекасенс и Кастро — были казнены на гильотине в декабре. По их показаниям, главарю бандитов, уроженцу Арагона (известному под кличками Эль Мано и Эль Негро) удалось сбежать. Фотографии ускользнувшего преступника ничем не походили на Дуррути — La Voz напечатала одну из них после происшествия; кроме того, его звали не Франсиско. Хосе Буэнавентура Дуррути по кличке Эль Горила — действительно, один из испанских террористов с наиболее масштабным послужным списком. Он родом из Леона, и ему пятьдесят лет. В 1922 году Дуррути работал механиком в Сан-Себастьяне на фабрике “Братья Мухика” и ещё на каком-то предприятии. Был вице-президентом Единого синдиката (НКТ), обосновавшегося в квартале Эгия, и вплоть до августа того года не отличался в роли активного члена организации. Он был прекрасным работником и иногда проявлял свои глубинные наклонности к экстремистским идеям. В августе 1922 года Дуррути в сопровождении двух других синдикалистов совершил дерзкое нападение на заведение господ по фамилии Мендисабаль: туда проникли три вооружённых бандита и, приставив дула к Рамону Мендисабалю, заставили его открыть кассу и отдать всё содержимое, а кроме того, все деньги из кошелька. Нападение осталось безнаказанным, так как Дуррути и его сообщники покинули СанСебастьян до того, как полиция смогла подтвердить их участие в преступлении. И хотя один из них впоследствии был арестован и переведён в Сан-Себастьян, его виновность не была доказана». Затем редакторы газеты La Voz de Guipozcoa продолжают приводить биографию Дуррути, но с множеством ошибок в отношении его пребывания в Америке:

«Дуррути — человек редкого ума, — предоставив фальшивые документы, смог исчезнуть из Гаваны и взять билет на пароход. Через некоторое время, осенью 1924 года, снова появился в Париже. Имел при себе много денег, добытых в ограблениях, совершённых в Америке. Он затратил часть этой суммы на издание анархистского еженедельника под названием Liberación».

В приведённой заметке имеются грубые ошибки, однако привлекают внимание два факта, которые опровергают «пистолеризм» Дуррути: его профессиональные знания как простого трудяги и назначение тех денег, которые он экспроприирует в банках. Изложенные факты прошли через перо испанской журналистики. Однако вернёмся к самому главному, а именно — к интересу испанской полиции в мистификации личности и деятельности Дуррути. Статья из ABC отмечена таким подходом, и именно этой информацией ввиду официального характера мадридского еженедельника воспользовалась аргентинская полиция. Необходимо признать, что из-за провала розысков аргентинской полиции эта газетная заметка могла навести на подозрение, что Дуррути удалось ускользнуть от преследований, и он уже перебрался во Францию. Но и в этом полицейские Буэнос-Айреса ошиблись, поскольку лишь в последних числах февраля 1926 года Дуррути, Аскасо и Ховер взяли билеты на пароход, который должен был доставить их во Францию.

Перед покупкой билета товарищи, на которых была возложена эта задача, хорошо проверили всю информацию о маршруте: корабль не останавливался в испанских портах, и, с уверенностью, что так и будет, «Странники» заняли свои каюты. Среди коллектива моряков на судне было несколько симпатизирующих анархизму. Дуррути и его товарищи сразу наладили с ними контакт. Сведения от этих моряков очень поддержали их и помогли избежать отчаянных действий. Мы уже сказали, что корабль не должен был останавливаться в испанских портах, но, приблизившись к Канарским островам, командование судна объявило всем на борту: по причинам, не связанным с намерениями владельцев мореходной компании, пароход должен был совершить остановку в Санта-Крус-деТенерифе. Такая новость, как и следовало ожидать, сильно обеспокоила «Странников». Неужели их выследили и собираются сдать испанским властям? Перед лицом такой возможной развязки они не собирались сидеть сложа руки и решили захватить власть на корабле, чтобы любой ценой воспрепятствовать остановке. Кто им поможет? Ну конечно, один из моряков-анархистов! Они тут же связались с одним из единомышленников, для того чтобы выяснить причины такого непредвиденного причала. Моряк их успокоил, заверяя, что остановка вполне оправдана: в моторе обнаружились некоторые неполадки. В Санта-Крус-де-Тенерифе пассажиры сошли на сушу; им была гарантирована гостиница, чтобы они смогли подождать другое судно от той же мореходной компании, которое доставило бы всех до Гавра. Всё указывало на полнейшую безопасность, однако недавние переживания и трудности в конечном счёте сказались на «Странниках»; они решили сесть на английский корабль, следовавший во французский порт Шербур, что и сделали 30 апреля 1926 года. Два дня спустя они уже проживали в одном из отелей на улице Лежандр парижского квартала Клиши под именами Роберто Котело (Дуррути), Сальвадор Арéвало (Аскасо) и Луис Викторио Рехетто (Ховер) — это были три уругвайских паспорта, добытые в Буэнос-Айресе.

Париж мая 1926 года уже не был тем городом, принявшим «Странников» в 1924 году, после того как они покинули Испанию. Почти все испанские анархисты вынужденно переехали в Бельгию или рассеялись на западных и южных территориях французской нации, — Лион и Марсель были основными точками анархистов в изгнании. В первом работала Комиссия по связям с анархистами среди испанских групп, а в Безье — группа под названием «Призма», которая год спустя начнёт издавать журнал с таким же названием. Этот орган станет представителем испанских мигрантов-анархистов во Франции.

Тем не менее Париж всё же оставался важным центром анархистской деятельности для испанцев в изгнании, и это вполне понятно, так как издательство Editorial Internacional работало под прикрытием французского печатного органа анархистов Le Libertaire — представителя Французского союза анархистов. Основная работа велась такими анархистскими группами из Испании, как Germen («Росток»), Sin Pan («Без хлеба»), Proa («Корма»), Afinidades («Сходства») и Espartáco. В этой среде выделялся целый ряд личностей. Мы отмечаем следующих: Валериано Оробон Фернандес, издававший журнал на испанском языке Tiempos nuevos («Новые времена»); Либерто Кальехас, редактор Iberón, и Хуан Мануэль Молина, более известный как Хуанэль — он был представителем Испании в Административном совете Editorial Internacional.

У нас нет информации о времени (однoм с половиной месяце), которое Дуррути и его друзья провели в Париже. Все данные связаны с их активной деятельностью. Смогли ли они узнать заранее о проезде Альфонсо ХIII через Париж во время его вояжа в Лондон? Нам это неизвестно. Но когда Дуррути и его товарищи прибыли в Париж, то там встретили троих старых знакомых, ранее бежавших из Испании: Теодоро Пенью, Педро Боадасa Ривасa и Агустинa Гарсию Капдевилью. Эти молодые люди были замешаны в покушениях с применением бомб, а именно против испанских военных. Кроме того, эти активисты, всегда замышлявшие новые акты, с минуты на минуту могли попасть в руки полиции. Принимая во внимание все эти доводы, «Странники» приняли решение направить трёх активистов в Уругвай, к Росинье, рекомендуя их как своих добрых товарищей по организации. С другой стороны, эти парни, по словам Освальдо Байера, «везли с собой особое приглашение для Росиньи от имени Дуррути переехать в Европу, так как он был необходим в качестве специалистa по планированию анархистских операций. Однако Росинья не примет приглашения: принося извинения, ответит Дуррути, что борьба в Аргентине слишком много значит для него, и он не готов изменить свои планы209.

Нужно добавить ещё один факт, предоставленный нашими безымянными помощниками: Боадасу поручили связаться с одним товарищем — шофёром, который жил в Буэнос-Айресе, — с тем чтобы он немедленно взял курс на Париж для выполнения очень срочного дела». Если свести вместе имена Росиньи, шофёра и план похищения Альфонсо ХIII — за что, как мы увидим далее, 25 июня 1926 года будут задержаны Дуррути, Аскасо и Ховер, — то легко сделать заключение, что с мая до 25 июня «Странники» в основном занимались подготовкой покушения на монарха Испании. У нас очень мало сведений об этом таинственном заговоре против Альфонсо ХIII, и именно поэтому особенно ценным для биографов является свидетельство итальянского анархиста Нино Наполитано, большого друга Дуррути и Аскасо: «Познакомился я с Дуррути и Аскасо в доме одной парижской активистки по имени Берта. Как-то оба попросили у меня достать им чемодан. Естественно, я предложил им свой. Аскасо приподнял его и сказал, смеясь: “Он недостаточно прочен”. На что я возразил, утверждая, что чемодан добротный, из вулканизированной фибры. Я скорее походил на торговца, желавшего во что бы то ни стало продать свой товар. Но всё было напрасно. Немного позже я узнал причину. Им был нужен чемодан для перевозки разобранного оружия. Это были дни (1926 год), когда Париж готовился к визиту короля Альфонсо ХIII, монарха Испании (...). Дуррути и Аскасо намеревались аккомпанировать мелодии Марсельезы парочкой выстрелов, под которую Третья республика собиралась встретить убийцу Франсиско Феррера. Приготовления шли в атмосфере полнейшего спокойствия.

Нам представилась возможность понаблюдать за неотъемлемой чертой испанской нации: даже простые пролетарии ведут себя как вельможи — можно сказать, испанские гранды. Наши друзья также обладали этим талантом и вполне проявили его в преддверии официального визита. Чтобы не попасть в полицейские облавы, они часто появлялись в местах для избранного общества французской столицы. Играли в клубе в теннис и даже, чтобы избежать подозрений во время процессии государственных чиновников на церемонии встречи, специально купили роскошное авто. Всё было продумано до мелочей.

Накануне официального визита мы ужинали в доме Берты. Я помню, она приготовила суп из саго — он не понравился ни Аскасо, ни мне. Мы подшучивали над её кулинарными способностями. Когда Дуррути и Аскасо ушли, девушка расплакалась.

“Там, где двое готовят заговор, третий — мой человек”, — самодовольно сказал Манискалао, известный агент-провокатор на службе у Бурбонов. В этот раз третьим оказался водитель автомобиля, нанятого Аскасо и Дуррути для доставки на место действия. Этот третий работал на французскую полицию. Двое заговорщиков были арестованы, и Парижу удалось приветствовать Альфонсо ХIII аккордами Марсельезы, не сбиваясь при этом с ритма»210.

Рассказ Нино Наполитано — из первых рук, но был написан в 1948 году. С 1926 года в жизни этого итальянского анархиста произошёл целый ряд событий, что помешало ему последовательно изложить факты, и по этой причине в его Recuerdos de exilio («Воспоминания в ссылке») мы видим некоторые неувязки. В то время Берта жила с Ферранделем, администратором Le Libertaire. Они должны были быть в курсе проектов Аскасо и Дуррути. Тот визит, о котором рассказывает Нино, наверняка состоялся случайно во время подготовки заговора, и, принимая во внимание то, что посещения не были такими уж частыми, можно понять слёзы Берты. Аскасо и Дуррути были задержаны 25 июня, а приезд Альфонсо ХIII состоялся 27 числа того же месяца. Важным в повествовании Нино является его упоминание провокатора — этого «шофёра», нанятого «Странниками» при обстоятельствах, нам неизвестных. Ранее мы указали, что Дуррути поручил Боадасу передать аргентинскому товарищу-шофёру, чтобы тот срочно прибыл в Париж. Аргентинец не приехал. Наверняка им также не удалось связаться с Гарсией Виванкосoм, бывшим в составе «Солидарных»: в событиях, связанных с банком в Хихоне, он зарекомендовал себя как отличный водитель. И, наверное, сроки поджимали, а тут некто порекомендовал им «таксиста», который впоследствии и сдал их полиции. 25 июня утром при выходе из гостиницы на улице Лежандр их остановила полиция. При обыске в номере было найдено оружие.

Первое сообщение об аресте «Странников» появилось в газетах 2 июля. В прессе нет ни слова о 25 июня. К счастью, мы располагаем письмами Дуррути, написанными в те дни из Dépot, в которых он сообщает своим родственникам: «Я думаю, вы уже знаете о моём аресте 25 июня по случаю визита монарха Испании в Париж и в отношении заговора на покушение на него (...). После ареста меня перевезли в La Santé...»211.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XV. Заговор против Альфонсо ХIII

Было очевидно, что Альфонсо ХIII не мог ступить и шага без того, чтобы кто-нибудь из его сограждан не почувствовал желания вычеркнуть его из списка живых. Тем не менее все факты указывали на то, что он был везучим монархом. Вымышленных или реальных, по крайней мере, была организована дюжина покушений на его жизнь, но ему всегда удавалось выйти из них невредимым. Потерпел поражение заговор в день его коронации, 17 мая 1902 года; вовремя был раскрыт акт, подготовленный 31 мая 1905 года в Париже; Матео Морраль, бросивший бомбу на calle Mayor в Мадриде в день свадьбы монарха в 1906 году, также 31 мая, поразил насмерть 26 и ранил ещё 107 человек, но ему не удалось настигнуть свою жертву. Попытки, предпринятые другими исполнителями с целью ликвидировать Альфонсо ХIII, также не увенчались успехом. Если принять во внимание все эти сведения, казалось, судьба уготовила королю спокойную смерть на старческом ложе. Вся цепь имевших место или выдуманных заговоров приводила к логическому заключению, что посольство Испании в Париже примет все необходимые меры охраны и будет умолять французскую полицию приступить к прямым действиям, лишая свободы испанских политических беженцев, живущих во Франции, которые могли бы почувствовать искушение организовать покушение на Альфонсо ХIII. Французская полиция откликнулась на эту просьбу и с утра 25 июня 1926 года организовала облаву, которая настигла приблизительно две сотни испанцев. Среди них были Дуррути, Аскасо и Ховер; у них было конфисковано значительное количество оружия.

Французское правительство желало оказать наилучший приём королю Альфонсо ХIII и его премьер-министру, диктатору Примо де Ривере, иначе говоря — предотвратить враждебные акции. Причиной тому, скорее всего, были попытки урегулирования положения в марокканских протекторатах. Полиция получила приказ обеспечить безопасность испанского монарха, a органам печати были отданы распоряжения не нарушать правил приличия по отношению к гостю. Одной из газет, не подчинившейся приказу, была анархистская Le Libertaire. Когда была опубликована её передовица, судья Вильетт оценил её как оскорбительную. Он отдал распоряжение изъять уже напечатанные номера газеты и обвинил её руководителя Жирадана в «подстрекательстве к убийству». Общественному мнению вплоть до 2 июля, когда Альфонсо ХIII уже прибыл в Лондон, ничего не было неизвестно о полицейских мерах. В тот день по материалам, предоставленным полицией, вышла короткая заметка: сообщалось о раскрытии заговора о покушении на жизнь короля Испании и что арестованы три испанских преступника, с конфискацией у них автоматического оружия и пистолетов. В тот же день, 2 июля, Le Libertaire напечатала краткую версию статьи, которая послужила причиной санкций 25 июня против газеты. На всей странице огромными буквами размещался заголовок:

«РЕСПУБЛИКА ГОТОВА СЛУЖИТЬ АЛЬФОНСО ХIII. БОЛЕЕ ДВУХСОТ АРЕСТОВАННЫХ, а Le Libertaire — ОБЪЕКТ ПРЕСЛЕДОВАНИЙ».

«Le Libertaire опубликовала на прошлой неделе, — писала анархистская газета, — призыв со стороны Анархистского союза к членам парижского округа собраться на станции Орсай и выказать своё отвращение высокопоставленному убийце. Такой призыв не был ужасной угрозой — всего лишь десять строк на тему Феррера, палачей Веры и пыток испанских активистов (...) Выпущенный тираж был изъят по приказу судьи мсье Бейлля, под предлогом, что данный текст “подстрекал к убийству” (...). Но этого показалось мало — и все испанские анархисты и даже их французские товарищи оказались под полицейским эскортом. Никто из товарищей не смог сделать ни шага без сопровождения двух полицейских агентов (...). Затем, в понедельник, нам стало известно, что полиция раскрыла заговор против испанского монарха. По-видимому, некто решил опередить необратимую кару и наказать испанского короля за совершённые преступления (...). Но и теперь не пришёл конец тяжёлым мерам: не только французская полиция, но даже испанская арестовали сотню товарищей, известных своими революционными идеями, и не только выслали их в Dépot, но и объявили, что всех доставят к испанской границе (...) Необходимо срочно выразить протест, чтобы предупредить Правительство блока левых (социалистов и радикал-социалистов): мы никогда не позволим французской полиции выдать политических беженцев их палачам. В тот же день испанское посольство передало органам печати заметку: “Королевская чета прибыла в Лондон — можно огласить во Франции факт организации заговора с целью покушения на их жизнь». План был вовремя раскрыт, и его предполагаемые зачинщики арестованы благодаря усилиям французской полиции и прекрасной передаче информации со стороны нашего посольства (курсив автора).

Банда иностранцев, хорошо известная своими преступными действиями: одни из них заочно осуждённые и другие, подлежащие экстрадиции, не совершённой ранее ввиду невозможности ареста, но что удалось именно сейчас, имея при себе необходимые средства для покупки автомобиля, автоматического оружия и большого количества боеприпасов, намеревалась расстрелять из пулемёта автомашину, в которой монархи должны были следовать согласно своему маршруту. Как только заговор был раскрыт, за несколько часов до выезда Их Высочеств усилия полиции завершились уверенным успехом. Когда отъезд состоялся, зачинщики уже были задержаны, а автомобиль и оружие конфискованы, что позволило королю выехать из Мадрида, не подвергаясь опасности и даже не зная о таковом. Французское правительство приняло правильное решение не оглашать описанные факты до прибытия монархов в Лондон. Что касается правительства Испании, то оно также проявило сдержанность. (...) Среди задержанных в Париже есть лица, ранее совершившие преступления, всколыхнувшие общественное мнение. Наше правительство незамедлительно выразило благодарность Франции и уверено в достойном завершении королевской миссии и в том, что описанные события не нарушат спокойствия. Мы все знаем о многочисленных прецедентах в прошлом, принёсших успех настоящим действиям, когда успешная организация надлежащих служб сделала возможным своевременное разоблачение и обезвреживание».

Когда испанское посольство в Париже опубликовало это официальное сообщение, то имело достаточно информации о пребывании Дуррути и его друзей в Южной Америке. Указывая на их возможное участие в покушении, не называя их поимённо, оно хотело подготовить почву для запроса об экстрадиции четырёх анархистов, замешанных в судебном процессе по общеуголовному преступлению, которое намеревалось представить испанское правительство. Но испанский посол Киньонес де Леон сомневался в успехе такого запроса. Испанский режим имел очень мало сторонников во Франции, и если французское правительство удовлетворило бы просьбу испанских властей провести полицейскую облаву среди беженцев, то пошло на такую меру не без предосторожностей. Имея в виду такие прецеденты и принимая во внимание близость политических режимов Испании и Аргентины, испанский посол наверняка переговорил со своим коллегой из Аргентины Áльваресом де Толедо, с тем чтобы его страна, располагая бóльшими возможностями на успех, начала процедуру экстрадиции четырёх испанских анархистов. Таким образом, как только Аргентина узнала об аресте Франсиско Аскасо, Буэнавентуры Дуррути и Грегорио Ховера — и неизвестно по какой причине к ним присоединяли Хосе Аламарчу, — то запросила у Парижа информацию о задержанных. Париж направил ответ: Дуррути, Аскасо и Ховер прибыли во Францию 30 апреля, в порт Шербур, имея при себе уругвайские паспорта, выданные консульским отделом этой страны в БуэносАйресе на имя Роберто Котело для Дуррути, Сальвадора Арéвало для Аскасо и Луиса Викторио Рехетто для Ховера. Роберто Котело — очень известный анархист в Аргентине и Уругвае, ветеран движения — был членом Аргентинского либертарного альянса и являлся одним из постоянных сотрудников El Libertario. Две другие фамилии также принадлежали известным анархистам. Из этих трёх активистов полиция Буэнос-Айреса смогла задержать только Роберто Котело. При допросе на тему паспорта он заявил, что, действительно, 1 апреля ему был выдан уругвайский паспорт в консульском отделе его страны в Буэнос-Айресе, но что спустя несколько часов он потерял документ — вполне возможно, он выпал из кармана. Такое наивное объяснение возмутило полицию. Ему пригрозили: если он не скажет правду, то дорого заплатит за выгораживание Дуррути и его друзей в Аргентине. Котело не изменил своих показаний и, после ряда допросов во время двухмесячного ареста, судья за недостатком доказательств был вынужден выпустить Котело на свободу. Национальная пресса разделяла постановление судьи, потому что, указывая на противоречивые показания полиции, пришла к выводу, что дело Дуррути-Котело, в сущности — заговор полиции против аргентинского анархистского движения.

Несмотря на это и наперекор общественному мнению аргентинская полиция не прекратила попыток добиться экстрадиции Дуррути и его друзей. Высокие чины полиции оказали давление на президента, доктора Альвеара, с тем чтобы он, пользуясь своими старыми и прочными связями в Париже, повлиял на официальные круги во Франции. Президент согласился, и полиция, решив, что всё скоро разрешится в её пользу, послала в Париж трёх своих самых лучших агентов, чтобы ускорить процедуры. Этими агентами были Фернандо Баса, Ромеро и Карраско. Мы отметили поступок аргентинской прессы, разоблачившей полицейский заговор против аргентинского анархизма, но также необходимо уточнить, что речь шла не только об анархистской прессе, но и о так называемой «скандальной». Например, когда Котело был заключён в тюрьму специального подразделения аргентинской полиции (Brigada Social), газета Crítica, 7 июля 1926 года написала: «Мы не можем доверять вымыслам, распространяемым полицией. Так называемый заговор есть не что иное, как полицейские уловки, результат таинственных интервью, состоявшихся в последние дни». И далее: «Таким образом мы можем раскрыть нити интриг, которые должны были привести к аресту лиц, известных своими прогрессивными идеями».

«Начальник полиции, — продолжает аргентинская газета, — заявил журналистам: “Ввиду отсутствия доказательств, возможно, французское правительство не разрешит экстрадицию. Однако, принимая во внимание добрые отношения между нашими правительствами, в конце концов ответит положительно на наш запрос: оно может быть уверено в нашей взаимности”. Этот вопрос не может быть яснее: у полиции нет вещественных доказательств для обвинения Дуррути и его друзей в нападении на банк Сан-Мартин, но такой недостаток фактов — незначительная погрешность, оправданная изложенными аргументами государственной важности для выдачи трёх упомянутых анархистов». 8 июля газеты Crítica и La República, употребляя более или менее похожие выражения, возвращаются к той же теме. Первая пишет: «Согласно официальным сообщениям полиции, мы были бы обязаны думать, что она располагает доказательствами для обвинения Роберто Котело и Хайме Ротхера, администратора El Libertario, а также известного анархиста Дадиворича — лиц, на которых, скорее всего, могло бы пасть подозрение в вооружённых ограблениях. Однако беспрецедентная активность полиции доказывает, что она не только не располагает обвинительными фактами против арестованных, но и не знает, кто совершил эти вооружённые грабежи (...). Эти уловки были столь очевидными, что пришлось отпустить Ротхера и Котело». Действительно, так и случилось, но затем их опять арестовали и выпустили, чтобы вскоре снова арестовать. Судьи, под давлением общественного мнения, вынуждены были вмешаться и положить конец бесконечным арестам Котело и Ротхера. В Париже всё шло согласно законам. Арестованные Аскасо, Дуррути и Ховер назначили адвокатов для защиты, и как только всё было готово для судебного разбирательства, 7 октября 1926 года в Зале 11 Дворца правосудия началось слушание дела. В номере Le Libertaire за 15 октября были опубликованы подробности этого процесса.

«В четверг, 7 октября 1926 года, наши испанские товарищи Дуррути, Аскасо и Ховер предстали в Зале 11 исправительного суда со следующими обвинениями: Аскасо — за владение запрещённым оружием, подделку паспорта и сопротивление властям; Дуррути — за владение запрещённым оружием и подделку паспорта; и Ховер — за подделку паспорта. Целый ряд товарищей желали присутствовать на этом судебном процессе для выражения своей солидарности с подсудимыми, но часть зала, отведённая для слушателей, по приказу префектуры, заранее наполнилась тайными агентами полиции. Наши были вынуждены ожидать в коридорах из-за нехватки мест в зале. Подсудимые вели себя спокойно, достойно и уверенно. Дуррути, хорошо владевший французским, от имени своих товарищей заявил, что если бы их не задержали накануне прибытия в Париж Альфонсо ХIII, то они по его возвращении следовали бы за королём до самой границы Испании, где планировали его похищение, затем некоторое время его держали бы в плену, с тем чтобы распространить слух о его смерти и таким образом вызвать революционный подъём в Испании. Подсудимые открыто признались в закупке оружия (карабинов и автоматических пистолетов) и использовании поддельных паспортов. Они заявили следующее:

“Мы — испанские революционеры. Мы вынуждены жить в ссылке, скрываясь от преследований одиозного режима Альфонсо ХIII и Примо де Риверы; именно поэтому нас преследуют, но мы всё равно вернёмся в Испанию. Наши соратники, наши братья, разделяющие с нами наши идеи, подвергаются жестоким и постоянным преследованиям, невиданным до сей поры по отношению к рабочему классу. Их самое горячее желание — освободиться от такого угнетения. Такой порыв совпадает с нашим, и поэтому во всеуслышание заявляем: мы не прекратим нашу деятельность, пока не падёт диктаторский режим. Также мы уверены, что наша цель близка, и можем утверждать: в Испании сейчас всего лишь небольшая группка приближённых поддерживает правительство. Подавляющее большинство населения настроено против диктатуры Примо де Риверы. Возмущение народа пустило глубокие корни, и вооружённое восстание может произойти со дня на день. Оружие, купленное нами, предназначено для поддержки и защиты революционного движения в нашей стране. Что касается подделки паспортов, то они показали следующее: каким образом могли мы достичь нашей цели и пройти незамеченными через густую сеть доносчиков, состоящих на службе испанского правительства во Франции? Жить под чужим именем — элементарная предосторожность, и неважно, кто из нас мог бы прибегнуть к такой процедуре, находясь в похожей ситуации”».

Хронист Le Libertaire Северино Феррандель продолжает рассказ:

«Французская полиция, арестовавшая ранее наших товарищей, также выступила на суде. В своих показаниях полицейские попытались представить обвиняемых сугубо опасными лицами, но им никого не удалось убедить. Под нажимом вопросов адвокатов они были вынуждены признать, что имена обвиняемых им были предоставлены испанским посольством с комментарием, что “речь идёт об очень опасных анархистах и неисправимых бандитах”. Кроме того, представители полиции сообщили, что вся информация об арестованных исходила из того же источника, то есть из посольства Испании. Защита нашей товарищей проводилась адвокатами Анри Торресом и Бартоном при поддержке их секретарей — господ Жоли и Гарсона».

Выступление защиты было простым и эмоциональным:

«Господа члены суда, я имею честь отвечать за защиту людей, — сказал Бартон, — представителей самого продвинутого сегмента испанской оппозиции...»

Это выступление в зале суда, наполненном служителями порядка в усиленном режиме — будто бы Дворец правосудия готовился к началу боевых действий (что никак не впечатляло подсудимых Дуррути, Аскасо и Ховера), — представляло из себя грандиозное и торжественное зрелище212.

Аскасо был осуждён на шесть месяцев тюремного заключения, Дуррути — на три и Грегорио Ховер — на два месяца. Из трёх заключённых, единственным, кто должен был отбыть назначенный срок, был Франсиско Аскасо — его приговор не истекал до 25 декабря. Время, проведённое Дуррути и Ховером в тюрьме предварительного заключения, напротив, превышало срок вынесенных приговоров. Что же их ожидало? Произошло следующее: французское правительство задержало запрос об экстрадиции, направленный Аргентиной и Испанией, и в конце концов признало это право за Аргентиной. Перед адвокатами и осуждёнными стояла цель: в контексте отсутствия в то время во французской юриспруденции закона об экстрадициях помешать полиции Парижа использовать своё право на выдачу активистов правительству Аргентины или Испании согласно их желанию. Одним из юридических приёмов являлись выражение несогласия с судебным приговором, и апелляция в высшие инстанции, чтобы выиграть время и воспрепятствовать самостоятельным действиям полиции. Когда прошение был подано в Верховный Суд и проверено, что Дуррути и Ховер уже отбыли приговорённый срок в тюрьме La Santé, то они были переведены в Консьержери Дворца Правосудия. А Аскасо должен был отбывать оставшийся срок в тюрьме La Santé.

Le Libertaire заключала свою хронику с призывом всеобщей мобилизации для воспрепятствования экстрадиции:

«Сейчас речь идёт о том, чтобы организовать активные выступления, чтобы общественное мнение, располагая информацией об интригах аргентинской и испанской полиции, помешало французским судьям задействовать запрос об экстрадиции от этих стран»213.

Другими словами, дело было не в том, чтобы доказать невиновность или вину Дуррути и его товарищей, принимая во внимание все улики, предоставленные против них, так как эти факты не относились к уголовным преступлениям, а напротив, как они сами ранее заявили: нужно было иметь в виду, что их действия вписывались в рамки революционных и именно поэтому являлись политическими актами, на которых в рамках общественного права не могла повлиять никакая экстрадиция. Все превратности, имевшие место с 7 октября по 17 декабря 1926 года, описаны в письме Дуррути к своим родственникам:

«Мне вынесли приговор — три месяца. 8 октября я подписал документ о моём освобождении, но, поскольку испанское правительство требовало моей выдачи, французская полиция отдала приказ о моём переводе в префектуру, или Дворец Справедливости, где я сейчас и нахожусь, но не как заключённый, а как удерживаемый международной полицией. В La Santé я тоже не работал. На принудительные работы отправляются только приговорённые на срок заключения более шести месяцев и за более тяжкие истории, чем моя. Здесь, во Дворце Справедливости, никого не заставляют работать, и тем более тех, кто востребован иностранными государствами; так как французское правосудие ничего не может нам предъявить. Вот так, вы видите, что эти господа из Diario de León или из La Democracia ничего толком не знают.

Когда я отбывал срок в La Santé, мне не позволяли писать на испанском, потому что говорили: на то не было разрешения судьи. Сейчас, как видите, мне уже можно писать на родном языке, и это ясно показывает, что я не направлен на принудительные работы, как утверждают глупые журналисты. Всё, что они пишут, служит для того, чтобы доказать, что правительство Франции осудило меня на самые тяжкие меры наказания. Но вы можете посмеяться над ними: они заслуживают только презрения.

Что касается подтверждения о тюремном заключении на три месяца, то не обращайте на это внимания, потому что всё это не что иное, как соглашение между мной и моим адвокатом на случай, если полиция надумает отправить меня в Испанию. Но она не сможет этого сделать, пока я не отбуду срок заключения во Франции. Кроме того, я подал апелляцию в Верховный суд по поводу трёхмесячного заключения и должен снова предстать перед судом. Все эти процедуры необходимы, чтобы выиграть время и противостоять давлению иностранных правительств с целью экстрадиции. Я пишу вам всем об этом, чтобы мама успокоилась и не обращала внимания на всё то, что выдумывают эти идиоты-журналисты. Я прочёл вырезку из газеты, что вы мне прислали, и прихожу к заключению, как я и подозревал, что наш судебный процесс наделал много шума.

Все выступления и обвинения на суде разворачивались вокруг монарха Испании, и вы уже сможете представить, как всё это проходило, — зачем мне это вам пересказывать? Что касается вопроса отца о том, сколько времени мне ещё надо будет пробыть в тюрьме, я должен сказать ему, что закончил все дела с французской полицией, но нужно разрешить вопрос с Америкой, и, надеюсь, он быстро уладится. Наши товарищи усердно работают при поддержке адвокатов и Лиги прав человека. Во вторник, 14 декабря, прошёл митинг, требующий нашего освобождения, и впоследствии будут проведены другие манифестации, в случае если нас не освободят. В Буэнос-Айресе тоже делается много для того, чтобы нас не отправили туда.

Об Испании совсем не хочу говорить, потому что вы знаете больше меня. О моей жизни здесь, в префектуре, могу рассказать вам очень мало: я провожу время за чтением, рисованием или пишу. Два раза в неделю ко мне приходят, а по воскресеньям приносят чистое бельё и деньги на питание в ресторане.

Вы уже видите, что здесь всё не так, как пишут у вас. Книг у меня достаточно, так как здесь есть библиотека и мне выдают любые книги по моей просьбе. Есть некоторые произведения на испанском, но я уже всё прочитал.

Директор мне разрешил покупать иллюстрированные журналы, которые мне приносит одна женщина, она отвечает за выполнение заявок арестованным.

Пропускают только иллюстрированные журналы — газеты запрещены. Роза сообщает, что Бенедикто не пишет мне, потому что ему стыдно, но что он помнит обо мне. Я не делаю различий среди моих братьев, и я всех их помню, независимо от того, пишут они мне или нет.

Перико говорит, что написал мне несколько строк для того, чтобы утешить меня в моей печали. Спасибо, Перико! Я благодарю тебя за такое утешение. Но на это я должен ответить тебе чтото важное: моя печаль не так уж сильна, потому что мои идеалы помогают мне; они сильнее, чем все эти человеческие унижения. Мои идеи сильны. Они зародились в глубине этого несправедливого общества и представляют собой любовь и свободу. Они прочны как сталь. И именно они утешают меня, потому что я глубоко уверен в их справедливости. Вот так, мой дорогой Перико. Не жалей меня — я не какой-нибудь неудачник! Цепь, которая не даёт мне выйти на свободу, прогнила и не может задержать меня надолго. Жду твоё письмо на французском. Расскажи мне, как идёт твоя учёба на механика. Я тебе советую прилежно учиться — когда ты вырастешь, это тебе весьма пригодится. Клатео пишет мне, что сожалеет, что не может провести с вами Рождество. Мне тоже очень жаль, Клатео, но это не причина для грусти. Не только я один буду в тюрьме в эти дни. Таких как я много. А сколько бедняков проведут этот день без еды и крыши над головой! Так устроено это общество: у одних есть всё, а у других — ничего. Рождественские праздники устроены только для богатых — они празднуют их за счёт пота рабочего люда. Этот день превращается в море шампанского, а их смех — плач в хижинах нищих. Празднования богачей — это нищета бедняков. Но скоро этому придёт конец. Революция покончит с социальной несправедливостью…»214.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XVI. Интернациональный комитет защиты анархистов

(El Comité Internacional de Defensa Anarquista — C.I. de D.A.)

Вначале Интернациональный комитет защиты анархистов был основан в Париже для организации защиты Сакко и Ванцетти, но в связи с тем, что название было слишком общим, впоследствии появляется Комитет защиты Сакко и Ванцетти. Очень скоро Интернациональный комитет защиты анархистов полностью оправдал своё создание ввиду преследований анархизма в России со стороны большевиков, в Италии — от Муссолини, и в Испании — Примо де Риверы.

Защита Сакко и Ванцетти обосновывалась на тезисе, что оба — жертвы американского капитализма, борцы за права рабочих в среде итальянских мигрантов. Ввиду того, что «классовое» американское правосудие — орудие руководящего класса — не желало проявить своё истинное лицо, то намеренно перевело этот судебный процесс за рамки социально-политической структуры и навязало итальянским анархистам обвинение в правонарушении: вооружённый грабёж, что представляло наиболее лёгкий способ обмана американской и международной общественности. И для того, чтобы разоблачить эти лицемерные действия, при поддержке Анархо-коммунистического союза (Unión Anarco-Comunista-UAC) в Париже был организован Комитет защиты Сакко и Ванцетти под руководством Луи Лекуана и Северино Ферранделя, членов этой организации.

Дело Аскасо, Дуррути и Ховера потребовало от UAC новой деятельности, и C.I. de D.A. основал ещё один Комитет под названием «Предоставление убежища: Дуррути-Аскасо-Ховер». Судьба этих трёх испанцев напоминала дело итальянцев Сакко и Ванцетти; они также обвинялись в уголовном преступлении. Перед французскими анархистами вставала сложная задача: защищать или нет анархистов, «находящихся вне закона». Эта тема была вынесена на обсуждение Анархо-коммунистического союза Франции, и её результат оказался намного яснее, чем двойственная позиция, которой придерживалась газета La Protesta в Буэнос-Айресе. 2 апреля 1926 года UAC опубликовала свою позицию по отношению к «иллегализму».

На заседании расширенного интернационального комитета UAC 26 марта 1926 года была объявлена позиция по отношению к статьям, недавно опубликованным в Le Libertaire об «иллегализме».

В принципе, утверждается, что «иллегализм» не является синонимом анархизма. Анархизм и «иллегализм» представляют собой две своеобразные категории, ничем не схожие между собой; только пагубная недобросовестность изменников идей анархизма, преследуя очевидные цели, пытается внести путаницу в ряды его сторонников.

Акт “иллегализма” не является анархистским действием: его может предпринять любой невежественный человек, и даже противник наших идей. Даже если его и совершает анархист, или симпатизирующий этим идеям, сам акт “иллегализма” не превращается в прямое анархистское действие ввиду причин, его определяющих, и духа, вдохновляющего на его совершение; а также и не по причине обстоятельств, порождающих его, и не изза материальной выгоды, преследуемой автором этого поступка. Интернациональный расширенный комитет констатирует, что во Франции практика “иллегализма” лишь в малой степени способствовала поддержанию пропаганды идей анархизма и не внесла существенного вклада для достижения этой цели, что нанесло огромный вред нашим идеалам. Таким образом, в итоге эта практика принесла более вреда, чем пользы в отношении распространения наших идей. Мы далеки от того, чтобы направить товарищей по линиям “иллегализма”, и Интернациональный расширенный комитет призывает всех, и особенно молодёжь, обратить внимание на материальные и моральные последствия “иллегализма”:

1. Почти всегда человек, отказывающийся работать на хозяина, прибегает к “иллегализму” как средству существования и освобождения. Рано или поздно он заплатит за свой поступок тюремным заключением, депортацией или насильственной смертью. Сделав этот вывод, мы можем прийти к заключению, что с точки зрения индивида “иллегализм” далёк от того, чтобы предоставить человеку возможность “жить своей жизнью”, почти всегда приводя того к ненужным жертвам.

2. Почти всегда “иллегализм”, даже так называемый анархистский, постепенно скатывается по наклонной лёгкой жизни, ведёт к мещанству — таким образом происходит медленное превращение человека, практикующего “иллегализм”, в эксплуататора и паразита.

3. Член организации, товарищ, живущий по принципам “иллегализма”, ставит себя перед необходимостью отказаться от любой активной пропаганды и также в конце концов отдаляется от любой творческой деятельности, считая её ненужной и испытывая к ней отвращение. Итак, он использует для себя плоды труда других, поскольку сам ничего не создаёт, что является в сущности “классическим” способом существования капиталистической системы.

Эти заявления в отношении “иллегализма” ясно выражают позицию расширенного Интернационального комитета, который чувствует необходимость и долг добавить следующее: Hесмотря на вышеизложенное, сам Комитет не отвергает “иллегализм” окончательно и бесповоротно:

1. С одной стороны, Комитет выражает сочувствие тем работникам, которые не получают достойную плату за свой труд и в силу такой несправедливости вынуждены прибегать к незаконным действиям (бесполезно входить в подробности, так как это является личным делом каждого человека: возможность достойно жить, гарантировать пропитание своей семье и поддерживать пропаганду идей анархизма, если они представляют для него интерес).

2. С другой стороны, Комитет одобряет и никоим образом не сомневается в прославлении “иллегализма” со стороны некоторых активистов, которые незаинтересованно и с целью пропаганды (например, Пини, Дуваль, Равачоль и целый ряд наших иностранных товарищей, особенно испанцев, итальянцев, русскиx и др.) совершают нападения на банки, транспортные компании, крупные промышленные и коммерческие предприятия, на богатейших капиталистов. И после проведения в отношении этих частников того, что мы называем индивидуальной экспроприацией (прелюдии коллективной экспроприации и одновременно частичной компенсации и введение ко всеобщей компенсации), эти люди, вместо того чтобы присвоить себе плоды экспроприации и таким образом превратиться в паразитов, после совершения актов незамедлительно передают средства на нужды пропаганды.

В заключение товарищи из расширенного Комитета UAC, верные последователи позиций предыдущих соратников, заявляют, что когда Анархо-коммунистический союз ведёт речь о “чести” и “труде”, то не придаёт им того значения, которое подразумевается под этими словами в рамках официальной буржуазной морали. Товарищи обязываются не превозносить поведение тех, кого официальное мнение и буржуазный менталитет называют “честными работниками”, потому что эти люди насквозь пропитаны уважением к частной собственности, покорно и пассивно принимают условия жизни, которые им навязывают. Эти рабочие не могут считаться анархистами — они противоречат самой идее, так как выказывают уважение правилам поведения, предназначаемым буржуазной моралью для рабочего люда.

Анархисты отрицают и борются против такого рода “честности”, так как онa представляет из себя подчинение социальному неравенству, чьей жертвой является класс производителей. Анархисты призывают, поощряют и считают своим долгом проводить в жизнь другую форму честности — ту, которая вдохновляет рабочий класс на революционные чувства и страсть. Их взрыв, подготовленный сознанием и волей под действием нашей неутомимой пропаганды, приведёт в будущем к социальной революции, освободит человека от труда и на основе свободного союза образует общество людей свободных, равных и дружественных, в котором уже не будет места “иллегализму”, потому что без государства и капиталa не будет больше и законов».

Под этой резолюцией стояли подписи: Себастьян Фор, Дукельсар (Федерация Севера), Ле Мельор, Педро Одеон, Луис Лекуан, Л. Ореаль, Маршаль, Шампренофт, Жан Гавард, Ж. Жирадан, Эвен, Г. Бастиан, Шазофф, Буш, Бруссель, Ф. Мальдес, Дарра, Лакруа, Дэлекур и Лили Феррé215. Принимая во внимание вышеизложенное, нам представляется ясным то значение, которое придавалось «невиновности» Сакко и Ванцетти. Также нам кажется понятной настойчивость Лекуана в отношении «невиновности» Дуррути, Аскасо и Ховера. Le Libertaire, в отличие от La Protesta, не пряталась за щитом буржуазного термина «честности», а напротив, заявлял на право и необходимость революции.

«Как-то в один из октябрьских вечеров 1926 года, — писал Лекуан, — придя домой, я увидел телеграмму: меня срочно вызывали по адресу Анархистского союза. Когда я прибыл на место, то увидел там целый ряд коллег: Себастьяна Фора, Ферранделя и других. Все были сильно взволнованы: над Сакко и Ванцетти нависла угроза казни через электрошок. Телеграмма, присланная из США, призывала нас к немедленным действиям. Что нам оставалось делать? Что ещё мы могли предпринять кроме уже сделанного? Кто-то из товарищей предложил подготовиться к их достойным похоронам и мщению. «Насколько мне известно, — возразил я, — они ещё живы. И именно поэтому нужно проанализировать практические способы для спасения их жизней. До сих пор и за все эти пять лет мы не убедили ни одного человека в их невиновности, кроме тех, которые уже были в этом убеждены. Эти имена послужили нам для проведения революционной кампании, а не акции спасения. Почему бы либеральной буржуазии, НКТ и Социалистической партии не присоединиться к нам с требованиями освободить Сакко и Ванцетти? — Кто им мешает сделать это? — спросили меня. — Никто, это точно. Разве что наш неуклюжий образ действий. Давайте присоединим к нам отстающих, постучим в их двери. Речь идёт не об анархистской кампании, а о том, как спасти двух анархистов от электрического стула. Больше ничего. Наша задача — убедить весь мир, что в этом случае необходимы их солидарные голоса.

Если мне не удалось добиться других целей, по крайней мере я смог убедить моих товарищей, которые поручили мне заняться всеми необходимыми контактами, давая мне карт-бланш на организацию широкой компании в защиту Сакко и Ванцетти от имени Комитета. Феррандель — отличный парень с приятным южным говором — отвёл меня в сторону и сказал:

— И необходимо, чтобы ты занялся защитой Аскасо, Дуррути и Ховера»216.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XVII. Союз анархистов и правительство Пуанкарé

Луи Лекуану поручили, не более и не менее, устроить поражение Пуанкаре в области международной политики. Министром юстиции этого правительства был Барту, верный слуга буржуазии; министром иностранных дел — социалист со стажем Аристид Бриан. Это правительство называло себя «блоком левых сил» и под этим лозунгом на выборах 4 мая 1924 года победило «блок правых». В Национальной ассамблее (парламенте) социалисты были широко представлены, а её председателем являлся социалистрадикал Эдуард Эррио. Конкретно это было правительство левых, продолжавшее проводить политику блока правых как на международной арене, так и в национальной политике. Чтобы убедиться в этом, достаточно было проанализировать его действия в Марокко, где оно сотрудничалo с Альфонсо ХIII в операциях на поражение вооружённых сторонников Абд аль-Крима. Пиком такой политики альянса стал приём, оказанный в июне Альфонсо ХIII и его диктатору Мигелю Примо де Ривере. Завершением этой политики согласия явился договор об экстрадиции Дуррути, Аскасо и Ховера 26 октября 1926 года. Наверняка существовали на то многие очень важные и могущественные причины, чтобы французское правительство, несмотря на гнев своих избирателей, ублажало Альфонсо ХIII, используя при этом Буэнос-Айрес. Итак, где открывать огонь? Лекуан счёл правильным, что для достижения оптимальных результатов самым важным являлось сотрудничество с Лигой прав человека, и для этого он встретился с престарелой госпожой Северине, которая не один раз выступила в защиту испанских граждан, изобличая деспотизм Альфонсо ХIII и его режима. Как и следовало ожидать, на этот раз госпожа Северине вновь доказала свою солидарность с рабочим классом Испании и пообещала Лекуану распахнуть для него двери Лиги прав человека. Но тем временем Комитет для предоставления убежища Дуррути, Аскасо и Ховеру начал кампанию солидарности, организовав 25 октября в 20:00 митинг в Les Societés Savantes de Paris («Научные общества Парижа»). Там выступили следующие ораторы: Канé — от Комитета общественной защиты; Уарт — от UFSA; Анри Бертон, как адвокат-защитник испанcкого трио; Пиош — писатель; Себастьян Фор — от Международного комитета защиты анархистов и один из испанских делегатов от Лиги прав человека.

Митинг прошёл с большим успехом, и газеты Парижа широко отметили это событие. Исходя из содержания статей, опубликованных французской прессой, из которых выделялись Le Populaire, L’Oeuvre, Era Nouvelle, Le Quotidien и даже L’Humanité, кампания обещала быть бурной. Тем временем Лекуан с рекомендацией от госпожи Северине встретился с госпожой Дориан Меснар, которая должна была представить его председателю «Лиги» — господину Виктору Башу. Интервью между Виктором Башем и Луи Лекуаном не имело успеха. Министр юстиции Барту заранее предупредил главу «Лиги» об опасности вмешательства этой организации в вопрос, связанный с уголовным преступлением. Насторожённый таким предупреждением, во время разговора Виктор Баш сказал Лекуану, что настаивать бесполезно: арестованные виновны, и «Лига» не может вмешиваться в защиту таких процессов. Лекуан не сдержался и без всяких церемоний высказал председателю «Лиги» всё, что он думает по этому поводу, и, осознавая свой провал, покинул помещение, оставив очень неприятное впечатление. Тем не менее в тот же день, попозже, Лекуану позвонил секретарь «Лиги» господин Герну с просьбой предоставить ему полное досье по делу испанских узников. Что заставило Виктора Баша передумать? Не остаётся ничего другого, как подозревать вмешательство Северине или, ещё правильнее, госпожи Дориан Меснар. «Но как бы то ни было, “Лига», — сказал про себя Лекуан, — намеревалась действовать и принять участие в этом вопросе. До этого момента тяжёлые двери сейчас распахивались сами по себе»217. Однако капитуляция Пуанкаре не обещала быть лёгкой. 5 ноября 1926 года Le Libertaire настаивает на позиции французского правительства: сдержать своё слово и выдать Дуррути и его друзей аргентинской полиции. В одном из комментариев газеты задавался вопрос:

«Возможно ли, что правительство осмелится послать их на верную смерть?» 12 ноября та же самая газета объявляет о проведении в Les Societés Savantes de Paris ещё одного митинга протеста, назначенного на 15-е число того же месяца, где должны были выступать Себастьян Фор и писатель Ян Ринер, и добавляет: «Ховер, Аламарча, Дуррути и Аскасо с минуты на минуту будут выданы аргентинскому правительству. Рабочие Парижа! Выступим против этой экстрадиции!»

В упомянутом номере Лига защиты прав человека публикует официальное коммюнике, выражающее протест против экстрадиции, а также письмо, посланное Аскасо и Дуррути Союзу анархистов из тюрьмы полицейской префектуры, датированное 7 ноября 1926 года. В этом письме говорилось:

«Дорогие товарищи! Даже если бы и существовали доказательства покушения на жизнь Альфонсо ХIII, в надежде, что его исчезновение приведёт к политическим изменениям в Испании, стало бы это достаточной причиной для того, чтобы Французская республика приняла сторону наших врагов, отдавая нас на расправу классовой мести под прикрытием ненавистных предлогов и лжи?

Но сейчас происходит именно это: нас официально известили, что выдадут аргентинской полиции.

Да, эта новость нас удивляет, нo наш дух не сломлен... Уже много лет, не щадя жизни, мы сражаемся за наши прекрасные и справедливые идеалы.

Мы сожалеем о подлых действиях по отношению к нам и обвинениях в несовершённых преступлениях; тем не менее готовы к последствиям мести аргентинских и испанских правителей. Но у нашего товарища Ховера двое маленьких детей: одному три года, другому — восемнадцать месяцев; он их горячо любит. Очень важно не разлучить Ховера c малышами по причине смертного приговора или пожизненного заключения. Мы надеемся, что республиканское правительство Франции, с такой лёгкостью приносящее нас в жертву испанской тирании, задумается, прежде чем допустить, чтобы дети Ховера остались сиротами. Пусть экстрадиция затронет только нас двоих! Для Ховера мы просим открытого расследования, и пусть правосудие вынесет справедливый приговор, не принимая в расчёт все соображения международной политики. Братский привет от Ф. Аскасо и Б. Дуррути»218.

Комментируя это письмо, Le Libertaire написала следующее:

«Нам неизвестна реакция правительственных учреждений на это обращение. Наверняка не произошло ничего существенного, чтоб смягчить “государственные соображения”». Тем не менее Генеральный секретарь ВКТ Жуо под давлением значительного сегмента французского пролетариата этой профсоюзной организации был вынужден вмешаться и обратился непосредственно к правительству.

Если Бриан и Барту и ответили отрицательно на его просьбу, но тем не менее вопрос остался открытым для последующей проверки судебного процесса (...). Это доказывает, что упомянутые министры не столь бесчувcтвенны в отношении акций протеста, происходящих повсюду и доносящихся до них. (...) Но, — продолжала Le Libertaire, — высокие чины французской полиции могут изменить ситуацию в свою пользу, и с тем, чтобы удовлетворить своих аргентинских коллег, быть может, выдадут им Дуррути и его друзей, не ожидая решения французского правительства. И именно для того, чтобы воспрепятствовать этому, адвокат Торрес недавно предупредил: его клиенты подали апелляцию, в надежде, что французское правосудие пойдёт по верному пути»219.

В тот же самый день, когда Торрес отправил петицию судебным властям Франции, он написал аргентинскому послу в Париже с просьбой об аудиенции, в которой примут участие адвокаты и французские депутаты. Что касается последних, то они входили в список, составленный Луи Лекуаном с целью сбора подписей от половины плюс одного представителя Национальной ассамблеи. Этот документ должен был быть послан главе правительства вместе с подробным объяснением дела Дуррути, Аскасо и Ховера. Если Лекуану удавалось собрать намеченное число подписей в поддержку, то неизбежным последствием стало бы содействие этой интерпелляции со стороны главы правительства; в противном же случае он был бы вынужден подать в отставку. Так или иначе, оба варианта приводили к победе анти-парламентариста Лекуана над Пуанкаре. Французское правительство находилось в трудном положении, которое усугублялось прямым давлением со стороны посольства Испании. Испанское правительство желало добиться, так или иначе, экстрадиции Дуррути, Аскасо и Ховера, и всё равно в какую страну — Испанию или Аргентину. Для него не было разницы, так как испанские чиновники надеялись заполучить своих жертв от аргентинских властей.

Но если бы французское правительство пошло навстречу испанскому, это стало бы равноценно насмешкe над правами человека, оплотом Французской республики; кроме этого, необходимо было иметь в виду непредвиденную реакцию французского пролетариата, в то время уже достаточно осведомлённого об этом процессе. Как найти выход из этого круговорота? Было принято решение: тайно выдать испанскому правительству одного из четырёх узников — Хосе Аламарчу. Этот манёвр, скорее всего, остался бы покрытым тьмой молчания, если бы не вмешалась Le Libertaire. Вместе с другими новостями газета сообщает: «Когда нам стало известно, что французское правительство отказывало в выдаче Аскасо, Дуррути и Ховера, мы пришли к выводу, что Хосе Аламарча, против которого не было выдвинуто ни одного серьёзного обвинения, и кроме того, он считался наименее “виновным” из вcех четверых, находился вне опасности и что к нему в самом худшем случае могли применить выдворение из страны. Но тут оказывается, что восемь дней назад тюремщики Аламарчи вывели его из камеры под предлогом отправления к бельгийской границе. И теперь мы узнаём, что Аламарчу выдали испанской полиции.

Какой позор для французских властей — они встали на колени перед испанским диктатором!

Позор ложным республиканцам министерства Пуанкаре — они посылают невинного человека на казнь в утеху кровожадной макаке Альфонсо ХIII!

Теперь мы опасаемся за жизнь Аскасо, Дуррути и Ховера. Мы больше не можем доверять данным нам обещаниям... Товарищи революционеры, сами спасите своих! Все на митинг 30 ноября 1926! 220»

Несколько дней спустя, 3 декабря 1926 года, в заметке Le Libertaire говорилось:

«Французское правительство только что сообщило генеральному секретарю “Лиги для защиты прав человека”: действительно, аргентинское правосудие более не утверждает, что отпечатки пальцев, выданные французским судьям, соответствуют отпечаткам, снятым в местах, где в Аргентине были совершены преступления. Аргентинское правосудие признаёт, что указанные вещественные доказательства были переданы ему иностранным правительством. Чего же ждёт французское правительство для освобождения этих трёх заложников? Как может случиться, что допускается искажение фактов и держат в застенках без всяких доказательств, всего лишь по причине себялюбия, активистов, которые благодаря своей отваге и энергии духа стоят выше нашего бедного рода людского?»

Несмотря ни на что, судебная машина набирала обороты. Франция не отменяла своей резолюции от 26 октября, однако не осмеливалась выдать трёх узников Консьержери в руки аргентинской полиции, ожидавшей в Париже. Анархистский союз продолжал проводить на улицах рабочие собрания, с тем чтобы повлиять на общественное мнение. Протесты проводились против решения Соединённых Штатов казнить Сакко и Ванцетти и в защиту трёх испанцев. Кампания разворачивалась сильно и уверенно. Правые газеты оказывали поддержку, но основной груз ложился на Международный комитет защиты анархистов, которые по-настоящему были заинтересованы в недопущении расправы над пятёркой анархистов.

В Le Libertaire от 10 декабря публикуют объявление ещё одного митингa, намеченного на 14 декабря, а также приводят письмо аргентинских анархистов о кампании протестов в их стране:

«Наши друзья из Аргентины сообщают нам, что проводят в своей стране такую же кампанию, что и мы во Франции. И подчёркивают: если случится несчастье и Аскасо, Дуррути и Ховер будут переданы аргентинской полиции, то та отомстит за все террористические акты, совершённые не так давно аргентинскими анархистами. Нужно помнить, — добавляют они, — что высокие чины аргентинской полиции не прощают либертариям смерти главного начальника полиции».

21 ноября 1926 года вечерняя газета Crítica из БуэносАйреса подчёркивала противоречия французской позиции, приводя такие факты: аргентинская полиция подготовила запрос об экстрадиции как рутинное дело, не полагая, что Франция серьёзно отреагирует на него. Она писала:

«Такому запросу на экстрадицию на самом деле не суждено было бы надеяться на исполнение, и всё, что происходит сейчас, — невероятно, так как против обвиняемых нет ничего, кроме неясных предположений. На самом деле имеются всего лишь туманные показания одного таксиста, который узнал их по фотографии. Кроме того, анархисты — не бандиты. Не один раз представители аргентинской и французской полиции утверждали, что Дуррути, Аскасо и Ховер — активисты анархистской организации. И если это действительно так, заявлял один из крупных начальников безопасности в нашей стране, они не могут быть замешаны в уголовных проступках.

Ведь революционеры не совершают подобные преступления. И даже в том случае, если бы они и совершили нечто подобное, их товарищи по организации незамедлительно исключили бы Аскасо, Дуррути и Ховера из её рядов. Приведённые комментарии газеты Crítica были выстроены на основе опроса, организованного этим печатным органом. На вопросы ответили многочисленные рабочие, выступая в защиту Аскасо, Дуррути и Ховера — истинных революционеров, борющихся за свободу испанского народа».

Однако общественное мнение и пресса почти ничего не значили для аргентинской полиции, которая рассматривала этот процесс как дело чести. Занимая противоположную позицию по отношению к общественному мнению и прессе, полиция продолжала оказывать давление на президента Аргентины Альвеара, с тем чтобы он потребовал окончательной выдачи трёх испанцев. Но, равно как и полиция, твёрдо намеревавшаяся заполучить своих заложников, аргентинские анархисты не собирались отдавать их без боя. На рабочих собраниях и митингах дело трёх испанцев не сходило с повестки дня. Полиция приложила все усилия, чтобы окончательно запретить проведение анархистских митингов в защиту Аскасо, Дуррути и Ховера.

Освальдо Байер предлагает нам яркую зарисовку — пример настойчивости и сопротивления аргентинских анархистов:

«Газета La Antorcha, Комитет в защиту политзаключённых и автономные профобъединения пекарей, штукатуров, маляров, водителей, плотников, рабочих обувной промышленности, мойщиков автомобилей, шлифовальщиков бронзы, Комитет по связям итальянских групп (координируемый Северино ди Джованни и Альдо Агуцци) и Болгарская группа не отступают перед лицом полицейских угроз и организуют митинги-“молнии”. В этом смысле анархисты ведут себя несколько эксцентрично. Они применяют неслыханные методы. Например, объявляют о проведении митинга на Plaza Once. Как и слeдовало ожидать, полиция окружает место своими агентами и разгоняет небольшую группу участников. Но тогда из метро выходит анархист и хватается руками за решётки у выхода из тоннеля, в то время как его товарищи взбираются на лестницу и быстро привязывают его цепями к железным прутьям221. Анархисту невозможно пошевелиться, и именно тут он начинает вещать громким голосом, натренированном на сотнe собраний и митингов, где не используют ни громкоговорители, ни электрические аппараты, чтобы донести свою речь до публики: “Все сюда, слушайте! Мы, анархисты, расскажем вам правду о наших товарищах Аскасо, Дуррути и Ховере!” Полицейские прибегали на то место, откуда раздавались крики, и обнаруживали сцену распятого человека, прикованного цепями, говорившего со скоростью пулемётной очереди. Пока они раздумывали, запрашивали разрешения у начальства, анархист говорил, что душа пожелает, обращаясь к прохожим, которые взирали на происходящее с ужасом и некоторой долей тупости.

Первая попытка полицейских заставить замолчать оратора заключалась в нещадном избиении его, однако анархист не прекращал своей речи, и всё это превращалось в публичный спектакль, не подходящий для обывателей. Избивать привязанную и беззащитную жертву — зрелище не из приятных. Последующая попытка постараться заткнуть ему рот далась весьма непросто, так как анархист изворачивался и его речь получалась прерывистой. Сцена приобретала характер гротеска и собиралa ещё бóльшую толпу любопытных. В конце концов полиции ничего не оставалось, как смириться и ждать, пока не прибудет мастер из Центрального подразделения, который целый час работал над разрезанием цепей. Тем временем прикованный оратор, конечно же, успевал произнести три или четыре речи на все темы: Аскасо, Дуррути и Ховер, Сакко и Ванцетти, Радовицкий, узники в Вьедме; нападал на президента Альвеара (которого анархисты называли “шлюхa” или «сто кило сала»), полицейских (“брыкливые ослы”, “дикие вояки”), Карлеса (“достопочтенный бесстыдник”) а членов Патриотической лиги (“балованные сынки”, “перевёрнутые развратники”), (...) коммунизм (“авторитарный кретинизм”), военных (“орангутангиидиоты”) и так далее. Как видите, никому не было пощады!»222.

В Париже тем временем во французском парламенте правосудие кроило и перекраивало своё намерение выдачи или невыдачи узников в Буэнос-Айрес. Дело об экстрадиции Дуррути, Аскасо и Ховера, и выдача Аламарчи испанским властям стали причиной глубокого недовольства, и целый ряд депутатов-социалистов изучали столь сложный вопрос.

«В те времена полиция являлась единственной распорядительницей судеб иностранцев — субъектов экстрадиции. Она лично принимала решения, без расследований и предъявления апелляций. Только правительство могло наложить вето. Но при правящем кабинете Пуанкаре и Барту на посту министерства юстиции представлялось невозможным рассчитывать на их чувcтва — у них не было сердца»223.

Стал очевидным во французском законодательстве недостаток нормативов, регламентирующих экстрадиции, и именно поэтому группа парламентариев предложила принять соответствующий закон, с тем чтобы покончить с предвзятостью полиции. Был предложен законопроект, и 9 декабря 1926 года Сенат вынес его на голосование. Сенатор Вальé представил его следующим образом:

«До сих пор мы не располагаем законом в отношении экстрадиций. Это может показаться удивительным в стране, где уже сто лет назад было предпринято столько усилий, в частности реорганизация Кодекса судебного расследования, для гарантии свободы индивидов».

Реальность была оглашена, и являлось необходимым создание закона во избежание «бесчинства и злоупотреблений». С этого момента экстрадиции проходили через Следственную палату, которая должна была изучить дело не только формально, но и по существу в присутствии обвиняемых, их переводчиков и адвокатов. В статье 5 разделе 2 Закона об экстрадициях детально указывалось, что «экстрадиция не будет предоставлена, если преступление носит политический характер или же если оно произошло в результате политических обстоятельств, имевших место в стране, запрашивающей экстрадицию»224. Единственным недостатком этого закона в данном случае было то, что он не имел обратного действия и поэтому не мог быть применяем к Дуррути и его товарищам. Тем не менее сам факт существования закона на эту тему явился значительным прогрессом, и адвокаты могли подать на обжалование, чтобы добиться ретроактивности.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XVIII. Антипарламентаризм Луи Лекуана

Министерство юстиции Франции не отменяло своего намерения выдать испанцев аргентинскому правительству. Один из депутатов Национальной Ассамблеи задал вопрос министру Барту: будут ли переданы испанцы правительству Испании? Ответ был категоричен: «Испании — нет». Однако непоследовательность правителей выходила за все рамки: Альфонсо ХIII, предъявляя обвинение в смерти кардинала-архиепископа Сарагосы и нападении на банк в Хихоне, требовал выдачи троих активистов. Французское правосудие рассматривало эти правонарушения как политические. В таком контексте как можно признать уголовными предполагаемые преступления того же содержания, но совершённые в Аргентине? Как объяснить эти двойные стандарты? Как замечали аргентинские рабочие в опросе, проведённом газетой Crítica в Буэнос-Айресе, становилось ясным: «французский суд на самом деле желал провернуть нечестную дипломатическую игру с Аргентиной, с тем чтобы именно она стала автором выдачи Аскасо, Дуррути и Ховера правителям Испании». Однако ни аргентинские, ни французские рабочие не собирались позволить Альфонсо ХIII подло казнить трёх анархистов.

7 января 1927 года Комитет защиты прав на политическое убежище организовал важный митинг протеста в зале Ваграм в Париже. Когда в 20:00 открыли доступ в зал, несмотря на его способность вместить десять тысяч человек, собравшимся не хватило места, и многие из них разместились на мостовой проспекта Ваграм, под присмотром полиции, назначенной для охраны этого мероприятия Префектурой Парижа. На этом митинге, самом значительном за всё время кампании протеста, выступили: от имени Лиги прав человека — её президент Виктор Баш; находящийся в ссылке во Франции Мигель де Унамуно; директор вечерней газеты Soir - Фроссар; от имени ВCТ — Савой; член городского совета Парижа - Анри Селье; Себастьян Фор, представляя Анархо-коммунистический союз, и адвокаты-защитники Анри Торрес и Анри Берт. После завершения митинга было единогласно принято предложение: немедленное освобождениe испанских анархистов. Вся пресса французской столицы опубликовала и прокомментировала это решение.

Одновременно Комитет защиты прав на политическое убежище располагал сотней подписей для предоставления запроса в адрес правительства. Другие подписи также были собраны в парламенте депутатами Рене Ришаром (социалист-радикал), Моро-де-Джиаферри (социалист-республиканец), Пьером Реноделем (социалист), Эрнстом Лаффонтом (социалист-коммунист) и Андре Бертоном (коммунист). Какую же позицию занимало французское правительство ввиду такого всеобщего протеста? Хотя может показаться абсурдным, правительство Пуанкаре продолжало держать обещание, данное аргентинскому правительству в отношении передачи ему трёх испанских граждан Вопросы государственной важности наверняка не позволяли Пуанкаре отказаться от такого намерения, хотя он прекрасно понимал, что такое решение ставило под угрозу его пребывание на посту премьер-министра. Газета Le Libertaire предчувствовала, что воля правительства начала ослабевать, и, считая, что необходимо ковать железо, пока горячо, после собрания в Ваграме 11 февраля сразу же организовала другой, ещё большего масштаба, митинг в зале Булье. Она писала:

«Эта демонстрация, ввиду своего огромного размаха, должна показать бесполезность голодовки наших товарищей, так как её последствия могут оказаться опасными для их жизни»225.

В действительности в номере анархистской газеты публиковалось письмо с подписями Дуррути, Аскасо и Ховера, где они сообщали о своём решении начать голодовку:

«Мы благодарим всех вас — организации, газеты и тех людей, которые, даже не разделяя наших идей, выступили в нашу защиту. Тем не менее мы думаем, что вы теряете время, все те мероприятия и энергия, направленные на нашу поддержку, могли бы быть применены с большей пользой для других дел. Никто, кроме тех, кто до конца дней сохранит в своих сердцах классовую ненависть, не сомневается в нашем праве на жизнь. Но вопросы государственной важности требуют нашей выдачи правительству Аргентины. Те, кто заставил президента Республики подписать декрет о нашей экстрадиции, могут быть опровергнуты. Всё, что будет сделано для нас, окажется бесполезным перед лицом безответственных и могущественных бюрократов. Мы уже прибегали ранее к голодовке, чтобы покончить с этим делом, но по вашим настойчивым просьбам приостановили её. На сей раз мы вновь начнём её и просим ничего не предпринимать, чтобы заставить нас отказаться от этого намерения. Разве наша судьба настолько завидна, что мы должны страшиться смерти? И подписи: Аскасо, Дуррути, Ховер».

Остальные газеты напечатали и прокомментировали это письмо, а 13 февраля 1927 года сталo первым днём голодовки. 16 февраля 1927 года в общественное мнение Франции проник луч света, раскрывающий дипломатические договорённости. В этот день Совет министров опубликовал резолюцию, которая заявляла об аннуляции решения об экстрадиции трёх испанских граждан и давала распоряжение: закон об экстрадициях, принятый Сенатом, как можно быстрее должен быть передан на голосование в сенатский комитет. И кроме этого, сообщалось, что закон будет иметь обратное действие. Что-то не ладилось в отношениях аргентинского и французского правительств. Так, галльская пресса опубликовала дипломатическое письмо, в котором говорилось, что «французское правительство отдало распоряжение своему представителю в Буэнос-Айресе, с тем чтобы предоставить объяснения правительству Аргентины по поводу причин задержки экстрадиции анархистов». И далее поясняло следующее:

«Аргентина выказывает некоторое недовольство ввиду промедления завершить вопрос, который уже рассматривался как разрешённый. Аргентинское правительство поручило своему представителю в Париже, господину Альваресу де Толедо, разрешить вопрос в Quai d’Orsay». В результате действий аргентинского посла французское правительство опубликовало следующее заявление: «Три испанских анархиста, проживающих во Франции, были затребованы аргентинским правительством в силу совершения ими общеуголовных преступлений: грабежей, убийства, нападения на банк и др. Правительство Аргентины взяло на себя обязательство исключить любые политические осложнения и не выдавать анархистов Испании. Правительство Франции, гарантируя соблюдения взятых обязательств, предпочитает ждать голосования по принятию закона, представленного господином Рену. Цель вышеуказанного закона — переместить категорию экстрадиции как таковую из административной в юридическую область. И, таким образом, уже не министр внутренних дел, а Следственный комитет (Верховный суд) будет принимать решение об экстрадиции»226.

28 февраля Комитет депутатов без предварительных дебатов ратифицировал закон об экстрадициях. Так как закон обладал обратным эффектом, Аскасо, Дуррути и Ховер попадали под его действие ipso facto. Поэтому им надлежало предстать без промедления перед Верховным судом. Так и произошло. Слушание было назначено на 27 марта 1927 года. За несколько дней до указанной даты, ко всеобщему изумлению, в газетах появилось предоставленное полицией сообщение, где заявлялось, что 9 числа был раскрыт заговор побега из Консьержери трёх испанских анархистов. Заметка носила злонамеренный характер, и «раскрытый заговор» также. Речь шла о манёвре, задуманном с целью дезориентировать общественное мнение. Если до сих пор постоянно требовали пересмотра судебного процесса, то сейчас, когда дело рассматривалось в рамках полных юридических гарантий, заявители планировали побег. И, конечно же, у всех возникал вопрос: разве этот факт не являлся доказательством того, что мнимые анархисты заслуживали экстрадиции? Le Libertaire своевременно ответила на эту интригу:

«В прошлую пятницу французские газеты объявили, что получены данные о раскрытии заговора, подготовленного друзьями Аскасо, Дуррути и Ховера с целью организации побега этих трёх узников. Мы можем уверенно заявить, что ни один из друзей трёх испанских анархистов никоим образом не принимал участие в этом предполагаемом заговоре, который более походит на интригу с целью оказать влияние на Следственный комитет накануне судебного заседания по делу Аскасо, Дуррути и Ховера. На самом деле эти три активиста должны будут предстать перед судом в этот вторник. Их адвокаты: Анри Торрес, Анри Бертон и Анри Герну. Наше заметка призвана разоблачить этот грубый манёвр перед лицом общественного мнения, и мы выражаем протест такими низкими, предпринятыми в самый последний момент действиями с намерением навязать Следственному комитету то, что не указано в официальном “досье” аргентинского правительства. Подпись: Комитет защиты по предоставлению права на убежище»227.

25 апреля Дуррути послал длинное письмо своим родственникам. Принося извинения за долгое молчание, он ссылался на неосведомлённость о своей дальнейшей судьбе. Его жизнь зависела от решения французского министра юстиции. В письме нет и тени слабости и сомнений. Он настроен оптимистически и ободряет родственников. Именно в этом письме видна нежная любовь к матери. Вот что он пишет своей сестре:

«Роза, ты должна быть не только её дочерью, но и подругой (...). Я вас всех умоляю быть крайне заботливыми к маме, чтобы сгладить ту боль, которую я против моей воли ей причиняю»228.

Спустя два дня после этого письма — 27 марта — французское правительство объявило аргентинскому послу в Париже, что арестованные переходят в распоряжение его страны. Альварес де Толедо ответил французским властям: его правительство направило в Гаврский порт судно под названием Bahía Blanca, которое заберёт узников. Согласно закону, Аргентине предоставлялся максимум месяц, чтобы взять троих анархистов под свою ответственность. Если по прошествии месяца не будет предпринято должных действий, экстрадиция аннулируется. 27 мая соответствующий юридический пункт потеряет свою законную силу. Можно ли было ожидать что Аргентина, её полиция и руководящие структуры лишат себя удовольствия осудить и вынести приговор троим испанским анархистам? Это казалось невозможным, и поэтому La Antorcha Буэнос-Айреса писала следующее: «Мясо брошено хищникам, господа правители отупевшей Франции, торгующей человеческими жизнями!» И далее, имея в виду Аргентину, возмущалась:

«Нецивилизованная страна варваров — здесь не действуют ни индивидуальные, ни коллективные гарантии; без промедления имеют место всякого рода злоупотребления и всё насилие, исходящее свыше, — это и есть Аргентина (...) Страна невероятно тупая, без какой-либо морали и совести. Ни характеристики, ни чувcтва справедливости. Здесь правит только позорный страх, и более позорный страх подчиняется. Единственная гарантия — это пропитавшие атмосферу страны трусость, ложь и разврат».

Но это не означало, что аргентинские анархисты признавали своё поражение:

«Пусть привезут их сюда! Комитет защиты политических узников готовится к защите трёх испанцев, как только те ступят на аргентинскую землю!» — так предупреждали правительство Альвеара все анархистские газеты229.

В Париже Луи Лекуан, полностью уверенный в своих силах, обходил всех депутатов для сбора подписей (половина состава парламента плюс один), с тем чтобы представить правительству интерпелляцию, — мера, которая не только заставит пошатнуться кабинет министров, но и будет причиной его краха. Без устали Лекуан собирал нужные подписи и даже обосновался в самом здании Национальной ассамблеи, чтобы как можно лучше организовать намеченную интерпелляцию. Тем временем дни шли своей чередой, а аргентинский корабль всё не прибывал к берегам Франции. Закон от 10 марта 1927 года в статье номер 18 был категоричен: если по прошествии месяца истец не берёт на себя ответственность за обвиняемых, те обретают свободу. И случилось то, чего никто не ожидал: наступило 27 мая, а обещанный военный корабль из Аргентины так и не причалил во французском порту. По закону, Аскасо, Дуррути и Ховер обретали свoбоду, и именно эта мера была востребована от министра юстиции в письме на его имя. Но министр Барту, стремясь быть бóльшим католиком, чем сам папа, в ожидании аргентинского корабля продолжал держать активистов в тюремных застенках. Что же происходило тем временем в Аргентине и почему никто не посылал за арестованными? У Освальдо Байера мы позаимствовали объяснения причин, которые, по его мнению, заставили президента Альвеара отступить в последний момент от намеченного:

«Волнения в Буэнос-Айресе, вызванные делом Аскасо, Дуррути и Ховера, растут с каждым днём и слились с кампанией в защиту Сакко и Ванцетти. Альвеар понимает, что, когда испанцы сойдут на землю, они превратятся в ещё один фактор нестабильности и без того неспокойной обстановки в среде рабочих в 1927 году. Имеет смысл их прибытие? С какой целью? Лишь для исполнения желаний полицейских чинов? Альвеар намного хитрее этих американцев, попавших в омут Сакко и Ванцетти и тем самым заслуживших гнев всего цивилизованного мира. Стоит ли доставлять сюда этих трёх чужеземцев для предания их суду? Конечно же нет. Довольно проблем, доставляемых Радовицким в тюрьме Ушайи, чтобы добавить ещё один фактор раздражения и дать повод анархистам бросать бомбы, устраивать манифестации и объявлять стачки!»230

Исходя из этого анализа, становится понятной политика Альвеара: сначала на военном корабле Bahía Blanca происходит авария, что мешает ему продолжить взятый курс; затем требования Альвеара к французской полиции, чтобы та доставила троих анархистов в Буэнос-Айрес. Всё это было слишком, чтобы не свести на нет добрые намерения Пуанкаре и его министров.

С другой стороны, в то время как аргентинское правительство ретировалось, тянуло время и, сверх того, требовало французского эскортa, Луи Лекуан собрал нужное количество подписей для представления интерпелляции структурам власти 7 июля 1927 года в 14:00. И тут к Пуанкаре вернулось его политическое здравомыслие, и за два часа до начала обсуждения этого вопроса в парламенте он послал Мальви — своё доверенное лицо — на переговоры к Лекуану. «Вы понимаете, — сказал Мальви Лекуану, — что эта мера может привести к краху правительства Пуанкарe? Так сильна Ваша ненависть к нему?»

Нет, Лекуан испытывал ненависть не к Пуанкаре, а к политике вообще и к тем, кто ею занимается профессионально. Что ему было до провала Пуанкаре? Он всей душой стремился к одному — и он ясно заявил это «ньюфаундленду» главы правительства — к свободе Аскасо, Дуррути и Ховера.

«Так тому и быть! — ответил тот. — 8 июля 1927 года Аскасо, Дуррути и Ховер выйдут из заключения»231.

Формальность была соблюдена. В тот день интерпелляция не была предъявлена, и на следующий день утром трое испанцев покидали Quai des Orfèvres. На выходе их ждала довольно большая группа журналистов. Совместная акция аргентинских и французских рабочих заставила отступить оба правительства и сказала категоричноe «НЕТ!» Альфонсо ХIII и его министру-диктатору Мигелю Примо де Ривере.

Под заголовком «Освобождение» La Antorcha праздновала победу:

«Это радость возвращения, возобновления действий и разгром реакции...»

В тот же день, 8 июля, в 6 часов вечера Франсиско Аскасо радостно обнимет мать и сестру Марию, ранее тайно пересёкших границу. Грегорио Ховера ждала его подруга с двумя малышами. На импровизированном ужине этим же вечером в скромной квартирке на улице Du Repos, неподалёку от кладбища Père Lachaise, не было лишь Анастасии. Быть может, именно поэтому на вопрос журналиста Le Quotidien к Дуррути «А сейчас — что?» тот ему ответил:

«Сейчас? Надо продолжать борьбу, с бóльшими силами»232.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XIX. Эмилианне, Берта и Нестор Махно

Хотя французское правительство и освободило узников, но не по своей воле: в то же время предъявило требование о категоричном выезде из Франции в течение 15 дней. Однако куда податься? Комитет для предоставления убежища предпринимал всё возможное, чтобы достать въездную визу в любую страну Европы. В посольствах не отвечали отказом, но и не обещали ничего конкретного. Неопределённая ситуация затягивалась, а дни всё шли... В ожидании положительного ответа из посольств Дуррути, Аскасо и Ховер обсуждали шансы на совместную жизнь в каком-нибудь месте земного шара, за пределами закона, что уже стало для них обычным делом. Грегорио Ховеру, отцу семейства, чтобы выжить вместе с его супругой и двумя детьми, пришлось сделать прагматический выбор. Ему удалось найти способ добыть поддельные документы и устроиться в Безье краснодеревщиком.

Дуррути и Аскасо, располагая свободным временем, по вечерам посещали книжную лавку анархистской литературы, которая в то время находилась в квартале Менильмонтант, на улице Прэри в 20-м округе Парижа. Там они познакомились с двумя молодыми француженками-анархистками, которые впоследствии стали их подругами. Эмиллиане Моран сошлась с Дуррути, a Берта Флаверт начала отношения с Аскасо. Именно в те дни Дуррути и Аскасо познакомились с Нестором Махно — заметной личностью в истории русского анархизма и важной фигурой революции, произошедшей в этой стране в 1917 году. Его действия на Украине до августа 1921 года — одни из самых тревожных страниц русской революции, продолжающих быть темой табу для «правых и левых» историографов — объективных союзников в сокрытии неудобных для них фактов исторической правды. В истории пролетариата Нестор Махно, наверное, является единственным анархистом, инициировавшим революционное движение, на деле воплотившее теоретические концепции общества без каких-либо политических структур233. В течение четырёх лет он насмерть сражался на Украине с «белыми» и «красными», в то время как украинский народ, хотя и в атмосфере войны, осуществлял на практике идеи анархизма.

Махно, поначалу с небольшой группой приверженцев, смог организовать мощную крестьянскую армию, отразившую атаки немецких захватчиков непосредственно после подписания Троцким (с ведома Ленина и большевиков) мирного соглашения с Германией. С той поры и вплоть до разгрома немцев в ноябре 1918 года двадцати пятитысячная армия Махно была единственной силой, защищавшей русскую революцию на Украине. После поражения немецких оккупантов большевики направили в украинские земли Красную армию. Сделав вид, что согласны с формой советской власти, установившейся в этом регионе, они выказали себя союзниками Махно. Однако на самом деле ни Троцкий (военный комиссар), ни Ленин (глава нового советского государства) не имели намерений допустить существование такого анархистского эксперимента, тем более что его положительный опыт резко контрастировал c произволом и деспотическими мерами большевиков в России, полностью находящейся под их контролем.

Украина и Кронштадт стали лебединой песней русской революции — это было предрешено. В конце 1920 года ситуация на Украине в корне изменилась — большевистское правительство подготовило ловушку группе махновских командиров. Под предлогом приглашения для участия в заседании Военного совета им назначили прибыть в определённое место, и как только все собрались, их арестовала ЧК (тайная советская служба безопасности), впоследствии они были расстреляны. Такая же процедура была задействована по отношению к воинским отрядам, боровшимся в Крыму с реакционными группировками — так называемыми «белыми». Одновременно с этими двумя атаками на сторонников Махно Троцкий выслал на Украину 150 тыс. красноармейцев с целью уничтожить армию Махно. Борьба с Красной армией и в то же самое время «белыми» продлилась девять месяцев. Наконец, в августе 1921 года, Махно с горсткой своих приверженцев покинул родину и бежал в Румынию, где был заключён в тюрьму. Из Румынии он бежал в Польшу, там его судили, но в конце концов приговор не был вынесен. В 1924 году, благодаря поддержке Рудольфа Роккера, Волина и Эммы Гольдман, ему удалось перебраться в Германию и затем, в 1925 году, найти убежище в Париже.

Для него Париж являлся изгнанием, a изгнание для этого человека активного действия было равносильно смерти. Молодой тридцатипятилетний мужчина выглядел истощённым из-за военных невзгод и многочисленных ранений. Однако наиболее глубокой раной являлись для него поражение, и вся та ложь, распространяемая о нём и Украине господствующим большевизмом. Вдобавок ко всему, ему — русскому человеку — было сложно привыкнуть к французскому стилю жизни. Махно, знавший о Дуррути и Аскасо, об их невзгодах и перипетиях, уже будучи в Париже, следил за судебным процессом в течение всего года, пока испанцев держали в заключении. Хотя он и вёл одинокий образ жизни, но, когда ему сообщили о просьбе Дуррути и Аскасо вcтретиться и побеседовать, согласился принять обоих в скромном гостиничном номере, где он обосновался с женой и дочерью. Как только трое мужчин оказались лицом к лицу, Дуррути сказал:

«Мы пришли поприветствовать в твоём лице всех революционеров, которые боролись на российской земле за наши идеалы анархизма, а также хотим отдать дань богатому опыту вашей борьбы на Украине — он имеет для всех нас огромное значение». «Слова Дуррути, — как напишет позднее Аскасо, — глубоко тронули усталого бойца. Этот невысокий, но крепко сложенный человек, казалось, ожил. Проницательный взгляд его косоватых глаз отражал кипящую энергию личности в оболочке ослабевающего тела».

«У вас в Испании, — сказал Махно, — более подходящие, чем в России, условия для настоящей анархистской революции: крестьяне и пролетариат закалены в революционных сражениях. Быть может, ваша революция произойдёт в скором времени, и я смогу увидеть идеи анархизма, воплощённые в жизнь без просчётов и ошибок русской революции! Вы, испанцы, обладаете способностью организовать свои силы, а у нас в России этого недоставало — ведь именно организация обеспечивает глубину революционных преобразований. И поэтому я не только восхищаюсь движением анархистов на Иберийском полуострове, но и считаю, что в настоящее время только оно способно с успехом совершить революцию более глубокую, чем большевистская, и к тому же обойтись без того опасного бюрократизма, который сразу же после победы нашей революции явился угрозой для неё. Боритесь за то, чтобы в ваших рядах всегда жил дух стойкой организации, и не допустите его развала теми, кто принимает анархизм как сухую, безжизненную теорию. Анархизм чужд идеям сектантства и догматизма. Это теория в действии. У него нет заранее установленных концепций. Это естественное явление, проявляющееся в человеческой деятельности, индивидуальной или коллективной. Он представляет из себя движущую силу, импульс в движении вперёд самой истории».

Беседа утомляет Махно, а кроме того, сказывается незнание испанского. Необходимые паузы при переводе (с помощью его друга — переводчика Довинского) затрудняли последовательное изложение мыслей. Живо следя за выражением лиц испанских товарищей, он пытался уловить реакцию на его слова. Беседа длилась несколько часов. Махно поведал Дуррути и Аскасо o подробностях его борьбы на украинской земле, а также о деталях работы в коммунальных хозяйствах и правлении советов в этих областях в годы его деятельности.

«Наша сельская коммуна работала как активное звено в экономической и политической сферах, в рамках федеративной и солидарной системы, организованной нами. Сообщества крестьян не руководствовались личными эгоистичными интересами, а опирались на всеобщую поддержку — как на местном, так и на областном уровне. Наш опыт ощутимо показал, что крестьянский вопрос мог решаться не так, как это навязывали большевики. Если бы мы смогли распространить наши методы по всей стране, то не появились бы пагубные разделения между городом и деревней, и мы смогли бы предотвратить страдания русского народа от голода и бесполезную борьбу между рабочим классом и крестьянами. И что самое главное — революция пошла бы совсем другим путём. Говорили, что наш успех будто бы обязан тому, что основывался на крестьянской и мастеровой структуре. Но это не так. Наши общины носили смешанный характер — сельский и промышленный, — и некоторые из них даже были полностью промышленными. Наша система обладала прочностью в силу революционного энтузиазма, исходившего от всех нас, без каких-либо бюрократических процедур. Мы все были одновременно и бойцами, и рабочими. Всеобщее собрание решaлo все вопросы. Что касалось военных действий, то этим занимался военный комитет, он был широко представлен от всех малых групп. Для нас самым важным было участие всех людей в коллективном деле, во избежание появления касты руководителей — монополизаторов власти. Именно поэтому нам удалось соединить теорию с практикой. И поскольку мы опровергали необходимость большевистских мер, Троцкий и Ленин бросили на нас войска Красной Армии. Да, большевизм одержал военную победу на Украине и в Кронштадте, но революционная история оправдает нас и изобличит могильщиков русской революции как контрреволюционеров».

Во время беседы лицо Махно неоднократно искажалось гримасой усталости, особенно при упоминании трагичных для него событий. В какой-то момент, вздохнув, он воскликнул:

«Надеюсь, настанет время, и вы сможете сделать всё лучше, чем мы». На прощание он сказал: «Махно никогда не отказывался идти в бой. Если я буду жив, когда вы начнёте ваше сражение, то стану одним из ваших бойцов»234.

23 июля 1927 года, по окончании срокa пребывания в стране, предоставленного французскими властями, Дуррути и Аскасо были отправлены на границу с Бельгией, где правосудие разыграло для наших друзей настоящую комедию, тягостную от начала до конца. Когда французская полиция выдала изгнанных испанцев бельгийской, то та не одобрила въезд на свою территорию «столь опасных анархистов». Перед лицом отказа бельгийцев французская полиция отвела Дуррути и Аскасо на пограничный пункт и терпеливо дождалась сумерек. Под покровом ночи французы тайно перевели обоих на бельгийскую сторону. Таким образом друзья смогли добраться до Брюсселя, где их в малярной мастерской приютил бельгийский анархист Хем Дей, в надежде добиться от бельгийских властей предоставления политического убежища. Дни тянулись томительной чередой. Аскасо и Дуррути отчаянно ожидали развязки. Так прошёл июль, и уже в августе они узнали из газет о трагичной развязке драмы Сакко и Ванцетти.

Ничто не повернуло вспять решение властей США. За три дня до исполнения смертного приговора пролетариат всей планеты организовал манифестации солидарности с Сакко и Ванцетти. Однако всё оказалось безрезультатным. Едва начался отсчёт 23 августа 1927 года — итальянские анархисты были казнены на электрическом стуле. На 19-й минуте погиб Сакко, а на 26-й — Бартоломé Ванцетти. Эти два итальянских анархиста, в течение шести лет завладевшие вниманием всех стран, оставили после себя пример революционной стойкости. Аскасо и Дуррути не принадлежали к роду борцов, которые, терпя поражение, просят пощады у победителя. Они не отказались от своего намерения ликвидировать Альфонсо ХIII, избавив таким образом испанский народ от угнетателя. Они также не просили помилования у французского правительства, не раскаялись в содеянном. От силы они потребовали, чтобы власти применили свои собственные законы, и не более того. В случае с Сакко и Ванцетти всё было предельно ясно: господствующий класс действовал безжалостно, провоцируя социальные столкновения. И в силу неоспоримых фактов принцип талиона становился логичным следствием. Так это понимали Аскасо и Дуррути, и точно так же понял это Северино ди Джованни в Аргентине, когда взорвал динамитом здания американской капиталистической компании, обосновавшейся в городе Ла Плата.

Пока Дуррути и Аскасо обдумывали свои дальнейшие действия с целью добиться оптимальных результатов, неожиданно в один из последних августовских дней их остановили бельгийские полицейские; они не стали утруждать себя формальностями ареста и заключения под стражу, а поступили точь-в-точь, как их французские коллеги: доставили задержанных к наиближайшему пограничному пункту и вынудили их пересечь границу с Францией.

Французская полиция была оперативно информирована (наверняка бельгийскими службами). Она тут же принялась за проверку и обыск по домашним адресам испанских и французских анархистов, которые могли бы приютить ссыльных. Жизнь в Париже — городе, избранном Дуррути и Аскасо в качестве подпольного убежища, — походила на настоящую мышеловку: им постоянно угрожал арест полиции, а кроме того, та могла бы сдать их прямо и тайно в руки испанских властей, минуя таким образом осложнения и трудности с необходимыми процедурами. Что же делать? Нашёлся временный выход: некто взял на себя задачу найти им убежище, и они смогли поселиться в небольшом посёлке — департаменте Йоннa — у Эмилии Буше — пацифистки, которая без всякого сомнения предоставила им жильё. Позднее Буше писала:

«Видя, как французская полиция жёстко преследовала этих испанских активистов, я сочла своим долгом помочь им. Они жили у меня два месяца, разделяя с нами наши повседневные заботы и радости (...).

Несколько раз нас предупредили: жандармы не прекращали поиски. Они располагали данными о присутствии испанцев в моём доме. Несколько раз мне удалось запутать их, но не убедить. Положение становилось опасным для всех. Как-то днём мы вместе выехали на прогулку: я за рулём, а Дуррути и Аскасо — на задних сиденьях. Мне нужно было срочно заехать к моему нотариусу, и когда я вышла из его дома, мне стало плохо: рядом с машиной стоял жандармский капитан. Стараясь выглядеть спокойной, я подошла и поздоровалась с ним. Он ответил и спросил меня, видела ли я двух мужчин, о которых он справлялся за день до нашей встречи. Я сказала, что они вернулись в мой дом немного позднее его ухода и что я порекомендовала им зайти в жандармское управление, чтобы уладить вопрос c разрешением на работу. А после полюбопытствовала:

— Они были у вас?
— Нет, — ответил он, смотря мне прямо в глаза.
— Странно, — сказала я. Они заверили, что зайдут, а потом я их больше не видела.
— На самом деле странно. Мы изучим этот вопрос детально, — ответил жандарм и пошёл в обратную сторону с задумчивым видом.

Я запрыгнула в машину, взялась за руль, и мы тотчас же уехали. Проехав капитана, в растерянности шагавшего своей дорогой, я обернулась к задним сиденьям. Мои друзья улыбались. Аскасо, потрясая правой рукой, жестом дал мне понять, что мы спаслись просто чудом...

Во время беседы, проходившей в двух метрах от них, они сделали всё возможное, чтобы сохранить хладнокровие, но в то же время были начеку и готовы атаковать капитана либо бежать в случае, если ему пришло бы в голову что люди, которых он искал, сидят перед ним в машине.

Этот последний инцидент вынудил их покинуть мой дом. Ночью я отвезла обоих в надёжное место, откуда они позднее выехали в Париж»235.

Париж всё так же был той же мышеловкой, из которой они вырвались на время, и поэтому жить там не представлялось возможным. Недавно созданный Комитет революционного альянса236, к которому присоединились «Солидарные» ввиду подготовки плана восстания в Испании и Италии, порекомендовал переехать в Лион, где они могли бы быть более полезными для революционной деятельности.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XX. Лион, или Снова в тюрьме

Несмотря на значимость Лиона — одного из провинциальных центров Франции, — в первые дни ноября 1927 года, когда Дуррути и Аскасо прибыли в этот промышленный город Роны, полицейский контроль едва был заметен. При условии, что Дуррути и его друг, имея при себе документы на чужое имя и избегая гостиничной регистрации, вели бы скромный образ жизни, то не так уж трудно было найти работу и некоторое время пожить спокойно, поджидая удобный момент для возвращения в Испанию. Так и случилось: они нашли жильё, работу, незаметный стиль жизни, и т.д. — всё, только не спокойствие. Люди действия, по природе своей неспокойные, Аскасо и Дуррути не могли ограничить себя рамками добровольного пассивного существования, довольствуясь каждым прожитым днём. Прежде всего они принялись за сбор сведений о положении анархистского движения в изгнании — Франции, — и о новостях организаций в Испании. Выйдя на свободу в Париже, за то короткое время они узнали о проведении в Валенсии 24 и 25 июля 1927 года подпольной конференции. Им стало известно о её результатах и что на ней был принят устав Федерации Анархистов Иберии, объединяя таким образом деятельность всех анархистских групп, существовавших в то время на Иберийском полуострове.

Группы испаноязычных анархистов, живших в изгнании во Франции, сыграли большую роль в основании ФАИ, особенно после проведения в Барселоне в апреле 1925 года Национальной конференции анархистов. На ней Франции было поручена трудная миссия координации анархистских организаций из-за рубежа. После появления ФАИ был избран Иберийский комитет в составе испанских и португальских анархистов, с центром в Севилье. ФАИ не предприняла ничего, кроме возрождения прежней структуры организации — если можно применять такой термин, который лично нам кажется ошибочным, — то есть той формы, которая сохранялась на протяжении некоторого времени, с тех пор как в Испании утвердился организованный анархизм. То была группа близкая по духу, имеющая связи с другими местными объединениями для совершения совместных действий. Новым было образование Региональных комиссий по связям с анархистами, то есть координаторов работы групп на уровне одного географического региона. Различные Региональные комитеты вместе составляли Иберийский комитет, а тот назначал Секретариат, который от пленума к пленуму поддерживал связи с различными либертарными движениями как на полуострове, так и за его пределами. Почему же иберийские анархисты решили объединится в движение, носящее именно анархистский характер? Для этого есть много причин, но опять же, нужно учитывать первородный грех либертарного движения в Испании, которое, как известно, образовалось на основе Международного альянса социалистической демократии, возникшего в Испании в рамках организации, созданной в Швейцарии Михаилом Бакуниным и его друзьями. Тогда и в 1870 году Альянс намеревался служить защитным щитом I Интернационала в Испании как для задач революционной защиты перед лицом репрессий со стороны государства, так и для теоретических целей. Его целью было блюсти, чтобы Интернационал и рабочий активизм не превратились в корпоративный синдикализм, ставящий перед собой всего лишь задачи улучшения условий жизни и труда рабочего класса. В противовес такой тенденции, согласно существующей революционной практике, пропагандировалась чёткая линия борьбы — на разрушение капитализма и государства как общественных структур. Волей-неволей эта позиция всегда являлась установкой в идеологии и действиях анархистов в среде рабочих организаций. И хотя названия организации менялись до принятия конечного — НКТ, — она была прямой наследницей, с теоретической и практической точек зрения, той, основанной в Мадриде в 1869 году Ансельмо Лоренсо, Томасом Гонсалесом Мораго, Франсиско Морой и другими.

Уже тогда, на начальном этапе (1869–1872 годы) стала очевидной вся сложность параллельного и в то же время запутанного существования Международного альянса социалистической демократии и Испанской региональной федерации от Международной ассоциации трудящихся (I Интернационала). И несмотря на то что сам Бакунин предупреждал испанских сторонников альянса о такой несовместимости, им не удалось разделить то, что ранее было тесно сплетено; именно поэтому намерение Бакунина основать чисто анархистский Интернационал в Испании на базе испанского филиала не осуществилось. В результате Испанская региональная федерация, а впоследствии НКТ оказалась глубоко насыщенной идеями и духом анархизма.

Так обстояли дела в Испании. Фракция анархистов не переставала воодушевлять НКТ, и одновременно различные либертарные группировки не прекращали энергичные действия как в теоретических спорах, так и в практических акциях. Так бы всё и шло дальше, если бы не необычный рост НКТ и вместе с ним — новые проблемы, которые неизбежно отразились на рабочем движении. Пока борьба развивалась в сфере насильственных действий и забастовок, включая суровые времена буржуазного пистолеризма в 1919–1923 годах, проблема по существу (то есть дуализм) не моглa проявиться как таковaя.

Однако, когда наступил этап относительного затишья в рабочем движении с момента установления диктатуры Примо де Риверы в сентябре 1923 года, перед НКТ сразу же встала следующая проблемa: строить свою деятельность в рамках законов для общественных организаций, навязанных новым правительством, что означало для НКТ конец практики прямого действия либо уходить в подполье, что означало так или иначе потерю широкого контакта с рабочим движением. К этой проблеме, уже самой по себе значительной, прибавлялась ещё одна, не менее сложная: Как продолжать борьбу с диктатурой? Делать ставку на изоляцию НКТ и самого анархизма от других оппозиционных сил, посвятивших себя этой борьбе, означало навлечь на профорганизацию и анархизм все репрессии нового правительства, а кроме того — практически не иметь шансов победить диктатуру в одиночку.

Ввиду сложившейся ситуации всё сводилось к необходимости достижения согласия с политическими линиями оппозиции, которые также боролись с диктатурой. Но сотрудничество с этими политическими силами буржуазного или демократическо-буржуазного и реформистского толка (соцпартия и ВКТ официально адаптировались к законам диктатуры Примо де Риверы) подразумевало установление политической платформы. Другими словами, речь шла о политическом компромиссе, который в практическом смысле мог пойти на пользу НКТ. После падения диктатуры любое политическое решение означало бы принятие синдикализма в новые формы правительства и государства. Или же НКТ продолжала бы борьбу против диктатуры, а затем великодушно предоставляла буржуазии и реформистам возможность самим сформировать структуры власти. Что бы ни предприняла НКТ в таких условиях, она претерпевала глубокие изменения и, как следствие, неизбежно вливалась в государственные структуры.

Но что на самом деле ограничивало поле деятельности НКТ — так это её декларация либертарного коммунизма, её каждодневная практика неподчинения общественным законам и нескрываемое неприятие государства как такового. Если линия анархизмa отделялась от НКТ, то тогда та могла свободно входить в альянс с политическими партиями и воспользоваться достигнутыми договорённостями (естественно, в составe государства) с целью участия в разработке общественных законов, направленных на улучшение положения рабочего класса. Всё это было ясно. И настолько ясно, по причине указанных ранее проблем, что после совершения военнoго переворота появились две различные попытки дать ответ на вопросы, стоящие перед НКТ как организацией рабочего класса. Один — вдохновляемый Пестаньей и который мы можем назвать ревизионистским; и позднее — предложение с стороны Пейро. Они действовали исходя из двух различных точек зрения, но в конце концов совпадали в целях; оба утверждали, что если помехой для НКТ является её анархистский характер, то необходимо избавиться от него, и таким образом, уже без этого «груза» организация могла бы действовать более свободно. Такая позиция была названа «профессионализация профсоюзов», что конкретно означало обеспечение их нейтральности. Пестанья намеревался разрешить политическую проблему посредством так называемых «союзов активистов», эмбрионами или ячейками Анархистской партии. Таким образом пришёл бы конец дуализму: «анархизм-профсоюз».

Предложение Пейро было менее чётким, но цель оставалась той же, что и у Пестаньи. Пейро исходил из анализа классовой борьбы, где фундаментом являлась экономическая эволюция капитализма. По мере развития монопольных «трестов» и «картелей» капитализма всё более увеличивалась его концентрация и устанавливались условия для такого феномена, который мы сегодня называем «мультинациональный капитализм». Для эффективной борьбы против капитализма НКТ должна была следовать примеру такого процесса и организовать свои структуры по такому же принципу, то есть основать Промышленные федерации на местном, региональном и национальном уровнях. Страна располагала бы двумя высшими органами: один — Национальный комитет от Национальных промышленных комитетов, и другой — Национальный экономический совет. Они включали бы в себя различные отделы, один из наиболее важных — статистический. Сразу становилось ясным, что такая структура означала, кроме уже известной бюрократизации профсоюзного аппарата, согласие со стороны НКТ c общественными законами и, следовательно, её интеграцию в само государство. Кроме того, Пейро не ставил вопрос о политическом представительстве НКТ, так как возлагал на неё способность располагать собственной политической силой, которая бы развивалась на почве борьбы за права в области экономической.

Имея различные точки зрения в некоторых вопросах, Пестанья и Пейро совпадали в общей цели: убрать анархистское содержание из НКТ.

Как же отвечали сами анархисты на эти две позиции? В их рядах также не было прочного единодушия в отношении методов, хотя в конце концов все приходили к одному и тому же выводу. Одни были за то, чтобы покончить с дуализмом «анархизм-синдикализм», и провозглашали рабочее движение полностью анархистского характера (Движение рабочего самоуправления), ставя в пример движение ФОРА V съезда в Аргентине. Другие, чувcтвуя себя вдохновителями НКТ, не хотели отказываться от своего главенства в организации. Поэтому они предложили меру, названную в то время «сцеплением, или связкой» и ставшую темой обсуждения на всех дебатах и пленумах НКТ и ФАИ. Это было так называемое сотрудничество между обеими организациями, предлагая, как наиболее оптимальный вариант, разделение стоящих перед ними задач: с одной стороны, профсоюзная деятельность, с другой — работа с пропагандой идей и подрывные действия. В любом случае и та и другая сфера сохраняли принципы анархизма в рабочем движении.

Отдельно от этих двух линий существовала ещё одна — та, которой придерживались «Солидарные». Далее мы изложим точку зрения Аскасо и Дуррути во время их деятельности в Лионе.

«Солидарные» (хотя пока правильнее будет говорить только о Дуррути и Аскасо) основывались на историческом прошлом и объективной оценке испанской реальности. В Испании имела место относительная и неравномерная индустриализация. В классовой борьбе испанского народа необходимо было принимать во внимание роль как пролетариата, так и крестьянства. Крестьяне представляли рабочую силу в пять миллионов из девяти миллионов общего состава, входивших в общее число: 25 миллионов жителей страны в то время. Это крестьянство не было похожим на аналогичный слой общества в других странах Европы, где после аграрной реформы удалось создать средний класс среди крестьян. В Испании всё обстояло иначе. Аграрная реформа не была осуществлена. Латифундизм занимал прочные позиции во многих областях Андалузии и Кастильи, а на других территориях имел место минифундизм, что также не способствовало разрешению проблем крестьянства. Вследствие этого образовалась прослойка пролетаризированного крестьянства, выступающего в борьбе совместно с городским пролетариатом, который на протяжении своих сражений вcтал на сторону либертарного коммунизма или «инстинктивного социализма», как его называл Диас дель Мораль, при анализе положения сельского населения, в частности в Андалузии.

Если в сельской местности существовала описанная взрывоопасная ситуация постоянной борьбы между крестьянами и кастой аристократов-землевладельцев, то в промышленных и горнодобывающих областях пролетариат должeн был бороться с анахроничной буржуазией, неотделимой от господствующей монархической касты, либо противостоять мировому капитализму, пустившему корни в главных отраслях промышленности Испании. В любом случае, на всех территориях классовая борьба проявлялась в своей самой жёсткой и революционной форме. В стране, где проводились чёткие границы между бедными и богатыми, отчаяние было всеобщим: как рабочим, так и крестьянским.

А что же государство? Каковы были его политические основы? В действительности, государство в силу его исторического процесса формирования являлось искусственным институтом, не имеющим национального консенсуса ещё и потому, что нация как таковая практически не существовала, а напротив, имел место целый ряд децентрализованных тенденций, ещё более усугублявших так называемую регионалистскую проблематику, что являлось не чем иным, как активным федерализмом.

В такой ситуации бессилия и непопулярности государства, политической и экономической слабости буржуазии, всё более ясного подрыва авторитета политических партий какие меры должен был предпринять революционер? Разве он не обязан действовать, и действовать в прямом смысле, чтобы столкнуть между собой и выявить противоречия режима с целью осуществить пролетарскую революцию? Аскасо и Дуррути энергично ответили на этот вопрос, изо дня в день работая в среде рабочего класса на подъём революции. НКТ, наряду с рабочими социалистическими ресурсами, со «сцеплением» или без него, руководимая анархистами, представляла собой благодатную почву для такой акции. Однако Аскасо и Дуррути понимали, что анархизм должен был развиваться без ограничения своего действия в пределах синдикалистского и социал-демократического реформизма.

Такая радикальная и категоричная позиция Аскасо и Дуррути оценивалась некоторыми анархистами, претендующими на ортодоксальность, как анархо-большевистская. Такие эпитет и название шли вразрез с идеями двух друзей и товарищей по борьбе — как в силу их убеждённого антибюрократизма в революции, так и из-за каждодневной практики их борьбы.

Когда наши друзья прибыли в Лион, все эти проблемы стояли на повестке дня собраний активистов. Казалось, что триумф революции зависел от того, какое мнение каждый из них имел о «сцеплении», другими словами — о координации действий и отношений между НКТ и недавно созданной ФАИ. Нужно добавить, что возникновение такой полемики в среде испанских беженцев в значительной мере произошло из-за недостатка самой деятельности, что, в свою очередь, было результатом отдаления от того места, где происходила реальная борьба (вынужденная экспатриация), и кроме того — в силу репрессий против испанских анархистских группировок за рубежом, вслед за неудачной попыткой покушения на Альфонсо ХIII. С тем чтобы оживить деятельность испанцев в изгнании, одна из групп анархистов, вдохновлённая попытками реорганизации НКТ в Испании, выступала с инициативой организовать в апреле 1928 года подготовку кадров НКТ во Франции. Но поскольку филиалы НКТ за рубежом не могли предпринимать публичных действий, они должны были существовать в рамках анархо-синдикалистской организации (Всеобщей конфедерации революционных профсоюзов).

Ввиду такой попытки, которую Аскасо и Дуррути сочли деформацией подрывной деятельности испанского анархизма в изгнании, их коллеги сначала в Лионе, a позже — на одном из собраний в Париже предложили: необходимо отвлечь внимание членов организации и избегать обсуждения фундаментальных проблем анархизма. Однако Дуррути и Аскасо заявили, что организация кадров НКТ в изгнании никак не оправдывала себя — эти группы не могли бы предъявлять ни экономические требования в отношении оплаты труда, ни какие-либо другие, связанные с улучшением условий рабочего класса. Самым главным являлось продолжение революционной активности для достижения целей в Испании, действуя совместно с другими анархистами-мигрантами, в частности итальянцами.

В то время как Дуррути и Аскасо в Лионе объясняли своё предложение, в Париж из Аргентины прибыл Хоакин Кортес, изгнанный из этой страны по причине своей деятельности. Аскасо и Дуррути были тесно связаны с Кортесом, они вместе с ним участвовали в борьбе рабочих во время их пребывания в Буэнос-Айресе. Также в то время в Париже, прибыв из Испании, проживали Рикардо Санс и Гарсия Виванкос.

После переписки с соратниками Аскасо и Дуррути решили встретиться с ними, чтобы обменяться мнениями, и для этого в январе 1928 года направились из Лиона в Париж.

Рикардо Санс привёз из Испании не очень приятные новости. Пестанья и Пейро затеяли дебаты вокруг будущего НКТ. Анархистские издания того времени (Acción Social Obrera — «Рабочее общественное действие» в Сан-Фелиу-де-Гишольс (Жирона) и El Despertar — «Пробуждение» — в Виго) заполнили все свои колонки последствиями этой полемики. Пленумы и собрания членов и активистов организаций, казалось, вращались исключительно вокруг этих тем. Такие тенденции принимали опасный поворот, так как в пылу спора его участники забывали: такого рода коллеги из НКТ и ФАИ уже внесли раскол среди товарищей в Валенсии. Примером абсурдной ситуации служили конспиративные действия неких политических элементов, которые, в силу своих врождённых особенностей, не проявляли большого интереса в свержении диктатуры или разрушении основ монархического режима в Испании.

Как сообщил Кортес, главной задачей была кампания солидарности с Радовицким. ФОРА возрождалась после прежних расколов и ставила перед собой цель превратиться в самую значительную организацию рабочих в стране, насчитывая в своих рядах приблизительно сто тысяч членов, что являлось незаурядным показателем, принимая во внимание структуру ФОРА, которая не обращала особого внимания на этот аспект; она ставила перед собой цель распространения и утверждения идей анархизма среди рабочих.

Однако, согласно сведениям Кортеса, аргентинские товарищи, казалось, не совсем понимали, что авторитарная тенденция их государства всё росла, и нельзя было исключать возможности военного переворота фашистского характера, что означало бы жестокую репрессию на поражение организованного рабочего движения. Было очевидно, как и показали впоследствии события в Аргентине, что Кортес обладал ясным видением действительности. 6 сентября 1930 года под руководством генерала Урибуру произошёл предсказанный путч, и с того момента тоталитарный характер государства пошёл по возрастающей, что повлекло за собой репрессии и атаки на рабочее движение, его руководителей и особо жестокие расправы с активистами-анархистами.

«Ко всему этому, — сказал в заключении Кортес, — можно добавить, что круг насилия в Аргентине, начавшийся после казни Сакко и Ванцетти, не предвещал ничего доброго из-за полемики между анархистами действия и сторонниками теории. Деятелями, символизирующими противостояние в этом ожесточённом диспуте, были, с одной стороны, ди Джованни, тот белокурый парень, директор издания Cúlmine, и с другой — Диего Абад де Сантильян, который, несмотря ни на что, занимал твёрдую позицию, называя “aнархо-бандитами” всех анархистов, которые, движимые текущими нуждами организаций, следовали лозунгу “большие проблемы требуют смелых решений”».

«Да, в самом деле, — подумали Аскасо и Дуррути, — ситуация не из лучших, однако…»

Кроме того, ещё один вопрос заставлял их ехать в Париж: информационное заседание, созванное анархистскими испаноязычными группами в районе Сены, на котором Бруно Каррерас — участник Национального пленума НКТ от Франции (проведённого в Барселоне в январе 1928 года) должен был докладывать о положении в Испании.

Его выступление в основном сводилось к рассказу о тех трудностях, с которыми сталкивалась НКТ для поддержания своих структур. Те, хотя и из подполья, всё же служили основой профсоюзной деятельности. Он также затронул тему «сцепления» НКТ и ФАИ, являющейся единственным методом для обеспечения, с одной стороны, независимости НКТ, a с другой — возможности гарантировать влияние анархистов в конфедеративной организации профсоюзов. «Мы во Франции, — сказал Каррерас, — на самом деле не сталкиваемся с этой проблемой, но с тем, что нам необходимо поддерживать профсоюзные кадры от НКТ. С целью проанализировать этот вопрос Национальная федерация анархистских испаноязычных групп созвала на 19 февраля этого года Национальный съезд в Лионе». Каррерас обратился к участникам заседания (приблизительно тридцати) с просьбой письменно подтвердить согласие приехать на этот съезд. Группа анархистов энергично выступила против такой меры, так как они считали, что испанская профсоюзная организация во Франции не могла предпринять борьбу за свои права. Каррерас представил свой основной аргумент — число испанцев, не желающих вступать в анархистские группы, тем не менее охотно записывающихся в профсоюзные организации — и что из этого вытекает важное следствие: этих людей нужно иметь в виду как будущих анархистов после получения ими соответствующей подготовки. Кортес очень энергично, а Аскасо — хладнокровно опровергли доводы Каррерасa и присоединились к оппозиционерам»237.

Как и было объявлено, в Лионе состоялся Съезд анархистских групп, и, согласно протоколам и кратким отчётам, опубликованным журналом Prisma, на нём разгорелась энергичная дискуссия на тему роли профсоюзных кадров НКТ. В конце концов победу одержали сторонники поддержки профсоюзных кадров. Поскольку в протоколах не приводятся фамилии, а лишь названия группировок, и ни одна из них, по-видимому, не имела тесной связи с Аскасо и Дуррути (особенно принимая во внимание позицию, занятую обоими в Париже), почти с полной уверенностью можно утверждать, что они не участвовали в этом съезде. Однако, несмотря на это, спустя некоторое время после его проведения Аскасо и Дуррути были арестованы полицией. В этот раз всё обошлось без скандала. Их осудили за нарушение закона об иностранцах на шесть месяцев тюремного заключения. Таким образом, они вышли на свободу с той же проблемой, что и ранее: им было предписано покинуть Францию, причём никакая страна не намеревалась предоставить им въездную визу238.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XXI. Подпольно через Европу

Пока Дуррути и Аскасо сидели в лионской тюрьме, Комитет для предоставления убежища неустанно обращался в различные посольства и консульства с просьбой выдать узникам въездную визу. Но ответ всегда был одним и тем же: «Наша страна не может предоставить политическое убежище этим опасным анархистам». Поэтому, когда оба вышли на свободу, то опять оказались в безвыходной ситуации, поскольку во Франции отменить решение полиции было невозможно. Единственной слабой надеждой казалась возможность получить разрешение на въезд в Советский Союз, в прошлом году они сделали такой запрос239. Однако ни Аскасо, ни Дуррути не питали радужных надежд по этому поводу. Кроме того, все их товарищи, включая Махно, предупредили о возможных катастрофических последствиях пребывания в СССР. Как один из вариантов, Аскасо и Дуррути рассматривали такой шанс: после получения паспорта укрыться в одной из стран Центральной Европы. Одним словом, после выхода из застенков у них оставался только один выход: воспользоваться тайной лазейкой, предоставленной им французскими полицейскими на бельгийской границе. По прибытии в Брюссель друзья отправились в консульство Советского Союза, чтобы заняться вопросом въезда в Россию. В консульском отделе им ответили, что, действительно, им выдали разрешение на въезд в страну, но все процедуры — получение паспорта и другие — должны быть проведены в Париже, поскольку именно там был подан запрос. Аскасо и Дуррути объяснили, что въезд во Францию невозможен, так как в случае повторного ареста на французской территории их ждёт приговор к тюремному заключению на несколько месяцев. Тем не менее советские служащие не приняли никаких доводов и твёрдо стояли на своём. Итак, что же оставалось? Они решили тайно вернуться в Париж и, как только прибыли в столицу на берегу Сены, направились в советский консульский отдел. Однако оттуда их направили в посольство: именно там они должны были сделать всё необходимое. В посольстве их дотошно допросили, требуя огласить свои намерения и планы деятельности в России. После допроса им выдали бланки для заполнения, где они должны были декларировать готовность защищать Советское государство, не предпринимать действий, могущиx причинить ущерб, и признать, что это государство является подлинным выражением народной воли... Перед лицом таких недопустимыx требований улетучилась последняя надежда найти законное убежище в какой-либо стране240.

Единственной европейской страной, где анархистское движение в то время располагало более или менее организованными силами, была Германия. Дуррути и Аскасо выехали тайком туда и прибыли в Берлин в последние октябрьские дни 1928 года. Контактным лицом в Берлине был Августин Зухи — его адрес им предоставил Оробон Фернандес. Зухи уже был осведомлён об их приезде — он приютил беженцев у себя и взялся за выполнение необходимых формальностей, чтобы уладить их законное пребывание на немецкой территории. Он обратился к Рудольфу Роккеру — известной личности в анархистском движении Германии, — который благодаря своему положению в рабочем движении и теоретическим работам пользовался большим уважением в определённых политических и интеллектуальных кругах. С оглядкой на возможную беду — Германия всё же не Франция — было решено держать в секрете пребывание испанцев в стране, и для этого их поселили в доме одного надёжного товарища-анархиста в пригороде Берлина. Рудольф Роккер попросил поддержки для испанцев у поэтаанархиста Эриха Мюзама. Оба решили обратиться к старинному боевому товарищу, который со временем отошёл от активной анархистской деятельности и вступил в социал-демократическую партию. Его звали Кампфмейер. Несмотря на его отход от либертарных кругов, он всё же сохранил дружеские связи с некоторыми наиболее известными членами организации; они прибегали к его помощи в трудных ситуациях с точки зрения действий в бюрократических инстанциях, так как он занимал важную должность в административных инстанциях. Дважды Кампфмейер оказал действенную помощь, разрешая сложные вопросы для Нестора Махно и Эммы Гольдман, когда те покинули Россию. На этот раз ему изложили ситуацию Дуррути и Аскасо с намерением добиться разрешения на временное пребывание в Германии. «Он мне пообещал сделать всё возможное, но попросил дать ему достаточно времени», — пишет Роккер. Тем временем, с целью снять тревожное напряжение, для них организовали некоторые мероприятия. Роккер продолжает:

«Когда наступали сумерки, мы вывозили беженцев на прогулки в город и проводили с ними у нас дома весь вечер, либо у Августина Зухи и Эриха Мюзама. В те годы полиция не слишком следила за иностранцами в Берлине, и поэтому мы могли немного рисковать, чтобы каким-то образом развеяться. Такое поведение не могло быть возможным во времена империи. В случае отсутствия прямого доноса или давления со стороны иностранных государств к иностранцам в основном не предъявлялось претензий. Так же наверняка произошло бы с Дуррути и Аскасо, но поскольку ситуация представлялась опасной, мы сочли целесообразным попытаться получить от властей официальное разрешение на проживание (...). Через пятнадцать дней Пауль Кампфмейер сообщил мне, что дело застопорилось окончательно. Прусское правительство в то время состоялo из коалиции социал-демократов, демократов и католической центристской партии. И хотя социал-демократы, как наиболее сильная партия, занимали важные министерские посты, всё же должны были считаться с другими двумя членами альянса, чтобы избежать кризиса и не рисковать своим положением в Рейхе. В деле Аскасо и Дуррути основная сложность сводилась к тому, что они в Сарагосе убили реакционного кардинала Сольдевилу — одного из самых яростных врагов испанского рабочего движения, поддерживавшего деньгами бандитов “пистолерос”, причинивших много вреда рабочим организациям: наиболее отважные товарищи пали от рук наёмников.

“Если бы они совершили покушение на монарха Испании, — сказал мне Кампфмейер, — я бы смог сделать для них что-нибудь. Однако партия центра ни за что не простит смерти одного из самых высоких чинов католической церкви. Именно поэтому возможность предоставления права на политическое убежище в Германии полностью исключена”.

Положение было сложным. Если Аскасо и Дуррути из-за малейшей оплошности попали бы в руки германской полиции, выдача испанским властям стала бы делом времени. Рудольф Роккер не хотел давать им повода для напрасных иллюзий, которые могли бы стать пагубными, и рассказал всё как есть: «Зухи и я объяснили им состояние дел и спросили, что можно сделать в такой ситуации. После долгих размышлений оба пришли к выводу: Мексика, быть может, была единственной страной, где они могли найти убежище. Конечно, там невозможно было проживать под своими именами, но тем не менее язык был общим, и поэтому в Мексике было намного легче слиться с толпой и найти работу. Таким образом, все пришли к заключению: это наиболее оптимальный план. Чтобы добиться намеченной цели, поначалу они должны добраться до Бельгии, где с помощью надёжных товарищей смогли бы получить надёжные документы, и уже там, в порту Амберес, сесть на корабль. Тогда перед нами вставала проблема собрать нужную сумму денег для поездки, и немалую. Об этом мы, конечно, ничего не сказали, так как они не приняли бы от нас такую жертву. Организация “Союз свободных рабочих Германии” требовалa от нас огромных членских взносов, так как в те времена мы переживали трудную и постоянную борьбу на промышленных предприятиях и. кроме того, в условиях потенциального экономического кризиса. Необходимо было достать деньги как можно скорее. Я поговорил с Мюзамом об этом, и тот посоветовал навестить вместе известного актёра Александра Гранаха, который, вероятно, мог бы поддержать нас.

Я объяснил (Гранаху) цель нашего визита, не вдаваясь в детали. “Как вы вовремя! — воскликнул тот. — Вот, держите, это я заработал сегодня утром!” Он вынул из кармана триста или четыреста марок и бросил их на стол. На самом деле мы не рассчитывали на большую сумму и очень обрадовались такому лестному началу. Добряк Гранах так и не узнал, кому он помог своими деньгами. Для него было достаточно быть уверенным, что его помощь пойдёт на доброе дело. Остальное его не волновало».

Наконец удалось собрать деньги, и испанцы взяли курс на Бельгию. «После долгих дней ожидания новостей от Дуррути и Аскасо вдруг мы получили от них письмо. В конверте они возвращали бóльшую часть денег, собранных нами, и сообщали, что изменили намерение путешествовать в Мексику и теперь решили, как только представится возможность, вернуться в Испанию. Они оставили себе ровно столько, сколько понадобится на билеты и расходы на поездку до Испании»241.

Бельгия начала 1929 года, когда Дуррути и Аскасо ступили на её землю, пересмотрела свою политику в отношении иностранцев, и именно такая мера позволила Хему Дай уладить положение с проживанием “опасных испанцев”. И каким бы парадоксальным это ни казалось, бельгийская полиция пошла на встречу с условием, что Аскасо и Дуррути поменяют фамилию. Такая мера настолько поразила наших вечных “иллегалистов”, что даже Аскасо только и смог сказать: “То, что происходит со мной в Бельгии, — самое невероятное событие в моей жизни!”»242. В Бельгии Дуррути и Аскасо встретили огромное количество друзей, что вместе с быстрым получением разрешения на проживание и, кроме того, оптимистическими новостями из Испании заставило их изменить планы поездки в Мексику. Либерто Кальехас описывает атмосферу Брюсселя тех дней:

«Поблизости от улицы Route Haute, в самом её конце, находится “Народный дом”. Это было место для собраний политических беженцев и рабочих социалистов страны. Вандервельде, закончив свои министерские дела, садился за любой стол большого салонаресторана и пил кофе с пирожным. Все мы там собирались, писали, обсуждали конспиративные планы борьбы против диктаторского режима Испании, воплощённого в объёмной и развязной фигуре генерала Примо де Риверы. Первые наброски так называемого “заговора Гаррафа” были сделаны в одном из уголков “Народного дома”. Там редактировался анархистский еженедельник Tiempos Nuevos (“Новые времена”). Франсиско Аскасо вместе с другими ссыльными покрасил фасад здания социалистической организации. Его брат Доминго продавал платки и письменные принадлежности. Дуррути работал в металлургической мастерской. Я нанялся пильщиком в цех пробок и посудомоечных машин в гостинице, где проживал Франческ Масиа. Сальвадор Акунья занимался сборкой столов и шкафов. Каждый из нас делал что мог в этой почти что провинциальной обстановке»243».

А Лео Кампион написал следующее:

«Поначалу я познакомился с Аскасо. Мы работали вместе в одной мастерской для автомобильных запчастей. Когда мы познакомились, то завели беседу о проблемах общества. Спустя несколько минут разговора он мне сказал: “Ни один человек не имеет права властвовать над другим”. Эти слова стали началом нашей дружбы.

Жившие в Брюсселе в 1930 году наверняка вспомнят огромное количество испанских и итальянских беженцев, в основном испанских. И также не забудут естественный приют, которым стал для них Mont des Arts — книжный магазин Хема Дай, постоянный конспиративный центр, направленный против всевозможных установленных порядков.

На первом этаже расположились фирма “Бараско” и Лео Кампион. “Бараско” производила товары для “шарлатанов” и сбывала их без посредников. Фабрика занимала одну комнату, служившую одновременно залом, курильней, столовой, кухней и спальней (или, правильнее сказать, спальнями — ввиду неограниченного количества квартирантов). По крайней мере, полдюжины лиц откликались на фамилию Бараско. Среди них — Аскасо и Дуррути»244.

Ида Меет дополняет описание:

«Когда Дуррути и Аскасо прибыли в Бельгию, то там, как и в остальных странах Европы, чувствовались последствия мирового экономического кризиса, более заметного в Бельгии, чем во Франции. Для бельгийцев представлялось почти невозможным найти работу. Не говоря уже об иностранцах; особенно для Аскасо, не имеющего специальности, это было маловероятным. Как и многие другие иностранцы — политические мигранты в те годы, Аскасо смог найти место маляра на стройке. Существовало такое правило: профессионалы готовили новичков, а когда кто-нибудь находил место, сообщал об этом остальным.

Несмотря на трудности с работой — когда удавалось найти место, старались не потерять его, — Аскасо не делал различия между мастерами и хозяевами, что неизбежно приводило к увольнениям с работы, добытой с большим трудом. Позднее я работала на фабрике, где Аскасо служил довольно короткое время. Речь шла о филиале одной французской компании для мелких услуг по механике (...). Однако правила были настолько устарелыми: патернализм, рабочие без профорганизации и огромный страх перед мастерами-хозяевами, что товарищи едва могли удержаться на месте несколько дней. Именно это случилось с Аскасо и одним товарищем — врачомантифашистом. Когда директор фабрики уволил меня, он рассказал мне об Аскасо и этом враче, признавая справедливость наших требований, однако сказал, что если бы он пошёл навстречу нашим требованиям, то пробудил бы в остальных рабочих дух бунтарства. Одним из качеств Аскасо была его неспособность унижаться перед властью. Хотя за ним и вёлся постоянный надзор, он приходил на все наши собрания и митинги; никогда не выступал, но активно присутствовал. Аскасо принадлежал к тому прогрессивному слою пролетариата того времени (и в частности, испанского пролетариата), который культивировал в себе ненависть к буржуазии. Разрушить власть этого класса было смыслом их собственных требований. Никто не знал, что получится после поражения буржуазии, но это было ещё не самым главным; самым главным был характер такой борьбы, которая придавала смысл их жизням. В то время я познакомилась с другими политическими беженцами, которые, как и Аскасо, молча переносили материальные трудности и преследования полиции. Такие лишения казались им частью жизни революционеров. Даже сама смерть представлялась им “естественным” событием, согласно тому стилю жизни, который они добровольно избрали.

Говорить об Аскасо — то же самое, что говорить о Дуррути. Тогда эти два имени произносились вместе. Тем не менее насколько они были разными! Не только внешне, но и по складу характера. Если Аскасо обладал типично испанской внешностью, то тип Дуррути отличался от иберийского. Высокий, сильный, голубоглазый; отличный механик, который смог найти работу даже в Бельгии, сотрясаемой экономическим кризисом. Помню, как после некоторого периода безработицы он прочёл в газете необычное по тем временам объявление, предлагающее рабочее место. Он пришёл на фабрику вместе с другими безработными бельгийской национальности и, как он, тоже механиками. Хозяинбельгиец устроил им профессиональный экзамен. Дуррути получил наивысшую оценку, и тогда начальник спросил его о национальности. Тот ему ответил, что он — механик. Хозяин понял: речь идёт об иностранце и, предполагая, что Дуррути не понял его, повторил вопрос. Вновь Дуррути ответил то же самое. На этот раз бельгиец медленно повторил вопрос. Дуррути же ответил: “Я думаю, вы ищете механика, а я и есть механик”. Хозяин понял, что Дуррути смеётся над ним. Так возможность найти работу провалилась»245.

Приведя свидетельства разных людей, мы попытались обрисовать картину обыденной жизни в Брюсселе в то время. Становится очевидным, что в бельгийской столице на самом деле не наблюдалось той миролюбивой атмосферы, о которой нам повествует Либерто Кальехас. Полиция жёстко следила за известными беженцами, всегда начеку с арестами; быть может, она и не была столь жестокой, как французская, однако не меняла своего репрессивного характера. Бельгийские газеты по отношению к 25 декабря 1929 года дают нам доказательства того факта, что полиция внимательно следила за Дуррути и Аскасо. Например, новости газеты L’Independance Belge перепечатывают информацию Informaciones из Мадрида от 26 декабря 1929 года под следующим заголовком и на двух колонках:

«ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ ЗАГОВОР ПРОТИВ КОРОЛЕЙ БЕЛЬГИИ»

«Брюссель, 25. L’Independance Belge сообщает, что бельгийская полиция уже давно располагала данными о приезде в страну анархистского активиста Камило Бернери и вела особое наблюдение за некоторыми анархистами, подозреваемыми в связях с ним, в особенности анархиста из Дуэ, чьё имя пока ещё не оглашено. Как и следовало ожидать, информация держится в секрете, но имеются сведения о том, что премьер-министр господин Жаспар, министр юстиции господин Жансон и министр государственной обороны господин де Брокевиль получили письма с угрозами, в случае если королевская семья даст своё согласие на брак принцессы Марии Хосе с принцем Умберто де Пиамонте. Утверждают, что данные письма были посланы Бернери. В результате были отданы приказы во что бы то ни стало задержать итальянского анархиста.

Действия бельгийской и итальянской полиции совпали — и в результате был раскрыт заговор с целью покушения на королевскую семью Бельгии.

Цареубийцы, согласно L’Independance Belge, намеревались напасть на поезд, который должен был выехать сразу же после итальянского королевского поезда, который планировал покинуть Брюссель 3 января в 22:00. Однако ввиду того, что этот состав должен был идти согласно особому расписанию и прибыть в Рим не раньше утра, в воскресенье, 5 января, его догнал бы тот поезд, в котором намеревались передвигаться анархисты, чтобы бросить несколько бомб в момент предполагаемой встречи с королевским поездом в Милане.

В данном заговоре замешаны испанские анархисты Аскасо и Дуррути — предположительно убийцы архиепископа Сарагосы».

И далее под заголовком «У БЕРНЕРИ В КАРМАНЕ В МОМЕНТ АРЕСТА НАЙДЕНЫ ЧЕТЫРЕ ФОТОГРАФИИ» говорится:

«При аресте Бернери в кармане прятал четыре фотографии итальянского министра, покушение на которого готовилось. Фото наверняка предназначались для его сообщников — как предполагается, Аскасо, Дуррути и голландского анархиста Мориса Стивенса. Полиция заявила, что Бернери купил крупнокалиберный пистолет в одном известном в Брюсселе оружейном магазине, заплатив за него 428 франков. Второй арест, информация о котором держится в большом секрете, произошёл в то же время, что и задержание Бернери. Речь идёт о Паскуале Рускони, место жительства — Лакен, протеже некого политика-социалиста из Брюсселя, большого фанатика теории насилия; ранее он уже заступился за него и воспрепятствовал его изгнанию из страны. В доме Рускони был найден пистолет. L’Independance Belge также сообщает, что господин Рокко, итальянский министр юстиции, по причине раскрытия заговора не приедет в Брюссель».

Газета сообщает о других новостях, связанных с заговором:

«Бельгийское агентство информирует, что, согласно докладам из достоверных источников, речь вовсе не идёт о покушении на высокопоставленных особ. Оба итальянца преследуются из-за фальшивых паспортов».

Ещё одна новость:

«БЕРНЕРИ НА СВОБОДЕ. Официальное опровержение участия двух итальянцев в заговоре против королевской семьи Бельгии. Бернери вышел на свободу. Он дал показания полиции о том, что один член антифашистской организации в Париже прибыл в Бельгию, чтобы подготовить покушения, которые должны были совершиться в Италии. Он имел при себе поддельный паспорт».

Из всего приведённого материала становится ясно, что, с одной стороны, деятельность агентов Муссолини (в сотрудничестве со своими коллегами от Примо де Риверы) была направлена на борьбу с антифашистским фронтом, в котором Камило Бернери играл важную роль. В качестве предлога, с целью оправдать репрессию против самого Бернери и одновременно обвинить Дуррути и Аскасо, был выдуман «заговор против бельгийских королей». С другой стороны (и это наверняка совпадает с действительностью), оставался всё ещё задачей на будущее провалившийся заговор против министра юстиции правительства Муссолини. Не было бы ничего странного в том, что в этом смысле Бернери, Аскасо и Дуррути работали сообща. Всем нам известно, что трое активистов добивались создания Анархистского Интернационала, с тем чтобы через него организовать революционную деятельность на территориях Испании, Италии и Португалии.

Пока испанские беженцы в Бельгии внимательно следили за развитием событий в Испании, процесс разложения монархии с каждым днём усиливался. Диктатура Примо де Риверы шла ко дну, всё более теряя авторитет: число финансовых скандалов резко увеличилось, и международный капитализм бесстыдно присваивал национальные ресурсы, укрепляя свою экономическую мощь в таких ключевых отраслях, как телекоммуникации, нефтедобыча и полезные ископаемые. Именно поэтому было совершенно ясно всем, что падение Примо де Риверы неизбежно повлечёт за собой крах монархии.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XXII. Падение Примо де Риверы

Единственное, что доказали арест Камило Бернери и допросы Аскасо и Дуррути, — это то, что Муссолини всё ещё преследовала его вечная мания выдумывать «заговоры» и «покушения». Быть может, таким образом проявлялась его тоска по неосуществлённым акциям во времена его пребывания в рядах социалистов, когда он в Швейцарии представлял себя как «профессиональногоo революционера».

Бельгийская полиция, строго придерживаясь устанoвленных стандартов, произвела расследование связей между Дуррути, Аскасо и Бернери. Бернери сразу же после освобождения из полицейского участка изгнали из страны. Ранее oн въехал в Бельгию нелегально, с поддельным паспортом. Однако против Дуррути и Аскасо не были приняты те же самые меры, что указывало следующее: или кто-то из членов бельгийской соцпартии заступился за них (так как в действительности их обвиняли в подготовке покушения на итальянского министра юстиции, которое не удалось, поскольку министр отменил поездку), или же всё это дело было рассмотрено как очередная акция антифашистского движения в изгнании.

По вероятности, правдой было и то, и другое. Но главным являлось то, что полиция наконец оставила их в покое и не приняла особых мер. Таким образом, наши друзья имели возможность продолжать свою деятельность в Брюсселе. Что касается организации подрывной работы, то Аскасо и Дуррути постоянно находились в гуще событий. Так, в январе 1929 года они содействовали подготовке акции испанского политика Санчеса Герры из Брюсселя — там в то время проживал один из участников, полковник Франческ Масия, известный каталoнист. Тем не менее заговор, как и все другие, ранее организованные против Примо де Риверы, не удался.

Упоминание здесь конспиративной акции Санчеса Герры связано с её значением в активации сил НКТ и самого анархизма. Сразу же после подтверждения провала, группировки анархистов провели 6 февраля 1929 года важное заседание в Париже. В центре обсуждения стояла тема «Роль анархистов в актуальной ситуации Испании». Была принята резолюция: испанские анархисты обязаны быть наготове к пересечению границы, с тем чтобы принять прямое участие в национальном восстании любого рода. Такое решение требовало, ещё раз, закупки оружия. Эту задачу поручили анархисту Эргидо Бланко. Возможным пунктом снабжения был Брюссель. Нам известно, что Бланко вышел на связь с Нестором Махно и другими людьми, чтобы договориться о технических вопросах, но в Брюсселе никто не подтвердил факта его присутствия в этом городе. Однако очень маловероятно то, что брюссельские группировки либо товарищи не были осведомлены об этом деле, особенно принимая во внимание, что на упомянутом заседании также шла речь об анархистском печатном органе La voz Libertaria («Голос либертариев»). Ввиду сложностей с продолжением его издания во Франции из-за преследований полиции было принято решение передать это дело товарищам в Брюсселе. И эти товарищи (скорее всего, Либерто Кальехас, при поддержке Аскасо и других) опубликовали 30 сентября 1929 года единственное издание, под номером 3. Когда Ида Метт писала, что консультировалась с Дуррути по поводу выбора брошюр на испанском языке для печати246, то, скорее всего, испанскими публикациями занимался именно Дуррути, и, конечно же, рядом всегда был Аскасо.

В книжный магазин Mont des Arts в Брюсселе под началом Хема Дай поступали все анархистские издания, в особенности испанские. Аскасо и Дуррути, по словам Лео Кампиона, старательно посещали это заведение. Как же могли они пройти мимо чтения статей, поступающих из Испании, с тем чтобы быть в курсе событий? В силу позиции, занятой Аскасо и Дуррути в Лионе и Париже, можно сделать вывод о волнении, объявшем их, когда в газете из Виго Despertar («Пробуждение») за декабрь 1929 года они прочли следующее: «СВИДЕТЕЛЬСТВО О СМЕРТИ НКТ». Так назывался доклад Национального комитета НКТ, подписанный Анхелем Пестаньей и Хуаном Лопесом. Данный документ представлял из себя текст пессимистического содержания, где ставился такой вопрос: «Для чего нужен Национальный комитет, если региональные комитеты не подают никаких признаков жизнедеятельности?» В Испании активисты отреагировали сразу же, и в редакцию газеты Despertar пришли письма с критикой в адрес директора издания Вильяверде за то, что он предоставил право на публикацию «такого позорного документа». Негативная реакция в отношении доклада сработала, как реактив, в рядах активистов, которые тотчас же усилили свою деятельность. Относительная апатия была результатом не чего иного, как упорства Пестаньи в поддержании полемики, которая вместо активизации НКТ, напротив, ослабляла эту организацию. Можно предположить, что Аскасо и Дуррути написали Рикардо Сансу в Барселону с просьбой разъяснить этот вопрос и одновременно призывая его усиленно работать с эмигрантами, занятыми на строительстве метро. Судя по реакции Профсоюза рабочих-строителей, выбравшего председателем Рикардо Санса, можно сделать вывод, что «Солидарные» продолжали активно влиять на рабочих и активистов в Каталонии, хотя многие из них находились в изгнании или в тюрьме.

В конце 1929 года возможно было предсказать скорый конец диктаторского режима, и не по причине народного давления, а вследствие износа самого правительства и потому что большинство организаций и людей, ранее поддерживавших его, постепенно становились в оппозицию. Монархия вступала в период кризисной агонии, и даже самый мудрый из «докторов от политики» не был способен приписать какое-либо лекарство, способное возродить её функции. В силу наcтолько жалкого положения королевской власти любая помеха только ускоряла указанную агонию. Абсурдная деятельность Мигеля Примо де Риверы, противоречия, создаваемые им в политике, и особенно иллюзия диктатора, считавшего самого себя «народным любимцем», — всё это вместе послужило причиной его краха. 28 января 1930 года диктатор в чине генерала поставил на кон своё будущее — и проиграл. Король заменил его другим офицером — генералом Беренгером, — а низложенному не оставалось ничего другого, как искать убежища в Париже. Казалось, в стране всё осталось по-прежнему: диктаторская власть продолжалась, всё так же функционировал репрессивный аппарат, законы оставались в силе. Тем не менее все почувствовали, что смена премьер-министра означала нечто большее, нежели замена одного человека другим. Испания — страна парадоксов и необъяснимых явлений. Непоследовательность её истории удивляет многих исследователей, не способныx анализировать глубинные причины политических преобразований. Рассматривать социальные и политические изменения в Испании, применяя правила, действующие в других странах, в нашей стране не срабатывает. Такие аксиомы у нас не находят применения, потому что, когда на сцену, так сказать, на штурм истории, выходит простой народ, создаются неожиданные и непредсказуемые ситуации. Эта обычная для Испании характеристика проявилась вновь с передачей власти от Мигеля Примо де Риверы Дамасо Беренгеру. Какие указания в области политики дал Альфонсо ХIII своему новому премьер-министру? Несомненно, не приказ ликвидировать монархию — напротив, спасти её. В той ситуации у монархии не было другой надежды на спасение, кроме как прибегнуть к жёстким мерам и постоянным репрессиям, что и происходило до того. Любая другая инструкция, в особенности позволяющая восстановление толерантности, должна была сразу же превратиться в противоречащую господствующему режиму. Именно это и произошло. В истории Испании имеются подобные примеры. Самым классическим и конкретным является период после смерти Фердинанда VII, в 1833 году: «когда пробка вылетела из бутылки», всю испанскую землю заполнили страстные волнения, подавляемые покойным королём постоянными репрессиями.

Альфонсо ХIII с добровольной передачей власти в руки Мигеля Примо де Риверы сам лично покончил с Конституцией 1876 года. Семь лет диктатуры подавили своим грузом все политические свободы: право на собрания, печати без цензуры и личные права индивидов. Как же мог Дамасо Беренгер с самого порога сказать: здесь ничего особого не произошло, и давайте перестроим историю для испанского общества на основах либерализма и демократии? Но неожиданно так и случилось: постепенно генерал Беренгер начал процесс, основанный на идее возвращения конституционных норм, по которым страна жила вплоть до 1923 года. Принимая меры, преследующие такую цель, развитие событий набрало неожиданный импульс и курс на опасный поворот, что привело к потере yправления рычагами власти со стороны Беренгера. Тот страх, что ранее испытывали рабочие массы перед лицом каждодневных репрессий, вдруг сменил направление и поселился в правящих кругах. Мы проанализируем такое перемещение страха на общественной лестнице применительно к ситуации в НКТ ввиду связи этой организации с жизнью Дуррути.

Начальной мерой, принятой НКТ в Барселоне, стал выпуск газеты для прямого контакта с рабочим классом. Первый номер еженедельника под названием Acción вышел 15 февраля 1930 года. В то же самое время НКТ проводила Национальный пленум, на который прибыли делегаты из Астурии, Леона и Паленсии, Арагона, Риохи-иНаварры, Каталонии и Леванте. На повестке дня стоял важный вопрос: «Реорганизация НКТ и открытие её синдикатов». Участники Пленума поняли, что возрождение НКТ — наиболее насущная задача. Быть может, было бы важным разрешить внутренние проблемы, перед тем как начинать вслепую процесс реорганизации, который выявил противоречия руководящих структур, многие из которых не разделяли взглядов региональных филиалов НКТ, прибывших на данный пленум. Именно поэтому параллельно с процессом реорганизации произошло столкновение между фундаментом и верхним этажом. Этот конфликт исходил из лона НКТ, когда она в тот политический момент так определила позицию организации:

«1. НКТ будет поддерживать общественное мнение в отношении всех попыток образования конституционных судов.

2. Восстановление конституционных гарантий и всех прав испанских граждан.

3. Абсолютная свобода профсоюзов.

4. Соблюдение восьмичасового рабочего дня и всех завоёванных ранее прав.

5. Освобождение всех политических заключённых и пересмотр судебных приговоров»247.

В этих пяти пунктах были такие, в отношении которых НКТ ещё не определила свою позицию; но тем не менее Национальный комитет, со своей стороны, обозначал своё мнение. Здесь чувствовалось влияние Пестаньи. Сразу же был составлен ответ Национальному комитету, критикуя то, что он брал на себя чрезмерные полномочия. За этим последовали объяснения со стороны Национального комитета, но как бы ни старались разъяснить его намерения, произведённое впечатление оставалось. После вновь завязалась ненужная полемика в письменном виде, что не укрепляло, а напротив, ослабляло НКТ именно в те моменты, когда организация нуждалась в соединении всех сил для огромной политической задачи реорганизации.

Политический мир, или мирок, оживился. На поверхность неожиданно всплыли республиканцы с явно монархической душой. Две главные фигуры монархического сценария — Мигель Маура и Нисето Алькалá Самора — пополнили лагерь республиканцев без должного перехода; и, соблюдая порядок значительности, также стал именоваться республиканцем в прошлом известный политикмонархист Хосе Санчес Герра, публично объявивший Альфонсо ХIII своим врагом.

После того, как указанные монархисты заняли республиканские позиции, республиканцы-либералы и социалисты также принялись за дело, внося во все сферы деятельности поспешные образцы решения всех национальных проблем. Страна переживала действительно безумный период. Эти великие политические деятели так энергично говорили и обещали, как будто бы за ними следовали толпы сторонников. Политическое и идеологическое сумасшествие заразило и репрезентативных деятелей НКТ, например, Хуана Пейро и Пера Фуа (Делавиля), и др. Они, хотя только от своего личного имени, подписали «Манифест каталонской интеллигенции», опубликованный в марте. Одним из требований этого документа, подписанного представителями всех политических партий Каталонии, было образование федеративной республики.

Tierra y Libertad («Земля и свобода») — анархистский еженедельник, вторично увидевший свет 19 апреля, — используя приём политической сатиры под заголовком: «В Испании насчитывается 36 партий», так описывал общественное положение в стране:

«36 партий, и ни на одну меньше! Мы провели статистический подсчёт — в результате на сегодняшний день мы имеем 36 программ, составленных деятелями левых, правых и центра. Для того чтобы прочесть манифесты и официальные заявления, требуется приблизительно четыре с половиной часа в день при отягчающем обстоятельстве, что мы так ничего и не узнаем. Все апелляции и зажигательные речи замалчивают самое главное: их авторы преследуют цель властвовать над нами, то есть проглотить нас живьём»248.

Несколько дней спустя после опубликования этого документа, а точнее — 27 апреля 1930 года НКТ созвала митинг, где двое из ораторов не имели права выступать от имени этой организации. Речь идёт о Хуане Пейро и Анхеле Пестаньe. Пейро в скором времени реабилитировал себя. Сначала, после подписания манифеста, он послал открытое письмо в газету Acción, в котором отказывался от всех постов в НКТ, а спустя некоторое время убрал свою подпись из Манифеста. Проблема Пестаньи была сложнее, так как он «думал о чём-либо, а потом не говорил об этом». Другими словами, в общении с ним чувствовалась некая зыбкость. Однако настал день митинга. Он прошёл в здание Театро Нуэво дель Паралело (Teatro Nuevo del Paralelo) в Барселоне. Публики пришло вдвое больше, чем мог вместить зал, что было полным успехом. На митинге высказались за одобрение деятельности профсоюзов и продолжение процесса реорганизации НКТ, начатого в феврале. Выступили, кроме уже двух упомянутых ораторов, Себастьян Кларá и Педро Массони. Собравшиеся с энтузиазмом приняли Кларá и Массони, при выступлении Пестаньи их энтуазиазм убавился, а когда вышел Пейро, послышался неодобрительный шёпот. Тот, стоя на трибуне, заверил публику в неизменности идеям анархизма и объявил, что убрал свою подпись из документа Манифеста. Участники на волне оптимизма встретили аплодисментами решение Пейро, показывая готовность забыть его промашку и бросить все силы на возрождение НКТ.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XXIII. Убийство Фермина Галана

249

Удивительно быстрое восстановление профсоюзной силы НКТ, влияние её митингов на рабочих и распространение её газет должны были превратить это объединение в самую значительную пролетарскую организацию страны. Такое утверждение со стороны анархо-синдикалистов наполняло ужасом сердца не только господствующих классов монархии, но также и политиков, борющихся против неё. Но если этот факт устрашал всех вышеуказанных, то беженцы, укрывшиеся во Франции и Бельгии, были очень ему рады. Все лишения и преследования теперь, казалось, оправдывали себя. Наступало время жатвы, и надежда была на обильные плоды. Многие ссыльные, воодушевлённые сопротивлением в Испании, не желали ожидать победы республики и вместе с ней — политической амнистии и приняли решение тайком пересечь границу. Среди активистов, строивших такие планы в Париже, был и Хуан Мануэль Молина, который вскоре станет известным под псевдонимом Хуанэль, возглавляя печатный орган Tierra y Libertad («Земля и свобода»), а также издательство «Этил». По причине многочисленных судебных процессов ему будут предъявлять постоянные обвинения в «нарушении законов печати».

Для беженцев в Брюсселе возрождение конфедерации и анархизма в Испании былo огромной радостью, манящей вернуться к революционной работе. Но предостерегающий голос, например, Либерто Кальехаса или Эметерио де ла Орден, притормаживал начальные и буйные порывы Аскасо и Дуррути. Действительно, их час пока ещё не пришёл. В Испании дела обстояли по-прежнему, и старые судебные структуры тотчас же принялись бы за своё дело, в том случае если бы наёмные палачи Мартинеса Анидо, сводя старые счёты, раньше не изрешетили их пулями. Другими словами, необходимо было подождать. Однако ожидание было не только долгим, но и чреватым сомнениями и беспокойствами: реорганизация НКТ шла в хорошем ритме, и анархизм тоже, казалось, восстанавливался, но наряду со всем этим существовали глубинные противоречия, влияющие на будущие решения. Действия антагонистических сил пестаньизма и анархизма, каждая из которых тянула к себе, тормозили ход НКТ и мешали радикализации революционного процесса.

Тем временем новости из Испании для бездействующих в Брюсселе активистов были полны оптимизма: НКТ в Валенсии возрождалась быстрыми темпами; занимала новые позиции в Арагоне; пробивалась вперёд, хотя и с трудностями, в Мадриде; хромала в Севилье по причине лидеров сталинистского характера, в прошлом двух членов НКТ — Хосе Диаса и Мануэля Адаме, — которые намеревались превратить этот филиал НКТ в придаток московского монстра (КП). Но где организация была наиболее активной, так это в Каталонии и особенно в Барселоне. Профсоюз рабочих-строителей, насчитывающий 42 тыс. членов, избрал своим председателем одного из «Солидарных» — Рикардо Санса. Профсоюз металлургов, также восстановленный, наложил вето на вступление Пестаньи на пост генерального секретаря НКТ. Но что более всего поражало — так это то, что заводские текстильные рабочие пополнили ряды НКТ в результате решения всеобщего собрания фабричных делегатов, проведённого 29 апреля 1930 года в кинотеатре Меридиана, в квартале Клот. Две тысячи делегатов — представители пролетариев из различных подразделений текстильной профессии — единодушно проголосовали за вступление в профсоюз НКТ. Остальные каталонские провинции не отставали от столицы. 17 мая на Региональном пленуме был вынесен на обсуждение вопрос о создании конфедерального органа печати Solidaridad Obrera («Рабочая солидарность»). 6 июля ещё один Региональный пленум, на котором были представлены 22 местные организации, решил, что 1 августа выйдет в свет первый номер Solidaridad Obrera.

27 июня был избран секретариат Национального комитета без Пестаньи. Генеральным секретарём стал Прогресо Альфараче, другим его представителем — Мануэль Сирвент, одновременно входивший в Иберийский комитет ФАИ250.

Одновременно с реорганизацией НКТ анархистские группы готовили план мятежа, задуманного капитаном Алехандро Санчо, бывшим в тесном контакте с ФАИ. План подразумевал восстания и забастовки в ряде важных провинциальных столиц, что впоследствии привело бы к движению с последующей поддержкой в таком направлении: Бильбао, Логроньо, Сарагоса, Калатаюд, Теруэль, Сагунто и Валенсия. Таким образом, вся Андалузия в результате революционной волны охватывалась рабочим энтузиазмом. Перерезав коммуникации и заставив правительство решать многие срочные вопросы, между тем как Каталония оказывалась в изоляции от всей Испании, не оставалось ничего другого, как вооружить народные массы, и для этого было достаточно атаковать Маестранса и Артиллерийский парк в Барселоне, где имелось большое количество ружей, боеприпасов и другого вооружения251.

Чтобы привести в исполнение этот повстанческий план, заговорщики создали в Каталонии Революционный комитет военно-технического характера, который должен был действовать совместно с Региональным каталонским комитетом НКТ. В него входили: капитан Алехандро Санчо (техническая часть); студент и офицер телеграфной службы Рикардо Эскриг (представлял студентов, симпатизирующих ФАИ), Мануэль Эрнандес (Иберийский комитет ФАИ), a Бернардо Поу и Х.Р. Магринья представляли революционный комитет НКТ Каталонии.

Восстановление рабочего движения анархо-синдикалистской тенденции являлось составной частью процесса, начавшегося с приходом к власти Дамасо Беренгера. Однако в то же время нельзя было упускать из вида негативные аспекты этого процесса, которые могли привести к контрреволюции, замаскированной демагогией под истинно революционное действие.

Контрреволюция нашла нужного ей человека, которому удалось сплотить вокруг себя все оппозиционные и монархические силы. Это был Мигель Маура, сын Антонио Мауры. В этом случае справедлива поговорка: «Яблоко от яблони недалеко падает». Мигель Маура, монархист до мозга костей, с самого начала головокружительного процесса разложения аристократии и монархии ясно уловил, что наилучшим способом спасти интересы привилегированных слоёв и даже саму монархическую власть, являются переход со всеми своими чемоданами в лагерь оппозиции и публичное заявление о своих республиканских идеях. Он сообщил своё мнение королю, перед тем как во всеуслышание заявить o своей позиции: «либерал правого толка умеренных республиканских взглядов». «Если мои коллеги по партии пойдут тем же путём, — провозгласил Маура, — мы не только создадим “матрас” для удобного и безопасного падения монархии, но и добьёмся политических перемен, всего лишь слегка подкрашивая королевский герб»252. Однако «партнёры» по партии Мигеля Мауры, ленивые до бесконечности, решили, что если они дадут свободу действия Мауре, то всё остальное уладится само собой. Лишь один товарищ из лагеря Мауры, помощник графа де Романонеса, встал на позицию республиканцев (наверняка по приказу шефа) в апреле 1930 года, объявляя себя приверженцем этой идеологии, ещё более умеренным, чем Маура. Его звали Нисето Алькала Самора, в прошлом — министр обороны в правительстве Альфонсо ХIII.

Мигель Маура и Нисето Алькала Самора с дрожью наблюдали за возрождением профсоюзного объединения и за тем, как рабочие, особенно в Барселоне, начинали диктовать свои правила каталонским предпринимателям, бросая им вызов проведением крупных стачек. «Революционный процесс, — говорил себе Маура, — ведёт себя как вырвавшаяся из удил лошадь. Правительство Беренгера запустило в ход машину, но не способно контролировать её и стало слугой этого механизма. Если мы допустим, — повторял Маура, — развитие данного процесса без направления и контроля, то его результатом будет не что иное, как глубинная революция, которая полностью снесёт монархическое государство: народная волна сметёт всё подряд, и Испания превратится в огромного масштаба “совет”, и кроме того, анархистского толка».

Как же управлять такой ситуацией, на какие силы опереться и как направить народное движение в нужное русло, добиться его превращения в послушную массу, реагирующую на жезл правителей? Теперь Мауре было недостаточно стать республиканцем; на этот раз обстоятельства вынуждали его вступить на путь «революционера». Но при чьей поддержке?

Единственной политической силой, способной поддержать Мауру и привести к победе его контрреволюционный план, были Социалистическая рабочая партия Испании и Всесоюзная конфедерация труда, полностью послушная этой партии. Основная причина эффективности данной силы состояла в том, что она была единственным политическим объединением, входящим в революционный процесс. При этом полностью управляла своими силами и организационными партийными и профсоюзными структурами, не тронутыми в годы репрессий. Её кадры почти не пострадали от преследований, потому что подчинились диктатуре. Кроме того, Маура мог успешно маневрировать, если заручался поддержкой Индалесио Прието, стоявшего в оппозиции политической линии ИСРП перед самой диктатурой и вследствие этого имевшего бóльшую популярность, чем Ларго Кабальеро, который служил государственным советником в правительстве Примо де Риверы.

Как только Маура в своих размышлениях пришёл к этому пункту, было уже недопустимо терять время. Он переговорил с Прието и, придя к согласию, перешёл Рубикон. 17 августа 1930 года он созвал в Атенео Сан-Себастьянa совещание политических «лидеров, не имеющих представительства», другими словами — не обладающих поддержкой народа. Там, на его кухне, должен был быть «приготовлен» так называемый Сан-Себастьянский пакт. На этой знаменитой встрече присутствовали: Алехандро Лерруc, Марселино Доминго, Альваро де Альборнос, Анхель Галарса, Мануэль Асанья, Сантьяго Касарес Кирога, Мануэль Карраскои-Формигера, Матиас Мальол, Хауме Айгуадер, Нисето Алькала Самора, Мигель Маура, Индалесио Прието и Фернандо-де-лос Риос. Эта горстка людей претендовала на представительство нижеуказанных политических уродов, причём от каждой партии участвовало определённое количество членов: Республиканский альянс (1), Социалистическая радикальная партия (3), Республиканская левая (1), Республиканская галисийская федерация (1), Аксио Каталана (Каталонское действие) (1), Республиканское действие Каталонии (1), Естат Каталá (Каталонское государство) (1), Республиканская либеральная правая (2). Индалесио Прието и де-лос-Риос представляли сами себя. Почётными участниками были Фелипе Санчес Роман (юрист), Эдуардо Ортега-и-Гассет (юрист) и Грегорио Мараньон (врач). Профессии политических представителей: неопределённые (2), школьный учитель (1), историк (1), преподаватель литературы (1), адвокат-писатель, пишущий на военные темы в мирное время (1), адвокаты (3), экономисты (2), врач (1), неопределённая, с претензией на журналиста и экономиста на базе самообразования (1).

О чём шла речь на этом собрании?

«Мы говорили о подготовке революционного движения, в которое верили совсем немногие, однако оно считалось необходимым в качестве орудия истощения режима и знакa тревоги для правителей. Затем был назначен Революционный исполнительный комитет, призванный руководить республиканской политикой и самим движением, если в таком была бы необходимость. Состав Комитета: Алькала Самора (президент), Индалесио Прието, Мануэль Асанья, Фернандо-де-лос-Риос, Марселино Доминго, Альваро де Альборнос и Мигель Маура»253.

Первое, что сделал данный Комитет, — это пришёл к согласию с Социалистической партией, которая заявляла о поддержке «пакта» с условием, что ей будут отданы четыре министерства в республиканском правительстве. В случае если движение набирало силу, Социалистическая партия обязывалась через ВКТ объявить всеобщую забастовку, но это должно было произойти после того, как преданные Комитету военные выступили бы на улицы городов с оружием в руках против монархистов. Как умелый адвокат, Мигель Маура добился наиболее оптимальных условий для капитуляции монархии. Верно и то, что существовала политическая и рабочая сила, которую никто не принял во внимание и не подписал с ней никакого соглашения, то есть НКТ и ФАИ. Кроме того, существовали военные, имевшие связи с этими организациями, например, капитаны Алехандро Санчо и Фермин Галан, которые, если и не входили в ряды ФАИ, то поддерживали с ними прочные отношения; и с другой стороны, они, так же, как и другие молодые офицеры, подготавливали восстания, причём некоторые из таких проектов заслуживали внимания. Как демонтировать все упомянутые операции, планируемые анархистами, и каким образом помешать прямому вмешательству НКТ в процесс передачи власти, не затрагивая при этом манёвры политиканов? Мигель Маура не располагал средствами для излечения этих недугов. Трюк с министерскими постами, быть может, оказался бы действенным для пестаньистской фракции НКТ, но влияние ФАИ в рядах НКТ превращало в иллюзию любое похожее намерение. В такой ситуации наилучшим решением являлся кол... И таким колом обладал некий генерал, поклонник монархии и друг Мауры Эмилио Мола, Генеральный директор безопасности. Если бы Мола смог умело обходиться с таким колом и если бы Исполнительному комитету удалась дипломатическая игра, то повстанческие планы капитанов-анархистов были бы сорваны, самые неуёмные рабочие заключены в тюрьмы, все профсоюзные организации закрыты — таким образом, НКТ оказалась бы разрозненной. Именно такой план задумали Маура и Мола.

Первой практической акцией плана явилось официальное письмо от Молы всем губернаторам, приказывая начать 11 октября аресты в рядах НКТ и ФАИ. В результате этой облавы были арестованы Алехандро Санчо, впоследствии погибший в военной тюрьме; Рамон Франко, Рикардо Эскриг, Анхель Пестанья, Мануэль Сирвент, Пер Фуа, Себастьян Кларá. Целый ряд активистов были вынуждены скрываться, что ослабляло их взаимодействие и силу. Эта атака на анархистов и мятежных военных проявила значимость генерала Молы, который своими действиями оказал большую услугу конспираторам из Сан-Себастьяна, так как практически подготовил почву для их политических манёвров. Быть может, Мола, сам того не замечая, направил историю в иное русло. Если бы раскрытый заговор — по причине арестов в Барселоне — имел успех, то, как его следствие, произошла бы социально-политическая революция с целью установления республики. Но жребий был брошен. И аресты анархистов пошли на пользу заговорщикам, так как привлекли в их ряды многих сторонников, выполнявших приказы Молы. За всеми этими движениями, фабрикуя цепь событий и строя планы на будущее, стояла фигура Мигеля Мауры, который, среди других игроков, практически ставил Молу на свою шахматную доску.

История не один раз свершается по воле случая; и именно случай содействовал передаче Моле 12 ноября одного обстоятельства, определившего превосходство заговорщиков. В этот день в одном из неудачно построенных домов на мадридской улице Алонсо Кано произошла ужасная катастрофа. В здании работало четверо рабочих, и, когда дом осел, все погибли. Испания, сверхчувствительная по причине политической нестабильности, содрогнулась от этой трагедии. Рабочие — строители Мадрида объявили забастовку и организовали публичные похороны своих товарищей. Вмешалась полиция, намереваясь разогнать манифестацию, и, разрядив свои ружья, покончила с жизнью двух участников. В Мадриде объявили всеобщую забастовку, и Барселона присоединилась к мадридцам. Репрессия в столице была слабой, так как ВКТ была под началом социалистов, но в Барселоне была страшной; правительство закрыло все синдикаты НКТ, и тюрьмы вновь заполнились активистами. После такой суровой расправы организация практически оказалась в безвыходном положении; так был нанесён тяжёлый удар испанскому пролетариату — ведь Барселона представляла из себя движущую силу рабочего движения в Испании.

В кабинете генерала Молы накапливались нерешённые проблемы общественного порядка. Между тем последней новостью был побег командира авиации Рамона Франко, арестованного 11 октября по обвинению в заговоре с анархистами. Календарь показывал 25 ноября. Как бы поступил Рамон Франко? Присоединился бы он к Фермину Галану, который энергично продолжал подготовку военного манифеста? Мола был старым другом Фермина Галана — ещё со времён их совместной службы в Марокко. Генерал Мола знал, что заговор Нисето Алькалы Саморы был полнейшим бредом и что Фермин Галан выступит один. Что же делать, как изменить его намерение? У Молы под рукой не нашлось ничего иного, кроме чернильного пера, и 27 ноября 1930 года он написал Фермину Галану письмо. Там он говорил следующее: «Правительству и мне также известны Ваши революционные действия и Ваши намерения поднять мятеж в гарнизоне. Дело крайне серьёзное и может привести к непоправимым последствиям (...). Я Вас очень прошу подумать над моими словами и, приняв решение, руководствоваться не преходящими страстями, а тем, что Вам продиктует Ваша совесть»254.

Искал ли Фермин Галан своей смерти? Этого мы никогда не узнаем. Правда то, что после размышлений совесть Галана вопрошала его — и за это он заплатил собственной жизнью: — существовали ли на самом деле революционные намерения в испанских вооружённых силах и политических совещаниях руководителей Мадрида? «Галан, как он чётко заявил в те лихорадочные дни, был сыт по горло неудачами 1926 года и не желал рассчитывать на поддержку ни генералов псевдо-революционеров на манер Бласкеса, ни политиков-оппортунистов, каковыми практически были для него все “телефонные” (как называл он члeнов Революционного исполнительного комитета). Большинство солдат Хаки благоговели перед ним и последовали бы за ним повсюду. Ему удалось привлечь к себе достаточное число офицеров, даже из консерваторов и католиков, как, например, капитанa пулемётной части Анхеля Гарсию Эрнандеса. Другие товарищи не поддерживали его донкихотства, но по крайней мере шестьдесят офицеров и унтер-офицеров Хаки стояли на его стороне»255. Верно то, что после ареста Алехандро Санчо и краха всего Революционного комитета Каталонии Галан потерял наиболее важную точку опоры. Однако мы повторяем: у него было правo предпринять попытку мятежа как наиболее открытый и честный способ испытать на деле всех заговорщиков. И если они покидали его на поле боя, то рабочий класс был обязан извлечь полезные уроки и принять меры, чтобы не стать пушечным мясом под руководством изменников из Исполнительного комитета в Мадриде. Галан знал: это могло стоить ему жизни. Оставим теперь рассуждения о том, искал ли он сам смерти или нет.

Всеобщая забастовка, объявленная НКТ в ноябре в Барселоне как акт солидарности с Мадридом, продержалась с 16 до 22 ноября. Затем последовала репрессия. Именно в самый её разгар Исполнительный комитет Мадрида впервые установил контакт с НКТ. Мигель Маура и Анхель Галарса выехали в Барселону. Они побеседовали с Пейро, задав ему такой вопрос: «В случае развития революционного подъёма поддержит ли его НКТ, объявляя всеобщую забастовку?»256 Пейро, директор Solidaridad Obrera, ответил, что передаст вопрос Национальному комитету. Поскольку тот не располагал полномочиями для принятия решения, то созвал Национальный пленум на 15 ноября; там было принято решение при оппозиции со стороны филиала в Леванте «организовать службу сборa информации при участии политических элементов с целью создания революционного движения»257. Эта резолюция представляла из себя уверенный шаг назад. До сих пор позиция НКТ была такой: «составлять конспиративные планы, не входя в союз и не принимая обязательств с политиками». Что же произошло? Смена тактики может быть объяснена различными причинами: истощение сил ввиду стачечных проблем в Барселоне — таких как, например, конфликт с Трамвайной компанией, спровоцированный губернатором, который категорически отказывался признать профсоюз работников транспорта; репрессия 11 октября, которая лишала НКТ её военного конспиративного аппарата, и последующая расправа в ноябре. Всё это вместе взятое, думается, ослабило НКТ и влияние ФАИ. В снижении революционного радикализма наверняка вышла на поверхность позиция «паузы», пропагандируемая Пейро и Пестаньей, которые искали альянса с политическими элементами с целью отвести прямую атаку против НКТ, хотя это и не входило в планы генерала Молы, так как для него наиболее ярым врагом была именно эта организация, неважно под чьим руководством: Пестаньи или Альфараче. Такого же мнения придерживался Мигель Маура, без всякого стеснения не раз заявлявший об этом и опубликовавший свои тогдашние намерения об указанных событиях в труде, написанном через некоторое время258.

В первых числах декабря 1930 года все события вели к развязке первого и самого драматичного факта революции 1931-го. Революционный комитет Мадрида намечает приблизительную дату: в середине декабря, однако раньше было определено — 12 декабря. Можно было бы сказать, что Мадрид на самом деле и не желал, чтобы люди вышли с протестами на улицы: такие малоконкретные лозунги позволяли любому заговорщику наметить любое число, более подходящее для него самого, или вовсе не выбирать никакого и выжидать, поразмыслив: может быть, и совсем не стоит трогаться с места. Короче, именно это и произойдёт в декабре. Фермин Галан придерживался первой намеченной даты, то есть 12 декабря, и приступил к подготовке военного мятежа, с тем чтобы начать его на рассвете того же дня. Время идёт, и Галан уже беспокоится: в Хаку не приезжает его связной из Мадрида, журналист Грако Марсá. Рано утром 11 декабря он посылает шифрованную телеграмму в Мадрид: «Пришлите книги в пятницу, 12-го». Это означало: «12 декабря я начинаю восстание». Революционный комитет получил сообщение в тот же самый день — 11-го утром. Тем временем данный комитет уже определил, что 15-е число — день всеобщего восстания. Что же предпринимает Революционный комитет, получив телеграмму? «Телефонные» забывают о телеграфе и вместо того, чтобы отправить телеграмму Галану с подтверждением дня выступления на 15 декабря, прибегают к дешёвой конспирации: поручают журналисту Грако Марсá и Касаресу Кироге выехать в Хаку с целью отговорить «безумного Галана от совершения безумств». Эмиссары выезжают из Мадрида в одиннадцать утра 11 декабря. Через семь часов прибывают в Сарагосу. Чем занимались эти делегаты в Сарагосе? Тайна! Известно только то, что по прибытии в Сарагосу в шесть вечера 11-го числа до Хаки они добрались в час ночи 12 декабря. Приехав в указанную местность, первым делом принялись за поиски гостиницы. Галан жил в гостинице «Мур». Мадридские посланники остановились в «Ла Пальма» на Калье Майор, в двух шагах от «безумца из Хаки». Марсá предлагает выйти на связь с Галаном, однако Касарес Кирога убеждает того, что лучше им лечь спать, так как они очень устали»259.

В то же самое время, когда Грако Марсá и Касарес Кирога принимают решение заснуть без задних ног, в гостиничном номере Галана держат совет самые преданные офицеры-мятежники. Они оттачивают последние детали плана и заканчивают примерно в четыре часа на рассвете. В это время Галан направляется в казарму «Виктория» и возгласом «Да здравствует Республика!» поднимает на ноги солдат. Солдаты шумно приветствуют его. Восстание начинается, «в то время как эмиссары Республики в полном неведении спят в своё удовольствие ещё несколько часов».

Военные из Барселоны — участники заговора — получили сообщение от Регионального комитета НКТ с напоминанием, что нельзя оставлять мятежников из Хаки без поддержки. Они пожали плечами и даже не пошевелили пальцем, чтобы прийти на помощь. Гарнизон в Лéриде, также информированный тем же Региональным комитетом НКТ, (Бернардо Поу и Х.Р. Магриньей), тоже не сдвинулся с места260. На рассвете 13 декабря повстанцы завязали бой против гарнизона из Уески под началом генерала Лас Эраса в местности Сильяс. То был бесславный бой как для побеждённых, так и для победителей. Фермин Галан мог бы спастись бегством, как и поступили некоторые товарищи, последовав его совету, но сдался в плен. Спустя несколько часов после боя он вместе с некоторыми боевыми соратниками предстал перед военным трибуналом. Из восьми осуждённых двое были приговорены к смертной казни: Фермин Галан и его друг Гарсия Эрнандес. В 14 часов 14 декабря 1930 года приговор привели в исполнение.

Капитан Гарсия Эрнандес пожелал встречи с духовным служителем. Фермин Галан в уважительной форме отказался от беседы с капелланом: «Вы, наверное, поймёте, что я не изменю мой образ мыслей в столь короткое время, тем более при таких обстоятельствах». Оба капитана попросили убрать им повязку с глаз при расстреле и пожелали встать лицом к стрелявшим. Прощаясь со своими палачами, Галан произнёс: «До нескорой встречи!» И махнул им рукой в знак приветствия261. Изрешечённые пулями Фермин Галан и Гарсия Эрнандес погибли, и с ними — Республика...

15 декабря 1930 года, как и ожидалось, не произошло восстания под руководством Нисето Алькалы Саморы. Члены Революционного комитета, опубликовавшие знаменитый манифест «Почему мы восстаём», в ночь с 14 на 15 декабря cпокойно разошлись по домам. 15 декабря полиция арестовала всех, пока они принимали ванну или завтракали. Задержанных с большой заботой отправили в тюрьму Modelo в Мадриде, где сам директор приготовил для них «оплачиваемые камеры», включающие прислугу.

В то время как «высшие структуры Революционного исполнительного комитета», с августа работавшие над подготовкой грандиозного восстания, покорно входили в тюремные застенки, на улицах их боевые подразделения оставались в одиночестве. Но поскольку на самом деле единственными бойцами, готовыми идти до конца, были рабочие — a они совсем не доверяли ни этим своим «руководителям», ни социалистам, — то такая ситуация никак не повлияла. Плохо подготовленное военное восстание и пострадавший рабочий класс, особенно в Барселоне, в то же самое время удручённый непонятными событиями в Хаке, привели к тому, что всеобщая забастовка в каталонской столице была мирной и едва проявила себя в Мадриде. Однако в Астурии, где до сих пор не происходили выступления, присутствие пролетариев на улицах было значительным — произошли жёсткие столкновения с полицией, в частности в Хихоне.

С революционной точки зрения баланс оказался отрицательным, особенно если принять во внимание, что слабая организация восстания в Барселоне потерпела поражение после попытки нападения на аэродром в Эль-Прат-де-Льобрегат. Эта атака не удалась, потому что офицеры, принимавшие участие в заговоре, в решающий момент действия отступили от плана. Единственным положительным уроком для рабочего класса являлись те же самые выводы, к которым он пришёл после всеобщей забастовки августа 1917 года: тогда рабочий класс разрушил мосты, соединявшие его с оппозиционными политическими партиями. Поэтому в настоящей ситуации также можно было ожидать, что после своевременного размышления рабочие поступят точно так же и будут готовы, уже окончательно, сами принимать свои собственные решения...

Антонио Элорса, анализируя последствия декабрьского восстания для НКТ, пишет: «Синдикаты, которые в Барселоне возвратились к нормальной работе лишь после ноябрьской стачки, 30 декабря были закрыты по причине политической всеобщей забастовки. На этот раз Конфедерация предоставила генералу Моле недостающий предлог, для того чтобы покончить с революционным синдикализмом. Так он заявил 7 декабря на собрании губернаторов, a забастовка подтверждала возможность такой меры: “ввиду революционной позиции НКТ мы воспользовались возможностью распустить профсоюзные организации, что являлось настоящей потребностью”»262. Те, кто на Национальном пленуме НКТ в ноябре способствовал собиранию «сведений совместно с политическими партиями», на собственном опыте испытали последствия такой позиции. Некоторые из них — Анхель Пестанья и члены Национального комитета — находились среди сотни активистов, заселившихся в тюремные камеры Ла Модело вплоть до 24 марта 1931 года.

Приведём ещё одну цитату из труда Элорсы. Она ярко показывает, что предcтавлял для НКТ первый триместр 1931 года: «В течение трёх первых месяцев 1931 года основной заботой конфедеральных органов будет возобновление работы вновь закрытых профсоюзов. За исключением ослабленной эффективности репрессивного аппарата, всё напоминало положение при диктатуре, даже правительственные распоряжения преследовать тех, кто платил профсоюзные взносы»263.

Вo время данного трёхмесячного периода, предшествовавшегоo провозглашению Республики, для этой цели, сознательно или нет, поработали три деятеля: граф де Романонес, Эмилио Мола и Хосе Санчес Герра. Трёхсторонняя деятельность упомянутых лиц прекрасно дополнила друг друга: Мола посредством репрессий обеспечил полную изоляцию НКТ от всех видов деятельности; граф де Романонес вызвал февральский кризис и вместе с ним — крах генерала Дамасо Беренгера и вступление в должность адмирала Аснара. И, наконец, Санчес Герра отказался от формирования правительственного кабинета 17 февраля, если в нём не участвовали деятели от Революционного исполнительного комитета, заключённые в Ла Модело. Монархия не обладала реальной властью, и при таком состоянии дел представлялись возможными только два сценария: либо народное восстание, последствия которого никто не мог предвидеть, либо провозглашение Республики с передачей власти группе людей, которые «поклялись действовать сообща для провозглашения такой Республики, которая бы оставила неизменными экономические и социальные основы Испании». И именно это произошло 13 апреля 1931 года.

Период политической истории с января и вплоть по 12 апреля 1931 года может быть определён как буффонада. В нём особенно выделяется всеобщая трусость монархических кругов, возглавляемых графом де Романонесом, проявленная в феврале, когда граф провоцирует кризис, покончивший с правительством Беренгера.

Причина кризиса заслуживает внимания. Беренгер и Альфонсо ХIII пришли к заключению, что единственный способ спасти монархию — это созвать всеобщие выборы. Расчёт был верным: несмотря на заявление оппозиции, объявившей о своём неучастии, мы уверены, что в конце концов, если избирательная кампания и имела бы место, то оппозиция (тогда состоявшая из соцпартии), следуя той же самой линии, что и при диктатуре Примо де Риверы, рискнём утверждать, бросилась бы в избирательную «схватку», входя таким образом в «игру». Что происходит на всех избирательных кампаниях? Как ведут себя в это время «наиболее радикальные» политики? Каковы их цели и какие средства они планируют использовать? Само собой разумеется, их средства не революционны. Политики от оппозиции всегда претендуют представить себя «добрыми братьями», подмигивая налево и направо с целью заполучить наибольшее количество голосов, и т.д. и т.п. Одни лишь анархисты могли причинить беспокойство избирательному процессу, в который раз разоблачая уловки нормативов. Однако Мола постарался отодвинуть их «в тень» и обеспечить хаос в их организациях. Тогда в результате этих всеобщих выборов — если мы будем руководствоваться результатами муниципальных кампаний от 12 апреля, — монархистам удалось бы заполучить большинство в парламенте, так как в муниципалитеты были избраны 22 150 монархистов и 5875 республиканцев.

Мы располагаем ещё одним веским аргументом в нашу пользу, так как граф де Романонес открыл тюремные застенки тем узникам, которые в будущем могли бы сформировать Временное республиканское правительство, потому что поначалу монархисты способствовали установлению Республики, а затем избежали выполнения официальных результатов выборов. Именно он определил для монархии, какой политической линии ей следовало придерживаться начиная с февраля 1931 года вплоть до самого 13 апреля. Наш аргумент основывается на идее самого Мигеля Мауры. В своей книге он выделяет две вещи: оппозиция не желала социальной революции, даже не политической, и не верила в провозглашение Республики. Мигель Маура пишет: «Уже почти светало (13 апреля), было гдето пять утра, когда мы — Ларго Кабальеро, Фернандо де лос Риос и я — покидали “Каса дель Пуэбло”. Усталые и молчаливые, мы медленно шли пешком до “пасео де Реколетос”. Внезапно Фернандо сказал:

“Сегодняшняя победа позволяет нам принять участие во всеобщих выборах в октябре, и если успех будет таким, как и сегодня, то мы придём к Республике”.

Я бросил взгляд на Ларго и с удивлением заметил, что он выражал согласие с таким странным доводом. Очевидно, ни один, ни другой ясно не представляли себе неизбежные последствия недавних событий».

По словам Мигеля Мауры, он сказал им, что «менее чем через двое суток они придут к власти».

«Они назвали меня мечтателем. Мы простились, договариваясь вcтретиться спустя несколько часов у меня дома, который с самого начала служил нам главным штабом Комитета»264

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава ХХIV. Да здравствует Масиá! Долой Камбо!

Всё началось в мгновение ока, приблизительно в 13:00 14 апреля 1931 года, с трёхцветными флагами на улицах. Всё было неожиданно, искренне, полно энтузиазма. Необычайно быстро пошились флаги из кусочков тканей на самих же текстильных фабриках.

«На Барселону!» — кричали на фабриках. Один за одним останавливались ткацкие станки, другое оборудование, прекращались ремонтные работы, закрывались магазины, торговые точки, бары...

С остановкой заводов и рабочими на улицах всё преобразилось: установилась праздничная атмосфера, полная весёлой и заразительной суматохи, которая не одному старому рабочему напоминала июльские дни 1909 или 1917 годов — конечно, без агрессии и баррикад.

Даже дети, путавшиеся под ногами рабочих демонстрантов, кричали вместе со старшими: «Да здравствует Республика! Да здравствует Масиá! Долой Камбó!»

С другой стороны, день был похож на женский праздник. Женщины, взволнованные и страстные, выделялись во всех скоплениях народа; сначала собирались вместе рабочие одной фабрики, а затем к ним присоединялись служащие лавок, оставлявшие свою торговлю, официанты, дезертирующие из баров... Именно так растёт снежный ком, подталкиваемый руками. Из рабочих кварталов Сант-Марти, Побле Ноу, Сант-Андреу, Грасия, Орта, Сантс, Санта-Еулалиа и близлежащих к Барселоне — Бадалона и Ла Лорасса — народ направлялся к центру каталонской столицы, чтобы потом сойтись на Площади Каталонии или Площади Правительства и вновь и вновь кричать «Виват!» Республике и Масиá, и «Долой!» — королю и Камбó.

Отдавая должное правде, совсем немногие манифестанты знали о событиях, имевших место в то время в Мадриде, и даже не представляли себе, что на самом деле происходило в Барселоне. В 13:35 Луис Компанис вошёл в Городской совет, чтобы поднять на балконе флаг. В 13:47 знамя Республики уже развевалось на ветру. Рабочие, покинувшие в 13:00 свои места на фабриках, в 14:00 заполняют Площадь правительства и прилежащие улицы.

Луис Компанис водрузил республиканский флаг в 13 часов и 42 минуты, в то время как народ провозгласил Республику в 13:00 ровно. Как видно из этого, политика всегда запрыгивает на уже набравший ход поезд... Давайте посмотрим, что же происходило в Барселоне за несколько часов до этих событий:

Люди из НКТ вышли на улицы. В частности, в Барселоне именно они взяли инициативу в свои руки. Тюрьмы, Гражданское правительство, здание Военного губернатора, Городской совет, Дворец правосудия и буквально всё было сметено членами НКТ. В Гражданском правительстве ранее устроился со всеми удобствами беспринципный политикан — старший помощник Алехандро Лерруса по имени Эмилиано Иглесиас. «НКТ заставила его покинуть кабинет и усадила на его место Луиса Компаниса. В Городской совет вошёл Хауме Айгуадер. В Военное губернаторство — генерал Лопес Очоа. НКТ присутствовала на всех значимых государственных пунктах. Везде она занималась расчисткой дорог от тех, которых едва принимали в расчёт в каком-либо другом месте»265.

Эйбар была первой испанской местностью, провозгласившей Республику. Это случилось в семь утра 14 апреля. За ней последовали другие: Валенсия, Севилья, Овьедо, Хихон, Сарагоса и Уэска, затем Барселона. В Мадриде рабочие тоже вышли на улицы. Республиканские знамёна развевались в толпах людей. Но никто не говорил об официальных новостях. На двух политических полюсах выжидали результатов развития событий; другими словами, то были дом Мигеля Мауры и Восточный (королевский) дворец. Между одним и другим центром установились нити коммуникаций, неся в два конца срочные сообщения: дезертирства из второго пункта и присоединения к первому. Первым, кто определил свою позицию, был генерал Санхурхо — командующий Гражданской гвардией. Он предоставил себя в распоряжение того политика, кто через несколько часов будет назначен министром внутренних дел, — Мигеля Мауры. Переход Санхурхо в лагерь республиканцев прояснял все инкогнито: монарх собирал чемоданы.

Начиная с девяти утра граф Романонес не переставал ломать голову: каким образом осуществить передачу власти? Посоветовавшись с королём, было решено, что церемония состоится y доктора Мараньона. Там, на нейтральной территории, граф де Романонес вручит своему помощнику Нисето Алькале Саморе манифест отречения Альфонсо ХIII. После присоединения Гражданской гвардии к Республике и согласно имевшимся данным Временное правительство приняло решение собраться в полном составе. Все будущие правители находились у Мигеля Мауры, за исключением министра обороны Мануэля Асаньи. Лишь ему одному удалось спастись от тюремного заключения в Модело. Говоря символически, его дело слушалось в суде в отсутствие ответчика. С момента полицейской облавы, после которой Асанья скрылся «в одном мадридском доме», никто из его коллег не имел ни малейшего представления о местонахождении будущего министра обороны. Но уже 14 апреля во второй половине дня найти министра представлялось очень срочной задачей, с тем чтобы правительство смогло провести полноценное совещание. Обнаружить Асанью было поручено Мигелю Мауре. «Найти его было нелегко, потому что родственники ревниво охраняли секрет его местопребывания. Наконец мне передали адрес деверя — Сиприано Риваса Шерифа. Я отправился на поиски. После целого ряда формальностей, назвав своё имя, я был вынужден ждать довольно долго; затем меня отвели в комнату, расположенную в самом конце дома. Там, бледный как мрамор, без тени сомнения, просидевший в этих стенах более четырёх месяцев, находился Мануэль Асанья. Я объяснил цель моего визита и потребовал, не теряя времени, следовать за мной. Он категорически отказался, аргументируя тем, что, хотя нас осудили и практически оправдали, но вследствие его не появления в суде, любой страж порядка мог арестовать его и засадить в тюрьму. Я не мог прийти в себя от удивления! Рассказал ему об атмосфере народной эйфории, визитe и предложении Санхурхо; всё это могло ободрить самую трусливую душу; однако его решение оставаться в подполье не изменилось. Я уже собирался уходить и оставить Асанью в четырёх стенах, когда появился его деверь Ривас Шериф, возвратившийся с улицы в возбуждённом состоянии и полный энтузиазма, как и все сторонники республики в те моменты. Он дословно подтвердил мой рассказ, и наконец Асанья нехотя решился ехать со мной.

По дороге в автомобиле до моего дома он что-то бормотал себе под нос и был в скверном расположении духа. Затем мы зашли в библиотекy, он поздоровался с каждым из собравшихся, и тогда я с удивлением понял, что он не видел ни одного из них с 13 декабря, то есть в течение четырёх месяцев. Никто не поддерживал с ним отношения и даже не знал, где он находился всё это время. Таким образом, я сейчас подтвердил для себя факт, о котором подозревал ранее: Асанья — человек необычайного ума и благородных качеств характера — был физически болен: его снедал неодолимый страх (...). Страх был сильнее его, и он делал всё возможное и невозможное, чтобы скрыть это»266. Вот таким был человек, который должен был управлять министерством обороны в составе правительства Второй республики.

В 14:00 в доме доктора Мараньона состоялось интервью между графом Романонесом и Нисето Алькалой Саморой: Алькала Самора: «У нас нет другого выхода, кроме немедленного отречения короля от трона (...). Необходимо, чтобы сегодня вечером, ещё до заката солнца, он срочно выехал...» Алькала Самора прибёг к наивысшему аргументу:

«Незадолго до прибытия на данное совещание мы получили известие о присоединении к республиканцам генерала Санхурхо, начальника Гражданской гвардии. Услышав это, я изменился в лице. Я больше ничего не сказал. Бой был проигран окончательно»267.

Граф де Романонес провёл два часа консультаций и в пять часов пополудни переговорил с королём, который подписал обращение к народу, редактированное герцогом де Маурой:

«(...) Я не отрекаюсь ни от одного из моих прав, потому что они не мои, a наследие самой Истории, и придёт час отдать строгий отчёт относительно охраны этих прав. Я надеюсь узнать подлинное и адекватное выражение коллективного сознания, и пока нация ведёт разговор, я по доброй воле прекращаю моё царствование и отдаляюсь от Испании, признавая её таким образом, как истинную повелительницу своей судьбы»268.

С пяти часов второй половины дня до 20:30 наблюдалась самое настоящее отсутствие Власти. Мигель Маура нервничал ввиду такой пустоты и убедил своих коллег, что они в случае передачи или не передачи власти должны были занять министерство внутренних дел и запустить машину нового Республиканского правительства, задуманного Мигелем Маурой как “матрас”, сфабрикованный в результате Сан-Себастьянского пакта, предмет для спасения многих, очень многих вещей, в событиях 14 апреля...»269.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

Глава XXV. Новое правительство и его политическая программа

Gaceta Oficial («Официальный бюллетень») от 15 апреля информировал всю страну о составе нового правительства, а также оповещал обо вcех декретах относительно назначений на посты и распоряжений. У государства был новый бюрократический аппарат. Министерства разделились между теми, кто заключил СанСебастьянский пакт и следовал установленному договорy o союзе.

Социалисты получили три министерства:

Фернандо де лос Риос — министерство юстиции.
Франсиско Ларго Кабальеро — министерство труда. Индалесио Прието — министерство финансов.

По порядку значимости за социалистами следовали социалисты-радикалы, которым достались два министерства:

Альваро де Альборнос — министерство развития. Марселино Доминго — министерство образования.

Затем шли — с тем же количеством министерств — радикалы:

Алехандро Леррус — министерство иностранных дел. Мартинес Баррио — министерство связи.

Республиканцы, возглавляемые Асаньей, получили одно министерство — обороны (министр — Мануэль Асанья).

Республиканцы из Галисии под руководством Касареса Кироги (того, кто был послан в Хаку) — одно министерство, по морским делам (министр — Сантьяго Касарес Кирога).

Министерство экономики досталось каталонцу — Николау д’Олверу.

Министерство внутренних дел возглавил Мигель Маура — бывший монархист, который желал для страны республику на базе общественного порядка. Его присоединение к республиканцам основывалось на такой логике: «Монархия покончила с собой — следовательно, либо мы вступаем в процесс зарождающейся революции, для того чтобы вместе с ней защитить законные консервативные принципы, либо предоставляем свободу действий левым силам и группам рабочих, притом в опаснейшем исключительном варианте»270.

Нисето Алькала Самора, также в прошлом монархист, возглавил кабинет министров. Он добавляет к рассуждениям Мауры свои собственные: «Жизнеспособная правительственная консервативная республика с последовательным присоединением среднего класса и испанской интеллигенции; такой республике я служу, управляю eю и защищаю её. Но та конвульсивная, эпилептическая, полная энтузиазма, идеализма и нерациональная — нет, я не беру на себя такую же ответственность, как и Керенский, чтобы создать такой строй на моей родине»271.

Какова же была политическая программа данного правительства? Как бы мы ни пытались читать и перечитывать документы, на основе которых создаются законы, мы не находим ничего похожего на политическую программу. Единственное, что там имеется, — так это обязательство поддержания союза для противостояния народным волнениям и создания своего рода «матраса» перед лицом кризиса и краха монархии.

На каких ключевых идеях был создан фундамент обязательств, принятых на себя деятелями из Сан-Себастьяна? Защитить законные консервативные договорённости. Но используя какие силы? Среднего класса (буржуазии) и испанской интеллигенции. В чём заключались эти законные консервативные договорённости? В праве на частную собственность. Что есть это право? Это злоупотребление правом поддерживать существование анахроничных экономических структур в сельской местности, насаждённое ещё при монархах Фернандо де Арагонe и Исабель де Кастилья, после Реконкисты и грабежа, когда награбленное на войне было отдано в награду военным капитанам. Эти земли превратились потом в графства, герцогства и маркграфства, закладывая таким образом основы латифундизма в Андалузии и части Новой Кастилии.

В состав «законных консервативных договорённостей» входили сама аристократия и самоуправство деревенских землевладельцев. Церковь продолжала оставаться, несмотря на все попытки реформаторов, экономической мощной силой, монополизирующей образование, культурную и интеллектуальную жизнь страны. В состав «законных консервативных договорённостей» входила и армия, насчитывающая больше офицеров, чем солдат, а также государственная бюрократия, удушающая своим грузом экономику страны, — каста паразитов, поглощающая собранные налоги, с тем чтобы поддерживать функции государственного аппарата.

На кого рассчитывали для защиты этих консервативных и законных принципов? На «испанскую интеллигенцию и средний класс», то есть на буржуазию. От «интеллигенции» несло ризницей, и она не представляла своей жизни без церкви. «Средний класс» состоял из государственной бюрократии, и сама буржуазия, как политический класс, не существовала, поскольку монархия, судя по её действиям на протяжении истории, воспрепятствовала её развитию и поддерживала превосходство сельской олигархии над промышленной.

Данная политическая программа, если её и можно назвать программой, была задумана новым правительством для того, чтобы оставить всё, как и было, другими словами — игнорируя социальную и политическую проблематику, которая в действительности, лежала в корне причин, приведших монархию к поражению. Таким способом пытались поддержать социальный статус самодержавия под личиной республики. Могла ли осуществиться такая программа? Могла ли выжить республика такого типа, в которой полностью не принимались в расчёт рабочие и крестьяне, которые на самом деле её же и провозгласили? Алькала Самора поступил неправильно, приводя в пример Керенского. Хотелось ему этого или нет, но Алькала Самора всё же станет испанским Керенским...

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)


Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава I. 14 Апреля 1931 ГОДА

Среди первых изгнанников, вернувшихся в Барселону, была и брюссельская группа: Дуррути, Аскасо, Либерто Кальехас, Хоакин Кортес и др. Гарсия Оливер, Аурелио Фернандес, Торрес Эскартин и остальные «Солидарные», бывшие в заключении или в ссылке, возвращались, наступая друг другу на пятки.

Сразу же, 15 апреля, всё ещё отдававшего эхом народного празднества 14 числа, Аскасо и Дуррути побеседовали с Рикардо Сансом, который лично пережил последние моменты низвержения монархического режима и те мгновения, когда была провозглашена Вторая Республика.

Скорее всего, Рикардо Санс под наплывом огромного энтузиазма рассказал новоприбывшим о подвиге членов НКТ, когда они, изгнав леррусиста272 Эмилиано Иглесиаса из Гражданского правительства, усадили на его кресло Луиса Компаниса. Этот «геройский поступок» не восхитил Дуррути и Аскасо. Наверняка они выразили сожаление по поводу противоречий между деятельностью активистов и позицией руководителeй НКТ — ведь в газете Solidaridad Obrera от 1 апреля ясно можно было прочитать обозначение оперативной линии НКТ:

«С политической проблемой покончено, а тем более — с революционной. Выборы, выборы и ещё раз выборы; именно таковой должна быть ориентация для разрешения всех проблем, держащих в напряжении жизнь страны.

Нас нимало не удивила развязка этой театральной сценки в сфере политики. У нас не было ни тени сомнений в том, что революционный дух этих деятелей несколько поутихнет, как только им позволят поиграть в назначение членов муниципальных советов и депутатов (...). Из этого краха якобы революционных ценностей наших левых политиков НКТ должна извлечь надлежащие уроки для настоящего момента и не столь далёкого будущего».

Извлечь уроки из событий 14 апреля как политического процесса, в котором явно проявилась контрреволюция, никоим образом не могло означать, что Компаниса можно было считать бóльшим революционером, чем Иглесиасa. Напротив, оба при тех обстоятельствах были не чем иным, как эффективными инструментами на службе у контрреволюции. Позиция, занятая некоторыми членами НКТ, поддерживавшими каталонских активистов, выявляла только одно: наличие различных тенденций, всё ещё существующих в НКТ. Такое положение требовало срочного разъяснения исходя из основ фундаментального значения НКТ и той роли, которую она должна была сыграть перед лицом общественных и политических реалий страны, не допуская укрепления позиций контрреволюционного правительства с помощью этой профсоюзной организации. Принимая во внимание именно эти обстоятельства, Дуррути начинает новый — важный и решающий этап своей революционной деятельности. До тех пор и в силу особых причин его действия разворачивались в пределах одной группы, но теперь они будут иметь широкую и более мощную перспективу в рамках процесса революционного обострения борьбы со стороны рабочего класса и крестьянства.

Для поборников анархизма такая возможность была в своём роде исключительной. Республика зарождалась на фундаменте политического и экономического кризиса, тяжёлые и глубинные проблемы которого не могли быть разрешены поверхностно, изменяя только форму и не затронув само содержание. Ошибка пришедших к власти деятелей состоялa в их непризнании диалектики исторического процесса и в их уверенности, что посредством ряда демагогических деклараций они смогут взять под контроль колоссальный общественный процесс. Они глубоко и в корне ошибались. Неправильно определив пульс страны, сочли за основу народных настроений всего лишь форму таких волеизъявлений. Эти политики решили для себя следующее: если простой рабочий люд и крестьяне в течение всех предыдущих волнений выказывали грубость и жестокость, и после семи лет диктатуры явили пример «гражданственности и приняли без сопротивления смену правления, то это означает их полнейшее доверие к нам и отказ от прямых методов борьбы. Чтобы найти выход из создавшейся ситуации, необходимо всего лишь навести порядок, применяя жёсткие меры в отношении полудюжины анархистских агитаторов». Для Мигеля Мауры и Нисето Алькалá Саморы такая логика могла быть убедительной, так как в их понимании не существовало ни социальной проблематики, ни аграрной, ни крестьянской. Они не обладали ни социологическими, ни историческими знаниями, а были всего лишь адвокатами; оба считали, что выход — в том, чтобы привести в действие законы и маузеры Гражданской гвардии. Но парадоксальным в этой ситуации было то, что в состав этого правительства входили лидер рабочего движения — социалист, один историк-социалист и один историклиберал. С другой стороны, быть может, Марселино Доминго и располагал базовыми знаниями в области социологии, которые, вкупе с экономическим образованием Николау д’Олвера, могли бы пойти на пользу. Однако, повторяем, парадокс проявился в том, что все эти деятели добровольно признали правоту «логики» де Мауры и Алькалá Саморы.

Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер тотчас же поняли, что Республиканское правительство совершает огромную ошибку, и в силу их принадлежности к самой экстремистской тенденции анархистского движения, на уровне интуиции определили роль воинствующего анархизма: после cпадa спонтанного народного энтузиазма, отнюдь не поощряемого радикальными мерами правительства, и когда глубинные экономические и социальные проблемы не найдут решения, народ направит свой гнев против демагогов, вставших у власти. Таким образом, роль анархистов состояла в том, чтобы организовать это недовольство, помочь людям осознать бунтарские настроения и представить безнадёжному народу идеал борьбы. В таких условиях революция была возможной...

Эта радикальная позиция анархизма, в частности поддерживаемая «Солидарными», будет оценена левыми, даже марксистами, как революционный инфантилизм; и в рядах самой НКТ последователи такой позиции будут названы анархо-большевиками. Историческая диалектика сформулирует свой приговор.

Для того чтобы лучше понять причины настойчивости «Солидарных» и ФАИ в следовании революционной линии и, с другой стороны, показать сознательные или бессознательные ошибки, совершённые республиканским правительством, в быстром обзоре данных мы разъясним социально-экономическое положение Испании после падения монархии.Согласно статистической информации 1930 года, из 24 млн жителей 26% не могли читать и писать — другими словами, были полностью безграмотными. Женщины являлись наиболее уязвимой частью населения, как показывает цифра 32% безграмотности среди женщин, которые представляли в целом 1 109 800 работниц среди экономически активного населения. Но процент безграмотности среди мужчин также не являлся утешительным — он составлял 19,5%. Тем не менее положение женщин, если принимать во внимание все аспекты, было намного сложнее мужского. Также наибольшая цифра безграмотных наблюдалась в сельских областях, где их число достигало 70% населения — 6 млн сельскохозяйственных рабочих273.

Рассмотрим теперь характеристики первичного сектора экономики: деятельность, распределение земли и кто владел этой землёй. Но вначале мы должны предупредить, что из-за недостатка конкретных данных приводим средний показатель за период 1930– 1935 годов274. Именно этот факт позволит наиболее выделить то немногое, что удалось сделать Республике для разрешения проблем, унаследованных от монархии. Итак, исходная цифра — 11 млн экономически активного населения на фоне всеобщего населения в 27 млн жителей тех лет. Сектор экономически активного населения в сельском хозяйстве распределяется так: 2 млн 300 тыс. наёмных работников, другими словами — не имеющих ни пяди земли; 2 млн мелких землевладельцев, или испольщиков, и 1 млн зажиточных. Бросается в глаза процентное соотношение крестьянского пролетариата, равное числу рабочих, задействованных в сфере индустрии и горнодобывающей отрасли (2 млн 300 тыс. человек). Вывод первый: Испания всё ещё оставалась, в сущности, аграрной страной. Но этот факт не имел бы должного веса, если бы мы не заострили внимание на факте владения землёй, так как он разъясняет нам подлинное состояние дел в среде мелких собственников, испольщиков и «зажиточных».

«В настоящее время половина страны занята степными почвами с малой долей производительности; 10% этих земель полностью неплодородны. Дожди — редкое явление в 32 из 48 провинций; сухие (иссушенные) земли составляют 17 млн га, и на них едва собирают 9,3 центнера твёрдой пшеницы с 1 гектара; это равняется половине почв с орошаемым земледелием. 7 млн га засеваются нерегулярно, и из-за недостатка скота не происходит обновление обрабатываемой земли. В некоторых областях почва настолько неплодородная, что крестьяне вынуждены доставлять перегной издалека, поближе к реке. По некоторым оценкам, 40% земли не получают должной обработки. Лишь провинции в приграничных зонах с Атлантическим океаном и Португалией обладают достаточными водными ресурсами для скотоводства.

Таким образом, становится ясно, что наиболее остро встаёт вопрос орошения почв. Четыре основные речные системы на территории страны предоставляют достаточное количество водных ресурсов, чтобы оросить 3 или 4 млн га, но не хватает более чем половины сооружений для рационального использования воды. Примо де Ривера, с целью поднять сельское хозяйство и занять безработных и при этом не входя в конфликт с капиталистами, положил начало большому строительству в этой сфере; но распределение водных ресурсов — дело монополистских компаний или самих землевладельцев, которые продают воду крестьянам за недоступные для них цены. Земля остаётся неплодородной и приносит выгоду лишь спекулянтам, которые арендуют участки без права на использование столь ценной влаги. Крестьяне вынуждены приобретать так называемые billetes de agua («квитанции на воду») по ценам, которые им навязывают. Только в Валенсии земледельцам всё ещё удаётся работать в рамках старинных институтов по водоснабжению, и по пятницам Jueces de Agua («Распорядители водой») (из числа самих же крестьян) собираются во внутреннем дворике местных церквей, чтобы распределить воду среди жителей этого региона и выслушать претензии со стороны пользователей»275.

Рабасейр так описывает распределение земли:

«В 1932–1933 годах Институт аграрной реформы провёл исследование в семи провинциях: Бадахос, Кáсeрес, Севилья, Сьюдад Реаль, Уэльва, Хаен и Толедо. (Кадис, земля огромных латифундий, не вошла в этот список.) Из 2 434 268 фермерских хозяйств 1 460 160 занимали менее одного гектара; 785 810 поместий размещались на площадях от 1 до 5 га; 98 794 — от 6 до 10 га; и 61 971 — на землях до 50 га. На неорошаемых почвах — 50 га — низкая цифра, тем более если принять во внимание, что из-за отсутствия современных орудий производства необходимо работать в режиме 3-летнего чередования растительных культур (многие крестьяне до сих пор используют римский плуг). Однакo если мы возьмёмся за подсчёт хозяйств с площадью менее 50 гектаров, то увидим, что они составляют девять десятых от общего числа усадьб в этих регионах. Только 19 400 сельских владений имеют площадь от 50 до 100 гектаров. Можно считать, что только эта двенадцатая доля сельских участков располагает достаточным количеством земли, чтобы удовлетворить потребности их хозяев. Остальные 7 508 поместий являются огромными латифундиями, среди них 55 занимают по 5 000 гектаров каждое. Площадь земли, занимаемая этими хозяйствами (каждое в отдельности — более чем 250 гектаров), в сумме составляет 6 500 000 гектар; однако общая площадь 2 426 000 угодий по 250 гектаров даже не доходит до 4 256 000 гектаров (...).

На северных территориях — Галиции и Астуриас — преобладают мелкие фермерские хозяйства с площадью менее 1 гектара (...). Значительная часть жителей этих земель вынуждены мигрировать, поскольку на юге достаточно пространства, чтобы принять тысячи и даже сотни тысяч переселенцев..., если на то будет согласие помещиков.

Частная собственность в сельскохозяйственном секторе распределена таким образом: 50 тыс. землевладельцев являются собственниками 50% земли; 700 тыс. зажиточных крестьян владеют 35%; 1 млн средних землевладельцев — хозяева 11%; 1 250 000 мелких крестьян — 2%; а 2 000 000 батраков, то есть 40% сельского населения, не имеют ничего»276.

Как же существовал этот аграрный мир? Мы ответим словами Эдуардa Ауноса, министра правительства диктатора Примо де Риверы: «Пока сельскохозяйственные рабочие живут в нищете, большинство из них не смогут участвовать в политике; такая бедность — основа касикизма»277.

Альтамира, замечательный историк в области испанской экономики, подчёркивает, что на территориях многих небольших долин скудное плодородие почвы вынудило крестьян до сих пор сохранять традиции сельского коммунизма, доказанного на практике и пустившего глубокие корни в народной психологии278. Коста придерживается мнения, что все невзгоды, переживаемые Испанией, зародились в несправедливом распределении богатства, в частности — земли279. Флорес Эстрада — великий экономист и реформатор начала ХIX века — пропагандировал идеи о том, что бóльшая часть рода человеческого не имеет возможности трудиться в силу того факта, что ряд индивидов единолично господствуют над землёй. «В провинциях, где имеется служба земельного кадастра, насчитывается 84% мелких производителей, зарабатывающих менее одной песеты в день», — пишет Рабасейр. С другой стороны, Гонсало де Репарас выражает сожаление по поводу нищеты в Андалузии: «От Картахены до Альмерии мы видим одну из самых ужасных трагедий в Европе. Сотни тысяч людей погибают медленной смертью»280.

Другие исследователи приводили факт невозможности строить жилые дома, разве что при повышении заработка; крестьяне живут прямо на полях, а иногда и в маленьких деревнях, находя кров в бараках, пещерах и норах доисторических времён. Другими словами, почти всё сельское население вынуждено жить в условиях, недостойных людей281.

Зарождение феодальных структур и их существование в сельскохозяйственной области благодаря монархическому строю находит то же самое выражение в промышленности. Карлос I после подавления роста буржуазии во времена Коммун Кастилии (1522) извлёк для себя урок: для поддержания монархического абсолютизма необходимо любыми средствами остановить развитие и укрепление буржуазии в промышленной и торговой сферах. Именно в ту эпоху зародился альянс между монархией, деревенской и военной олигархией. Как последствие такой политики, налицо — упадок и отсталость Испании. Вместо того чтобы позволить местной буржуазии развиваться и превратиться в сильный, образованный и просвещённый класс, Карлос I предпочитал закупать во Франции, Бельгии и других странах товары, необходимые для удовлетворения нужд заморских колоний и самой Испании. Политика такого направления рано или поздно должна была выразиться в недооценке ремесленного труда и увеличении вкуса к предметам вооружения, образованию в сфере духовных дисциплин и литературы. Научные и прикладные предметы не входили в учебные планы испанских университетов.

Политическая линия, начатая династией Габсбургов, былa строго поддержана Бурбонами, за исключением короткого периода правления Карлоса III.

Следуя намеченному с ХVI века маршруту, невозможно было прийти к иному результату в экономической и промышленной структуре Испании, кроме всем известного — к неравномерному и скачкообразному развитию промышленности в соответствии с капризами и интересами королей и их фаворитов; причём иностранным капиталам были предоставлены «эксклюзивные права» в сфере добычи полезных ископаемых, индустрии, производстве электроэнергии, железнодорожного транспорта или телефонной связи.

Предпочтение, отдаваемое иностранному капиталу, шло в ущерб местному; при этом его предпринимательские инициативы были заключены в жёсткий корсет государственной монополии.

Банк Испании организован таким образом, что вся прибыль страны остаётся в карманах лиц, стоящих на центральных постах. Крупные компании, банки, транспорт и промышленность используют государство в качестве инструмента для своих хищений. Государство — это заложник крупных предприятий, а сама нация — заложница государства. Атрофированная экономика и гипертрофированное государство — вот факторы, определяющие положение в стране. Государство поглощает третью часть национального дохода для своего бюджета; а 60% от этой суммы, другими словами — две девятых части всеобщего национального дохода, используется для содержания государственного репрессивного аппарата282.

Средние и малые предприятия находились под гнётом монополий и, кроме того, задыхались от непомерных таможенных налогов и транспортных тарифов (в прямом смысле — барьеров для любого рода развития). На этом фоне испанская экономика не имела возможности улучшить уровень жизни населения, особенно когда более половины его — аграрная отрасль или, другими словами, крестьянство — не входило в цепочку потребителей. Как следствие, «Испания катастрофически отстаёт по отношению к другим странам. Из 4 тыс. шахт по добыче свинца в эксплуатации находятся всего лишь 300, и используется только одна четвёртая часть потенциального водного ресурса. В Испании 5 000 или 6 000 млн тонн угля залегают под тонким слоем песка, однако в год добывается всего лишь от 6 до 9 млн. Но минеральные сокровища не остаются в стране. Из 2 млн 700 тыс. тонн добытой железной руды Англия закупает 1 млн, а другие страны — такое же количество тонн.

В общем, прибыль от добычи сырья достигает приблизительно 1 млрд в золотых песетах; промышленное производство — около 7 млрд, из которых 2 млрд приходятся на текстильную промышленность, между тем как производство в сельском хозяйстве составляет 9 млрд. Это означает, что половина национального производства лежит в аграрной сфере. Такая же пропорция наблюдается в области занятости: от 4 до 5 млн человек работают в промышленности и шахтах; а от 5 до 6 млн (3 млн — крестьяне собственники, и 2 млн — наёмные работники) в сельском хозяйстве»283.

Теперь встаёт логичный вопрос: какому сегменту населения противопоставлялись эти 11 млн рабочего люда (период 1931–1936 годов), потребляющих очень мало и живущих в бедности, как на селе, так и в городе? 10 000 землевладельцев — собственникам на селе; политической и финансовой олигархии; спекулянтам (торговым посредникам); крупным промышленникам, со своей свитой касиков; касте военных и духовенству; и другим паразитам, проводящим время в безделии, за счёт рент и монопольных прав.

Эти классы (надо заметить, весьма малочисленные) и простой народ разделяла огромная пропасть. Их не объединяла общая цель. Не существовало (несмотря на утверждение Алькалá Саморы) подлинного среднего класса, который мог бы смягчить контраст между меньшинством, заставляющим других голодать, и голодающим большинством. «Нечто среднее, — восклицал Мигель де Унамуно, — между кем? Испания никогда не знала, что такое буржуазия»284.

Внутри такой мозаики, претендующей на определение «социальные классы», находилась интеллигенция. Во главе шло духовенство, насчитывая приблизительно 100 тыс. человек, которые жили за свой счёт и составляли наиболее реакционный сегмент общества. На фоне этой клерикальной интеллигенции, вместе со своими начальниками и подчинёнными, выделялся преподавательский корпус. Начальники (мандаринат) были католиками до мозга костей, как их oхарактеризовал Менендес Пелайо. «Подчинённые» являлись выходцами из числа мелкой буржуазии в лице торговцев, фармацевтов и мелких производителей, которые, каким-то образом обладая «либеральными профессиями», входили в ряды левых сторонников Esquerra Catalana («Левых каталонцев») или левых республиканцев под началом Мануэля Асаньи. И, наконец, нужно добавить к этому списку студентов, надежду на будущее, но без ближайших точных целей; они могли в равной мере встать на сторону как социализма, так и фашизма, который уже проникал в страну с помощью своих первых теоретиков — Рамиро Ледесмы Рамоса, Эрнесто Хименеса Кабальеро и Онесимо Редондо, которые уже в феврале 1931 года публично высказали свою позицию в еженедельнике La Conquista del Estado («Завоевание государства»)285.

Таким образом, подводя итог нашему объёмному обзору, единственной группой населения, которая истинно наслаждалась жизнью, был 1 млн жителей страны: чиновники, священники, военные, интеллектуалы, крупные буржуа и землевладельцы. Остальные принадлежали к так называемой черни.

Когда Мигель Маура ведёт речь о защите «законных консервативных принципов», он имеет в виду поддержание описанной ситуации, этих феодальных структур, которые тормозили экономическое развитие страны. Поддерживать и защищать эту систему, как мы после увидим, при помощи маузеров Гражданской гвардии означало гарантию медленного угасания крестьянского люда, получавшего заработок (и только во время одной четвёртой части года) в размере от 1,50 до 3 песет за рабочий день «от заката до рассвета», то есть от 12 до 14 часов ежедневного труда.

Анархисты, с точки зрения революции, были готовы извлечь всю возможную пользу из этих противоречий капиталистического строя. Они не были мечтателями — напротив, обладали реальным видением положения, в котором находили достаточно аргументов для начала революции и направления её через либертарную коммунистическую программу, которая прекрасно вписывалась в главенствующие идеи рабочего и крестьянского класса.

Конечно, революция не могла совершиться в один миг. Необходимо было организовать процесс и подготовить сознание масс рабочих и крестьян относительно её необходимости. В подготовку революции, которая зарождалась естественным путём, входили такие факторы, как письменная пропаганда и чёткая картина будущего общества на основе либертарных коммунистических принципов. Надо было дать рабочим и крестьянам элементарные понятия экономического функционирования (хотя экономика исходила бы из других принципов и имела бы другие основополагающие элементы), трудовых коммун и всеобщую идею этого сообщества среди соседей, которое, хотя и автономное в своей внутренней работе, должно было поддерживать тесную связь с остальными сообществами в рамках активного федерализма или солидарного пакта. Но успешному распространению такого типа пропаганды мешала безграмотность. Поэтому в первую очередь необходимо было покончить с этой язвой общества. Дневные школы «рационалистской» ориентации для детей — то, что сегодня называется «антиавторитарной педагогикой», — и вечерние для взрослых, которые существовали в профсоюзах и либертарных атенеях (Ateneos Libertarios (клубах)), при максимальной поддержке были призваны выполнить эту задачу. Таким образом, профсоюзы НКТ и Либертарные атенеи, кроме того, что они играли роль организаций для осуществления борьбы, превратились бы в образовательные общественные центры для рабочих.

Анархисты — члены ФАИ, определив род своей революционной деятельности, сразу же столкнулись (как внутри НКТ так и вне её) с оппозиционерами, подвергавшими критике их намерения; одни называли анархистов «нетерпеливыми революционерами», а другие — марксисты или псевдомарксисты — обвиняли в «незнании исторических процессов», напоминая о невозможности перепрыгивать последовательные фазы и утверждая, «что революция в Испании должна носить политический, а не общественный характер, другими словами — быть буржуазно-демократической». К этому странному аргументу, приводимому марксистами, добавлялась единственная практическая ссылка — русская революция (что являлось опровержением самой идеи).

На это анархисты отвечали, что для осуществления политической, буржуазно-демократической революции буржуазия имела шансы на протяжении всей истории Испании; но, так как она не воспользовалась этими возможностями, сейчас наступала очередь пролетариата. Когда в какой-либо стране буржуазия не смогла прийти к власти политическим путём, вооружённый пролетариат не может, с исторической точки зрения, осуществить буржуазную демократическую революцию, а только социалистическую, более эффективную и глубокую по мере того, насколько сам пролетариат будет подготовлен к революционным действиям»286.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава II. Накануне 1 мая: активные силы

Первое письмо Дуррути, посланное своей семье уже из Испании, датировано 6 мая 1931 года. Он пишет: «Извините меня, что не написал раньше, но было много работы. А кроме того, необходимо было посвятить время двум французским товарищам, приехавшим в Барселону с целью побольше узнать о нашем движении. По отношению к ним я был обязан вдвойне: как товарищ и как друг (здесь речь идёт о Луи Лекуане и Одеоне, оба — делегаты от Французской федерации анархистов).

1 мая мы организовали митинг, я тоже был одним из ораторов. Когда я сошёл с трибуны, со мной поздоровался один парень из Леона; он мне сказал, что скоро поедет туда. Я воспользовался этой оказией — упросил его навестить всех вас и рассказать вам o моей жизни здесь, в Барселоне, со всеми подробностями.

Что касается вашего приезда ко мне, то должен вас предупредить: ритм моей жизни сумасшедший, и это не позволяет мне уделить вам должное внимание. Было бы лучше повременить немного с визитом. В понедельник из Парижа приезжает Мими (Эмилианне), и как только мы устроимся, сообщим вам, когда можно приехать и провести несколько дней с нами»287.

Как мы увидим далее, смена политической формы правления, хотя и произошла так быстро, тотчас же создала новые проблемы, с которыми уже 15 апреля столкнулась НКТ. Одна из них — связанная с заключёнными. В таких местах, как Барселона, их освободили быстро, поскольку рабочие сами открыли двери тюрем. Тем не менее не так просто было добиться свободы для осуждённых на каторгу. Временное правительство предоставило амнистию для политических заключённых и лиц, принявших участие в социальных протестах;

то были члены политических партий или рабочие, заключённые в тюрьму по причинам преступлений в рамках общественных волнений. Для НКТ и ФАИ такое положение не было однозначным. Многим из членов этих организаций вынесли приговор по причине дискриминации со стороны военной диктатуры, и их действия были представлены как уголовные преступления: покушения на органы власти, установление взрывных устройств, перестрелка с полицией, покушения на предпринимателей, саботаж и т.д., и т.п. Какую же позицию займёт новое правительство по отношению к такого рода узникам? Будет ли к ним применена амнистия ввиду их принадлежности к категории арестованных из-за участия в протестах?

Судя по действиям нового правительства, вознамерившегося устроить проверки каждого судебного дела, многие анархисты должны были остаться в тюремных застенках. Газета Solidaridad Obrera уже приступила к разоблачениям планов в отношении заключённых, требуя их освобождения. Кроме того, она призывала правительство заняться крестьянским вопросом: «Нам неизвестны намерения временного правительства по этому сложнейшему вопросу, но мы уверены: если Республика хочет применить старые методы от монархии, проблема останется нерешённой, и наши товарищи — крестьяне — не смирятся с этим»288. Вопрос о заключённых являлся наиболее важным для НКТ и ФАИ, и в особенности для «Солидарных», находившихся на свободе, так как целый ряд товарищей из этой группы всё ещё пребывали в тюремных застенках: в Картахене (Аурелио Фернандес), в Бургосе (Гарсия Оливер), в Дуэсо (Рафаэль Торрес Эскартин и Саламеро; также Хулиана Лопес — в женской тюрьме). Дуррути и Аскасо энергично принялись за осуществление необходимых действий для немедленного освобождения вышеуказанных товарищей и многих, многих других. Но это не былo единственной задачей активистов. Также необходимо было провести полную реорганизацию НКТ в Каталонии и во всей Испании. Ежедневно проводились митинги и публичные конференции в зданиях профсоюзов или местах, снятых для этих целей. Вскоре Дуррути стал известным оратором и агитатором, и благодаря своему таланту был очень востребован; случалось, что в один день он должен был выступать на нескольких митингах и собраниях.

Луис Риера, друг Марии Аскасо, по приезде в Барселону приютил у себя Дуррути в доме на Пасахе Монталь, 12, в рабочем квартале Сант-Марти-де-Провенсал. Тот пробыл у Риеры до тех пор, пока семья Аскасо не нашла дом в Побле Ноу, улица Таулат, 117. Дом был зарегистрирован на имя Эмилии Абадиа — это свидетельствовало о том, что мать Аскасо уже находилась в Барселоне.

Однако ситуация было нелёгкой для всех. Ни семья Аскасо, ни сам Дуррути не смогли найти работу: «Пока что не могу поехать в Леон. Финансовое положение не из лучших (...). Кроме того, много работы в Барселоне, и к тому же политическая обстановка не совсем ясна, сейчас совсем нет времени»289.

И ещё одно письмо, от 11 мая. В нём Дуррути рассказывал, что Мими только что приехала из Парижа. Кроме того, он советовал родным не писать в ожидании его переезда на новое место («Строю планы жить в другом месте») и добавлял:

«Я сегодня начал работать, и, надеюсь, будет возможно жить хорошо в Барселоне (...) Политическая обстановка (здесь) немного сложная. Мы (НКТ) много работаем и питаем надежду на то, что наши усилия увенчаются успехом»290.

Различные намёки Дуррути в отношении политической обстановки объясняются причинами действий со стороны Esquerra Republicana de Catalunya (Левых республиканцев). Франческ Масиá за несколько часов до провозглашения Республики в Испании, сочтя обстоятельства благоприятными, провозгласил Каталонскую автономную республику, не ожидая, что Временное правительство официально созовёт на выборы и будет принята Конституция, посредством которой Каталония получила бы такое законное право. Позиция каталонцев рассердила правителей из Мадрида. Алькалá Самора прибыл в Барселону, с тем чтобы убедить «Деда» в необходимости подождать и не форсировать события. Но сложности для НКТ исходили не из упомянутого факта, а из политики, инициированной Левыми республиканцами: те во что бы то ни стало стремились пополнить свои ряды за счёт членов НКТ, преследуя цели присоединения этих активистов к политической борьбе Каталонии и одновременно — отказа от своих прежних анархосиндикалистских позиций. Линия на привлечение имела успех у целого ряда членов НКТ — выходцев из Каталонии, которые, в свою очередь, распространяли такого рода идеи внутри этой организации.

Кроме всего этого, министр труда — социалист Ларго Кабальеро — намеренно создавал привилегированные условия для Всеобщего союза трудящихся (его организации), нанося этим ущерб Национальной конфедерации трудящихся — своего соперника. Такая политика являлась копией социал-демократов в тех странах, где её поборники входили в состав правительств: улучшение положения рабочего класса посредством принятия законов в социальной сфере, что приводило не к классовой борьбе, а к классовому сотрудничеству. В Испании такая реформистская политика не представлялась возможной, потому что буржуазия не существовала как политический класс, промышленность была слабо развитой, a государство не обладало достаточно современными механизмами для применения такой политики реформ. Классовая борьба в Испании проходила в самой чистой форме. Тем не менее Ларго Кабальеро настаивал на своей линии и таким образом вынуждал НКТ принять радикальную стратегию. Всё это мы рассмотрим далее, а сейчас всего лишь ссылаемся на этот факт, как на информационную справку. Однако необходимо пояснить, что в рядах Социалистической рабочей партии не наблюдалось единства мнений, так как со времени подписания «Сан-Себастьянского пакта» среди её руководителей обострились ранее существовавшие хронические разногласия. Хулиан Бестейро, Трифóн Гомес и Андрес Саборит, наряду с другими деятелями, не поддерживали участия партии во Временном правительстве Второй Республики и рекомендовали ожидать выборов, чтобы лучше оценить свои силы. Возобладал оппортунизм Ларго Кабальеро и Индалесио Прието — они решили, что лучше «иметь синицу в руке, чем журавля в небе». Войдя в состав кабинета, они сказали себе, что таким образом будет удобнее укрепить саму партию, так как с прочной позиции власти возможно одержать победу на выборах.

В качестве исторической ссылки упомянем также o существовании Коммунистической партии, которая оказывала влияние в Каталонии через своего соперника — Bloc Obrer i Camperol («Блока рабочих и крестьян») под руководством Хоакина Маурина, стоявшего на позициях противостояния НКТ. Что касается Компартии, то она представляла из себя странную силу, искусственно поддерживаемую представителем Коминтерна Умберто Дросом: тот распоряжался не только финансовыми ресурсами, на которые издавалась газета Mundo Obrero, но и политическими лозунгами, служившими теоретической арматурой для испанских партийных кадров.

Политические партии центра, которые в других странах обладают социологическим содержанием, в Испании занимали другую позицию. Алехандро Леррус, прототип профессионального политика, возглавлял партию радикалов. В штаб входили его ученики, уже не один раз опередившие своего наставника в «искусстве публичного обмана». Так, например, действовал один политик по имени Диего Мартинес Баррио; будучи в юные годы анархистом, он впоследствии вместо пребывания в тюремных застенках вошёл во вкус парламентской деятельности. Что касается избирателей этой партии, то они представляли собой смесь ностальгиков по антиклерикализму первых лет леррусизма, включая также бюрократов или рантье, стремившихся выгодно вложить свои капиталы для извлечения наибольшей прибыли.

Левые, державшие линию соцпартии, состояли из Республиканской партии под началом Мануэля Асаньи. В её состав входила либеральная буржуазия интеллектуальной окраски, которая не была способна на нечто большее, чем спокойные разговоры в кафе, ожидая, когда пройдёт пищеварение. В таких беседах тонко обсуждались все проблемы рода человеческого и божественного творения, однако иногда отмечалось невежество в отношении как одной, так и другой темы.

И, наконец, нужно отметить радикалов-социалистов под руководством Марселино Доминго, плывших по течению, в котором не наблюдалось радикализма в социалистическом понимании этого слова.

Правые, объединившись под флагом де Мауры и Нисето Алькалá Саморы, не предпринимали ничего иного, кроме помещения своих капиталов за границей, при этом прекращая обработку своих земель в латифундиях.

Solidaridad Obrera постоянно информировала рабочий класс о проблемах, решение которых нельзя было откладывать на потом, так аргументируя свои призывы: «Нужно ковать железо, пока оно горячо». Рабочие со своей стороны обращались за решением многих насущных задач в профсоюзы НКТ. На собраниях и митингах этой организации, проходивших в вечерние часы в разных кварталах Барселоны, всегда было много народа. На всех публичных собраниях раздавались настойчивые призывы не доверяться новым властям, которые по своей природе не являлись революционерами и уж если и проводили какие-либо реформы, то на первом месте должeн был стоять рабочий класс.

Собрания многочисленных сторонников шли одно за другом, следуя необычайному ритму. Дискуссий было мало, но работали много: организовывались ответственные за пропаганду комиссии для реорганизации каталонских провинций. Новости из других областей Испании были полны оптимизма: НКТ возрождалась из пепла, всё ярче разгоралось пламя обновления. Среди активистов преобладала идея о том, что НКТ могла бы играть главную роль в политической и общественной жизни страны, так как её влияние превосходило авторитет ВСТ — эта профсоюзная организация адаптировалась к обстановке социальной передышки, на которую министры-социалисты уже ориентировали рабочих. Необходимо было опередить такую умеренную и реформистскую политику, привлечь членов из ВСТ, с тем чтобы вместе с НКТ разработать план действий, трудящихся и, начиная с «низов», потребовать проведения ответственной политики в соответствии с социальными и экономическими нуждами.

В субботу, 18 апреля, Региональный комитет НКТ в Каталонии организовал большой сбор активистов для определения планов общественных протестов на всей территории этой области, на основе которых можно было бы начать полную реорганизацию каталонского филиала.

На следующий день, в воскресенье, прошли десятки митингов рабочего люда не только в Барселоне, но и в других центральных городах каталонских провинций, и в ряде значительных населённых пунктов Каталонии. Основными темами этих митингов были: полное освобождение заключённых (так как объявленная амнистия носила гипотетический характер); требования рабочих и крестьян (немедленное увеличение заработной платы и улучшение условий труда, а также установление продолжительности рабочей недели в 40 часов с сохранением заработка); роспуск Гражданской гвардии; обновление армии и ликвидация государственной бюрократии; эффективная реформа образования с отделением церкви от государства; и множество других проблем, тесно связанных с вышеуказанными...

В то воскресное утро арендованные для собраний здания были переполнены собравшимися; их стены не могли вместить всех желающих услышать голос НКТ и ФАИ.

Театр «Пройексьонес» в парке Монтжуик был наводнён людьми, многие собирались на прилежащих улицах. Точно такая же обстановка наблюдалась в рабочем квартале Сантс, в Театре «Ромеа», в Грасии и в кинотеатре «Меридиана дель Клот», где впервые выступила Федерика Монтсени; также в Побле Ноу и театре «Триунфо».

Также на трибуне театра «Пройексьонес» собравшиеся впервые смогли услышать хриплый голос Дуррути. На том митинге он затронул много тем, а также сказал следующее:

«Если бы мы были республиканцами, то утверждали бы: правительство неспособно признать, что сам народ обеспечил ему победу. Но мы — не республиканцы, а подлинные рабочие, и от их имени призываем правительство обратить внимание на то, что оно встало на опасный путь и если не изменит направление, то приведёт страну к гражданской войне. Республика, как политический строй, не интересует нас, и если мы приняли её, то лишь как точку отсчёта в процессе демократизации общества. Однако, конечно, при условии, что Республика гарантирует исполнение принципов, согласно которым свобода и социальная справедливость — не пустые слова. Если Республика забывает об этом и таким образом выражает презрение к требованиям пролетариата и крестьянства, тогда тот небольшой интерес, который рабочие проявляют к Республике, сойдёт на нет, потому что действия республиканского правительства не отвечают надеждам, возложенным на него рабочим классом 14 апреля...»291

На всех митингах обсуждались те же самые вопросы, и рабочие ясно выражали своё мнение: если правительство оперативно не претворит в жизнь план социальных и политических реформ, народ не падёт духом, напротив — найдёт свои пути для решения собственных проблем.

«Мы — анархисты (говорили на другом митинге) — заявляем, что наша деятельность не была и никогда не будет зависеть от политики какого-либо правительства. Анархисты и синдикалисты НКТ, вместе с другими революционерами, должны поставить перед собой цель заставить с помощью давления уличных протестов политических деятелей Временного правительства исполнить свои обещания»292.

Этот первый контакт с народными массами стал для «Солидарных» решающим в развитии их революционного поведения. Франсиско Аскасо показал себя прекрасным собеседником, спокойным и энергичным лектором. Гарсия Оливер (только что вышедший на свободу из тюрьмы Бургоса) проявил свои способности в искусстве оратора — он обещал стать одним из самых ярких трибунов революции. Что касается Дуррути, тот, по рассказам одного из его слушателей, «импровизировал короткие предложения, больше напоминающие удары топора. С самого начала его выступления между ним и публикой устанавливалась связь, ни на мгновение не прерывающаяся на протяжении всей речи. Казалось, автор и толпа сливаются в одно целое. Его энергичный голос, внешний вид, поднятая или сжатая в кулаке рука для усиления эффекта сказанного, превращали Дуррути в сокрушительного оратора. Ко всем этим качествам нужно добавить его личную скромность. Он находился на трибуне только время, необходимое для выступления, и, закончив, тотчас же покидал её, исчезая в толпе участников. После окончания акта и уже за пределами зала продолжал обсуждение вместе с рабочими в группах, спонтанно создававшихся на улице или площади. Дуррути разговаривал с рабочими и вёл себя так, как будто бы знал лично каждого из них всю жизнь»293.

Вслед за этой неделей последовала другая, не менее значительная. НКТ хотела отметить 1 мая организацией крупной рабочей демонстрации. Имелись веские причины, по которым НКТ могла надеяться на полный успех этой манифестации: с одной стороны, необходимо было придать импульс испанскому пролетариату, а с другой — предупредить власти о том, что они не могут действовать как им вздумается, не принимая в расчёт интересы рабочего класса. Такого рода мероприятия имели огромное значение ввиду политических событий теx дней.

Так и случилось. Одно за другим последовали три особо значимых происшествия: Франческ Масиá, не ожидая решения центрального правительства, провозгласил Автономную республику Каталонии. Вопрос каталонского национализма разрешался посредством радикальной меры. По большому счёту, каталонский народ был доволен решением Масиá. С теоретической точки зрения, НКТ не должна была вмешиваться в вопрoс националистской политики, но с точки зрения тактики тот факт, что Каталония отделялась от центрального правительства, облегчал революционную задачу, так как, с одной стороны, ослаблял центральную власть, а с другой, если НКТ брала курс на постоянную подрывную деятельность, то она могла избежать укрепления зарождающегося каталонского государства.

Следующее событие относилось к национальной военной политике, планируемой Мануэлем Асаньей. Для него реформа испанской армии уже на протяжении нескольких лет являлась темой исследований. Так, он пришёл к выводу, что для наибольшей эффективности необходимо было перестроить армию так, чтобы её корпуса, разделения и капитанства по географическому принципу позволили бы модернизацию в специализации, при этом проводя значительное сокращение численности офицерских чинов. Таким образом был бы положен конец существующей диспропорции в испанских вооружённых силах, в которых насчитывалось почти одинаковое число офицеров и солдат. С точки зрения военной стратегии Асанья был прав, но его ошибка состояла в практическом осуществлении реформы, так как она с самого началa находила сопротивление со стороны коллег из правительственного кабинета, в частности Мигеля Мауры и Алькалá Саморы. Какой выход найдёт Мануэль Асанья для достижения своей цели, сохраняя при этом единство в правящих кругах? Как увидим далее, он прибегнет к политике полумер.

«Так как произошла смена формы правления, — говорил Асанья, — необходимо, чтобы офицеры и командующие дали присягу верности Республике. Но в силу того, что она, — аргументировал военный министр, — не желает заставлять принуждать к этому никого, кто бы не чувствовал истинной симпатии к этой форме правления, то получается вполне логичным, что те офицеры, не желающие подтвердить свою лояльность и принятие Республики, вышли бы из состава вооружённых сил. В качестве компенсации они получат пожизненную пенсию в размере их полной заработной платы». Эта вторая часть резолюции не решала ничего — напротив, в какойто мере противоречила намерению первой. Непосредственные результаты этой реформы оказались не такими, как ожидалось: офицеры-республиканцы воспользовались шансом уйти с армейской службы и заняться политикой: например, основать политические партии согласно своим взглядам. А те, кто, напротив, продолжал придерживаться монархических кредо (10 000 среди офицеров и главнокомандующих), отказались от клятвы верности республике, не захотели покинуть вооружённые силы и сразу же заложили основы партии под названием Acción Nacional («Национальное действие»), в состав которой вошли наиболее реакционные гражданские деятели Испании. Руководителем партии стал Анхель Эррера, директор католической газеты El Debate.

Членами Acción Nacional были лица, до тех пор входившие в состав политического управления монархии: крупные собственники, крупные промышленники, финансисты, аристократы и военные в отставке.

Мигель Маура, министр внутренних дел, стал героем третьего события, важного в те дни: он признал законность партии Acción Nacional. Таким образом, заручившись официальной поддержкой, эта партия начала кампанию-клевету против Республики и приказала своим сторонникам вывезти капиталы из Испании с целью парализовать промышленность, а также не обрабатывать земельные угодья. К этим реакционным мерам добавились публичные манифестации под лозунгами «Смерть Республике!» и «Да здравствует Иисус Правитель!». Демонстрации в Мадриде прошли мирно, но организованные в провинциях — с жертвами. Гражданская гвардия, в высшей степени монархического толка, атаковала выстрелами ответные демонстрации рабочих, и таким образом появились первые раненые и убитые. Республика стреляла в республиканцев и защищала монархические силы. «Единство любой ценой», подписанное в Сан-Себастьяне, приносило первые плоды.

Вот вкратце события, произошедшие накануне или в течение недели перед празднованием пролетариями 1 мая 1931 года — всего лишь пятнадцать дней после провозглашения Второй Республики.

К многочисленным заботам по теме организации и пропаганды, которым посвятили себя Дуррути и Аскасо, прибавилась работа в Барселоне с делегатами от международного анархистского движения для празднования 1 мая. Иностранные делегации были сформированы так: Августин Зухи — от Немецкой организации анархистов, Волин и Ида Метт — от русских анархистов-эмигрантов, Камило Бернери — от итальянских эмигрантов анархистов, Рудигер — от шведских анархо-синдикалистов, Де Йонг Альберто— от голландских коллег, Хем Дай — от бельгийских анархистов, и со стороны Французского союза анархистов — Луи Лекуан и Пьерре (Одеон).

В воскресенье, 27 апреля, в Профсоюзе строителей, расположенном на улице Меркадерс, 25, состоялось важное собрание для организации акта празднования 1 мая. Одной из задач было принять решение, под каким флагом выступать. Вопрос не был простой формальностью, так как в основе лежало теоретическое зерно, зародившееся в полемике 1919 года между членами анархистскиx групп «Красное знамя» и «Чёрное знамя». Первые, хотя и принадлежали к рядам анархистов (именно в их газете была впервые опубликована идея основать Коммунистическую организацию анархистов Иберии), делали упор на тему рабочих профсоюзов; вторые, более радикальные, среди которых был и Гарсия Оливер, являлись анархистами- «принципистами» и стояли в стороне (в те времена) от чисто профсоюзных вопросов. Между двумя группами завязалась оживлённая дискуссия, длившаяся практически до 1930 года. Мы уже писали о позиции на эту тему Аскасо и Дуррути, в феврале 1928- го, когда речь шла о профсоюзных кадрах в НКТ Франции. Но с провозглашением Республики и в силу перспектив стимулирования народного движения такая полемика теряла смысл. Тем не менее было необходимо зарегистрировать обоюдное согласие. И именно Гарсия Оливер предложил компромиссное решение, объединив два флага в один — красно-чёрный. Впервые в истории красно-чёрный флаг возглавит демонстрацию НКТ-ФАИ294.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава III. 1 мая 1931 года

14 апреля и 1 мая — очень близкие между собой две символические даты; первая выделялась в силу её политического характера, а вторая принадлежала к истории борьбы рабочего класса. Другими словами, 1 мая 1931 года должно было быть для испанского пролетариата подобием 14 апреля, моментом для вдумчивого анализа. В сравнении обоих дат ставилась на кон судьба Второй Республики.

Мадрид стал центром событий 14 апреля, а Барселона — 1 мая. В Мадриде, ВСТ и соцпартия организовали рабочую демонстрацию. Её возглавили три министра — члены соцпартии. Таким образом, манифестация носила почти официальный характер. Небольшая группа коммунистов, действовавшая в Мадриде, преследуя пропагандистские цели, присоединилась к маршу. Заняв стратегические позиции, коммунисты развернули свои транспаранты, которые сфотографировал один из партийных агентов. Снимки тотчас же были переданы за границу и опубликованы в газете La Correspondencia Comunista как доказательство влияния компартии на испанский рабочий класс295. За исключением этого комичного происшествия, манифестация ничем не отличалась от дня народного гулянья.

В Барселоне события приняли другой оборот; каким-то образом они напомнили о трагическом дне 1886 года в США, так как рабочий класс, требовавший защиты своих жизненных прав, вновь подвергся нападениям.

Мы уже говорили, что НКТ была заинтересована в том, чтобы демонстрация 1 мая прошла как массовое волеизъявление рабочего класса. Были организованы митинги, но стены зданий не представляли из себя панорамного зрелища, как в других странах, где на огромных афишах народ призывали к участию в шествии или митинге.

Луи Лекуан, обеспокоенный, сетовал на слабую организацию НКТ, которая не уделила должного внимания тому, что он называл «рекламой». В самом деле, НКТ всегда располагала весьма скудными финансами, и, может быть, по этой причине её колоссальная сила заключалась именно в недостатке этих средств. Если бы организация имела средства, возможно, перед ней встала бы дилемма «совершенства и прекрасно организованного профсоюзного аппарата». Лекуан написал в этой связи:

«Когда провозгласили Республику, я посетил друзей в Барселоне: Дуррути, Аскасо и Ховера. Накануне 1 мая коммунисты объявили о проведении митинга, о котором ярко вещали огромные транспаранты на стенах домов. Что касается ФАИ и НКТ — ничего подобного. Может быть, эти организации не используют шанс выступлений на этом празднестве? Я был обеспокоен и сказал об этом Дуррути; но он мне доверительно ответил:

— Напротив, НКТ и ФАИ не намерены замалчивать предстоящий пролетарский праздник. Мы организовали назавтра огромную демонстрацию приблизительно для 100 тыс. человек.

— А как же пропаганда?

— Для этого вполне достаточно нескольких строк в Solidaridad Obrera.”

Несмотря на его уверенный тон, я предупредил их об опасности со стороны сталинистов. Но они рассмеялись в ответ, говоря, что эта опасность существует лишь у меня в голове.

На этот раз, — пишет в заключении Лекуан, — победила уверенность “трёх мушкетёров”, так как на самом деле на демонстрацию вышли более 100 тыс. человек»296.

Ввиду скорбного характера того праздничного дня Tierra y Libertad опубликовала на первой странице широкий материал на пяти колонках текста и с таким заголовком:

«ТРАГИЧНОЕ ПЕРВОЕ МАЯ». «ДЕМОНСТРАЦИЯ ФАИ И НКТ ПОДВЕРГЛАСЬ НАПАДЕНИЮ ПРАВООХРАНИТЕЛЬНЫХ ОРГАНОВ».

«Перед лицом фактов, произошедших утром в пятницу 1 мая, мы не можем не исполнить свой долг — полностью и правдиво информировать читателей, с тем чтобы ответственные за трусливое нападение на участников манифестации на площади Республики понесли наказание.

Мы позаботимся о том, чтобы ясно изложить наши впечатления и идеи, осветить всё чётко и беспристрастно. Мы не должны допустить, чтобы вслед за таким жестоким произволом, преследуя грубые политические цели, нам предъявили обвинения.

Митинг. Переполненный Дворец искусств, тысячи участников, желающие услышать ораторов, скопились на тротуарах. В связи с этим приняли решение установить дополнительную трибуну на грузовике в Зале Галан, для того чтобы товарищи после произнесения речей внутри здания смогли повторить их в указанном месте297.

Все обращения к народу были полны энтузиазма, колоссальной энергии и спокойствия духа. Слово взяли товарищи Кастильо, Бильбао, Мартинес, Кортéс, Лекуан, Парера и один португалецэмигрант — от имени его соратников в изгнании. Председательствовал товарищ Санмартин».

Ниже, согласно прессе тех дней, приведены тезисы выступлений:

«Необходимо осуществить экспроприацию предприятий, закрытых буржуазией. Рабочие смогут наладить производство».

«Нельзя забывать об интеллектуальном образовании молодёжи. Нужно запретить государственный контроль образования, потому что государство всегда занимается подготовкой солдат и рабов».

«Нынешний министр Альборнос, будучи в оппозиции, говорил, что Республика 1873 года потерпела поражение из-за недостатка дерзости и потому, что не казнила крупных землевладельцев. На сегодняшний день мы вынуждены признать: сегодняшняя политика не соответствует этой концепции».

«Как только народ перестаёт действовать как настоящий революционер, чтобы принять участие в общественной деятельности путём всеобщих выборов, любое новое завоевание становится невозможным. Мы не можем ожидать, что Конституционные Кортесы разрешат социальные проблемы. “Представители народа” не обладают никакой созидательной властью; их роль всегда полна демагогии».

«Не существует иной революции, чем та, совершённая рабочим классом. А рабочий класс вместе с НКТ может и способен претворить в жизнь глубокую социальную революцию».

«Не только рабочий класс Испании нуждается в неотложной революции; она послужит примером рабочим всего мира, находящимся под игом капитализма, реакции и фашистских диктатур...»

«НКТ должна составить программу практических и конкретных действий».

«Мы переживаем моменты, когда не нужно читать исторические книги в свободное время, напротив — необходимо созидать иную историю».

«Рабочие и крестьяне! Наш долг ещё и ещё раз — выступать с энергичными протестами, независимо от парламента; вперёд — к достижению наших целей»298.

На огромной людской ассамблее единогласно проголосовали за следующие директивы и одновременно поручили комиссии, возглавляющей демонстрацию, вручить принятые директивы правительству Каталонии:

«Роспуск полиции и Гражданской гвардии. Защита народа должна быть доверена самому народу.

Экспроприация крупных латифундий и собственности без возмещения убытков, их немедленная передача в руки крестьян для коллективного пользования.

Немедленная экспроприация фабрик и предприятий, закрытых капиталистами, как мера бойкота против Республики.

Экспроприация без каких-либо компенсаций иностранных предприятий, эксплуатирующих нашу страну: они занимаются добычей полезных ископаемых; контролируют телефоннyю связь, железные дороги и т.д.; и их немедленная передача в руки рабочих для коллективного использования.

Роспуск армии и немедленный выход из Марокко»299.

Когда Комиссия, председатель манифестации, покинула Дворец искусств, было невозможно пройти по некоторым улицам. Рабочие — женщины и мужчины — запрудили Пасео дель Триунфо и прилежащие улицы. В толпе выделялись красно-чёрные, красные, республиканские и чёрные знамёна. На огромных белых транспарантах можно было прочесть: «Требуем роспуска Гражданской гвардии»; «Долой эксплуатацию человека человеком»; «Фабрики — рабочим, земля — крестьянам»300.

Tierra y Libertad продолжает:

«Манифестация. Сразу же в зале Галан организовали манифестацию, вo главе которой — три грузовика, на них — молодёжь с красночёрными и чёрными флагами.

Вдруг демонстрация выросла в огромную, подавляющую всё толпу, на глаз в ней можно было определить 150 тыс. участников (Барселона насчитывала в то время 1 млн жителей). Шествие в направлении к Триумфальной арке прошло в строгом порядке: через Ронда Сан Педро, Площадь Каталонии, Рамблас и улицу Фернандо.

Через некоторое время после половины первого голова шествия подошла к площади Республики. На неё въехали три грузовика и остановились на расстоянии десяти метров от ворот Женералитaт; Комиссия вышла, чтобы вручить властям официальные резолюции митинга. Ворота здания были закрыты; иx открыли, чтобы впустить товарищей из комиссии. В те моменты у ворот стояла группа “Мосос де Эскуадра”301, но мы не увидели ни одного агента-провокатора, несмотря на намеренные заявления властей и буржуазной прессы всей оттенков.

Когда комиссия зашла в здание, за ней последовал товарищ Луи Лекуан несущий красно-чёрное знамя Женералитaт. Согласно традиции, все комиссии идут в сопровождении своих флагов, чтобы таким образом дать знать о своей миссии.

Первый удар нанесли грубые “мосос де эскуадра” — злосчастная Гражданская гвардия Каталонии. В тот момент, когда несший знамя, следуя за остальными делегатами, намеревался войти в Женералитaт, несколько приспешников в коротких куртках и альпаргатах302 набросились на знамя и попытались отнять его у Лекуана. Это им не удалось, так как наш товарищ смог достойно защитить свою ношу. В стычке полицейские сломали шест флага, но он всё же остался в руках у Лекуана. Факт, рассказанный нами, никто не сможет опровергнуть, так как сотни манифестантов, несмотря на утверждения авторов недостойного нападения и все официальные сообщения, могут это подтвердить. То, что видели мы, не видели ни Масиá, ни губернатор Компанис, потому что там их не было, а мы, напротив, находились на месте событий и вынесли оскорбления от “мосос де эскуадра”, а затем и вооружённую агрессию».

«Выстрелы. Прежде чем продолжить рассказ о событиях, мы должны внести уточнения в слова товарищей делегатов. Во время инцидента с флагом oни уже зашли в здание Женералитaт и поэтому не смогли увидеть то, что происходило вне его. Перед этим делегаты удостоверились, что у входа не было провокаторов; а только лишь “мосос де эскуадра”.

Но вернёмся к происшествию. Почти одновременно с нападением “мосос де эскуадра” на наше знамя из двери Женералитaт послышался выстрел. Мы не можем утверждать, кто был его автором: полицейские или кто-либо прятавшийся за их спинами. Но в чём мы уверены — так это в том, что выстрел был произведён из здания Женералитaт.

Наше оцепенение было бóльшим, чем страх тяжёлых последствий. “Мосос де эскуадра”, нападавшие в тот момент на Лекуана, услышав выстрел, поспешили укрыться в Женералитaт, двери за ними закрылись, в то время как знамя победоносно развевалось на ветру. Подводя итоги: если первый выстрел не исходил от каталонской полиции, то та наверняка могла знать, кто его сделал, так как выстрел был произведён из оружия, принадлежащего группе, стоявшей у входа в здание и далее, — вплоть до самой его глубины.

Выстрел из Женералитaт, казалось, послужил своего рода сигналом; Выстрел из Женералитaт, казалось, послужил своего рода сигналом;

Замешательство в тот момент было полнейшим. Люди в панике начали разбегаться во всех направлениях, в то время как горстка смельчаков готовилась к отражению агрессии.

Дуррути, стоявший на грузовике, своей реакцией помог избежать катастрофы. Громким, громовым голосом он призвал бежавших в панике остановиться и успокоиться, чтобы избежать последствий толкотни, которая могла бы причинить больше вреда, чем пули. Он также остановил инстинктивные действия товарищей, имевших при себе оружие, требуя сохранять спокойствие. Как бы то ни было, паника оказалась под контролем, и удалось избежать распространения волнения на полицейских; таким образом, порядок был восстановлен»303.

Мы продолжаем цитировать тексты Tierra y Libertad:

«После возврата к нормальной обстановке площадь вновь наполнилась народом. Но не прошло и пяти минут, как опять послышались выстрелы из соседних переулков, рядом со зданием Женералитaт. Прежде, чем люди смогли покинуть площадь, чтобы укрыться в безопасном месте, послышался грохот карабинов.

Одетые в шлемы стреляют. Это были злосчастные гвардейцы из полицейского участка Регомир. Расположившись на углах здания Муниципалитета, они готовились к расстрелу толпы, но решительность и храбрость наших товарищей предотвратили трагедию: они бросились к переулкам, откуда гвардейцы расстреливали безоружных манифестантов, и заставили их отступить; занимая угловые позиции, они сдержали напор нападавших, воспрепятствовав занятию площади.

Из других переулков также слышались выстрелы. Кто-то на площади, забравшись на верхний этаж дома, стрелял из длинноствольного оружия в манифестантов. На улице Сан-Северо видели молодых, элегантно одетых парней с пистолетами, которые скрылись затем в переулках, примыкающих к зданию Женералитaт. На улице Обиспо также произошли похожие столкновения.

Если агенты-провокаторы принадлежали к бывшим “либреньос”304, то, без сомнения, участвовали члены других организаций. Власти обязаны уточнить это и наказать виновных.

Стрельба продолжается. Выстрелов становилось всё больше, товарищи заняли позиции на углах площади, и уже несколько было ранено. Паника во всём квартале была огромной. Двери домов закрылись, и грохот выстрелов сопровождался тревожными криками.

Столкновение продлилось около 45 минут. Когда оно стало более походить на настоящее сражение, группа товарищей, укрывшихся на улицах, выходящих на площадь Республики, направилась к артиллерийской казарме на улице Комерсио, чтобы позвать солдат на помощь и избежать гибели людей, остававшихся на площади, после того как у них закончатся патроны.

Здесь мы опять сделаем отступление. Провокация, несмотря на все официальные и официозные сообщения, не исходила из рядов коммунистов. Быть может, в ней были замешаны бывшие «либреньос», но не оставляет сомнений, что если один из них и явился инициатором происшествий, то наверняка он действовал под защитой Женералитета. Кроме того, вмешательство злополучных стрелков в шлемах не было случайностью. В первую очередь провокаторы не скрывались в стенах Муниципалитета, поскольку, если бы это было так, они спокойно расстреляли бы людей из окон, выходящих на площадь Республики. Это была затея полицейского участка Регомир. И на то имелись конкретные инструкции. Получили ли они приказы от губернатора Компаниса или лейтенанта Кабесаса, который утверждает, что обратился в участок за помощью, — нас это не интересует. Факт в том, что обратились к Гвардии безопасности с целью трусливо атаковать и убивать народ. Что та и сделала, выполняя полученные распоряжения — атаковать беззащитных.

Братья-солдаты. Мы не знаем точно, отдал ли генерал-капитан приказ войскам выйти на площадь Республики, чтобы покончить со столкновением. Мы в этом не сомневаемся. И ещё меньше мы сомневаемся в тoм, что солдатики, наши братья-солдаты, во главе с их офицерами, не раздумывая ни минуты, бросились искать свои ружья, чтобы встать на защиту терпящих агрессию демонстрантов, когда наши товарищи позвали их на помощь.

Братья-солдаты, дети народа, как и мы, великодушные и храбрые, как неизвестные герои, пришли на помощь, сопровождаемые оглушительными аплодисментами и восклицаниями в знак благодарности. Они радостно улыбались, сознавая, что принесли пользу своим братьям и помогли им сохранить жизнь.

Один пехотный отряд под командованием офицера (капитана Миранды) спешно прибыл, чтобы противостоять гвардейцам, атаковавшим народ. За ним на площадь прибыли другие отряды, оцепили её — и воцарилось спокойствие. За сумятицей выстрелов последовал шум аплодисментов и благодарных возгласов.

Наши братья-солдаты заслуживают нашей самой искренней благодарности и самых тёплых объятий. Они — вооружённый народ, готовый прийти на помощь, чтобы избежать преступлений, а не совершать их. Они, наши братья-солдаты, не стали профессиональными военными. Их оружие не будет направлено на отца и братьев, на народ... Да здравствуют наши братья-солдаты!

Казаки в треуголках. Когда спасительная пехота заняла позиции на площади Революции, на неё галопом ворвался конный отряд Гражданской гвардии. Без сомнения, они прибыли, исполняя чей-то приказ. И мы все знаем, что Гражданская гвардия заряжает ружья и стреляет, но не защищает граждан от агрессоров. Мы желаем знать, кто послал её. Тот факт, что ей отдали приказ явиться на площадь, имеет огромное значение. Они намеревались взять на абордаж тех, кто защищал свою жизнь и честь.

Гражданскую гвардию встретили таким оглушающим свистом, какого мы не слышали никогда. По прибытии на место гвардейцы в присущей им манере обнажили свои сабли, готовясь атаковать народ, выражающий недовольство их присутствием.

Но командир пехоты, начальник наших братьев-солдат, сам солдат и тоже наш брат, отдал какой-то приказ командиру “треуголок”. Приказ не был выполнен, потому что мы тотчас же увидели, что солдаты зарядили ружья. Это убедило гвардейцев, что лучше всего будет отступить (...).

Без страха перед выстрелами народ снова заполнил площадь. Вновь показались развeвающиеся знамёна и послышались радостные возгласы.

Трагедия закончилась. Итог был печальным: многие товарищи ранены, один гвардеец убит и ещё два ранены (...) Тело погибшего гвардейца было прошито многочисленными пулями. Согласно официальным сообщениям, которые мы категорично опровергаем, “его добили мятежники”. Ложь! Низкая и подлая ложь! Ложь мошенников! Гвардеец пал жертвой перестрелки, и его тело не было подобрано его товарищами. Таким образом, отскакивающие и шальные пули попадали в него. Невозможно было пройти по улице под градом пуль, чтобы добить гвардейца. Официальные сообщения лгут самым трусливым и недостойным образом! На площади Республики собрались не убийцы! Настоящие убийцы прятались за углами; это они совершили нападение, и среди нас было бы намного больше жертв, если бы за нас не вступились братья-солдаты.

Мы покинули площадь Республики. Попозже прибыл Масиá и с балкона Женералитaт заявил, что сожалеет о столкновении. Наше сожаление о событиях намного глубже, потому что именно мы оказались в ряду жертв. Эмоциональные слова соболезнования не могут возместить потери — для этого нужны строгие факты. Мы просим о справедливости. Мы требуем её. И в первую очередь — остановить подлые обвинения, после того как было совершено нападение.

На что способен фанатизм. Для оправдания недостойного поведения каталонской полиции и “пистолерос” с короткоствольным и длинноствольным оружием прибегли к версии о попытке атаки на Дворец Женералитaт. Только безумие фанатиков может вообразить такой неслыханный вздор.

И для внесения большей ясности нужно сказать, что эта тупая басня была придумана молодыми масианистами305 ; они решили, что если изложенные факты имели место на площади перед Женералитетом, то они могут нанести вред каталонским стремлениям к независимости. Таким образом, они хотели перестраховаться, выдумывая объяснение задолго до предъявления самого обвинения. Мы не обвиняем коллег Масиá в агрессии, его самого мы также пока не объявляем прямым или косвенным ответственным. Мы всего лишь ограничиваемся утверждением, что первый выстрел был сделан из здания Женералитaт. Уточните, кто был заинтересован в таких действиях, и не сочиняйте смешных басен.

Образец. События этой пятницы немедленно разожгли все фанатические яростные нападки на нас, анархистов и синдикалистов, и, как и следовало ожидать, против всех сторонников экстремальной социальной линии. Так, во время прохождения малочисленной манифестации коммунистов по площади Каталонии Гражданская гвардия открыла огонь с целью разогнать участников. Прохожие — средний класс Каталонии, — думая, что речь идёт о демонстрантах с площади Республики, аплодисментами приветствовали действия гвардейцев, стреляющих в народ; коммунисты, хотя мы и не придерживаемся их взглядов — это тоже народ, — и кроме того, эти же прохожие имели намерения совершить самосуд над двумя задержанными.

Позорный поступок — награждать аплодисментами нападающих на народ. Этот поступок уже сам по себе отвратителен; попытка линчевать беззащитных людей — это трусость, удел негодяев, бесполых или кастратов.

Такое поведение политических элементов, провозглашающих свою заботу о народе, который трудится и страдает, не найдёт отклик в наших сердцах. Напротив, такая позиция приведёт к радикальному отдалению, последствия которого, хотя и нежелательные, не входили в наши планы»306.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава IV. Группа «Мы» перед НКТ и Республикой

Вечером того дня, наполненного драматическими происшествиями, описанными в предыдущей главе, НКТ и ФАИ созвали своих членов на собрания с целью определить позиции организаций ввиду политики ограничений, которую наверняка намереваются проводить новые каталонские правители против НКТ, и в особенности анархистов из ФАИ.

На этих заседаниях, в частности, НКТ проанализировала беспокойство Масиá, оказавшегося в трудном положении из-за действий его собственной армии. Он опасался не найти общий язык с рабочими НКТ — ведь он ожидал поддержки Статусa автономии Каталонии на референдуме, планируемом в скором будущем. Его речь и официальные заявления после известных событий выказывали волнение. Ввиду такого положения среди ряда членов организации царило мнение, что необходимо предоставить правительству так называемую «социальную передышку», своего рода шанс, и не провоцировать трудности в его новоиспечённом правлении. Другими словами, они призывали к соглашению между НКТ и каталонскими политиками. Вполне логично, что такое предложение исходило от «умеренных» в конфедеральной организации. В оппозиции этим товарищам находились те, кто указывал — кроме вышеупомянутого интереса Масиá — на страх, испытываемый политиками и самим генералом-капитаном Лопесом Очоа вследствие поведения войск, готовых противостоять Гражданской гвардии и встать на сторону народа. «В таких условиях, — говорили они, — любой пример добрых намерений может быть истолкован как слабость самой НКТ и неприятие той позиции, на которые встали анархистские группы, выступившие против правоохранительных структур». Говоря иначе, такой шаг мог бы быть понят как раздор между НКТ и ФАИ — нечто вроде «зеленого света» для политиков в их репрессиях против анархистов.

Кроме того, существовала глубинная проблема: соглашение требовало компромиссов, a сам компромисс мог бы превратить НКТ в Каталонии в придаток будущего правительства Женералитaт, что означало бы изъятие из НКТ анархо-синдикалистской сущности. На том собрании участники отметили существование двух тенденций, сторонники которых рассматривали политический момент в Республике и Каталонии с диаметрально противоположных точек зрения. Так как проблемы имели существенный, а не формальный характер, все почувствовали, что внутренняя дискуссия в НКТ будет трудной и даже может привести к расколу в организации. Такое разделение — если оно имело бы место в те моменты реорганизации — создало бы серьёзное препятствие, которое могло сильно повлиять на возрождение НКТ и также помешать обозначить чёткую линию перед лицом явных намерений нового министра труда — Франсиско Ларго Кабальеро. В его цели входила борьба с НКТ с позиций правительства через принятие декретов-законов, таких как урегулирование забастовки посредством заблаговременного уведомления сроком в восемь дней и разрешения конфликта через Смешанные трибуналы (рабочие, хозяева предприятий и Трудовая инспекция), с целью урегулирования разногласий (труд-капитал) — как средство предупреждения забастовок. Ввиду указанных законов и очевидных целей социалистического реформизма НКТ не могла отступать, потому что если бы она действовала таким образом, то изменила бы самой сущности анархо-синдикализма и приняла профсоюзную интеграцию в рамках государства. Чтобы защититься перед лицом новой политики, НКТ нужно было обозначить конкретную позицию — логичную и решительную. Активисты серьезно относились к трудностям момента — ведь над ними, наподобие дамоклова меча, нависла угроза раскола в рядах организации. Существующая панорама, кроме того, означала хрупкость единства в НКТ. Участники собрания, стараясь отдалить опасность разделения, предприняли всевозможные попытки гармонизировать различные концепции. Наконец было принято решение срочно созвать съезд НКТ, который бы определил новую стратегию согласно политическим условиям в рамках провозглашения Республики.

В то время как НКТ извлекала уроки из дня празднования 1 мая, анархистские группы, созванные Местной федерацией групп Барселоны, заседали с теми же целями. На этой встрече, собравшей более чем тридцать группировок, присутствовали новые для «Солидарных» лица. За годы подполья во время диктатуры выросли многие активисты: одни — в профсоюзах, другие — в читальных клубах и культурных центрах для рабочих. Восстановление НКТ в 1930 году и внутренние дебаты послужили призывом к борьбе для тех, кто находился в изоляции; для других такие меры означали сплочение рядов — именно для тех, кто участвовал в процессе реорганизации НКТ. Как результат такого контакта возникала новая ФАИ — более молодая и динамичная, а также обладающая более глубоким теоретическим багажом, чем тот, которым она располагала в годы конспирации.

Когда на собрании ФАИ группировки, как водится, представляли сами себя, «Солидарные» неожиданно получили «небольшой сюрприз». «Одна из новосозданных группировок выбрала название “Солидарные”. Прежняя группировка, носившая такое же имя, не сделала никакого замечания на эту тему, так как для них не существовал патент на собственность и само имя не меняло сущности»307.

Большинство собравшихся пришли к следующему выводу: если ФАИ уступала перед лицом шантажа со стороны власть имущих каталонских политиков (так как наличие провокации ни для кого не представляло сомнения), умеренная фракция НКТ смогла бы навязать ФАИ своё намерение исключить из профсоюзной организации анархистское влияние — и тогда анархисты оказались бы изолированными от рабочей массы. Такого рода факт повёл бы за собой интеграцию НКТ в общественное законодательство, предложенную министром труда Ларго Кабальеро, то есть, другими словами, вход её в структуру официоза, и вместе с этим социальная революция отодвигалась до «греческих календ». В силу целого ряда причин, отмечалось на собрании, особенно со стороны энергичных экс- «Солидарных» (переименовавших себя в группу «Мы»), Ларго Кабальеро не сможет избежать обострения классовой борьбы, потому что решения, которые он предлагает, не способны воплотить в жизнь ни он, ни само государство, и это происходит благодаря анахроническому характеру буржуазии и промышленной отсталости Испании. Но если социалистический реформизм не имел шансов на успех, то авторитарная власть республиканского государства, конечно же, имела такие шансы, в случае если ей предоставлялось необходимое время. Таким образом, опыт правления тирана Примо де Риверы являлся поучительным: революция, с организационной точки зрения, отодвигалась назад. Принимая во внимания эти условия, — говорили на заседании, — важным является не допустить укрепления республиканского государства, и для этого нужно поддерживать постоянную предреволюционную обстановку, по словам группы «Мы» — так называемую «революционную гимнастику». На собрании подчёркивалось: НКТ должна играть в этом процессе роль революционного авангарда, наиболее продвинутого в политической и социальной борьбе. Рабочие и крестьяне, посредством непрекращающейся «революционной гимнастики», через практику придут к теории, и наоборот. В такого рода борьбе исчезает невозможное, «священные принципы» буржуазной идеологии остаются без авторитета и «табу» сокрушительно разрушаются. Таким образом, возможно будет приблизиться к обществу будущего, которое каждый рабочий будет принимать как ощутимую и доступную реальность, при условии овладения навыками каждодневной борьбы.

Такие выводы приводили анархистские группировки к идее не оставлять без внимания опасность раскола. Тем не менее перед лицом этой угрозы позиция ФАИ отличалась от той, которую заняли профсоюзные члены НКТ. В рядах ФАИ говорили: чтобы какаялибо организация могла сохранять последовательную стратегию, ей необходимо установить принципы в соответствии с её поведением. Если налицо внутренние силы, каждая из которых тянет в свою, диаметрально противоположную сторону, то они не только снижают эффективность организации, но и задерживают продвижение вперёд, превращая её в безвольное тело. Если нет другого выхода, для пользы революционного процесса надо принять раскол как должное, и он должен произойти с минимальными потерями308.

Национальный комитет, согласно просьбе НКТ, созвал III съезд на июнь 1931 года. ФАИ на это же самое число назначила Конференцию анархистов. И тo и другое мероприятие должны были пройти в Мадриде. Жизнь членов НКТ и ФАИ в течение двух месяцев подготовки стала настолько интенсивной, что они практически не выходили c собраний профсоюзов и групп. Что касается Дуррути, Аскасо, Гарсии Оливера и других активистов, то к их обычной деятельности прибавились дела, связанные с пропагандой на митингах и конференциях. Присутствия трёх друзей на любой трибуне было достаточно, чтобы обеспечить митингу успех. Когда этот факт стал известным, со всех областей Испании посыпались приглашения для выступлений, что стало причиной их постоянных поездок. И если ко всему этому добавить, что каждый из членов НКТ, несмотря на его влияние вне организации, должен был работать на фабрике для обеспечения своих собственных нужд и потребностей семьи, то можно будет понять, в каком напряжённом ритме они жили. Эмилианне Моран признаётся, что «не видела Дуррути по целым неделям, так как он после работы сразу же шёл на собрания»309.

В то время как НКТ с большим усердием и как можно успешнее пыталась разрешить внутренние разногласия и занималась подготовкой съезда на собраниях, Временное правительство строго следило за процессом своей легитимности. Вначале нужно было решить каталонский вопрос, который Масиá поставил на повестку дня, считая, что в политике наилучшей тактикой являлась атака. Неожиданно для всех Масиá объявил автономию Каталонии и установил правительство Женералитaт (Самоуправления). Мадрид, и в особенности Мигель Маура, не мог согласиться с такой попыткой нарушения политического централизма. С одной стороны, он принимал тот факт, что необходимо было прийти к согласию в отношении статуса автономии, но с другой — политики Мадрида хотели сделать этот шаг, исполняя все законные и конституционные нормы, а не принять его под «партизанским» давлением Франческа Масиá. Для этого понадобилось организовать миссию министров, и даже самого Алькалá Саморы, в Барселону с целью убедить Масиá действовать в соответствии с юридическими процедурами. Так как Масиá не поддавался уговорам, пришли к решению найти так называемый компромисс, с тем чтобы в 1932 году провести референдум в рамках установленных законов.

К действиям Масиá прибавились другие (хотя и совсем другой окраски) — со стороны ещё одного «партизана во Христе Спасителе» (со слов Мигеля Мауры). Речь шла о кардинале Испании, доне Педро Сегуре310. 1 мая кардинал опубликовал пасторское послание к духовенству и пастве архиепископства Толедо, где подчёркивал «трудное положение, в котором живёт страна». Обращение было довольно длинным, но нас более всего интересует его политическая составляющая в конце документа: испанским верующим напоминалось об их обязанностях ввиду приближающихся выборов в Учредительные Кортесы (Cortes Constituyentes), назначенные Временным правительством на июнь, которые должны были стать решающим шагом в конфигурации нарождающейся Республики. Пасторское послание буквально содержало следующее:

«Представляется срочным, чтобы в нынешних обстоятельствах католики, несмотря на их политические тенденции, являющиеся свободой выбора каждого, объединились эффективным и ответственным образом, чтобы избрать кандидатов в парламент, которые бы обеспечили полные гарантии защиты Церкви и общественного порядка»311.

Объявление войны новому правительству превратило кардинала Сегуру в подлинного лидера политической партии, призывающего к сопротивлению политическим мерам Республики, которые могли бы подвергнуть опасности «исторические фундаменты» нации. Его указания также предусматривали советы относительно экономического бойкота республиканскому кабинету, другими словами — рекомендации о вывозе капиталов за границу и т.д.

Основание партии «Национальное действие», легализованной Маурой, в сущности политической партии кардинала Сегуры, и её первые шаги на национальной арене спровоцировали народную реакцию — поджог 150 церквей и монастырей на всей территории Испании.

По словам Мауры события развивались так:

«На улице Алькалá, между Сибелес и площадью Независимости, напротив дворца Байлен собралась толпа, выкрикивая угрозы.

Напротив одного из домов c наглухо закрытыми дверями, неизвестно зачем расположился полицейский фургон. Несколько гвардейцев пехотной службы безопасности и кавалеристoв, не выказывая никакого намерения пустить в ход оружие, окружили демонстрантов, их целью было, тесня толпу, очистить улицу.

Я подошёл к командиру и спросил о причине волнений.

Оказалось, что утром какие-то монархически настроенные молодые люди на третьем этаже этого дома — по-видимому, в новом штабе партии — и в тот час, когда мадридская публика возвращалась с концерта в парке Ретиро, то есть когда улица была наиболее многолюдной, следуя чьему-то неблагоразумному совету, водрузили на оконной раме граммофон с усилителем и завели пластинку с мелодией «Королевского марша».

Понемногу перед зданием собирались люди, и постепенно образовалась целая толпа, причём враждебно настроенная. Кто-то несколько раз попытался силой открыть запертые изнутри входные ворота, и слышались возгласы, требующие их открытия, с тем чтобы проучить безрассудных. Гвардейцев вызвали по телефону изнутри дома, и они прибыли, чтобы воспрепятствовать нападению толпы на здание»312.

Маура разъясняет, что он, чувствуя себя бесполезным в той ситуации, вернулся в Министерство внутренних дел и связался с Генеральным директором безопасности генералом Карлосом Бланко, назначенным на этот пост Алькалá Саморой. Этот офицер «являлся далеко не симпатизирующим делу Республики и также не разделял наши идеи и духовные устремления», — говорит Маура. В действительности Карлос Бланко был монархистом на все сто процентов. Приказы, отданные Маурой генералу Бланко, показались тому настолько радикальными, что он воспротивился их исполнению. Пока в министерстве шла эта «потасовка», толпа рабочих на улице Алькалá, имея сведения, что авторoм этой монархической провокации был Хуан Игнасио Лука де Тена, директор и владелец газеты АBC, направилась на улицу Серрано, с намерением взять штурмом здание редакции. Другая часть демонстрантов направилась к Пуэрта-дельСоль, чтобы начать протест перед Министерством внутренних дел. Маура отдал приказ Гражданской гвардии очистить улицы «после нормативных предупредительных сигналов»313.

Манифестанты, крича, требовали выдачи министра внутренних дел и роспуска Гражданской гвардии, по их словам — палачей народа. Ввиду такого положения дел и после сбора всего кабинета в здании министерства Маура запросил разрешения вывести на улицы гражданских гвардейцев, чтобы разогнать демонстрантов. Мануэль Асанья высказался против этой меры, аргументируя, что могут быть приняты любые действия, за исключением «бросать треуголки против народа». Позиция Асаньи повлияла на других министров, кроме социалистов — Ларго Кабальеро и Индалесио Прието, которые согласились с Маурой314.

В шесть вечера делегация протестующих потребовала аудиенции с Мануэлем Асаньей, и тот принял их в здании Министерства внутренних дел. Делегаты попросили Асанью выйти на балкон и заверить демонстрантов, что виновные будут наказаны. Асанья согласился и озвучил такое обещание. Однако сразу же один из делегатов, стоявших рядом с Асаньей, взял слово и, читая с листа, «потребовал отставки министра внутренних дел, наказания монархистов — виновников утренних событий и роспуска Гражданской гвардии. Всё это, — пишет Маура, — произошло на балконе Министерства, без моего осведомления и в присутствии гражданских гвардейцев во внутреннем дворе здания, которые прекрасно слышали все речи и крики»315.

Маура в подробностях излагает свой спор с Асаньей и его извинения: по словам Мауры, всё, что он пообещал, было всего лишь уловкой, призванной успокоить толпу. Но опасная ситуация всё усложнялась. На улице Серрано манифестанты попытались ворваться в здание ABC, но гвардейцы, посланные Маурой для защиты газеты монархистов, отразили атаку выстрелами, при этом погибли два человека и были раненыe. Когда эта новость донеслась до протестующих на Пуэрта-дель-Соль, обстановка ещё более накалилась и правительство потерялo контроль над ситуацией. Так продолжалось до рассвета. К шести утра толпа на площади рассеялась. Маура воспользовался этим обстоятельством и, под предлогом, что его проинформировали о планах поджога монастырей и церквей, и ввиду того, что Гражданская гвардия выходила из игры, принял решение задействовать Гвардию безопасности.

В 10 утра 11 мая начались поджоги церквей — начиная с Резиденции иезуитского ордена на улице Флор, за ней последовали религиозные школы, церкви и монастыри. Перед лицом фактов правительство стояло на своём и не выводило на улицы гражданских гвардейцев, сделав выбор на армии: той была поручена миссия умиротворения Мадрида. Генерал-капитан Гонсало Кейпо де Льяно объявил о «военном положении» и приказал войскам патрулировать улицы — так было покончено с поджогами церквей.

Ввиду «нерешительности правительства» Мигель Маура впал в депрессию и отправился к себе, чтобы подготовить заявление об отставке, что и сделал позднее. Когда правительственный кабинет узнал об этом решении, всех объяла паника. Они пересмотрели прежнюю позицию в отношении общественного порядка. В конце концов министры пришли к единому мнению, что лучше будет уступить и предоставить Мигелю Мауре все те полномочия, которые он запросил для управления министерством. Эти полномочия были настолько мощными, что он имел право объявить военное положение при согласии на такую меру министра внутренних дел. Иначе говоря, Маура мог располагать авторитарной властью, не отдавая при этом отчёта в своих действиях. Мигель Маура вскоре начал использовать «данные полномочия» без каких-либо ограничений.

В такой общественно-политической обстановке НКТ на каждодневных собраниях, митингах, в частности в Барселоне занималась подготовкой III Съезда. В этом городе политическая деятельность проходила в ускоренном ритме.

Для анархизма те годы имели огромное значение, и не только из-за важности его присутствия на Иберийском полуострове, но и в силу потенциального влияния на мировой арене. В предыдущих главах мы описали кризисную ситуацию анархизма на международном уровне после поражений в России, Италии и Франции. Пережитые трудности, похоже, заставили организованный анархизм, переживая комплекс неполноценности, отступить перед наступающим всеобщим большевизмом. Одним из главных вопросов, встававших перед анархизмом, являлась эффективность или неэффективность организации как таковой. Полемика на эту тему парализовывалa это движение с точки зрения боевитости и укрепляла силу коммунистических партий. Испанские анархисты осознавали кризис и поэтому считали, что если бы в Испании им удалось основать настоящую массовую организацию, ориентируемую анархизмом, то это бы неизбежно повлияло на другие схожие по духу анархистские движения, придавая им недостающий энтузиазм. Секретариат Международной ассоциации трудящихся (МАТ) также пришёл к такому выводу и сразу после прoведения съезда НКТ созвал в Испании Международный съезд. На несколько дней Мадрид превратится в столицу активного и рабочего анархизма.

Рудольф Роккер, бывший в то время секретарём МАТ, рассказывает о своём посещении Испании: «В начале последней недели мая мы в составе большой группы отправились в путь. Августин Зухи и я представляли Международный секретариат МАТ. С нами также были Оробон Фернандес и два шведских товарища, прибывших в Берлин. Хельмут Рудигер от делегатов ФАУД (Свободной ассоциации немецких профсоюзов) уже некоторое время находился в Испании. Карл Виндхофф из Дюссельдорфа также приехал в Мадрид. В Париже нас ожидали делегаты из Голландии и Франции. Собравшись все вместе, вечером мы выехали в Барселону.

Прибыли туда в 8 утра и с вокзала сразу же отправились в административный штаб НКТ. Там мы встретили Хуана Пейро, директора нашей газеты Solidaridad Obrera, и приблизительно дюжину других испанских товарищей, сердечно нас принявших. Они находились в прекрасном расположении духа; было заметно энергичное влияние краха монархического режима. Они рассказали о невероятном развитии анархистского движения в стране за последние месяцы. НКТ насчитывала в своих рядах более миллиона членов, но её влияние выходило за пределы этой цифры и также чувствовалось в других сферах»316. Зарубежные делегаты разместились за счёт НКТ. Роккер рассказывает о приятном впечатлении от экскурсии по Барселоне: «Повсюду мы видели огромные плакаты, на которых издалека выделялись крупные буквы — НКТ. То были призывы на народные собрания, намеченные на следующее воскресенье. Это вместе с продажей Solidaridad Obrera во всех газетных киосках неоспоримо доказывало тот факт, что мы находимся в самом твёрдом бастионе либертарного движения Испании.

Когда вечером мы вернулись в гостиницу, нас там ожидали Дуррути и Аскасо. Дуррути справился о товарищах, знакомых по Берлину, в особенности об Эрихе Мюзаме и других верных товарищах из Оберзее-Хоневайде, в чьём доме он нашёл надёжное убежище.

Мы побеседовали о новой обстановке в Испании и перспективах движения на будущее. Оба возлагали на него большие надежды, хотя и понимали, что необходимо преодолеть целый ряд трудностей, прежде чем победно заложить основы новой общественной системы. В этом не было никакого сомнения, так как монархия оставила страну в состоянии полнейшего хаоса, и проблемы не могли быть решены в одночасье, а после конструктивной упорной работы — на основе нового фундамента.

Аскасо придерживался мнения, что тяжёлые страдания, в течение нескольких лет предшествовавшие родам Республики, оказались худшими, чем сами роды. Для него в этом смысле существовал некий ущерб, потому что решающие изменения экономической и общественной жизни, как, например, аграрная проблематика, имеющая огромное значение именно для Испании, могли бы быть разрешены только посредством длительного революционного периода, который должен создать новые обстоятельства, что невозможно было передать для решения никакому правительству. Тем не менее он считал, что после июньских выборов ситуация должна была проясниться, причём роль НКТ будет значительной»317.

На следующий день после этого разговора было воскресенье. НКТ назначила митинг во Дворце коммуникаций в честь новоприбывших зарубежных делегатов. Роккер наряду с другими присутствовал на митинге. Все были поражены количеством участников — ведь в их странах на собраниях не собиралось столько народа! По сообщениям буржуазной прессы, там насчитывалось более 15 тыс. человек. Здание не смогло вместить всех желающих принять участие, и для того, чтобы люди, стоявшие на прилежащей площади, смогли услышать выступления, пришлось установить аудиоусилители у входа во Дворец. Ещё один факт привлёк внимание Роккера: ему показалось странным, что публика не аплодировала после окончания выступлений. Он поделился своим наблюдением с Дуррути, после того как тот закончил свою речь и сел рядом с Роккером. Дуррути, в свою очередь, удивился комментарию немецкого товарища и ответил так:

«Друг мой Рудольф, ты прекрасно знаешь, что мы — анархисты — не создаём культ личности. Аплодисменты и овации для ораторов — это дешёвая музыка, пробуждающая в них себялюбие и страсть к лидерству. Справедливо отметить достоинство какого-либо коллеги, и не более того. А интерес к его выступлению ясно определяется тем вниманием, с каким слушают его речь».

В заключение Роккер пишет:

«То незабываемое событие наверняка было одной из сильнейших манифестаций, на которых я когда-либо присутствовал. По сравнению с публичными актами соцпартий Германии, где ораторы в основном посвящали свои выступления жёсткой критике других тенденций, полностью игнорируя опасность, общую для всех, такое энергичное проявление активности пролетариата было очень благотворным. Там собрались люди с ясными целями, смотрящие в будущее с радостью, осознавая собственные силы (...). Если мы в Германии отдавали много энергии внутренним раздорам, многие из нас, даже самые сильные, видя безнадёжный раскол в рядах пролетариата, ослабевали и даже впадали в депрессию. Однако эта гигантская манифестация имела эффект оздоровляющего реактива. Мы чувствовали себя обновлёнными и смотрели в будущее с новыми силами, и прямо в лицо».

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава V. Выборы ФАИ и НКТ

До сих пор, хотя анархисты и являлись составной частью НКТ, вопрос об отношениях двух организаций всё ещё оставался невыясненным. Именно Tierra y Libertad, еженедельник анархистского направления и печатный представитель ФАИ, посвятил краткую заметку международному митингу, о значении которого шла речь в предыдущей главе. В сообщении речь шла о разногласиях:

«Однако на нём не был услышан голос ФАИ, — голос иберийского анархизма. ФАИ отсутствовала в настоящем смысле этого слова... И в Испании анархизм, как никто иной, имеет право быть услышанным на этих выборах НКТ и МАТ (AIT)»318.

В Мадриде 10 июня, за день до съезда НКТ, ФАИ провела первую Иберийскую конференцию. На ней присутствовали 120 делегатов, не считая присоединившихся региональных делегаций, которые не смогли приехать в Мадрид. На конференции были приняты следующие резолюции:

«1. Осуществить поездку по всему полуострову с целями пропаганды; начало — 1 августа.

2. Видоизменить еженедельник Tierra y Libertad в ежедневную газету ФАИ, которая будет выходить в Мадриде.

3. Утвердить анархизм в НКТ»319.

Одним из вопросов конференции стала работа предыдущего Иберийского комитета. В резолюции мы читаем:

«После общего обмена мнениями в связи с обстоятельствами в отношении ошибочного поведения членов Иберийского комитета ФАИ в период с октября 1930 года по январь 1931 года приняты следующие постановления:

Взяв на себя функции, превышающие возложенные на них, как членов Комиссии по подготовке революции, товарищи Элисальде, Эрнандес и Сирвент не приняли во внимание достигнутые соглашения, которые были в силе с момента проведения Пленума в Валенсии и до сих пор заключающиеся в отказе совместных действий с политиками любого направления.

Мы понимаем, что было бы слишком утомительным подробно перечислять все детали произошедшего, считаем, что достаточно осветить саму сущность событий, и переходим к изложению соответствующих последствий. Такова будет точка отсчёта для разрешения досадного инцидента:

Имея в виду, что необходимо найти выход из положения и заявить, что впредь не потерпим повторения таких фактов, когда изменяются и не исполняются линии, согласованные ФАИ, по причине капризов любого члена организации, независимо от его положения в её рядах. В этом смысле мы указываем, что в случае повторного нарушения любой из членов организации будет отстранён от поста и, в зависимости от его последующего поведения, должен ожидать решения коллектива, с тем чтобы восстановить потерянное доверие. Что касается товарищей, замешанных в этом инциденте, чьи имена мы уже указали, считаем уместным и правильным освободить их на некоторое время от должностей, занимаемых в анархистской организации.

Подробности, доказывающие тесный контакт с определёнными элементами, согласно утверждению товарищей, имеют отношение к сотрудничеству, которое мы не принимаем. Они рассматриваются нами как отягчающие последствия глубинной и подлинной причины — ошибки предпринимать какие-либо действия без согласия на то организации, которую они представляют, и не проведя в крайнем случае предварительной консультации с анархистскими организациями, что могло бы предотвратить болезненные последствия неблагоприятного впечатления среди общественности в стране и за её пределами»320.

Иберийская конференция ФАИ, опубликовав принятую резолюцию и очищая свои ряды, завершала полный неясностей период политических конспираций, имевших место в последние дни монархии. Одновременно открывалась широкая революционная перспектива подтверждения идей анархизма.

Та же самая тема, рассмотренная и разрешённая со стороны ФАИ, встанет на повестку дня III съезда НКТ, начинавшего свою работу 11 июня в просторном зале мадридской Консерватории.

С 1919-го и вплоть до 1931 года — за этот длинный период времени не было проведено ни одного съезда НКТ. Все эти годы работа профсоюзной организации проходила под руководством пленумов или национальных конференций, заседаний, которые никоим образом не могли заменить благотворное действие съезда как такового. В 1931 году именно такая необходимость регулярных съездов явилась очень актуальной для НКТ. Резолюции, принятые под давлением сложных моментов, постепенно становились причиной недостатков. Внутренний кризис зародился в парниковых условиях подпольной деятельности. Сам по себе, с точки зрения необходимого разъяснения, этот кризис уже представлял сложную задачу для участников съезда. Однако существовали и другие факторы, усложнявшие эту задачу и даже ставившие под удар саму логическую последовательность организации.

Все мы стали свидетелями того, как выросла НКТ и как она быстрыми темпами пополнила свои ряды: за два месяца общественной работы ей удалось привлечь огромное количество новых членов — один миллион. Среди них — рабочие, искренне вдохновлённые героической легендой НКТ, но также и те, кто, исходя из сугубо политических целей, вступал в эту организацию с намерением подорвать её основы и привлечь сторонников в свои собственные политические группировки. Если связать всё ранее изложенное в одно целое и принять во внимание открытую дискуссию между анархистами и синдикалистами, шедшую уже на протяжении более четырёх лет, можно было бы предсказать негативный результат съездa или его полную скандалов работу. Факт в том, что не произошло ни одно, ни другое. Напротив — имело место конструктивное мероприятие рабочего класса, что опровергало намерения политических партий выступать в роли руководителей. Вновь подтвердились способность и последовательность рабочего класса.

Этот съезд начал свою работу 11 июня и завершил её 16 числа того же месяца. В его многочисленные задачи входило обсуждение целого ряда тем. Наиболее важные: доклад Национального комитета, или анализ деятельности в течение длительного периода; план реорганизации: промышленные федерации или единые профсоюзы; национальная пропагандистская кампания и привлечение рабочего класса и крестьянства в профсоюзы; требования повышения заработной платы, уменьшение рабочего дня, отмена налогов на заработную плату и меры воспрепятствования вынужденных забастовок; публикации НКТ и как их координировать для более эффективной пропаганды; формулировка заключений для IV конгресса МАТ; позиция НКТ перед лицом созыва Учредительных кортесов (Cortes Constituyentes) и план политических, юридических и экономических требований для представления их в парламент.

Эти темы должны были обсуждаться 511 делегатами от профсоюзов из 219 населённых пунктов. В силу неопытности многих новообразованных профсоюзов всеобщее число членов не поддавалось строгому исчислению, но без преувеличения можно утверждать, что на съезде были представлены 800 тыс. рабочих и крестьян.

Важная характеристика: делегаты имели при себе обязательный мандат, на котором отмечалось число представляемых ими членов и соглашений, согласно тематике, вынесенной на обсуждение съезда. Съезд от имени Национального комитета открыл Анхель Пестанья. В краткой речи он отметил его значение и путь, пройденный НКТ с 1919 года, то есть II съезда. Рудольф Роккер в качестве секретаря МАТ от имени рабочих анархо-синдикалистов всего мира поприветствовал съезд НКТ: «Наибольшей опасностью на сегодняшний день для НКТ является демократия. Провозглашение Республики даёт рабочим массам нечто вроде приманки улучшений, трудно достигаемых в рамках капиталистического режима. Но опасность принятия народом такого внушения налицо. Вы уже знаете, что демократии не разрушают старый аппарат капитализма, а поддерживают его. Они предлагают улучшения, которые, получив одобрение рабочих, сбивают их с избранного пути. Опасность для анархо-синдикалистов Испании заключается в этом возможном отклонении рабочих и взятии курса на республиканскyю демократию.

Перед мировым пролетариатом каждодневно открываются до сих пор неведомые перспективы. Но чтобы воспользоваться ими, необходимо действовать быстро, энергично, смело. Всякий раз, с другой стороны, надо стремиться к достижению окончательных стремлений, то есть к установлению либертарного коммунизма путём социальной революции».

Был избран комитет съезда в следующем составе: председатель — Франческ Исглеас из Сан-Фелиу-де-Гишольс, секретари — Хуан Рамон и Габриэль Гонсалес из профсоюзов Севильи. Как только все ознакомились с темами для дебатов, астурийская делегация предложила, чтобы съезд направил в Министерство труда комиссию для поддержки требований: семичасовой рабочий день в шахтах и увеличение заработной платы. «Такая мера окажет давление на Ларго Кабальеро — противника шахтёрских профсоюзов НКТ в Астурии и защитникa вооружённых штрейкбрехеров от соцпартии. В том случае, если разговор не принесёт положительного результата, НКТ примет радикальные меры, чтобы избежать провала бастующих шахтёров». В состав комиссии вошли Мигель Абос, Рамон Асин, Хосе Лопес, Хосе Г. Табаль и Анхель Пестанья.

На третьем заседании съезда и прежде, чем перейти к анализу доклада Национального комитета, было предложено обсудить решение, принятое на съезде Федерации анархистов Иберии (ФАИ), которое определяло эту организацию как опционный орган. Представители ФАИ от Регионального комитета Каталонии предпочли убрать своё предложение, прежде чем ФАИ превратилась бы в орган с ограничительными правами. Разгорелись дискуссии среди участников, иногда доходящие до ожесточённых споров, и вопрос остался неразрешённым321.

Доклад Национального комитета (НК) был обширным, его чтение заняло часть третьего и четвертого заседаний. Франсиско Арин от имени Национального комитета сделал следующие комментарии: «За июнь 1930 года НК взял под контроль следующую задачу: все выступления указанного НК вплоть до 14 апреля 1931 года в отношении партий или политических элементов были одобрены Национальными конференциями или пленумами. Также указано, что НК ни разу не превысил своиx полномочий в вопросе о соглашениях НКТ с другими политическими элементами и что в отношениях с ними всегда придерживался ему свойственного революционного и антиполитического характера».

«Национальный комитет, после того как был зачитан доклад, становится мишенью для резкой критики делегатов, которые обвиняют его в политическом коллаборационизме, однако становится очевидным, что именно революционное намерение послужило причиной контактов конфедеративистов и ФАИстов с политическими деятелями. Национальный комитет категорически отрицает своё участие в Пакте Сан-Себастьяна322 и заверяет, что кое-какие контакты продолжали поддерживаться в силу того, что они существовали ещё со времен предыдущего НК». Затем дебаты прервались, с тем чтобы продолжить их на следующем заседании. Были определены докладчики для анализа вопроса реорганизации НКТ.

На четвёртом заседании дискуссия на тему факта коллаборационизма с политическими партиями со стороны НКТ и соглашениях с Луисом Компанисом продолжилась. Хуан Пейро ответил на намёки относительно последнего пункта: «Компанис просил Конфедерацию не о трёх месяцах спокойствия (не инициировать стачки), а о полугодии. Кроме того, несмотря на его просьбу, мы не пришли к соглашению, а напротив, ясно выразили отказ. Целый ряд делегатов свидетельствовал на съезде, что профсоюзы, представляемые ими, (каталонские) в первые дни новопровозглашённой республики прибегли к забастовке с целью добиться улучшения трудовых условий, «причём ни один из конфедеральных комитетов, ни сами только что избранные правители — среди них Компанис — не отметили, что забастовщики нарушили ранее установленный договор».

После выступлений Арина, Пейро и Пестаньи делегаты выразили своё отношение к этому пункту: НК не превысил своих полномочий. Затем работа комитета была одобрена, но предложили избрать новый, что «Пестанья рассмотрел, как санкцию».

На этом же заседании Анхель Пестанья несвоевременно озвучил важное предложение, однако в силу настроений, царящих среди участников съезда, значительность этой темы не была замечена. Он предложил «запросить у республиканского правительства (когда объявят федерацию), чтобы испанское Марокко было провозглашено областью с теми же самыми правами, что и полуостровные территории». Этот пункт был оставлен съездом без внимания, причём без каких-либо объяснений. Вопрос казался неясным. Самое экстремистское крыло съезда (скажем так: анархисты) видели, что Пестанья намеревается вести переговоры с республиканским правительством на тему некоeго рода передышки. Любая тема или проблема, встававшая на повестку дня и касающаяся контактов с правительством, были равными упоминанию «верёвки в доме повесившегося», и, следовательно, росли подозрения в отношении коллаборационистских позиций Пестаньи. Для анархистов, считавших себя интернационалистами, являлась неприемлемой формулировка: «запросить у федерального республиканского правительства, чтобы испанское Марокко было бы рассмотрено как ещё один регион». «Запросить» означало вмешаться, и слово «испанское» подразумевало одобрение колониалистской политики испанского государства.

Анархисты, заявившие о своём несогласии с Пестаньей (среди них — Гарсия Оливер, представитель профсоюзов Реус), не одобряли ни одного, ни другого. Угнетение наших братьев-берберов в сущности являлось угнетением других народов, страдавших от капитализма и колониализма. И в этом случае и в силу тех же причин, исходивших от государства и капиталистической структуры, испанский рабочий класс находился в положении колонизированного и эксплуатируемого теми же самыми силами, которые угнетали арабов. Следовательно, необходимо объединить всех рабочих мира в одну и ту же деятельность против государства и капитализма. НКТ расширила бы границы своей борьбы до Эр-Рифа с той же самой страстью, с какой действовала на Иберийском полуострове, но не для того, чтобы включить берберов в государственные рамки испанского капитализма, a с целью совершения социальной революции323.

Другим важным пунктом съезда стал аграрный вопрос. На съезде присутствовало огромное число крестьянских профсоюзов, и в частности, делегации Андалузии приехали в Мадрид в рабочей одежде, чтобы продемонстрировать, в какой нищете жило крестьянство. Резолюции по этому вопросу перешли к Федерации крестьян, и она озвучила следующую программу:

«а) Экспроприация, без компенсационных выплат, всех латифундий, угодий и обрабатываемых площадей и объявление их общественной собственностью.

б) Конфискация резервного скота, семян, сельскохозяйственных орудий и оборудования, собственности, неправомерно принадлежащей помещикам.

в) Пропорциональная и бесплатная выдача этих земель и средств в пользование Крестьянских профсоюзов для их эксплуатации и прямого и коллективного управления.

г) Отмена контрибуций, налогов, долгов и ипотечных выплат, которые отягощают хозяев мелких угодий.

д) Отмена сдачи в ссуду денег или продукции — меры, к которой вынуждены прибегать крестьяне-арендаторы из северных регионов страны, способствуя обогащению землевладельцев или посредников.

Съезд подчёркивает свой интерес и одобрение подготовки революции в массах крестьянства, указывает на их способность своими силами организовать производство сельскохозяйственной продукции».

На восьмом заседании был зачитан План реорганизации НКТ на основе Промышленных федераций. Автор указанного плана, как мы уже отметили в других главах, Хуан Пейро обосновывал свои доводы на эволюции капиталистической экономики на национальном и международном уровнях. Профессиональные союзы организовывались в местных, областных, региональных и национальных структурах. Так формировалась Национальная федерация каждой отрасли промышленности. Различные национальные комитеты должны были образовать Национальный экономический комитет, а всю эту структуру возглавлял бы Национальный комитет НКТ. Мы уже приводили критические замечания по поводу бюрократического характера этого плана. Приступим к рассказу о дискуссиях.

Наиболее заметные выступления: Гарсия Оливер (Реус) — против; Пейро (Матарó) — за; Альберола (Хиронела) — против; Сан Агустин (Сарагоса) — за; Сантандер — против; и другие, выступившие в защиту заключений: Акилино Медина (крестьяне из Кóрдобы) и Эмилио Мира (Профсоюзы всеобщих профессий из Алкоя). Ниже мы приводим доводы выступивших:

Сантандер: «Если Испания является более аграрной, чем промышленной страной, зачем образовывать Промышленные федерации? С точки зрения промышленности мы отстаём. За исключением монополий, которые отвечают за коммунальные услуги, в Испании нет развития промышленности (...). И даже если бы существовала такая форма концентрации капитала, мы, следовавшие траектории, не совпадающей с марксистской, различной, потому что применяем нашу философию ко всем вещам, — возможно ли, чтобы мы сейчас отступили от наших принципов и капитулировали просто из-за того факта, что буржуазная экономика развивается по такому образцу?»

Хуан Пейро: «Если буржуазия одной определённой отрасли объединяется для своей защиты, уже не как промышленники, а как класс, нужно задать такой вопрос: могут ли рабочие концентрироваться с целью образовать единый фронт перед лицом буржуазии? Ответ категоричен, и я категорично следую этому ответу — и, может, в этом моё прегрешение».

Хосе Альберола: «Сторонники Промышленной федерации являются таковыми, потому что потеряли фактор веры и надеются всего лишь на машинные шестерёнки. Я говорю, что сама по себе машина не создаёт силу, а напротив, потребляет её, и в этом смысле мы создаём мышление упрямства всему тому, что означает инициатива отдельного индивидуума (...). Защитим же Конфедерацию! Давайте действовать согласно основным идеям. Давайте следовать идеалу, который в конечном счёте рано или поздно остановит эту капиталистическую шестерёнку. Давайте не принимать ничего, что походило бы на государственную систему, потому что любая такая система неизбежно превращается в факт насилия».

Эмилио Мира: «Капиталистическая организация располагает политическими, экономическими структурами и органами социальной защиты. Такая организация может спросить у нас: вы намереваетесь отменить государство, частную собственность и эксплуатацию человека человеком? Какую же организацию, структуру, идею общественной жизни можете вы противопоставить нашей системе, и с бóльшим превосходством, чем та, которую мы создали? Тогда наша организация сможет утверждать, что экономическому соглашению капиталистического производства противостоит экономический договор рабочего производства посредством Промышленных федераций; а для их полной защиты в общественном и политическом аспектах — Конфедерация».

Гарсия Оливер: «(...) мы не можем согласиться с Промышленными федерациями, потому что они несут в себе разобщение, убивают массу, которая всегда готова выступить против государства. Я могу утверждать, что НКТ (как таковая) не потерпела поражение ни в одном из аспектов. Если НКT в чём-либо потерпела поражение, то это произошло по причине нехватки революционного разума среди наиболее выдающихся её членов (...). Конфедерация в настоящий момент должна играть очень важную роль. Это тот момент, когда революцию задушили, и именно сейчас Конфедерации необходимо иметь в виду все структуры, чтобы взять на себя все те задачи, стоящие перед нами (оратор был прерван в силу его чрезмерно жёстких выражений)».

Когда вопрос был поставлен на голосование, за Промышленные федерации в НКТ проголосовали 302 000, против — 90 671.

На двенадцатом заседании был поставлен вопрос «Позиция НКТ в отношении Учредительных Кортесов». Перед началом обсуждения проголосовали за протест против объявления военного положения в Андалузии, и ещё съезд единодушно одобрил декларацию принципов и целей НКТ на съезде 1919 года.

Съезд высказался против заключения, считая его неправомерным для НКТ. Оно было составлено заново, и в него добавили следующее:

«(...) НКТ всегда обязана следовать нормам прямого действия, мотивируя народ на истинно революционный путь к достижению либертарного коммунизма, чтобы трансформировать политический факт, имевший место в Испании в революцию, истинно преображающую все политические и экономические ценности. (...) Для этого НКТ должна посвятить себя, срочно и немедленно, организации своих революционных ценностей и действиям против политики выборов»324.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава VI. Социальная политика республики и НКТ

Если проанализировать последний съезд НКТ в свете его резолюций, в частности той, которая приняла Промышленные федерации, то можно было бы прийти к выводу, что умеренное крыло Конфедерации взяло верх. Но так как в Испании логика не дружит с действительностью, на самом деле в силу стечения обстоятельств, обусловленных весьма специфическими причинами, произошло нечто совсем иное, противное всем послесъездовским предсказаниям: именно экстремистская тенденция НКТ предпишет анархо-синдикалистской организации свою революционную линию. Едва участники съезда добрались к местам жительства, как разгорелся один из самых значительных в течение пятигодового периода Республики конфликтов в Испании — забастовка работников телефонной компании («Телефоники»).

После провозглашения Республики основная часть рабочих телефонной отрасли вошла в ряды НКТ и основала Национальный профсоюз телефонных работников. В силу того, что ранее в этой компании не существовало профсоюза и рабочие находились в бесправном положении, так как решения дирекции в основном ущемляли их законные права, казалось логичным, что после смены правительства и объединения трудящихся в профсоюзы в этой компании начнутся действия, направленные на улучшение условий труда. Не уступая ни на шаг, предприниматели систематически отклоняли претензии рабочих. Тогда те объявили забастовку, которая вначале была поддержана не всеми рабочими, а лишь членами НКТ. Впоследствии были предприняты акции насилия против бастующих, и кульминацией стал приказ Мигеля Мауры открыть огонь против рабочих без предупредительного сигнала. Работники, до тех пор не присоединившиеся, перед лицом чудовищного бесчинства проявили солидарность и примкнули к забастовщикам от НКТ. Вопреки желаниям социалистов они также оказались замешаны в конфликт с «Телефоникой» — в силу того, что обстоятельства вышли из-под контроля. Министром связи был социалист Фернандо де-лос-Риос, и поэтому правительство приняло решение выступить в качестве арбитра в конфликте между рабочими и Телефонной компанией Испании. Инициатива была одобрена. Министр связи приступил к арбитражу и после многочисленных заседаний вынес окончательное решение, исходя из которого за рабочими признавалось право на трудовой договор, хотя компании и предоставлялись значительные привилегии. После арбитража все ожидали, что предприниматели выполнят соглашения, но на деле этого не произошло. Таким образом, стачка продолжилась несколько месяцев. Наконец президент Совета министров 15 марта 1932 года подписал декрет, который аннулировал постановление министра связи, другими словами — право рабочих на трудовой договор. На основании статьи 82 договора «Телефоники» постановлялось, что спорные вопросы между компанией и её работниками должны решаться Национальным совместным судом телефонной отрасли, чьё основание предусматривалось декретом, подписанным Мануэлем Асаньей, причём никто не мог понять, каким образом сам председатель Совета министров участвовал в этом странном деле325. НКТ не одобрила подобный арбитраж, так как его дух противоречил «закону от 8 апреля», и, таким образом, забастовка продолжилась и вошла в историю синдикализма благодаря наибольшему количеству саботажных акций и покушений.

Читатели, не имеющие достаточно информации об испанской действительности за последние годы, наверное, задумаются: почему и каким образом председатель Совета министров вмешивался в ситуацию, отменяя соглашение, принятое одним из его министров, в не более и не менее чем трудовом конфликте между испанцами и иностранцами? Телефонная компания Испании из испанского обладала лишь названием, на самом же деле это был «филиал» «Интернэшнл Телефон энд Телеграф» США. Англичане ранее уже обосновались в Гибралтаре, а янки установили ещё одну скалу Гибралтара в самом сердце Мадрида.

Контракт между И.Т.Т. и испанским государством был подписан в годы диктатуры (1924). В нём участвовали Гумерсиндо Рико, Мелькиадес Альварес, Примо де Ривера и Альфонсо ХIII, причём каждый из них поимел тут свою долю выгоды326. После подписания контракта, через который отдавались в залог И.Т.Т. не что иное, как телефонные коммуникации, были выпущены в обращение два типа акций: «льготные» и «обычные». Первый вид ценных бумаг принадлежал испанскому капиталу, представляемому банками Уркихо, которые на самом деле не выполняли никакой другой функции, кроме прикарманивания определённого процента прибыли. Вторая категория акций перешла в пользование иностранных акционеров — единственных располагающих правом голоса на собраниях.

Среди прав в рамках подписанного контракта И.Т.Т. Телефонная компания считалась единственным в Испании предприятием, имеющим абсурдную привилегию освобождения от уплаты государству налогов и других пошлин.

Этот контракт был подвергнут критике со стороны лидера соцпартии Индалесио Прието на одной из его конференций в Мадридском Атенео. Он сказал следующее:

«Если бы испанское государство захотело выкупить при таких ужасных условиях телефонные услуги, которые в 1928 году оценивались в сумму 600 млн песет, отдавая Северной Америке немногим меньше одной испанской провинции, всё равно бы оно оставалось рабом этого траста, потому что телефонные автоматические коммуникации обосновались в стране, используя аппараты и системы, патентованные группами, принадлежащими И.Т.Т. Таким образом, мы любым образом оставались бы их плательщиками, до тех пор, пока не истёк бы срок прав на патент (пятьдесят лет). Другими словами, самая чувствительная и хрупкая часть нервной системы государства — средства связи, от чего в любой момент может зависеть сама жизнедеятельность этого государства, передана иностранному трасту»327.

Эти проблемы, как и многие другие такого же рода, были известны более или менее подробно всем испанцам; причём наиболее обделённые надеялись, что с приходом Республики к власти и что если в правительстве будут те деятели, которые не раз жёстко критиковали именно этот контракт с «Телефоникой», этот документ будет публично разоблачён и отменён. Никто не понимал, почему же Республика предпринимает обратные действия: предоставляет иностранной компании И.Т.Т. репрессивные силы для подавления справедливых требований испанских трудящихся. Секрет позиции республиканского правительства, в состав которого входило довольно большое число социалистов, заключался в том, что деятели нового режима не только курировали упомянутый контракт, но и, кроме того, бенефициары во времена диктатуры и монархии сменились на республиканских, в то время как обман и грабёж продолжались, но теперь под другими именами. Этот факт настолько соответствовал действительности, что сам капитан Рое, представитель И.Т.Т с наиболее высокими полномочиями, признался публично:

«Моя компания проворачивает наиболее крупные сделки именно в республиках, а не в монархиях. Например, такая республика, как Гватемала, — это сговорчивый режим. Такой же может стать и Испания под началом Лерруса. Вы не представляете себе, какой мощью обладает в такого рода республиках банковский чек без указанной суммы, подписанный платёже способным лицом!»328.

Рыбаки из Пуэрто Пасахес (Сан-Себастьян) в конце мая 1931 года объявили забастовку. Хозяева никоим образом не хотели пойти на уступки. Тогда забастовщики, с целью давления на республиканские власти Сан-Себастьяна, решили организовать демонстрацию вместе со своими семьями. Узнав об этом, губернатор Сан-Себастьяна запросил инструкции Мадрида, и Маура решил остановить марш протеста, пуская в ход Гражданскую гвардию. «Планировалось, что 16 гвардейцев будут поджидать в пункте подхода к Сан-Себастьяну, по дороге из Пасахес. Это место известно, как мост Мира Крус — очень узкий и единственный путь для въезда в город по этому шоссе. Определённо, это была идеальная позиция для задержки демонстрантов». Хотя покажется странным, автор приведённой цитаты — Мигель Маура, и сам министр внутренних дел описывает произошедшее со стачечниками из Пуэрто Пасахес:

«... Толпа приблизилась к месту, где дислоцировались гвардейцы. Как мне доложили, там было более тысячи, и среди них женщины, вооружённые палками, ружьями и другим импровизированным оружием. Они были возмущены, их отчаянные крики и жесты служили доказательством возбуждения, переданного им мятежниками, прибывшими извне в эту область, никогда не отличавшуюся бунтарским духом.

Гвардейцы преграждали дорогу, расположившись двумя рядами на всю её ширину. Когда толпа подошла, горнист издал первый звук предупреждения. Агрессоры не остановились. Второй сигнал не произвел никакого действия на толпу. И, наконец, горн прозвучал в третий раз... демонстранты набросились на гвардейцев, которые, приняв позицию для стрельбы — колено на земле, — готовились к действию.

Чтобы сдержать напор нападавших, им пришлось выстрелить всем сразу. Восемь убитых и много раненых остались лежать на дороге (…). Несколько часов спустя были арестованы четверо галисийских руководителей НКТ, зачинщиков печальных событий того дня»329.

Мигель Маура был не просто министром, a Министром с большой буквы — настоящим сеньором, имевшим абсолютные полномочия для применения своей «справедливости». Именно это, по его словам, он сообщил журналистам, собрав их у себя в кабинете для освещения событий гибели рыбаков из Пасахес: «Я напомнил им, что они разговаривали с министром, располагавшим полномочиями в отношении охраны правопорядка и, следовательно, прессы (...). Я не только не препятствовал публикации новости, а напротив, убедительно просил журналистов привести скрупулёзный и правдивый рассказ о случившемся, потому что я был заинтересован, — сказал он, — в том, чтобы Испания узнала: правительство занимает должное место, и с ним не шутят»330. Все газеты без исключения, кроме La Voz, скрыли произошедшее. А все министры, видя, что пресса молчала, и думая, что таким образом они избежали скандала, одобрили хорошо исполненную работу сына Антонио Мауры.

Ещё одним подвигом Мауры была его операция в Севилье. Когда мы рассказывали о съезде НКТ, то упомянули, что правительство объявило о «военном положении» в Андалузии. Врагом для республиканского правительства не являлись землевладельцы или аристократы, которые решили оставить гнить урожай на полях в одних случаях, и вообще не засеивать землю — в других, а изголодавшиеся крестьяне. И именно против них было объявлено «военное положение» ...

Общие выборы были назначены на 28 июня. Рамон Франко проводил в Севилье и по всей Андалузии предвыборную кампанию в пользу андалузского социализма. Было очевидно, что он имел много приверженцев среди народа, как и доктор Боливар, который был кандидатом от Малаги — рабочего толка, с тенденцией к коммунистам, однако не объявляя себя членом КП. Оба были избраны депутатами. Но важен не этот факт, а то, что, несмотря на все разочарования со стороны рабочих, всё ещё говорилось о том, что неудачи связаны с временным характером правительства, и как только народ изберёт другое, обстановка изменится. Итоги тех выборов подтвердили эту надежду. Социалисты добились 116 мест в парламенте, а остальные были распределены между левыми политиками. Правые остались в тени, монархисты получили одно депутатское место; Каталонская Лига — три, и самые умеренные из партии Al Servicio de la República («На службе Республики») — 14. Левые силы и вместе с ними — социалисты побеждали по всей линии. Имея в парламенте 116 депутатов-социалистов, крестьяне думали, что аграрная реформа — неизбежный факт, а рабочие в городах поверили, что будут приняты радикальные меры для разрешения забастовки, которая расползалась, как масляное пятно. Перед лицом таких перспектив и претворяя в жизнь наиболее удачные политические меры, чем принятые до сих пор, социалисты продвинулись вперёд. Но это было не так. И чтобы доказать, что это всё не так, существовал Маура — он оставался на посту министра внутренних дел в новом составе правительства. Он смертельно ненавидел НКТ и анархизм. Между тем НКТ и анархизм начали реорганизацию своих структур на всей территории страны. В частности, в Андалузии НКТ отодвигала на второй план ВСТ. Такая потеря позиций явно не удовлетворяла Генерального секретаря ВСТ, который одновременно занимал пост министра труда. Мы не думаем, что между Маурой и Ларго Кабальеро существовало какое-либо соглашение, но интуитивно чувствуем, что Маура хотел поставить ВСТ в выгодное положение, «огнём и мечом» преследуя НКТ, в этом конкретном случае — в Андалузии. Для этого он замыслил операцию, известную «как заговор Таблады», и попытался взвалить ответственность за него на Рамона Франко, чтобы аннулировать его депутатское звание. После провала этого заговора Маура задумал другой, и на этот раз его план удался: в истории он известен как «кровавая неделя в Севилье» (с 18 по 25 июля).

По словам Мауры, доктор-анархист Педро Вальина занимался организацией восстания в Андалузии с его центром в Севилье, которое проявило бы себя всеобщей революционной забастовкой. Как и в случае с Пасахес, представлялось важным сорвать эту стачку и сурово наказать зачинщиков. Рассмотрим, как был организован преступный план, и для этого процитируем уже известное произведение Мауры и мемуары главного героя — Педро Вальины, — написанные спустя сорок лет после событий.

«Прибыв в Севилью, уже на свободе, — пишет Вальина, — я получил конфиденциальное письмо от друзей из Мадрида. Я им полностью доверял; они мне сообщали: министр внутренних дел Мигель Маура вызвал к себе губернатора Севильи Антонио Монтанера, хорошо себя зарекомендовавшего, с тем чтобы предложить ему недостойное действие. Тот сразу же отказался и подал в отставку. Речь шла о том, чтобы спровоцировать в Севилье революционную всеобщую забастовку, задержать особо активных рабочих, разрушить рабочие организации, обвинить во всём Педро Вальину и постараться убрать его навсегда как политика. То, что отверг такой достойный человек, как Монтанер, принял со всеми последствиями низкий тип по имени Бaстос, которого назначили губернатором. Мне сообщили также, что он вскоре выедет в Севилью для занятия своей должности и реализации порученной операции»331.

Рассмотрим версию Мауры: «Район Севильи к моменту провозглашения Республики был одной из тех провинций, где в основном наблюдалось влияние ВСТ или Социалистической партии. Организация этих профсоюзов и партии была настолько мощной, что считалась единственной, подлинно обладающей стойкой структурой (...)». Далее, говоря о Рамоне Франко, излагает следующее: «Я установил тесное наблюдение за его проделками и выяснил, что в сельской местности Андалузии некто доктор Вальина — анархист-либертарий, пользующийся огромной популярностью среди крестьян этой местности, — вместе с Франко и другими военными, его друзьями, подготовил нападение на город Севилью накануне дня назначенного на выборы, то есть 27-го, в субботу (...)». Маура продолжает: «Господин Монтанер с момента прибытия в Севилью начал проводить разрушительную деятельность против организаций ВСТ и Социалистической партии, предоставляя особые привилегии НКТ для замещения её соперника (...). На самом деле, когда Бaстос прибыл для вступления в должность, ВСТ практически уже не существовала в этом районе, а НКТ, её соперница, привлекла в свои ряды почти всех рабочих и крестьян провинции. Она имела оружие и занималась подготовкой не только всеобщей забастовки в столице, но и штурма города со стороны крестьянских масс под руководством доктора Вальины»332.

Посмотрим теперь, что пишет Вальина: «Спустя несколько дней после прибытия нового губернатора — Бастоса — ему нанесли визит самые реакционные и опасные деятели столицы. Так как друзья из Мадрида посоветовали мне предупредить рабочих активистов Севильи, чтобы не попасть в ловушку агентов-провокаторов, я направился к ним и проинформировал обо всём. Однако наша беседа носила неприятный характер, так что я в смятении покинул город. Речь шла не о соучастии с противником, а о состоянии невероятного возбуждения, поощряемого неуклюжим поведением правителейреспубликанцев».

Вальина уехал в город, где он проживал, — Алькалá-де-Гуадайра. А на следующий день к нему приехал активист из Севильи, который, по его словам, «имел при себе сообщение объявить всеобщую революционную забастовку». Вальина сразу же вышел на контакт с рабочими местности, чтобы предупредить о провокации Мауры: «Внимательно выслушав меня, они сказали, что тоже обеспокоены странными событиями касательно запланированной забастовки, и сам хозяин им сказал, что с его стороны вопрос забастовки решился, но с верхов на него оказывали давление, чтобы продолжать её»333.

Тем не менее груз провокаций оказался сильнее предупреждения, и в конце концов объявили забастовку: «Ночью, когда я спокойно спал у себя дома, не зная, что в тот день началась всеобщая революционная забастовка, отряд гражданских гвардейцев под командованием офицера вторгся в мой дом, меня арестовали. Впоследствии задержали четверых рабочих, которые, по их словам, были “моим генеральным штабом”»334.

Вальину и рабочих перевезли в автомобиле в Севилью, оттуда — в Кадис, там их поместили в Кастильо-де-Санта-Каталина, в полнейшей изоляции. Несколько дней спустя, пользуясь статусом депутата, республиканец Родриго Сориано, друг Вальины, смог встретиться с ним и проинформировать обо всех событиях:

«Вспыхнула всеобщая забастовка, как того и желал Маура, при содействии неразумных элементов и провокаторов. Гражданская гвардия получила приказ открыть стрельбу без предупреждения в деревнях провинции и самой столице.

Самым отвратительным стало убийство четырёх беззащитных рабочих в парке Мария-Луисa на берегу Гвадалквивира, и самым тупым действием — обстрел кафе “Каса Корнелио” на Макарена, так как там обычно собирались рабочие-революционеры»335.

Вальина пробыл в тюрьме три месяца, и в конце концов, не найдя доказательств против него, его выпустили на свободу.

Маура приводит свою версию событий: «В дни 19, 20 и 21-го, мятеж набирал силу. 20 числа на улице погибли три гражданских гвардейца — их убили выстрелами с террас; четверо рабочих погибли от выстрелов правоохранников (...) Бастос и я заранее решили в этой ситуации не привлекать военных, разве что в крайнем случае (...), но 22-го утром наступление ужесточилось — наверное, в результате подкреплений мятежников со стороны окрестных крестьян. Всё это, несмотря на арест и заключение в тюрьму доктора Вальины в тот момент, когда он возглавлял в городе процессию настоящего каравана грузовиков, битком набитых бунтарями (столь яростных, по словам самого Мауры, что не оказали никакого сопротивления захвату их командира!) (...).

Нужно было срочно прибегнуть к военным. Генерал Руис Трильо возглавлял дивизию Андалузии. Он принял на себя ответственность и объявил военное положение (...).

В течение всего дня 22 числа бои не прекращались, и на рассвете, когда арестованных перевозили из Севильи в порт, чтобы отправить в тюрьму Кадиса, при пересадке некоторых арестантов в парке Мария-Луиса в другой грузовик те попытались сбежать, и военные под командованием молодого лейтенанта выстрелили, поразив при этом четырёх заключённых (эвфемизм Закона о расстреле при попытке к бегству!)»336.

Кортесы начали свои заседания 14 июля, и новости из Севильи накалили атмосферу дебатов. Была назначена Комиссия расследования произошедших событий, и один из её членов, депутат от Малаги Антонио Хаен, заявил следующее: «Андалузский крестьянин 12 апреля проголосовал против монархии, 12 мая посредством событий в Мадриде и Малаге подтвердил свои радикальные настроения, и 23 июля подтвердил свою социальную позицию. В Андалузии — не гражданская война, там социальная война, которая реально уже идёт со времён Реконкисты и вплоть до наших дней; это сражение находит отклик во всём, даже в народных сказаниях и песнях. Я хочу привести здесь одно четверостишие, которое напевают в Андалузии, — оно совершенно правильно отражает атмосферу нашей земли:

Когда же Боженька с небес
Захочет правду нам вернуть?
Чтоб бедняки наелись хлеба
А богачи — … травы337.

29 июля в парламенте (Кортес) выдвинули на голосование вотум доверия Временному правительству, то есть для того, чтобы подтвердить его кабинет министров в том составе, в каком до сих пор управлял страной. Единственным депутатом, поднявшим вопрос о том, что правительство должно состоять исключительно из республиканцев, был Луис Компанис, который отказался от поста губернатора, с тем чтобы начать депутатскую деятельность. На должности губернатора Барселоны его заместил Ангера де Сохо. Мигель Маура, почувствовав на себе стрелу каталонца, поклялся в своём республиканском кредо и с невероятной дерзостью перед лицом четырёх министров-социалистов и 116 депутатов от испанской соцпартии заявил следующее:

«Есть ли у НКТ в рамках испанских законов такая территория, где обязанности и долг не существуют, в то время как она же обладает или намеревается обладать всеми правами, которые наши законы предоставляют гражданам Испании?

Это вопрос — по существу, и, чтобы конкретизировать его, я так определил мою позицию в кабинете правительства:

Я считаю своим долгом сказать НКТ и ФАИ, а также СС.СС., что испанское законодательство составляет единое целое, а что касается обязанностей, то, действительно, для них существует свободная территория в рамках этого законодательства, так как они не принимают законы, регулирующие трудовые отношения, не признают паритетных комитетов, совместных судов и особенно власть правительства. Также в отношении их прав будет существовать некая свободная территория, и для них не будет ни прав в рамках свободы ассоциаций, ни никаких других, защищающих их. Пусть соблюдают трудовые законы, все законы, регулирующие отношения, — и тогда у них будут права на нормальные отношения с правительством.

Палата продолжительными аплодисментами ратифицировала мою позицию, что и послужило разрешением спорного вопросa»338.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава VII. В бушующем море и без компаса

Бахвальство Мигеля Мауры вынудило НКТ задуматься над возможной на него реакцией. Принять удар безмолвно означало бы придать сил авторитарным настроениям министра внутренних дел; протестовать платоническим образом, опубликовав длинную статью в рабочих газетах, представлялось бесполезным. Итак, что же делать? Не оставалось ничего иного, кроме продолжения пролетарской борьбы на улицах.

На этом новом этапе деятельности НКТ группа «Мы» будет играть очень важную роль. Как мы увидим далее, «умеренные» заклеймят её «бланкизмом». Их анализ политической ситуации будет оценён той же самой тенденцией как «упрощённый». Цепь самих событий, наряду с социально-политическими условиями, послужит доказательствами правоты ценностей и позиций с исторической точки зрения.

Спустя некоторое время после провозглашения Республики группа «Мы» собралась в полном составе, чтобы определить линию деятельности:

«Мы» тщательно изучили политическое и социальное положение со всех точек зрения. Республика, опиравшаяся на таких деятелей, как Алькала Самора, Кейпо де Льяно (военный начальник администрации президента Республики), генерал Санхурхо (командующий Гражданской гвардией) и Мигель Маура (министр внутренних дел), не могла продвинуть никакой важной реформы в политической сфере и тем более в общественной, так как находилась в плену группы лиц, тесно связанных с монархией и олигархией, которые вплоть до 13 апреля были господствующими классами и всё ещё продолжали пользоваться своими привилегиями»339.

Согласно такому анализу, общественная жизнь страны с каждым днём переживала всё бóльшую конфронтацию — как на селе, так и в шахтёрских областях и городах. В этой кипящей действительности присутствовали все элементы — фундаментальный материал для революции. Среди рабочих-социалистов и рабочих-сторонников НКТ практически не существовало различий; это признавал и сам Маура. Так, он пишет:

«На плоскогорье Кордобы произошёл целый ряд нападений на усадьбы и поместья крупных землевладельцев, и они уже принимали опасный характер. Жители 18 посёлков плоскогорья под руководством своих алькальдов врывались на территорию поместий и буквально сметали всё, что находили на своём пути, забирали добычу в свою деревню, и там сами алькальды делили её в здании муниципалитета среди всех крестьян.

Я был вынужден собрать в этом районе весь личный состав Гражданской гвардии, который только был под рукой (...), чтобы покончить с этой опасной крестьянской оргией. Одновременно я призвал на помощь Ларго Кабальеро, с тем чтобы он притормозил революционный порыв своих партийных сторонников, так как из 18 деревень, о которых идёт речь, четырнадцать алькальдов были от соцпартии, и в составe муниципалитета — большинство социалистов.

Мой коллега из правительственного кабинета на этот раз не добился своей цели — и бесчинства в поместьях продолжились, не снижая темпа. Возникла необходимость вмешаться более решительно.

Я начал с того, что отстранил от должности всех алькальдов и членов муниципальных советов, в каждом посёлке назначил административные комиссии в составе крупных налогоплательщиков; оставил там как можно большее количество гражданских гвардейцев; также заключил в тюрьмы тех деятелей, которые после публикации и распространения по всей области строжайшего приказа нарушили его. Зло было искоренено, и спокойствие вернулось на плоскогорье Кордобы»340. Короче говоря, рецепт Мауры заключался в следующем: арестовать всех алькальдовсоциалистов и наиболее известных активистов в этих деревнях и, под охраной Гражданской гвардии, назначить на должности в муниципалитетах крупных землевладельцев и касиков.

«Члены группы “Мы” были прекрасно осведомлены о профсоюзном и революционном движении всей Испании. Все они развернули энергичную деятельность. Одни, как приглашённые ораторы, выступали на митингах, конференциях или информативных собраниях. Другие работали над организацией групп и боевых средств на ближайшее будущее.

Необходимо было как можно лучше использовать всё возможное время, так как обстановка ухудшалась с каждым днём. Так, однажды Франсиско Аскасо и Рикардо Санс должны были поехать в Бильбао для участия в митинге вместе с Хосе-Марией Мартинесом, шахтёроманархистом из Хихона. Мероприятие прошло в месте под названием Фронтон Эускалдуна. Успех был полнейшим во всех аспектах, от действий НКТ осталось впечатление серьёзности и ответственности, что повысило её престиж в Бискайе, где эта профсоюзная организация начинала обретать форму. Пользуясь возможностью, товарищи прибыли в Эйбар для встречи с фабрикантами оружия Гáратэ и Анитуа, чтобы договориться o возможной выдачи оружия, то есть той тысячи винтовок, которые до сих пор хранились у них на складе341.

Посетителям, уже знакомым оружейнику, был оказан тёплый приём, и они смогли удостовериться, что товар находился в полном порядке. Однако фабрикант не мог выдать его без разрешения правительства. На следующий день делегаты (Аскасо и Санс) нанесли визит Гражданской гвардии для встречи с губернатором провинции господином Альдасоро. Тот ответил, что не может разрешить выдачу оружия без письменного подтверждения министра внутренних дел — господина Мауры.

Аскасо выехал в Мадрид и запросил у того разрешение для выдачи оружия профсоюзам. Маура ответил, что это не входит в его компетенцию, но как только в Каталонии начнёт действовать автономное правительство, он сможет уполномочить передачу винтовок каталонской Женералитaт.

Группа “Мы” собралась, чтобы обсудить ситуацию. Было вынесено решение, что исходя из обстоятельств не представлялось другого выхода, как уступить оружие Женералитaт. Таким образом, открывалась возможность, что в определённый момент ружья попадут в руки рабочих. Женералитaт Каталонии организовал неуниформированную вооружённую милицию — “Эскамотс”. Это была ударная группа, которая образовалась на месте Соматен. “Эскамотс” вооружились винтовками, купленными группой “Мы” в результате экспроприации Банка Хихона. Но в силу различных обстоятельств это оружие в конце концов попало в руки рабочих — его истинных владельцев342.

Группа “Мы” полностью посвятила себя профсоюзной борьбе. Большинство товарищей выезжали в различные провинции страны для участия в актах пропаганды. Так как основной части группы было отказано в работе с профсоюзами разнорабочих, то они были вынуждены сосредоточиться в профсоюзе работников текстильной промышленности Барселоны, в секции под названием “Рамо де Агуа”. Там была организована и поддерживалась предпринимателями так называемая “трудовая биржа”, которая действовала таким образом: когда какой-либо частник, член этого объединения, нуждался в рабочих, то через посредничество фабричных делегатов должен был cделать запрос у профсоюза, потому что никоим образом не принимались на работу люди, не организованные в профсоюзы»343.

Полная цитата Рикардо Санса снабжает нас информацией для лучшего понимания стратегии группы «Мы». Те месяцы после провозглашения Республики были не чем иным, как подтверждением идеи «экс-Солидарных» о том, что могла дать стране эта новая структура.

Ситуация, описанная Маурой о положении в восемнадцати посёлках Кордобы, не имела отношения всего лишь к одной провинции, а была характерна для всей Андалузии и даже приграничных провинций Новой Кастилии, где латифундизм господствовал таким же образом. Как правдиво повествует министр внутренних дел, изголодавшиеся крестьяне в отчаянии врывались в усадьбы. Отчаяние может привести к бунту, но не к революции. Являлось необходимым, чтобы крестьяне столкнулись с идеалом, имели некий план действий и преобразовали свою инициативу в сознательную силу, — только так бунт мог вылиться в революцию. Именно этой задаче посвятили себя анархисты из группы «Мы». Речь шла о том, чтобы поощрить мятеж и одновременно перейти к коллективной экспроприации; попытаться претворить в жизнь новые формы совместной жизни людей. Нужно было разработать общие линии, которые могли бы послужить фундаментом и точкой отсчёта для нового либертарного коммунистического общества. Этот вопрос, поставленный на повестку дня в ФАИ и обсуждаемый прямо на рабочих собраниях и митингах, стал обретать форму до такой степени, что анархист Исаак Пуэнте взял на себя задачу определить в целом и легко доступной форме общие направления Либертарного коммунизма.

В Барселоне, с тех пор как Хосеп Ориол Ангера де Сохо занял пост губернатора, политическое положение становилось всё хуже. Новый губернатор дословно выполнял все приказы своего шефа Мигеля Мауры, а тот, как мы уже писали, с 20 июля вступил в открытую борьбу против НКТ. Его лозунги были окончательными: нужно было «заткнуть НКТ за пояс». Этому Мигель Маура научился от своего родителя, перенимая его политический опыт. Ангера де Сохо, в согласии с главой полиции Барселоны Артуро Мелендесом, прилежно следовал указаниям Мауры. Тюрьма «Модело» начала заполняться «правительственными узниками». По любому поводу закрывались профсоюзы, обычное профсоюзное собрание объявлялось «подпольным». В августе ситуация в Барселоне настолько ухудшилась, что возникла необходимость объявить всеобщую забастовку. Однако объявленная всеобщая забастовка с требованиями освободить политических заключённых не получила должной поддержки со стороны Solidaridad Obrera, где директором в то время был Хуан Пейро, и даже Национального комитета НКТ, который в основном придерживался умеренных политических взглядов. Недовольные результатами всеобщей забастовки, 20 тыс. металлургов Барселоны самостоятельно продолжили стачку, требуя свободы узников. Вслед за металлургами к забастовке присоединились 42 тыс. членов Профсоюза строителей, в чьих рядах состоял Рикардо Санс. Оба конфликта лишь ещё раз подчёркивали внутренний кризис НКТ в обстановке, с каждым днём осложнявшейся из-за политики партии «Левые республиканцы Каталонии», действий каталонской буржуазии, которая закрывала фабрики и сокращала персонал без особых на то причин. Забастовка росла, и положение в городе, как и в крестьянской среде, становилось угрожающим. ФАИ собралась в Барселоне с целью найти последовательный выход из этого недовольства, чтобы преобразовать его в коллективную и сознательную силу. Была образована Комиссия экономической защиты для организации всеобщей забастовки работников услуг аренды и электриков. Для мобилизации населения были созваны широкие народные ассамблеи; одна прошла 2 августа в Художественном салоне Барселоны, где выступили Дуррути, Гарсия Оливер, Томас Кано Руис, Висенте Корби и Артуро Парера (все — члены ФАИ).

В те дни Дуррути писал семье: «Отвечаю на ваше сегодняшнее письмо второпях. Понимаю ваше нетерпение обнять меня, и я горячо желаю того же. Но в настоящий момент мне невозможно покинуть Барселону. Много работы. Каждый день я принимаю участие в митингах, собраниях, а также нужно справляться с работой в профсоюзах. Не знаю пока, когда смогу приехать в Леон. Но вы можете выслать мне билеты на поезд — и тогда мне будет легче воспользоваться ими при первом же удобном случае»344. Из приведённого отрывка можно судить о жизни Дуррути в Барселоне; ведь он со дня возвращения из-за границы — 15 апреля — ещё в августе не смог увидеть и обнять мать.

Металлурги вернулись на рабочие места, но строители продолжали забастовку, а тем временем от взрывов бомб продолжали рушиться телефонные столбы. Гражданский губернатор Ангера де Сохо приказал начальнику полиции атаковать профсоюзы рабочих строителей на улице Меркадерс, 25, неподалёку от Главного штаба полиции и рабочего квартала Санта-Каталина. Это произошло 4 сентября 1931 года. Новоиспечённая Штурмовая гвардия345 оцепила место, и после того, как были приняты все необходимые предосторожности, капитан отдал приказ атаковать, пойти на штурм здания и занять его. Но «как только он крикнул: “вперёд!”, изнутри послышались выстрелы, сразившие шестерых гвардейцев службы безопасности. Между атакующими и засевшими в здании завязалась перестрелка, продлившаяся несколько часов. Борцы за свободу своим героическим поступком вписали героическую страницу в революционной истории Испании. Но их боеприпасы подходили к концу, и храбрые либертарии были вынуждены сдаться. Арестовали девяносто три человека. Многим другим с риском для жизни удалось прорваться через кольцо вооружённых гвардейцев, окруживших здание профсоюзов (...)». Среди задержанных выделялся горделивый парень, всем своим высокомерным видом показывавший уверенность в выполненном долге; его называли Марианет346. «Под прицелом штыков и автоматов наших товарищей привели к складским сооружениям парохода Antonio López, которые с давних времён были свидетелями неисчислимых преступлений, совершённых против чернокожих рабов, перевозимых из Африки к берегам Нового континента347.

На самом деле эта “героическая страница” заключает в себе и другие тяжкие бесчинства, которые изначально исходили из беззакония: оцепить здание профсоюза, где проводилось собрание, на котором анализировались сложности забастовки строителей. Страсти накалились. Не в первый раз нападали на профсоюз. Также глубокой ночью подвергались атакам дома, где проживали активисты, их жителей забирали в тюрьмы. Забастовщики из профсоюза строителей защитили себя выстрелами, потому что не хотели попасть в тюремные застенки по капризу Мауры. Тем не менее, чтобы прекратить перестрелку, обе стороны пришли к соглашению, что стачечники сдадутся только армейским солдатам. Армейские власти пошли навстречу и выслали военный пикет под командованием капитана Медрано. Рабочие сдались. Штурмовая гвардия, видя, что их жертва ускользает, под предлогом создания протокола о событиях в Главштабе полиции отобрала десяток арестованных, чтобы перевезти их туда. Но когда рабочие находились уже у входа в здание, гвардейцы открыли огонь.

В такой атмосфере жестокой социальной войны в конце августа на страницах буржуазной прессы появился манифест, подписанный 30 известными членами НКТ. Этот документ останется в истории под названием «Манифест тридцати», и в момент публикации был принят восторженными похвалами всех буржуазных газет, представившими его как «разумное выражение воли НКТ». Сам по себе документ выходил за рамки формы, потому что, хотя в нём и признавалось наличие истинно революционного положения в Испании, однако в этой связи «необходимо было анализировать эту революцию с научной точки зрения». Для этого представлялось срочным установление периода социального спокойствия, в течение которого рабочий класс привлёк бы на свою сторону интеллигенцию и технических работников с целью создания экономического инструмента (Промышленные федерации), способного заместить капиталистический порядок. Сигнатарии манифеста выражали в нём своё понимание революции и одновременно разоблачали, не называя конкретных имён, катастрофическую линию ФАИ, которая, по их словам, «вдохновлялась теорией бланкизма — храброго меньшинства». Они обвиняли эту тенденцию в желании «большевизировать НКТ», навязывая свою диктатуру. Среди тридцати подписавших был и Хуан Пейро, в то время — директор Solidaridad Obrera, а также Анхель Пестанья, член Национального комитета НКТ348.

Приняв этот документ как аргумент, буржуазная пресса тотчас же набросилась на ФАИ — «вселяющyю ужас организацию во главе с тремя основными руководителями: бандитами Аскасо, Дуррути и Гарсиeй Оливером».

В таком бушующем море критики, когда все газеты буржуазного толка говорили о Дуррути, используя те же самые выражения, что и во времена диктатуры, Роза Дуррути по настоянию матери приняла решение самой ехать в Барселону, так как Буэнавентура никак не приезжал в Леон. Личное впечатление от визита к брату содержится в её письме одному из друзей: «Условия жизни моего брата и моей невестки сильно тревожат меня. С тех пор как он устроился в доме на улице Фресер, до сегодняшнего дня у них почти нет мебели. Едва лишь самое необходимое: пара стульев, стол и кровать без матраса, на которой застлано покрывало... на ней и спит моя беременная невестка Мими... Я громко упрекнула его и возмутилась: почему же он нам не сообщил о таком положении? Мы бы ему выслали денег — по крайней мере, на покупку матраса для Мими. Что же, ты думаешь, он мне ответил? Пожал плечами. И сказал мне, как маленькой девочке: “Росита, у Мими всё хорошо. Беременность протекает нормально. Ты увидишь, какой прекрасный малыш родится”. Что я могла поделать? Мой брат всегда будет неисправимым оптимистом»349.

В шторме событий НКТ потеряла свой компас для ориентации. Её главный печатный орган молчал. И хуже того — Национальный комитет, вместо того чтобы развивать спонтанность действий своих членов, тормозил работу НКТ. Что касается Solidaridad Obrera, то она продолжала придерживаться своей предвзятой позиции, выступая в защиту «разумных активистов», которые поддерживали «группу тридцати». Только один анархистский еженедельник — El Luchador («Борец») — опубликовал мнение Федерики Монтсени, в котором защищалась «ужасная ФАИ». В статье под названием «Внутренний и внешний кризис Конфедерации» писалось следующее:

«С момента выхода моей заметки “Циркулярное письмо и его последствия” вплоть до сегодняшнего дня имел место ряд событий. В первую очередь вышел манифест группы активистов, названной буржуазной прессой, Масиá и Компанисом “разумным сектором Конфедерации”; во-вторых — забастовка в Барселоне, спровоцированная вопиющей позицией губернатора Ангера де Сохо по отношению к заключённым, по заказу Мауры. В-третьих, передовая статья газеты Solidaridad Obrera — исторический документ, который когда-нибудь в будущем заставит покраснеть её автора, если только он всё ещё будет иметь такие качества, как мужественность и способность испытывать стыд. Оба новых факта, произошедшие за весьма короткий отрезок времени десяти или двенадцати дней, показывают ту сумасшедшую скорость, с какой развиваются события в настоящее время. В результате развязалась жёсткая репрессия против всех известных деятелей ФАИ, а также начались расчленение организации, внутренний кризис Конфедерации, “ответственность за который будет возложена” на анархистов, на так называемых знаменитых “экстремистов”, согласно последней серии готовых фраз, когда сама репрессия была мотивирована именно политическими решениями барселонских лидеров и их позицией перед лицом анархистских идей НКТ.

«Таковы события внутреннего порядка, события, касающиеся нас. Давайте не будем говорить о том, что произошло, с точки зрения властей, буржуазии и всеобщего общественного мнения, которые созерцают и приветствуют противоречия в НКТ, между правыми и левыми, между теми, кто готов сделать из НКТ придаток Женералитaт и “Левых республиканских сил Каталонии”, и теми, кто представляет из себя либертарный дух внутри Конфедерации. И это не ФАИ, господа политики, и это не господа профессионалы от синдикализма, это — “подлинная Конфедерация”; та, которая выступила на съезде в Мадриде, та, которая говорит от лица делегатов из провинций, деревень; она принадлежит людям, которые верят, чувствуют, борются, жертвуют собой, умирают, когда нужно, и которые никогда не будут жить за счёт ни либерализма, ни профессионального синдикализма. Этот внутренний кризис, произошедший в те моменты, когда необходимы союз и единство действий и усилий, когда налицо самый сложный и опасный момент, этот кризис раздора уже дважды аннулировал в Барселоне действия пролетариата и который разоружает нас перед лицом политической власти и ловцов добычи в мутных водах коммунизма. Этот внутренний кризис, продукт разложения, попавший в нездоровую политическую атмосферу слишком могущественного рабочего движения, необъятного для тех лиц, которые в силу обстоятельств возглавили его.

Мы давно уже предчувствовали появление этого кризиса, и сейчас мы видим целый ряд последствий, вслед за публикацией циркулярного письма Национального комитета, включая провал всеобщей забастовки в Барселоне. События в Барселоне, убийства, совершённые полицией, неуступчивая позиция и безумство губернатора — всё это результат отсутствия единого пролетарского боевого фронта, воодушевлённого протестом, который мог бы произойти в массах народа; всё это широко отворяет дверь для репрессий со стороны Республики — защитницы капиталистических интересов и воплощённой в деспотической фигуре будущего диктатора Мауры. Всё произошедшее после трагедии в Андалузии, после репрессии, в которой сейчас обвиняют андалузских крестьян, не получивших ни поддержки, ни солидарности в стране, исключает любую оппозицию и неясность в правительстве. Ему уж точно не противопоставлена никакая достойная сила, способная быть принятой в расчёт. И, наконец, договорённости с Масиá, достигнутые руководителями синдикализма с целью принятия знаменитого статуса автономии, дополняют нашу панораму: как только Каталония заполучит автономию, возьмёт начало социальная политика терпимости с “добрыми парнями из НКТ”, но которая “закрутит гайки” (выражение Компаниса) активистам ФАИ, тем “известным экстремистам”; причём так называют несогласных с тем, чтобы НКТ в Барселоне превратилась бы в то, чем является ВСТ в Мадриде.

И в отношении, соответственно, правительств Женералитaт и Республики, НКТ, пожизненно установившая свой Национальный комитет в Каталонии, отделится от других областей Испании, как уже произошло при забастовках в Севилье и Сарагосе, потерянная и вновь обретённая, с большей честью и более развитой способностью мыслить. Испанский пролетариат — разобщённый, разделённый, на уровне единичных протестов, стерилизованный для любых совместных акций, обескровленный, так как из него удалены храбрые и мужественные деятели, вдохновляемые идеями, из-за преследований против анархистов и анархо-синдикалистов, сознающих свой долг; такой пролетариат будет представлять из себя нечто легко управляемое, покорное для укротителя псов — министра внутренних дел. Каждый пленум будет публичным скандалом; каждая забастовка — позорным спектаклем трусости и невероятной непоследовательности; каждый день — завершением нового стыда и нового правительственного бесчинства. Организованная и укреплённая Республика на службе нахальной буржуазии; Республика, управляемая бандитской рукой, которая насаждается всем министрам и тупому парламенту; Республика, социалдемократия — хозяйка и госпожа Испании, и как я уже написала в моей первой статье после 14 апреля — политическая эволюция Иберии задержана на несколько лет!

Здесь в оазисе статуса автономии, в раю, обещанном добрым Масиá — если это ещё станет возможным, — Конфедерация превратится в “четвёртую руку” нового Совета Сотни Каталонии: одомашненную, правительственного толка, с политикой оливковой ветви, “гармонии” между капиталом и трудом; Конфедерация лейбористского характера английского стиля. Синдикалистская демократия, сфабрикованная в Барселоне и для мирового экспорта тоже, для использования со стороны гуманитаристских правительств и подкрепления чересчур прогнивших буржуазных структур. Что касается ФАИ — ужасающей, страшной ФАИ, существующей как таковой, для этой кучки амбициозных и тупых, в лице двух анархистов, которые, если и не обладают никакими другими качествами, то имеют добродетель бесстрашия; что касается ФАИ от ослов из Mirador — о, господа, граждане, собратья народов Иберии! Ей закрутят гайки, да, именно так, господа, повернут ключик, начиная с Мауры и Компаниса и кончая последним заслуженным деятелем редакции Soli350, не забывая невыразимого Луи и Валескá и бедного господина Масиá, которому внушили, что ФАИ — это монстр, мифологический минотавр или дракон, которого ни в силах победить ни Тесей, ни Святые Георгии...»351.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава VIII. Дуррути и Гарсия Оливер отвечают «Группе тридцати»

Дуррути никогда не симпатизировал работникам прессы. Он считал «оплачиваемых журналистов беспринципными людьми, которые создают свои статьи, выполняя заказ хозяев». Несмотря на то что они и считались наёмными работниками, по мнению Дуррути, журналистам недоставало «сознательности рабочих». Рабочие, хотя им и предлагали оплату, в любой момент могли отказаться выполнить определённый заказ, который они сочли бы вредоносным для класса трудящихся. «Каменщики и кузнецы Барселоны, например, отказались строить тюрьму “Модело”, несмотря на то что им за это платили, так как они знали, что занимались бы сооружением своей собственной могилы. Я не знаком ни с одним журналистом, который бы поступил точно так же»352. Имея подобное мнение о людях прессы, Дуррути не мог заняться поиском журналистов для того, чтобы высказать своё мнение о манифесте «группы тридцати». И если это случилось, то благодаря Эдуардо Гусману, редактору независимой газеты La Tierra. Этот печатный орган был известен своей довольно объективной позицией в освещении тем, связанных с НКТ и ФАИ. Гусман задал Дуррути вопрос относительно документа, опубликованного «синдикалистами-реформистами». Его ответ был категоричен:

«Мы, анархисты, отвечаем на атаки со стороны некоторых элементов Конфедерации энергично, но благородно. Надеюсь, всем ясно: эти нападки направлены непосредственно на Гарсию Оливера и на меня. Этого следовало ожидать, потому что, стоило мне прибыть в Барселону — как я тут же столкнулся с указанными элементами, и там, после многочасового спора, определились наши позиции, которые сейчас становятся всё более контрастными.

Мы, члены ФАИ, далеко не то, что думают о нас большинство людей. Вокруг нас создан незаслуженный ореол, который мы должны как можно быстрее рассеять. Анархизм — это совсем не то, что предполагают многие малодушные натуры. Что касается справедливости, то наши идеи распространены намного больше, чем думают привилегированные классы; они представляют серьёзную угрозу для капитала и даже для псевдозащитников пролетариата, занимающих очень высокие посты. Конечно, манифест, подписанный и недавно опубликованный Пестаньей, Пейро, Арином, Альфараче, Кларá и другими, весьма понравился буржуазным правителям и синдикалистам из Каталонии, однако ФАИ никоим образом не поддерживает mea culpa указанных господ и продолжит начатый путь, так как считает его наилучшим.

Как можно быть согласным с нынешним правительством, которое четыре дня назад не воспрепятствовалo убийству четырёх рабочих на улицах Севильи, которое вернулось к позорной системе, изобретённой Мартинесом Анидо и возрождённой в нынешнее время министром внутренних дел — господином Маурой? Как можно быть согласным с правительством, которое избегает наложения санкций на сторонников прошлой диктатуры и позволяет им при полнейшей свободе проводить в Ласарте конспиративные действия? Как можно быть согласным с правительством, в составе которого — сотрудники диктатуры?

Мы абсолютно аполитичны, потому что глубоко убеждены, что политика — это система искусного и целиком неестественного правительства, в среде которого многие, чтобы оставаться на занимаемых должностях, поступаются своими идеями, принося в жертву всё, что можно, особенно обделённые классы. То, что происходит в данный момент, является не чем иным, как логичным последствием событий, благодаря тому, что революция не совершилась 14 апреля. Необходимо было идти вперёд, но этого не случилось — и теперь мы, рабочие, пожинаем плоды. Только мы, анархисты, защищаем принципы Конфедерации, либертарные идеи, о которых, вероятно, забыли другие. Доказательство этого утверждения состоит в том, что борьба остановилась именно в тот момент, когда должна была идти вперёд. Ясно видно, что Пестанья и Пейро заключили сделки с совестью, — это усложняет их действия в духе анархизма.

Республика в Испании — такая, какой она является на сегодняшний день, — представляет большую опасность для либертарных идей. И если анархисты не предпримут энергичных действий, мы обязательно и неизбежно придём к социал-демократии. Революция необходима и как можно быстрее, так как Республика не даёт никаких гарантий народу ни в экономическом, ни социальном плане. Мы никак не можем ожидать, что Республика окончательно укрепится в той форме, в какой она сейчас организована. Генерал Санхурхо затребовал ещё 8 тыс. гражданских гвардейцев. Конечно, испанские республиканцы не забыли о российском примере. Они видят, что неизбежно должно произойти то же самое, что и во времена правления Керенского. Это явилось не чем иным, как этапом подготовки для настоящей революции, и именно этого они стремятся избежать.

Если мы возьмём религиозный вопрос, то Республика не может его разрешить. Буржуазия не осмеливается атаковать рабочих, но oна уже заняла свои позиции. Она оказалась перед выбором: поддержать социал-демократию, как произошло в Германии или Бельгии, или претерпеть экспроприацию со стороны организованных рабочих масс. Они не глупы и остановились на самом приемлемом: на социал-демократии.

Масиá — глубоко добродетельный человек, чистый и последовательный. Он является одним из виновников той тревожной ситуации, которую на сегодняшний день переживают рабочие (в Каталонии). Если бы вместо того, чтобы занять позицию между трудом и капиталом, он окончательно бы принял сторону рабочих, то либертарное движение в Каталонии распространилось бы по всей Испании и всей Европе, и даже в Латинской Америке оно нашло бы сторонников. Масиá хотел сотворить малую Каталонию, а мы бы сделали из Барселоны духовную столицу мира…

Испанская промышленность не может конкурировать с иностранной, но рабочие, напротив, достигли большего прогресса. Если бы наша промышленность, исходя из нынешних позиций, наверстала бы упущенное, то могла бы стать конкурентоспособной с промышленностью других стран; рабочие должны были бы отступить, но мы не намерены делать это.

Совершенно необходимо разрешить проблему бастующих рабочих: с каждым днём она всё больше нагнетается, и выход из положения должны дать мы, рабочие. Как? Несомненно, через социальную революцию. Надо дать рабочим эту возможность. Богатство страны, хотя и звучит как парадокс, должны защитить именно рабочие, и никто кроме них.

Возвращаясь к теме манифеста, я должен вновь повторить, что на одном из наших собраний предложил Пестанье и Пейро быть теоретиками, между тем как мы, молодёжь, стали бы динамизмом организации… Другими словами, они должны были бы идти за нами и воссоздавать. В рядах Конфедерации состоит всего лишь 2 тыс. членов от ФАИ, но в общем с нами — 400 тыс. рабочих (он имеет в виду Каталонию), так как на последнем проведённом собрании при голосовании мы получили 63 “за” и 22 “против”. Речь шла о том, дать или нет революционный отпор первой провокации нынешнего правительства. В воскресенье пройдёт первое собрание местной Федерации, и на нём мы выразим наш протест против опубликованного документа (...). Мы знаем, что наша организация (ФАИ) сильно пугает буржуазию Каталонии, но мы не отступим ни на шаг, когда речь идёт о правах рабочих (...)»353.

В тот же день, когда La Tierra опубликовала эти заявления Дуррути, в передовой статье Solidaridad Obrera под началом Хуана Пейро продолжалась защита тезисов «группы тридцати»:

«Бросить рабочие массы на улицы, под удары пуль, как поступают во всех странах коммунисты вне самого коммунизма, чрезвычайно просто; однако те, кто так делает, являются не революционерами, а моральными убийцами. Сложным является выдвинуть массы на борьбу, имея полный план, который бы конкретно определил три фазы любого революционного движения; и именно это, наверное, тревожит совсем немногих».

Пейро продолжает разрабатывать именно тот вопрос, которым он одержим: промышленные федерации, посредством которых он намеревается привлечь в НКТ техников и мелкую буржуазию. Для него отсутствие такого плана профсоюзной реорганизации в экономическом плане означает неподготовленность к революции:

«Пролетариат должен быть полностью сознательным и понять, что организация всей экономики является основой, на которую опираются политическая свобода, экономическое и социальное равенство. Другие идеи, в какие бы наряды их ни одевали, — практика мессианства, большевизма, форм, всегда тиранических по форме и сущности и, следовательно, абсолютно несовместимы с природой анархизма и революционного синдикализма»354.

Ввиду того, что публичная полемика продолжалась параллельно с той, которая уже началась в среде профсоюзов Барселоны, Гарсия Оливер также ответил на несколько вопросов относительно проблемы «группы тридцати» и проблемы революции. Интервью брал тот же журналист — Эдуардо де Гусман, предваривший его комментариями о месте их встречи и характеристиками личности Хуана Гарсии Оливера:

«Гарсия Оливер читает лекцию в одном из профсоюзов квартала Клот, публика — исключительно рабочий люд; тема — сходство жизненного пути Сократа и Иисуса. Он говорит спокойно и красноречиво, излагает оригинальные идеи, подводит рабочих к знаниям философии Сократа. И если мы можем восхищаться самим оратором — этим молодым человеком, который по ночам и в течение долгих лет тюремного заключения смог достигнуть необыкновенного уровня общей культуры, — то в той же мере это будет справедливо по отношению к аудитории. Молчаливые, задумчивые слушатели пытаются понять, уловить всю глубину, стоящую за кажущейся простотой слов оратора.

После окончания выступления мы беседуем. Гарсия Оливер — один из наиболее известных деятелей ФАИ и представитель крайней оппозиции — сознательной, хладнокровной и революционной по отношению к сигнатариям известного августовского манифеста. Гарсия отвечает логично, без резких эмоций; его слова и идеи обдуманны.

Разногласия между сторонниками манифеста и ФАИ.

“Причина атак на ФАИ не всегда понятна тем, кто не живёт в нашей среде. Повод к возмущению, которое испытывают по отношению к нам сигнатарии манифеста, — в том, что анархистским группировкам удалось пошатнуть тот контроль, который они смогли установить в прошлом. Спор в действительности не только нынешний. Он начался ещё в 1923 году, когда анархисты поняли, что как Пестанья, так и Пейро, а также большинство подписавших манифест, не способны и не готовы принимать решения в те трудные моменты, переживаемые страной. В атмосфере явно чувствовалась опасность установления военной диктатуры.

На одном из съездов мы сказали, что ранее, чем через три месяца, произойдёт переворот абсолютистского характера. Так и случилось, к несчастью; подтверждая наши опасения, установился диктаторский режим.

Неверное руководство забастовкой работников транспорта и неспособность решить проблему терроризма привели анархистов к образованию тенденции, которая, хотя и не намеревалась разъединить НКТ, хотела добиться, чтобы эта организация нашла революционный выход для насущных проблем Испании.

Так, анархисты отдалились, и не от самой Конфедерации — поскольку они всегда были её наиболее активными членами, — а от таких деятелей как Пестанья, Пейро и другие, которые оказывали на организацию влияние, не имеющее ничего общего с действительностью.

Сегодня ситуация повторяется. Несколько месяцев назад Пестанья и Пейро толковали положение в стране в свете способности Парламента эффективно решать вопросы общественного законодательства. Анархисты, напротив, считали, что крах монархии произошёл не благодаря давлению политических партий, а из-за того, что экономика страны достигла максимального уровня эластичности. Мы придерживались иного мнения, а именно: выход из социальной проблематики заключался в революционном движении, которое одновременно с разрушением буржуазных институтов трансформировало бы и экономику”.

Революция — не вопрос подготовки, а желание совершить её.

“Без указания числа, — продолжает Оливер, — мы ратовали за сам факт революции. Нас не волновало наличие или отсутствие подготовки для её совершения и установления либертарного коммунизма, поскольку мы понимаем, что революционная проблема состоит не в подготовке, а в наличии воли её совершить, когда обстоятельства социального разложения, которые сейчас переживает Испания, способствуют революции.

Мы не отрицаем важности революционной подготовки, но ставим её на второй план, потому что после итальянского муссолинского переворота и фашистского опыта Гитлера в Германии представляется ясным, что всякая мнимая подготовка и пропаганда революционного события одновременно создаёт подготовку и факт фашизма.

Ранее все революционеры были согласны с идеей, что когда революция стучит в двери какого-либо народа, то она неизбежно побеждает вопреки желаниям элементов, стоящих в оппозиции господствующему режиму. Такие идеи могли находить сторонников вплоть до победы фашизма в Италии, поскольку до тех пор буржуазия верила, что её последним оплотом являлось демократическое государство. Но после государственного переворота, совершённого Муссолини, капитализм убеждён: когда демократическое государство терпит поражение, оно может найти в своих структурах силы для разгрома либерализма и подавления революционного движения”.

ФАИ — фермент революции.

Подписавшие манифест обвинили ФАИ в намерениях совершить революцию марксистского толка; они, к сожалению, неясно понимают, что есть революционная техника. Так же заблуждаются те, кто предлагает организовать движение на базе принципов столь различных между собой, как идеи анархизма и марксизма. ФАИ в настоящее время представляет из себя революционный фермент, элемент социального распада, в котором нуждается наша страна для достижения революции.

С точки зрения идеологии, ФАИ — экзальтация анархизма, и она стремится к воплощению идей либертарного коммунизма. И это справедливо в такой степени, что если бы после совершения революции в Испании был создан социальный строй, похожий на российский и диктаторский синдикализм, проповедуемый Пейро, Арином и Пиньоном, то ФАИ незамедлительно вступила бы в борьбу с такими социальными структурами, и не для того, чтобы покончить с ними в реакционном смысле слова, а добиться их совершенствования и установления либертарного коммунизма”.

Диктатура пролетариата выхолащивает революцию.

На несколько минут он умолкает. Я задал вопрос. Гарсия обдумывает его и затем спокойно и твёрдо отвечает:

“Нам не нравится заранее судить о тех или иных возможных революционных событиях, поскольку мы понимаем, что те, кто пользуется гипотезами для диктаторских теорий, на самом деле отображают свои извечные сомнения идеологического характера.

Революция всегда носит насильственный характер. Но диктатура пролетариата — так, как её понимают коммунисты и синдикалисты, подписавшие манифест, — не имеет ничего общего с насилием революции как таковой, а на самом деле старается установить насилие в практической форме правительства. Такая диктатура неизбежно и естественно создаёт классы и привилегии. И поскольку именно против этих привилегий и классов и совершалась сама революция, то само действие было бессмысленным. Необходимо начинать сначала. Диктатура пролетариата выхолащивает революцию, это потеря времени и энергии.

ФАИ в своих революционных намерениях не желает следовать примеру русской революции. Мы хотим совершить подлинную революцию, и это — насильственный акт, разрушающий струпья народов и выявляющий истинные ценности общества как такового. Поэтому мы не делаем предварительных суждений в отношении революционного будущего Испании. Если бы мы поступали так, то должны были бы утверждать, что либертарный коммунизм возможен в Испании, поскольку наш народ потенциально имеет анархистскую природу, хотя и не достиг должного уровня идеологии.

Кроме того, нельзя забывать, что Испания и Россия находятся на разных полюсах Европы. Между обеими странами наверняка имеются не только географические различия, но также и психологические. И мы хотим доказать это, совершая революцию, совсем не похожую на русскую”.

Подписавшие манифест не верят в революцию.

Гарсия Оливер вновь задумывается и после короткого размышления отвечает на мой новый вопрос:

“Они никогда не верили в возможность испанской революции. В прошлом занимались революционной пропагандой, однако сейчас, когда наступил момент, надежда, жившая в них ранее, умерла”.

Тем не менее сигнатарии манифеста, заметив, что сами факты опровергают их, теперь высказывают революционные идеи, откладывая само событие на абсурдные сроки двух и более лет, как будто бы это может произойти в рамках всеобщего кризиса буржуазной экономики. Кроме того, через два года революция будет не нужна рабочемy классу, потому что Маура, Галарса и сам голод покончат с ним. Кроме того, если и останется к тому времени в живых какой-нибудь рабочий, то он будет находиться в состоянии угнетения военной диктатурой монархического или буржуазного толка, которая неизбежно установится в силу провала испанского Парламента.

НКТ не надо терять времени для подготовки.

Какой же линии нужно следовать Конфедерации, по вашему мнению?

НКТ не надо терять времени и заниматься подготовкой революционного события, принимая во внимание два его аспекта: вначале разрушительного и потом — созидающего. В коллективной жизни Испании НКТ — единственный прочный элемент, поскольку в стране, где всё превращено в пыль, она представляет национальную действительность, которую не могут превзойти все политические элементы вместе взятые. Что касается революционной конструктивной последовательности, то НКТ ни под никаким предлогом не должна откладывать социальную революцию, поскольку всё, что можно подготовить, уже подготовлено. Никто не думает, что после революции фабрики заработают совсем по-другому, и также никто не воображает крестьян, ногами удерживающих орудия жатвы.

После совершения революции все трудящиеся должны делать то же самое, что и делали за день до революции. Она означает, в сущности, новую концепцию права или эффективность самого этого права. После революции рабочие будут иметь право на жизнь согласно их потребностям, и общество должно удовлетворить эти потребности согласно его экономическим возможностям.

Для этого не нужно никакой подготовки. Единственно — необходимо, чтобы нынешние революционеры выступали как искренние защитники рабочего класса и не желали бы превратиться в маленьких тиранов, под прикрытием некой диктатуры, более или менее пролетарской”.

Гарсия Оливер замолкает. А в его глазах горит несокрушимая вера в триумф и надежда, что он уже недалёк»355.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава IX. Два парадоксальных процесса: Альфонсо XIII и Банк Хихона

Судя по заявлениям Дуррути и Гарсии Оливера, приведённым в предыдущей главе, и ответу Хуана Пейро и его друзей, представлялось неизбежным, что вопрос о манифесте будет поставлен на повестку дня в профсоюзных организациях НКТ, особенно в Каталонии. Одним из самых болезненных пунктов явились та форма, посредством которой «группа тридцати» выразила свои разногласия, и сам выбранный для этого момент — несвоевременный, повлёкший за собой распыление революционной энергии, в которой так нуждались НКТ и анархизм, для противостояния не только репрессиям правительства, но и критике со стороны социалистов и коммунистов. В этой связи стоит привести здесь письмо, написанное Дуррути его брату Манолину, состоявшему в рядах соцпартии Леона:

«Я спешу ответить тебе и сказать: товарищи из Севильи никому не сыграли на руку: ни буржуазии, ни коммунистам. НКТ не терпит ничьего покровительства, и поэтому мы отказываемся принимать участие в движениях, которые не вдохновляются самими рабочими и не получают поддержки от их профсоюза. Политические движения, и в особенности коммунистические, продиктованы интересами партии, они не принимают в расчёт общий интерес рабочих. Но коммунисты заходят ещё дальше: все их движения связаны с интересами советского государства. Москва управляет коммунистическими партиями, как верными слугами: она их продвигает или задвигает согласно её политической стратегии и международным целям, которые всегда имеют отношение к “интересам государства”.

Не обращай внимания на то, что могут сказать коммунисты из Красного фронта (...). НКТ в своё время даст должный ответ на всю ту клевету, распространяемую о ней. Но на сегодняшний день НКТ нуждается во всей своей энергии для разъяснения её собственных позиций и противостояния репрессиям, которые постоянно сгущаются над её членами»356.

Для разъяснения внутреннего положения Региональный комитет Каталонии НКТ созвал на 11 октября 1931 года Региональный пленум профсоюзов. С момента его созыва вплоть до проведения, собрания и профсоюзные ассамблеи следовали одно за другим, в атмосфере стачечных конфликтов с каталонской буржуазией, взрывами петард для обвала телеграфных и телефонных столбов и столкновений (почти всегда кровавых) с полицией центрального государства или нового, автономного правления Каталонии.

20 сентября для анализа тематики регионального пленума Местная федерация Барселоны созвала всеобщее собрание профсоюзов. Спорной темой явилось применение резолюции Национального съезда на образование Промышленных федераций. При обсуждении этого пункта — очень жарком — выявились все разногласия и, конечно же, антагонизмы между двумя тенденциями. Умеренные обвиняли «экстремистов» в желании навязать свою диктатуру НКТ (знаменитая «диктатура ФАИ»), а те, в свою очередь, возражали «умеренным» против их намерения включить революционный синдикализм в государственные структуры путём «промышленной» бюрократизации НКТ. Голосование разрешило этот спор.

Шестнадцать профсоюзов высказались за Промышленные организации и три — против (профорганизации деревообрабатывающей, строительной отрасли, и свободных профессий). Однако — и это доказывало хрупкость достигнутого согласия — из трёх делегатов, избранных на Региональный пленум от профсоюзов Барселоны, два входили в ФАИ: Франсиско Аскасо и Хосе Канела. Первый результат такого выбора проявился на следующий день, когда Хуан Пейро, не ожидая проведения Регионального пленума, заявил о своей отставке с поста директорa Solidaridad Obrera.

11 октября партер театра «Пройексьонес Экспосисиóн» (Proyecciones-Exposición) в Барселоне был переполнен делегатами. Окрестности и сама площадь Испании находились под строжайшим наблюдением Штурмовой гвардии, которая, как будто провоцируя участников, запрашивала документы у всех направляющихся к месту проведения пленума. Такой полицейский надзор, важность вопросов, стоящих на повестке дня, и тревожное состояние активистов, которые входили в театр как друзья, однако боялись, что, возможно, при выходе из него их дружбе придёт конец, создали целый ряд психологических факторов, придавших собранию с самого начала очень напряжённый оттенок.

Спорный вопрос обсуждался на четырёх заседаниях, в течение шестнадцати часов страстных дискуссий. В завершение, хотя пленум и подчинился национальному соглашению о Промышленных федерациях, применение решения на практике зависело от автономного решения региональных конфедераций и от профсоюзных организаций, входящих в их состав.

Если это решение само по себе ослабляло крыло умеренных в Конфедерации, резолюция пленума не подтвердить на своих постах директора Solidaridad Internacional и её редакторов — Себастьяна Кларá, Рикардо Форнельса и Агустина Хибанеля (подписавших манифест) — вырывала из его рук мощный инструмент пропаганды; его руководителем назначили Фелипе Алаиса — активиста тенденции, известной как «экстремально продвинутая в анархизме». Сам Алаис рассказывает, как «человек спешки», как он называл Франсиско Аскасо, сообщил ему об этом назначении:

«Он пришёл ко мне в Сантс: “Ты, как профессионал и как товарищ, должен заступить на пост директора Soli прямо сейчас”. Аскасо казался мне активистом спешки. “Тебя избрали профсоюзы Каталонии. Ты набрал больше голосов, чем Масиá”.

Потом ко мне пришёл Гарсия Оливер. Аскасо уже ушёл, и мы отправились с Гарсией Оливером на пленум в Театро Пройексьонес (то есть который проходил в этом театре), где и разрешился спорный вопрос: оказалось, я набрал где-то полмиллиона голосов.

В тот день мы зашли с Аскасо в кафе “Ла Транкилидад” (La Tranquilidad — «Спокойствие») — самое беспокойное кафе на улице Paralelo и в Каталонии»357.

«Ла Транкилидад», в самом деле, было заведением, расположенным в самом центре Бреча де Сан-Пабло (Brecha de San-Pablo). Его владелец по имени Марти симпатизировал движению анархистов. Там собирались в основном сами «фаисты» или сторонники ФАИ. Напротив «Ла Транкилидад» находилось кафе «Пай-Пай» (PayPay), почти рядом с Бреча де Сан-Пабло, но на улице Сан-Пабло, где собирались синдикалисты, которые, хотя и придерживались позиций ФАИ, вдохновляли так называемые «конфедеральные группы», которые также осуществляли профсоюзную деятельность и представляли собой защитный и подпольный щит НКТ. Ввиду указанных причин полиция имела обыкновение иногда посещать эти кафе и, под предлогом проверки документов, арестовывать всех посетителей. И всегда из арестованных в полицейском участке задерживали тех, кого подозревали в совершении саботажей и других правонарушений общественного характера, определяемых буржуазным законодательством как «преступные действия». Тем не менее, несмотря на постоянные полицейские облавы, упомянутые кафе всегда были полны народу.

Именно в «Ла Транкилидад» Дуррути после провозглашения Республики встретился с русским писателем Ильёй Эренбургом, когда тот, приехав в Барселону, выразил желание побеседовать с ним. Там, в окружении группы известных активистов, Эренбург попытался доказать Дуррути превосходство большевизма над анархизмом, но энергичные ответы Дуррути, как говорят в народе, «обчекрыжили» русского писателя. Дуррути среди других фактов припомнил следующее: когда он находился в Европе, запретившей ему въезд в её страны, Советский Союз — «родина пролетариата» — тоже захлопнул перед ним двери…

Когда Алаис пришёл в La Tranquilidad с Гарсией Оливером, Дуррути и Аскасо уже давно сидели там, обсуждая новости из Леона. Сестра Роза сообщила ему что леонская полиция явилась к ним в поисках Дуррути. По её словам, в Официальном бюллетене (Boletín Oficial) был опубликован приказ «поиска и ареста» Дуррути и Эль Тото358.

Когда пришедшие объявили им о результатах пленума, на котором Алаиса избрали директором Solidaridad Obrera, Дуррути сказал:

«— Ваша новость не новость для меня, а вот моя — да. Кажется, что меня и Эль Тото ищут для вынесения приговора за нападение на банк Хихона.

— Ну если только за это, то можешь быть спокоен, — ответил ему Алаис. — Но я думаю, что на этом не остановятся, и вас будут судить, кроме того, за похищение Альфонсо ХIII.

— А может, ещё и за покушение на кардинала Сольдевилу? — спросил Аскасо»359.

В глубине души Алаис был недалёк от истины.

По мере того, как фракция экстремистов завоёвывала позиции и влияние «умеренных» уменьшалось (Региональный пленум 11 октября явился ощутимым примером этого), буржуазная пресса усилила нападки на трёх основных врагов Республики — Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливерa, — называя их бандитами, грабителями и, кроме того, «настоящими врагами общества». Каталонская пресса основательно посвятила себя дискредитации, называя членов ФАИ мурсийцами360. Цель такой позиции — добиться возмущения общественного мнения в отношении «ужасной ФАИ». Но пропаганда, вместо того чтобы уменьшить влияние НКТ, значительно укрепила его. Этот факт сразу же подтвердился после ареста Франсиско Аскасо, когда его товарищи по работе объявили забастовку с требованиями его освобождения.

13 октября, как только Фелипе Алаис при поддержке Либерто Кальехаса взял на себя редакцию Soli, он должен был организовать компанию солидарности с Аскасо, которого, по его словам, полиция обвиняла и в то же время жестоко избивала за то, что он причинил «смерть Александру Великому»361.

Для обличения ареста Аскасо Региональный комитет НКТ Каталонии организовал информативные митинги по всему региону. Дуррути выступал на них вместе с другими ораторами, и тема его выступлений оставалась неизменной: «Мы живём так же, как и жили при диктатуре. Ничего не изменилось: всё та же бюрократия, те же военные командиры, та же полиция и, следовательно, те же самые репрессии, теперь приводимые в действие полицией, состоящей из социалистов. Я говорю о Штурмовой гвардии... Тут не помогут жалобы — нужно действовать, и быстро, чтобы показать правителям, что мы не согласны и надежды на Республику умерли. Рабочий класс в теперешнем положении обязан — если не хочет отрицать самого себя — искать своё благо за пределами ухищрений политиков и их партий — бюрократической школы власти.

Политика рабочего класса — это улицы, фабрики, места, где происходит производство; а его путь — социальная революция, которая может быть достигнута только при условии постоянной революционной борьбы»362.

В результате после одного из его выступлений на митингах в защиту Аскасо, на которых разоблачалась политика репрессий республиканского правительства в отношении рабочего класса, Дуррути был осуждён за «оскорбление властей». Пресса отреагировала на судебное разбирательство и опубликовала новость о его аресте, но на самом деле всё не зашло так уж далеко: ему всего лишь пришлось исполнить бюрократическую процедуру «уведомления».

Однако новость обеспокоила Дуррути: он думал о том, как это происшествие взволнует его мать. Буэнавентура поспешно отправил письмо, успокаивая своих родных и одновременно, отвечая на письмо, в котором семья советовала оставить революционную деятельность и окончательно приехать в Леон. Дуррути не первый раз получал такого рода письма; мы уже рассказали о его жизни в Париже, когда он из тюрьмы ответил своему брату Педро, затрагивая эту же тему. На этот раз, хотя ответ Дуррути похож на предыдущие, тем не менее стоит воспроизвести его, так как в нём приводятся интересные биографические данные:

«Я думаю, вы уже прочли в мадридской La Tierra новость о моём аресте. Я не знаю, кто является её автором, но на самом деле со мной всё в порядке. Моя жизнь идёт в обычном ритме. Я не прерывал мою работу ни на минуту и, как обычно, посещаю профсоюзы...

Арестован Аскасо, но мы надеемся, что он вскоре выйдет на свободу... Причина в том, что он был среди людей, разыскиваемых полицией, и та решила задержать всех поголовно. Я вам ещё раз говорю: нет никакой опасности.

Сейчас поговорим о письме, посланном мне Перико, где, по его словам, он выражает ваше общее мнение.

Перико советует мне прекратить тот образ жизни, который я сейчас веду, и вернуться в Леон, чтобы опять поступить рабочим в машинные мастерские.

Один из его доводов — сложность надвигающегося экономического кризиса, который обрушится на меня, как на первую свою жертву; и другой — я должен оставить борьбу, то есть, по его словам, “каждый должен быть сам за себя” ...

Я не обижаюсь на эти советы, потому что знаю: вы любите меня и хотите быть рядом. Но вы никак не поймёте, что я — другой и не похож на моих братьев. Когда мы жили вместе, думаю, без особого напряжения ума вы, наверное, заметили, что между нами — огромная брешь в отношении манеры мышления и самой жизни. С самого раннего возраста первым, что я увидел, было страдание. И если, будучи ребёнком, я не смог восстать против этого, то это произошло по причине детского, неразвитого сознания. Однако весь тот период незрелости сознания запечатлел в моей памяти бедствия моих бабушки и дедушки и боль моих родителей. Сколько раз я видел нашу мать проливающей слёзы из-за того, что не могла накормить нас, голодных! Тем не менее наш отец трудился без устали. Но если наш отец работал, почему же у нас не было вдоволь хлеба? Этот первый мой вопрос нашёл свой ответ: из-за социальной несправедливости. И так как на сегодняшний день, тридцать лет спустя, та же самая несправедливость продолжается, мне неясно, почему я, уже осознавая всё это, должен перестать бороться за её отмену.

Затем, я не хочу напоминать вам все трудности, которые пришлось пережить нашим родителям до тех пор, пока мы не подросли и не cмогли помогать семье, но нам необходимо было идти выполнять наш долг перед так называемой родиной. Первым ушёл на службу Сантьяго. Я всё ещё помню рыдания моей матери. Но что больше всего отпечаталось в памяти, так это слова нашего больного деда, почти уже без движения сидевшего перед очагом. Он стучал кулаками по коленям от бешенства, видя, как его внук должен отбыть в Марокко, в то время как сыновья богачей платили детям рабочих за то, что те вместо них снаряжались солдатами в Африку. ... Теперь вы понимаете, почему я буду продолжать бороться до тех пор, пока эти социальные беззакония существуют?»363.

С головой ушедший в страстную революционную борьбу, Дуррути почти не заметил, что беременность Эмилианне уже подходила к концу и роды приближались. В первых числах декабря 1931 года её отправили в родильный дом, где 4 декабря на свет появилась малышка; по прошествии времени её глаза напоминали взгляд Дуррути. Девочку назвали Колетт — наверное, выполняя желание Мими. Рождение ребёнка оказало сильное впечатление на Дуррути: не скрывая своей радости, он написал сестре Розе:

«Мими безумно счастлива, она здорова... Высылаем тебе несколько прядей волос малышки. Она тёмненькая, как ты. Все наши друзья говорят, что она хорошенькая... Приезжай к нам на несколько дней в Барселону — тебе понравится. Здесь у меня много друзей; некоторые сейчас в тюрьме, но скоро выйдут на свободу. Сейчас много работы: мы организовываем митинги в поддержку заключённых».

В этом письме есть один параграф, в котором Дуррути пишет следующее:

«Я сообщаю вам, что вчера мне заплатили 2600 песет как компенсацию за несправедливое увольнение из Железнодорожной компании во время всеобщей забастовки августа 1917 года. Эти деньги пришлись кстати. Вчера Мими в первый раз вышла из дому (после родов) и с подругами купила много необходимых вещей и всё нужное для Колетт.

Что касается сотни песет, которые ты собираешься послать мне, если ещё не выслала, не делай этого — сейчас я не нуждаюсь в этих деньгах...»364.

Процитированное письмо датировано 8 декабря 1931 года. Республика была провозглашена 14 апреля, и нужно было ожидать восемь месяцев для начала действия мер в рамках декрета об амнистии... Всё продвигалось настолько медленно!

Несколько дней спустя после только что приведённого письма Дуррути опять написал родственникам, сообщая о получении 100 песет. Он рассказывает о Колетт:

«Она уже улыбается. Наши друзья её обожают. Мими здорова и заботится о Колетт, как о принцессе. У неё много молока и хороший аппетит (...). Мы купили целую кучу вещей: шкаф, буфет, матрас, одеяла, простыни, кроватку для ребёнка, обувь… Много всего (...) Сегодня я не пошёл на работу, потому что вышли на свободу все мои друзья, и Аскасо тоже. Все эти дни я был очень занят работой в поддержку заключённых, требуя их освобождения. Я организовал страшный скандал на всю Барселону. Думаю, не удастся мне избежать тюрьмы.

То, что напечатали в Boletín de Asturias, пусть вас не волнует — мне написали из Овьедо и говорят, что всё в порядке (...). Росита, соберись и приезжай к нам в Барселону... Я тебе приготовлю постель — теперь у нас есть матрас».

Мими добавляет несколько строчек от себя:

«Моя дорогая Колетт спит у меня на руках; я без устали смотрю на неё...»365.

Упоминание в письме Дуррути возможности его ареста подтвердилось наполовину: через несколько дней, во время митинга, организованного в Хероне, на котором он должен был выступать. Когда Дуррути прибыл на железнодорожный вокзал этого города, то стоило ему выйти из вагона — как полиция задержала его прямо на перроне и отвела в полицейский участок, где инспектор предоставил ему обвинение в «организации в Париже покушения на Альфонсо ХIII». Дуррути сообразил, что весь тот фарс преследовал одну цель: задержать его на несколько часов и таким образом воспрепятствовать выступлению на митинге. Он предупредил полицейского о том, что комедия может дорого обойтись, так как не думал, что рабочие развесят уши и поверят в справедливость обвинения в покушении на короля, свергнутого и осуждённого Республикой... Пока Дуррути спорил с инспектором, позвонил гражданский губернатор, приказывая освободить задержанного. Полицейский извинился, и Дуррути покинул участок. Но эта свобода была результатом не «сердечной доброты» губернатора, а действий комиссии рабочих, которые, узнав об аресте оратора, пришли в губернаторский кабинет и потребовали объяснений. Губернатор не пожелал выглядеть шутом и объявить, что арест произошёл по причине покушения на низложенного монарха. Он сказал, что это была простая мера проверки документов; арестованный будет незамедлительно освобождён, и митинг состоится.

Темы Дуррути для выступлений всегда были полны аргументов против политики республиканского правительства, но на митинге в Хероне сами власти посредством его ареста предложили ему прекрасную тему: «Если не хватало доказательств, чтобы убедиться в том, что мы продолжаем жить при монархическом режиме, то наш гражданский губернатор их предоставил в полной мере. Он попытался задержать меня за мои революционные действия, направленные на ликвидацию самого злейшего из монархов Испании...» Делегат губернатора был вынужден молча снести оскорбление и выслушать овации и одобрительные возгласы трудящихся Хероны.

Вернувшись в Барселону, Дуррути не смог сдержаться и написал своей сестре о том, как он подшутил над гражданским губернатором Хероны:

«Видишь, Росита, мой инстинкт не подвёл меня. Республиканские власти хотели задержать меня за мои прошлые конспирации против монархии. Трудно поверить в такую экстравагантность...! Однако к делу: на этот раз мы все выезжаем в Леон: Мими, Колетт и твой неблагодарный брат»366.

С августа 1917 года нога Дуррути не ступала в Леоне. В декабре 1931-го исполнялось четырнадцать лет с тех пор, как он не видел свою семью и не разговаривал спокойно с друзьями детства, а сейчас уже членами НКТ и анархистами.

Однако эта поездка не стала для Дуррути увеселительной, а напротив, полной печали. Его сестра сообщила: «Отец очень слаб и болен — постарайся приехать, чтобы успеть обнять его в последний раз». Сестра была права: отец Дуррути скончался, пока тот на поезде ехал в Леон.

Похороны старика Сантьяго Дуррути превратились в большую рабочую демонстрацию. ВСТ и НКТ не только выразили свою искреннюю признательность старому социалисту, но также солидарность и поддержку его сыну, «проклятому леонской церковью и буржуазией».

После погребения профсоюзы НКТ предложили Дуррути остаться на несколько дней в Леоне, c тем чтобы организовать митинг на арене для боя быков и корриды этого города.

На фотографии, сделанной во время этого акта, Дуррути выглядит хорошо одетым, чем он обязан своей семье. Роза и его мать — Анастасия — всегда утверждали: «Буэнавентура — миллионер, но мы всегда одеваем его с ног до головы, когда он приезжает в Леон, и ещё покупаем билет на обратную дорогу».

НКТ Леона задумала крупномасштабный митинг и поэтому пригласила всех шахтёров провинции. Местные касики и церковная верхушка оказали давление на команданте Гражданской гвардии, чтобы он под любым предлогом помешал рабочей демонстрации. Такой предлог был найден — нападение на банк Хихона; именно по причине такого обвинения они хотели отвезти Дуррути под конвоем в Овьедо.

Дуррути уже привык к обвинениям в преступлениях, и после того, что произошло в Хероне, его уже нельзя было ничем удивить. Выслушав команданте, Дуррути пристально посмотрел на него и сказал:

«Вы знаете, на что были потрачены эти деньги? На то, чтобы преподнести вам Республику на подносе! Не кажется ли вам, команданте, что лучше всего оставить всё как есть и позволить мне выступить завтра на площади... разве только вы предпочтёте иметь изрядные беспорядки в Леоне»367.

Как и было намечено, на следующий день площадь для корриды была переполнена — ведь на ней собрались не только рабочие леонской провинции, но и из приграничных областей Галисии, Хихона и даже Вальядолида. Митинг возглавил секретарь местной организации НКТ Лауреано Техерина. Дуррути был единственным оратором и в родном Леоне обращался к своим старым знакомым. Это был не просто акт пропаганды, а долгий, доверительный разговор. Дуррути постарался говорить без высокопарных выражений, в спокойном и доверительном тоне. «Простыми словами, подкрепляя свои высказывания энергичными жестами, он проанализировал процесс несостоятельности Республики, объясняя его причины для разрешения социальных и политических проблем страны. После такого основательного разъяснения он подчеркнул, что Испания переживает пререволюционный период, что в среде рабочего люда зарождается революция. В тот день, когда она свершится, это будет уже не мятеж, не потасовка, а настоящая и глубокая революция, которая свергнет буржуазный строй — религиозный, государственный и капиталистический. В результате этого тотального разрушения родится новое общество, построенное рабочими и крестьянами, без привилегированных и паразитов, которое обеспечит хлеб и свободу для всех, потому что хлеб без свободы превращается в тиранию, а свобода без хлеба — ложь. Однако, отметил он, для того, чтобы такая революция претворилась в жизнь, необходимо, чтобы все без исключения рабочие совместными действиями достигли классового сознания, и чтобы все действия имели одну-единственную цель: разрушить цепи рабства, чтобы почувствовать достоинство ощущения свободы. И не забывайте, что нет такой революции, которая могла бы произойти в рабстве, — только в условиях свободы и вместе с ней. Вперёд, к освободительной революции, всегда вперёд к социальной революции, постоянной и бесконечной!»368.

Энтузиазм, овладевший Дуррути и заразивший народ Леона, не был чем-то новым для него. Он всегда был оптимистом. Его вера в революцию походила на религиозную. Для него она являлась неизбежностью, которая рано или поздно свершится; но в результате каждодневной борьбы, в которой будет формироваться новый человек. Один из друзей Дуррути — Пабло Портас — приводит свидетельство о революционном энтузиазме Дуррути, вспоминая один из самых трудных моментов для НКТ после восстания 8 декабря 1933 года. В те тяжёлые дни, когда тюрьмы заполнились рабочими, а НКТ и анархизм сурово преследовались, Дуррути сказал Пабло: «Революцию надо понимать, как длительный процесс, состоящий из продвижений вперёд и отступлений; активисты не должны падать духом в ситуациях всеобщей депрессии (...). В таких обстоятельствах необходимо зарядиться энергией, извлечь уроки из прошлого и подготовиться для наступления в нужный момент». Дуррути подчёркивал: «Увидите: по мере того, как положение будет осложняться, рабочий класс наконец отбросит страх и займёт подобающее ему место. Важно, чтобы мы тем временем могли удержать достигнутые позиции и не отступать под давлением пессимизма…. Да, я знаю, что в процессе гибнут один за одним наши лучшие товарищи и друзья, но такие потери логичны, они необходимы — без них не будет урожая; они для революции — как солнце и вода для растений...»

«Многие из нас считали, что Дуррути был фанатиком революции, так как куда бы мы ни обратили взгляд, повсюду — наши товарищи, загнанные в тупик репрессиями, а большинство рабочего класса никак не реагировали на эту анархистскую сангрию, наполнявшую до отказа футбольные поля или арены для боя быков...»369.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава Х. Восстание в Альт Льобрегат

В то время как социальное положение с каждым днём ухудшалось, депутаты и министры на бесконечных заседаниях парламента работали над созданием новой конституции в рамках Второй Республики.

Обсуждение статьи 26 — относительно отделения церкви от государства и ограничения церковного участия в общественной жизни страны — раскололо политическое единство правительства. Наконец, 13 октября 178 голосами была принята указанная статья; 59 высказались против; радикал-социалисты воздержались, аргументируя тем, что содержание этого пункта было слишком мягким. Мигель Маура и Алькала Самора сочли, что был нарушен дух «Сан-Себастьянского пакта», и заявили о своём выходе из правительственного кабинета. Выходившие в отставку объявили, что их решение окончательно и бесповоротно. Социалисты и республиканцы преодолели кризис, формируя новое правительство, без представителей правых сил. Мануэль Асанья остался на посту министрa обороны и также заместил Алькалá Самору в должности премьер-министра. Сантьяго Касарес Кирога заменил Мауру в Министерстве внутренних дел. В результате такой реорганизации, в рамках которой начальником Морского флота стал ещё один деятель из партии Асаньи, по имени Хосе Хираль, образовалось правительство республиканского профиля, из одних только социалистов. Оно могло управлять страной без помех со стороны крупной буржуазии и церкви.

При таких обстоятельствах ничто не препятствовало правительству претворять в жизнь более гибкую политику, находя решения срочных проблем: рабочей забастовки и аграрной реформы. По крайней мере, народ ожидал именно этого. Однако вновь республиканские правители не оправдали надежд рабочего класса и крестьянства. Вместо того чтобы заняться решением насущных вопросов, кабинет министров ещё более осложнил общественное положение, приняв 20 октября Закон о защите республики. Что касалось государственных функций, то этот закон значительно укрепил авторитет Министерства внутренних дел, что даже Мигель Маура со своего депутатского кресла воскликнул: «Вот как приятно быть министром внутренних дел!»

9 декабря 1931 года парламент (Кортес) принял самое неуместное решение, которое только можно представить: 362 голосами «за» Алькалá Самора был избран президентом Республики. И вот Алькалá Самора, подавший в отставку ввиду своего несогласия со статьёй 26, возвёл противоречие до самой высокой степени, соглашаясь стать верным защитником упомянутой Конституции.

11 декабря президент Республики торжественно поклялся перед парламентом в верности своему посту. Этот день был объявлен национальным праздником, что откровенно противоречило положению в стране: в Сарагосе — всеобщая забастовка; в шахтёрской области Астурии рабочее недовольство выросло до таких размеров, что бастующие занимали фабрики; Гражданская гвардия изгоняла рабочих, и не всегда мирным путём: так, именно в тот день в Хихоне один человек был убит и 11 ранены выстрелами. 31 декабря в Кастильбланко, небольшом сельском посёлке провинции Бадахос, уже несколько недель бастовали крестьяне. Касарес Кирога приказал Гражданской гвардии навести порядок в этой местности. Вход в деревню Гражданской гвардии потряс жителей, и, решив, что лучшей защитой будет нападение, они окружили здание небольшого гвардейского участка и покончили с гвардейцами. Ответ Заслуженной (Гвардии) последовал незамедлительно, и в посёлках Альмарача, Хереса, Кальсада де Калатрава, Пуэртольяно и Арнедо вспыхнули репрессии; только в последней деревне при разгоне крестьянской демонстрации, требовавшей хлеба и работы, были убиты шесть человек и ранены 30. Газета Tierra y Libertad, орган ФАИ, огромными буквами напечатала заголовок: «Гражданская гвардия похитила Испанию» и поместила фотографии, освещающие события.

В Каталонии дела обстояли ещё хуже. В долине Альт Льобрегат и Кардонер после событий июня 1931 года резко ухудшилось положение рабочих, добывающих калий. Компания принадлежала англичанам, и те обращались с шахтёрами, как колонисты. Гражданская гвардия по приказу хозяев арестовывала наиболее строптивых. Здания профсоюзов занимались гвардейцами. Запрещалась продажа рабочих газет, и прямо на улицах по любому поводу задерживались рабочие. Трудящиеся, в основном эмигранты шахтёрской зоны в Картахене, были на грани: одни выказывали желание вернуться в родные места, а другие — броситься в волны насилия. Активисты НКТ и анархисты собрались, чтобы обсудить, как организовать недовольство рабочего люда и направить его в русло пролетарского самоутверждения, поднимая дух сопротивления рабочих и укрепляя их сознание и революционные навыки. Идея восстания и провозглашения либертарного коммунизма росла с каждым днём. На этой встрече НКТ и анархистов должна была также состояться пропагандистская кампания как средство подготовки сознания для совершения намечаемого проекта. Висенте Перес («Комбина»), Артуро Парера и Буэнавентура Дуррути начали пропагандистские действия в первых числах 1932 года. На митинге в Саллентe речь Дуррути носила взрывоопасный характер:

«Он сказал рабочим, что необходимо возобновить революцию, которую республиканцы и социалисты оставили в состоянии неопределённости, что буржуазная демократия потерпела поражение, а полное освобождение рабочего класса возможно только после экспроприации общественного богатства, присвоенного буржуазией, и отмены государственных структур. Посоветовал шахтёрам Фигольса подготовиться к финальной битве и показал им, как делать самодельные бомбы из жестянки и динамита»370.

Воинственный тон Дуррути соответствовал тематике момента. Фелипе Алаис из тюремного заключения в Барселоне в своих статьях, которые он посылал в газету, призывал к восстанию: «Прошло то время, когда мы шли в бой в этой стране, сжимая в руках авторучки. Испания содрогается только от огромных газетных заголовков, но не способна адекватно реагировать на посягательства, происходящие в общественной жизни.

Прошло время теоретических протестов и организаций динамичных демонстраций. Всё необходимое уже давно сказано, и также известно то, что народ, терпящий оскорбления, их заслуживает.

Условности достигают таких трагических крайностей, как предположение, что в Испании зарождается диктатура, в то время как она, благодаря политическим инициативам социалистов и республиканцев, уже действует несколько недель, полная сил и без должного ей сопротивления. Что могут ожидать от социалистов те, кто в течение пятнадцати или двадцати лет заслуженно называл их изменниками? И что ждёт от них кучка простаков, поднимающих руки, объявляя «сейчас» банкротство демократии, всегда бывшей ядом, кнутом и намордником?

Никогда испанский народ не был таким покорным, как теперь, и никогда не терпел такие жестокие расправы. Не надо даже объяснять мораль всех этих событий; необходимо сказать, что если не произойдёт подлинной реакции на унижения (то есть жизни без самых элементарных свобод и не имея прав на саму жизнь), если покорность продолжит маскироваться в бессмысленные слова, которые, как листья, уносит ветер, вместо того чтобы храбро атаковать причину зла не в статьях и речах, то мы продолжим накапливать склады дыма, претендуя на место в списке мучеников, но уже не будем анархистами»371.

Спустя несколько дней после митинга в Саллент весь шахтёрский район в Альт-Льобрегат и Кардонер был охвачен революционным движением, провозглашающим либертарный коммунизм (18 января 1932 года). Восстание достигло Манресы — туда вступили вооружённые рабочие с намерением занять посёлок и провозгласить отмену денег, частной собственности и государственных властей. Искра революции зародилась в Фигольсе, и Фигольс был последним, уступившим натиску армии. Посёлок в течение пяти дней жил под контролем революционеров, и всё это время — в рамках движения либертарного коммунизма. Корреспондент Tierra y Libertad, посланный на место событий, написал:

«В шахтёрском районе, где движение одержало победу, работают разные люди. Но это люди, всегда жившие под гнётом эксплуатации, и для подавления их требований — какими бы справедливыми они ни были — всегда использовался режим, отказывающий рабочим в праве на жизнь. Все революционеры, в основном синдикалисты, были вечными мятежниками, постоянно живущими в условиях несправедливости, хорошо знавшими шахту и тюрьму, морские суда и Гражданскую гвардию.

Казалось логичным, что, одержав победу и сочтя буржуазный режим окончательно разгромленным, они отомстят за долгие века угнетения; что, движимые ненавистью, они набросятся на представителей государства (гвардейцев, судей, священников, и др.) и разорвут их без капли жалости.

Но эти люди — существа благородные и идеалисты, — победив и провозгласив социальную революцию, не подумали о старых оскорблениях: они не пожелали кровопролития, даже не позаботились о том, чтобы унизить тех, кто столько раз унизил их самих. Захватив оружие, они предотвратили нападение противника, поставили охрану, чтобы не быть захваченными врасплох, и, предоставив всем полную свободу, продолжили работать так же, как и перед событиями. Они ни на минуту не сомневались: победа революции не означает освобождение от тяжкого труда добычи угля из недр земли.

Именно так поступали анархисты — люди, преступившие границы законов, постоянно называемые убийцами, ворами и профессиональными злодеями. Во главе стояли командующие мятежом, революционеры, вдохновляющие всех своим примером, которые, по словам деятелей из области драматургии, парламента и даже самого правительства, типа Муньоса Секи, посвящают себя революционным движениям только лишь для удовлетворения самых низких аппетитов и движимы неведомыми мотивами.

В Салленте, Сурье, Берге, Фигольсe и Кардоне революционеры контролировали ситуацию несколько дней. И нигде не произошли кражи, убийства, акты насилия. Ни один мертвец не засвидельствовал бы жестокость со стороны вечно преследуемых, или кражу во имя обогащения, или насилие для удовлетворения низких аппетитов.

Во всех посёлках наблюдается одно и то же действие. Рабочие оживлённо приветствуют победу социальной революции, занимают здания муниципалитетов, упраздняют деньги, покупают используя талоны-расписки. Но нигде нет меcта грабежам или бесчинствам; ни в одной из деревень трудящиеся не думают, что успех революции должен освободить их от трудного рабочего дня...

Так действовали революционеры из Кардонера и Льобрегата (...). И поэтому движение достигает своей полной реализации. Впервые либертарный коммунизм стал полной и живой реальностью. И везде щедрые, благородные и сердечные идеи утопического анархизма неистово сверкали наперекор ненависти, обидам и сражениям.

Произошедшее в этих населённых пунктах имеет столь огромное значение, так сильно повлияет на ход испанской революции, что в качестве социологического явления заслуживает глубокого и тщательного изучения со стороны наших учёных, правителей и политиков. Что касается рабочих, то они, без сомнения, вынесут ценные уроки из практических действий шахтёров из Саллента и Фигольса...»372.

Как же отреагировало правительство на этот бескровный рабочий мятеж? Мануэль Асанья, глава кабинета министров, выступил перед палатой депутатов и заявил, что речь идёт о революционном движении, нити которого вели за границу, и что необходимо срочно подавить его. Он запросил у палаты вотум доверия — та его предоставила.

Асанья отдал драконoвcкие распоряжения генерал-капитану Каталонии: немедленно подавить народную инициативу. Войска вначале заняли посёлок Манреса, и затем, после трёх дней сражений, когда Фигольс сдался, шахтёрский регион усмирился.

Либертарная коммунистическая мечта просуществовала всего лишь одну неделю, и идеалисты — те, которые остались в живых, защищая революцию, — были брошены в тюремные застенки или депортированы на территорию Испанской Гвинеи.

Контрреволюция взяла своё, и Закон о защите Республики строго воплотился в жизнь. Губернаторы Барселоны, Валенсии, Севильи и Кадиса, согласно полученным приказам, произвели облавы в среде анархистов с целью задержать наиболее опасных профсоюзных активистов, пропагандистов и интеллектуалов НКТ и ФАИ.

Охота за людьми началась 20 января. На рассвете в Барселоне окружили и атаковали дома активистов. Одним из первых арестовали преподавателя Томаса Кано Руиса: «Брошенный в застенки Главного полицейского управления, без связи с внешним миром, скоро я понял, что речь идёт об облаве в стиле Мартинеса Анидо»373.

Карцеры заполнились подозрительными людьми; после должного и упрощённого отбора, одних направляли на морское судно, а других — в тюрьму.

Братьев Аскасо (Франсиско и Доминго) задержали 21 января, гдето в полдень, а ещё раньше утром арестовали Дуррути. Во второй половине дня 22-го числа все отобранные для целей депортации были направлены в порт, на корабль «Буэнос-Айрес» (собственность Трансатлантической компании), бесплатно предоставленный правительству.

Военно-морской корабль «Кáновас», пока шла посадка, привёл в боевую готовность свои орудия. Моряки на борту вели наблюдение за арестантами; в боевой позиции и держа ружья на прицеле, они в любой момент могли нажать на курок. На полу трюмов не было ни соломы, ни подстилок — ничего, что как-нибудь могло заменить матрас или одеяло. Находясь под постоянным надзором в самом трюме, единственное, что могли свободно сделать пленники, — это подышать свежим воздухом у световых колодцев судна. Скудная вода и пища, сам груз напоминали времена торговли рабами. Республика превратилась в эксплуататоров-рабовладельцев. К этим ужасным условиям добавился запрет на посещения, передачу продуктов или писем. Арестанты пробудут на корабле вплоть до 11 февраля, когда «Буэнос-Айрес», следуя правительственному приказу, поднимет якоря и последует в неизвестном направлении...

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XI. Пароход «Буэнос-Айрес»

Когда 20 января стихло волнение полицейской облавы, активисты, которым удалось спастись (среди них — Ортис, Санс и Гарсия Оливер), тотчас же встретились и после обмена мнениями вынесли решение оказать давление в соответствующих профсоюзных организациях и мобилизовать Центральный комитет НКТ, с тем, чтобы объявить всеобщую забастовку по всей Испании. Это являлось единственной мерой, которая могла бы заставить правительство отменить депортацию.

Профсоюз работников фабрик текстильной промышленности провёл срочное собрание и вынес решение начать забастовку. Гарсия Оливер был избран делегатом на пленарное собрание Национального комитета, который находился в Барселоне и работал под руководством Анхеля Пестаньи, его генерального секретаря. Чтобы детально рассмотреть это событие, мы прибегнем к докладу Гарсии Оливера в адрес своего профсоюза:

«Национальный комитет собрался вечером 9 февраля. На нём среди других делегатов присутствовали Гарсия Оливер и секретарь.

Пестанья зачитал сообщения, присланные в ответ на циркулярное письмо разными региональными организациями, в котором, по требованию филиалов из Арагона, Рьохи и Наварры, ставился вопрос о необходимости всеобщей забастовки по всей стране или других мер для воспрепятствования депортаций, объявленных правительством.

Леванте ответила утвердительно: за забастовку; Галисия, несмотря на огромные потери в результате репрессий, также высказалась «за», обещая сделать возможное и невозможное для расширения стачки по всей провинции; Астурия также одобряла эту меру, предлагая как можно быстрее начать агитацию для полнейшего успеха забастовки; Арагон, Рьоха и Наварра информировали о предварительном собрании с областными делегациями и общей готовности к забастовке; филиал Центра ввиду слабого влияния предлагал объединить рабочую агитацию вместе с комиссией Национального комитета для аудиенции с правительством, и потребовать отмену депортации.

Затем Пестанья заверил, что ответ от объединений из Каталонии, Андалузии, с Балеарских островов и Севера не пришёл, и добавил: «Позавчера, в воскресенье, я написал письма всем региональным организациям». Он сообщил, что в результате опроса o приемлемости всеобщей забастовки с требованиями отменить депортации большинство совпадают во мнении провести крупную пропагандистскую кампанию, независимо от последующего оптимального решения. «Позвольте сообщить вам, — добавил Пестанья, — что я послал упомянутое циркулярное письмо, не проведя консультации с Национальным комитетом, так как речь идёт о не особо важном вопросе, и таким образом мы выигрываем время».

Гарсия Оливер возразил Пестанье, что тот допустил целый ряд ошибок:

«Первое: Принял решение касательно столь сложного вопроса от своего имени (...), за спиной Национального комитета, (...). Позиция Пестаньи — это узурпация полномочий... злоупотребление доверием в силу обладания печатью Национального комитета.

Второе: Изменил ответы региональных филиалов, так как единственным проголосовавшим за пропагандистскую кампанию был Центр, а другие высказались за всеобщую забастовку.

Третье: Пестанья выслал циркуляр каждому региону в отдельности, объявляя “нет — всеобщей забастовке”; таким образом создавалось впечатление, что большинство проголосовало за такое решение, когда на самом деле всё было не так. Это — преднамеренное и предательское действие в отношении к конфедеральнoму пролетариату, оно воспрепятствовало отмене депортаций... Исходя из вышеизложенного, мы приходим к выводу, что поспешность со стороны правительства с понедельника — на следующий день после послания циркулярного письма — в отправлении корабля “Буэнос-Айрес” означало, что оно знало о том, что циркуляр Пестаньи препятствовал осуществлению эффективных протестов Национальной Конфедерации трудящихся; также мы приходим к выводу, что при отсутствии этого циркуляра депортированные не были бы высланы вообще. Это подтверждает факт: прошло много дней с момента событий в Фигольсe как вдруг, неожиданно для всех, был отдан приказ для отправки судна.

Гарсия Оливер успел отредактировать отчёт своему профсоюзу и не смог расширить его в личном выступлении, потому что спустя несколько дней после отплытия «Буэнос-Айреса» был арестован и отправлен в Модело, где, пользуясь случаем, информировал узников о вышеописанном факте. Перед лицом предоставленных доказательств сто активистов, заключённых в застенках Модело, составили письмо и отослали его в анархистские газеты. В нём, ссылаясь на факты, они просят об «исключении Анхеля Пестаньи из НКТ, если сказанное Оливером Гарсией является истиной, в противном случае — исключить из рядов НКТ самого Гарсию»374.

Пока имели место описанные события, узники на «БуэносАйресе», отрезанные от внешнего мира, не зная своей дальнейшей судьбы, нетерпеливо ожидали своей участи, уготовленной для них правительственными мерами.

10 февраля, в 4 часа и 45 минут пароход «Буэнос-Айрес» отходил из барселонского порта в неизвестном направлении, хотя и ходили слухи что в Африканскую Гвинею. В тот день Эмилианне написала полные волнения строки Федерации французских анархистов, сообщая о депортации Дуррути и его товарищей:

«У нас в доме царит отчаяние. Этим утром, в четыре часа, “БуэносАйрес” отплыл из порта Барселоны по направлению к Гвинее, возможно — к Бате. На пароходе находятся 110 арестованных; он должен остановиться в Валенсии и Кадисе и взять других активистов, ожидающих депортации в этих портах. Нам не разрешили подняться на борт для прощания. Только маленькие дети в сопровождении матросов смогли обнять своих родителей. Нашу малютку Колетт, двух с половиной месяцев, принесли на корабль, и Дуррути поцеловал её на прощание. После его ареста, приблизительно три недели назад, мы не видели узников и не имели возможности поговорить с ними». Пока пароход находился в порту, Дуррути и ряд его товарищей объявили голодовку, и именно поэтому Дуррути, Аскасо, Перес Фелиу и Масана были помещены отдельно от других депортируемых. Все газеты Испании, за исключением La Tierra, рабски приветствовали позицию министра внутренних дел на основе самой вероломной клеветы для оправдания депортации. Solidaridad Obrera была запрещена.

«Налицо парадокс испанской Республики: в то время как 110 пленников на борту “Буэнос-Айреса” депортируются без предварительного суда (большинство из них не участвовали в восстании в Фигольсе), монархисты беспрепятственно конспирируют, крупные помещики оставляют пустовать угодья, a крестьяне умирают с голода. Известный “закон обороны республики” неприменим против её врагов, а только лишь против рабочих, единственным преступлением которых является их последовательность и верность своему классу.

Каким образом социалисты, сотрудничавшие с Примо де Риверой, сейчас могут быть заинтересованы в рабочих требованиях? Око за око, зуб за зуб — таким должен быть наш закон. Несмотря на расставание с друзьями и дорогими нам людьми, мы не чувствуем себя побеждёнными, не опускаем голову, а продолжаем сопротивление в подполье»375.

Депортированные, благодаря перу Аскасо и пелёнкам маленькой Колетт, для переправки письма сообщили:

«Дорогие друзья! Кажется, начали сдувать пыль с компаса. Отплываем. Вот слово, выражающее столь многое. Отправляться в путь — значит немножко умереть. Но для нас, не поэтов, прощание — всегда было символом жизни. В постоянном пути, вечно в дороге, подобно блуждающим евреям без родины; за границами общества, где для нас нет места, мы принадлежим к классу эксплуатируемых, нам нет места в этом мире, отправление в путь всегда было знаком жизнестойкости. Разве важно то, что мы отдаляемся, зная, что продолжаем пребывать здесь, в мыслях и делах наших эксплуатируемых собратьев? Это не нас изгоняют, а наши идеи; мы уйдём, но идеи останутся. И именно идеи заставят нас вернуться, и именно они дают нам силы, чтобы жить.

Бедная буржуазия, нуждающаяся в таких мерах для продолжения своего существования! Нас это не удивляет. Она вступила с нами в борьбу, и её защита логична. Пусть она мучает, изгоняет, убивает. Никто не умирает без ответных ударов. Звери и люди в этом схожи. Жаль, что эти удары приводят к жертвам, особенно когда от них гибнут наши братья. Но это — неизбежная закономерность, и мы должны принять её. Пусть их предсмертные мучения будут короткими. Нашу радость не могут остановить стальные плиты; когда мы думаем об этом, знаем: наши страдания — начало конца. Какая-то часть приходит в разрушение и умирает. Эта смерть — наша жизнь, наше освобождение. Так страдать не означает страдать; напротив, это сама жизнь, давнишняя мечта; она означает содействовать реализации и развитию идеи, питающей наши мысли и наполняющей смыслом нашу жизнь.

Отправляться в путь — это жить! Мы не говорим вам “прощайте”, а — “до скорого”!»376

Революционный подъём 18 января в Альт Льобрегат стал детонатором процесса, уже давно назревавшего в Испании. Шахтёры смогли воплотить теорию в практику, a теория, претворённая в практику, станет движущей силой, которая даст заряд всей общественной борьбе в стране. Судно «Буэнос-Айрес» замышлялось как тормоз; однако правительство посредством депортации не достигло ничего иного, кроме приноса добавочного топлива в котёл революционной деятельности. Доказательство тому — в храбром действии анархистских групп из Таррасы: спустя четыре дня после отплытия корабля они занимают здание муниципалитета, устанавливают красно-чёрное знамя и провозглашают либертарный коммунизм. Обе попытки были подавлены грубой силой государства, но в истории пролетарской борьбы эти поражения равнозначны победе, потому что помогают рабочим избавиться от страха; и без этого груза революция обретает крылья и летит вперед. Подобный психологический феномен обычно не принимают во внимание близорукие историки и продажные писаки.

Эмилианне Моран была права, когда вспоминала о законе талиона, отодвигая на задний план чётки жалобных стенаний. Франсиско Аскасо подтверждает её идеи, когда определяет депортацию, как защитный механизм буржуазии.

Это — логичное действие смысла борьбы, которая становится сознательной. Гарсия Оливер протестует из тюремных застенков, когда от имени узников намеревается оправдать политический коллаборационизм, лишающий сущности саму борьбу:

«Мы, в настоящее время томящиеся в заключении, стоящие под огнём сражений во имя победы революции, разгорающейся на всём широком фронте Иберии, глубоко шокированы; нам грустно и тоскливо читать в газетах о частом проведении митингов, где наряду с анархистами участвуют политики парламентского меньшинства под названием “Левые революционные федеральные экстремисты”. Неважно то, что не придаётся значения стремлению политического меньшинства к росту, под маской революционеров. Но если сами анархисты фактом своего присутствия и сотрудничества одобряют лживые обещания политиков от парламентского меньшинства, то расстояние между этими двумя позициями представляется огромной пропастью. Анархисты не только должны отказать в сотрудничестве с любыми политиками, но и, с позиций активистов, их долгом является неустанно предупреждать массы о замаскированной опасности, таящейся в политике.

Хотя такие акции организуются под предлогом солидарности с нами, узниками и депортированными, мы не должны соглашаться с ними. Потому что для нашей защиты нам достаточно чувствовать наш долг анархистов (...). За рамками пролетарской революции все дороги закрыты. Парламентское действие для нашего поколения, живущего во времена послевоенной эпохи, — настолько старая и бесполезная вещь, как христианизм для потомков Французской революции.

С нашей стороны сейчас как никогда можно поддерживать веру в возможность реализации наших анархистских идеалов. После факта существования коммунистического либертарного общества в Альт Льобрегат наши сердца должны переполняться от энтузиазма, потому что уже довольно далеки те времена, когда быть анархистом означало жертвовать свободой и жизнью в имя общества, в котором будут жить будущие поколения.

Сегодня не существует невозможного — сегодня мы боремся сами за себя. И поскольку мы ведём войну, то приготовимся же к защите, без жалоб от ран, нанесенных врагами, а думая о лучшей защите от ударов и поражению противника»377.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XII. Гвинея — Фернандо Поо — Канарские острова

Правительство собралo арестантов из Андалузии в Кадисе, и как только «Буэнос-Айрес», забросив якорь за пределами порта, прибыл в бухту, он взял на борт новых пассажиров и, войдя в воды Атлантики, поплыл к Канарским островам. В тот февраль 1932 года они оставляли позади себя горящую землю — Испанию. Узники из Валенсии были посажены на эсминец «Санчес Баркайстеги» и в Лас-Пальмас присоединились к остальным.

Как мы уже рассказали в предыдущей главе, 14 февраля анархистские группировки из местности Тарраса захватили здание муниципалитета и провозгласили либертарный коммунизм. Это означало новые столкновения с Гражданской гвардией и новые жертвы.

В столицах других провинций проходят всеобщие или частичные забастовки. Падают от взрывов бомб телефонные столбы и электросети.

Правительство делает всё возможное, чтобы усложнить и без того трудную ситуацию: провоцирует правых — и только лишь на словах, — оглашая публично свои демагогические заявления. Между тем правые, принимая демагогию за реальную угрозу, предаются конспиративным действиям против Республики.

Рабочий класс, не разбираясь в парламентской риторике и не получающий от правительства ничего, кроме выстрелов, также объявляет войну.

Что же может делать при таких обстоятельствах правительство, которое на самом деле не управляет, однако стремится во что бы то ни стало удержаться у власти? Ответ один: установить между подданными и правителями свинцовую занавесь. И именно это предприняла команда Асаньи, с тем отягчающим обстоятельством, что по причине происхождения членов правительства и парламента (буржуазного и интеллектуального склада) огромный особняк на улице Сан-Херонимо превратился в самое большое заведение в Мадриде для приятного времяпровождения за чашечкой кофе.

На одном из спокойных заседаний парламента министр внутренних дел оповестил присутствующих высоких особ о том, что правительству удалось удачно выбрать место для высылки «мечтателей либертарного коммунизма». «Это Гвинея — её климат здоровее и благоприятнее, чем в Фуэртевентуре. Даже я подумываю посетить это местечко, чтобы провести несколько дней вместе с депортированными». Никто не возразил министру. Но кто знал, что же на самом деле представляла из себя Гвинея и где она находилась? Если и знали правду, то хуже для них; читатель сам сможет судить обо всём:

«Испанские владения в Гвинейском заливе с давних пор известны как места с нездоровым климатом. Жаркие берега до сих пор сохранили мрачные повествования о политических узниках. Те изгнанники, которым посчастливилось вернуться к своим очагам, в большинстве своём были сильно истощены и страдали от смертельных болезней. И всё это в порядке вещей. Колония находилась в знойной местности, покрытой густой растительностью, с жарким и влажным воздухом — настоящим раем для микробов, вредных микроорганизмов, вызывающих болезнь Шагаса у людей и животных, амёбную дизентерию, и, наконец, малярию в её самых опасных и не поддающихся лечению проявлениях. Спокойная красота гвинейского пейзажа таит в себе мрачные угрозы ростков смерти и болезней, которые представляют из себя препятствия для деятельности европейцев.

Тропическая атмосфера угнетает, утомляет, разрушает физические и моральные силы»378.

Таким был «благодушный рай», уготовленный правительством для арестантов, державших курс на место назначения в водах Атлантического океана.

В то время как «Буэнос-Айрес» плыл в «неизвестном направлении», на Иберийском полуострове к бунтарскому следу корабля-призрака прибавлялся тот факт, что шахтёры Альт-Льобрегат смогли посеять ростки либертарного коммунизма не только в сердцах рабочего класса, но и среди интеллигенции, что весьма беспокоило буржуазию. Сальвадор де Мадарьяга, отвечая на выступления безобидных критиков с целью поднять уровень развязавшейся полемики, высказал своё мнение:

«В январе 1932 года шахтёры Фигольса (Каталония) восстали против государственного порядка, провозглашая либертарный коммунизм и проводя всеобщую забастовку в трудолюбивой долине Льобрегат. “Что же представляет из себя либертарный коммунизм и с чем его едят?” — спросит нас читатель. Вот именно: с чем его едят? В этом месте авторы, известные своим незнанием испанского рабочего класса, обычно вставляют избитого содержания параграф об испанской неграмотности и невежестве рабочего класса. Потому что эти Дон Кихоты от анархизма и социального освобождения, так же, как и рыцарь из Ла-Манчи, предпринимали попытки противопоставить жёсткой действительности страны мечту, вдохновляющую их души; они не имели ничего общего с безграмотностью и вполне обладали способностью к чтению, вопреки утверждениям их обвинителей. Разве что в их сердцах живёт намного бóльшая способность к творчеству, чем вдохновение иностранных писак, критикующих их; вместо того, чтобы читать книги, они сами предпочитают создавать свои категории и цели и идти вперед с серьёзностью и верностью своим идеям, чему могли бы позавидовать многие эрудиты, уютно сидящие в библиотеках. Нам необходимо больше образования, как говорят все вокруг. Более глубокое образование необходимо для того, чтобы погасить веру этих просвещённых личностей»379.

Приведённая цитата вполне уместна.

Пароход «Буэнос-Айрес» причалил к Канарским островам для того, чтобы запастись углём и забрать узников из Валенсии и далее последовать к Гвинейскому заливу. В Дакаре на корабль погрузили бананы — единственную пищу для арестованных, путешествовавших в переполненных трюмах. В силу неполноценного питания, отсутствия гигиены и свежего воздуха некоторые заключённые заболели заражением крови, и при таких обстоятельствах корабль прибыл в порт Санта-Исабель Фернандо Поо, где все тяжелобольные должны были госпитализироваться. Ввиду такого положения дел капитан «Буэнос-Айреса», двоюродный брат генерала Франко, отправил в Мадрид телеграмму с запросом инструкций о дальнейших действиях. Министр морского флота Хосе Хираль отдал приказ направиться в Бату. Тотчас же приступили к погрузке больных на борт, и «Буэнос-Айрес», в сопровождении военного корабля «Кáновас», взял курс на Рио-Муни — местность, где находилась Бата.

Приказы и контрприказы, скудное питание и все другие обстоятельства этого «приятного вояжа» чрезвычайно утомили депортируемых — их нервы не выдержали напряжения, и они подняли бунт. Так как никто не ожидал подобной развязки, им удалось завладеть капитанским мостиком. Капитан, растерянный, как, впрочем, и сами повстанцы, быстро сообразил, что лучшим выходом из создавшегося положения будут переговоры, уступки мятежникам и мирное завершение мятежа. Единственным требованием было человечное обращение. В результате пленным были выданы двухъярусные кровати, улучшено питание и позволено выходить на палубу подышать свежим воздухом. Всё это могло быть сделано с самого начала путешествия, однако для предоставления нормальных условий нужно было восстать, показать клыки и, чтобы добиться своего, быть готовыми к пиратским действиям. Прямое действие — не простая риторика.

Так как невозможно было продолжать курс на Бату с больными на борту, корабль вновь взял курс к Канарским островам, где их поместили в больницу Фуэртевентуры. Затем судно взяло курс на Рио-де-Оро, однако комендант этого порта, Регераль отказался принять депортированных по той причине, что среди них находился Дуррути, по его мнению — убийца его отца. Что же делать? Опять запрос инструкций от Хираля — и вновь курс взят на Фуэртевентуру, с тем чтобы оставить на этом острове Дуррути и семерых других депортируемых. Снова корабль двинулся к берегам Африки. После двухмесячного плавания туда и назад в водах Атлантического океана судно «Буэнос-Айрес» окончательно пришвартовалось в Вилья-Сиснерос; всё указывало, что наконец прибыли к месту назначения. Правительство, планируя подобную «атлантическую экскурсию», продумалo все детали и в качестве хроникёра командировалo на корабль журналиста, с тем чтобы тот информировал испанскую общественность о курсе событий. Мы должны заметить, что его статьи — живописные рассказы самого настоящего отпускного вояжа, — вероятно, повлияли на Туньона де Лару, чтобы оценить его как «путешествия туда и назад, без высадки в Гвинее»380. Но в те дни наверняка ни один испанский читатель не уделил внимания развлекательному чтению на указанные темы. В мятежной Испании тех годов существовали более актуальные вопросы, такие как всеобщая забастовка в Оренсе: рабочие в последних числах марта подняли вооружённое восстание против губернатора и потребовали от своего земляка Касареса Кироги отправиться к самому дьяволу вместе с его Гражданской гвардией, «если нога гвардейцев ступала на галисийскую землю, то им не собрать костей»381.

В то время как страна брала уверенный курс на вооружённое восстание или гражданскую войну, в Фуэртевентуре, Дуррути и его товарищи считали дни заключения, а в Вилья-Сиснерос депортированные вели счёт с помощью песочных часов. Рамон Франко, неутомимый конспиратор, прибыл в Вилья-Сиснерос и предложил им организацию побега на парусном судне, подготовленном для таких целей. Франсиско Аскасо посоветовал ему другое: опровергнуть статьи «правительственного хроникёра» и опубликовать очерки с описанием реальных событий в ВильяСиснерос382.

Дуррути, со своей стороны, представил живое описание этого путешествия в письме своим родным, когда наконец завершились все перипетии трудного пути:

«Пуэрто-де-Кабрас, 18 апреля 1932 года.

Наконец закончились мои морские странствия, и, вступив на этот забытый остров, могу написать вам.

Вчера я получил от вас первые вести, с тех пор как покинул Барселону. Это письма от Мими, Перико и других друзей. Вплоть до вчерашнего дня я был отрезан от всего мира, ничего не зная от вас. Республиканскому правительству не довольно депортации в самых преступных условиях, оно к тому же принуждает нас к самому строгому изолированию. Эти господа малодушны, они думают, что в силу наших революционных идей мы не способны чувствовать любовь и что наши близкие — бесчувственные создания, которых не интересует наша жизнь.

Из газет вы, наверное, кое-что узнали о нашей одиссее. Мне понадобилось бы много бумаги и больше хладнокровия, чтобы описать вам огромную трагедию нашей депортации. Мы пережили глубоко трагичные моменты, когда всего самая малость спасла нас от расстрела несчастными матросами, которые, науськиваемые пьяными офицерами, чуть не нажали на курки, уверенные в том, что исполняют долг перед родиной.

После я смог поговорить с одним из этих бедных служак, и парень, глубоко устыдившийся своего поведения на “Буэнос-Айресе”, рассказал мне: “если мы и взяли всех вас на прицел, то только потому, что офицеры сказали нам, что вы хотели прикончить нас. Я был на борту военного корабля, — продолжал матрос, — и мне сказали, что депортируемые намеревались убить моих товарищей и что с нашей стороны было бы трусостью позволить им сделать это. Под влиянием этих невразумительных слов и алкоголя мы сошли с борта “Кáновас”, чтобы пересесть на “Буэнос-Айрес” ... . А остальное вам уже известно”.

Именно это “остальное” мне нужно будет разъяснить испанским рабочим, когда мои ноги вновь ступят на иберийскую землю.

Здоровье моё в порядке. Тот факт, что я отделён от остальных депортированных, произошёл по воле правительства. Дело в том, что военный губернатор Рио-де-Оро — сын Регераля; и тот, узнав, что я находился на борту “Буэнос-Айреса”, сообщил правительству, что в случае моего прибытия в этот порт он подаст в отставку. Вот поэтому я нахожусь в Фуэртевентуре. Со мной семь товарищей; они были очень больны, но теперь здоровы или на пути к выздоровлению. Это место очень бедно и заброшено всеми правительствами, которые неумело управляли Испанией. Мы живём в казарме, и нам ежедневно выдают 1,75 песеты на пропитание. Эти господа из правительства считают, что у нас в карманах тысячи на оплату нашего хлеба. Наверное, они принимают нас за Унамуно или Родриго Сорьяно. Мы послали запросы в Мадрид и ожидаем ответа. Невозможно жить в казарме, не говоря уже о 1,75 песеты на день.

Жители острова были напуганы. Им сказали, что мы живьём едим младенцев. Но когда они увидели нас и познакомились поближе, то успокоились и позволяют детям играть с нами...

Вчера к нам пришёл один господин вместе с женой; раньше он был очень замкнут в обращении с нами. Сеньора хотела познакомиться со мной, потому что она тоже из Леона, но не из самого города, а из провинции. Эта пара — хорошие люди. Принесли мне книг и, наверное, просто из вежливости, пригласили меня к себе.

Не знаю, сколько времени продлится это изгнание. Мне не сообщили о причине этой ссылки. Когда меня задержали, то сказали, что я должен заплатить штраф за оскорбительные выражения на международном митинге. По прибытии в полицейский участок меня затолкали в застенки и оттуда сразу посадили на “Буэнос-Айрес”. Надеюсь, министр внутренних дел поставит меня в известность в отношении этого вопроса о штрафе, а также о том, сколько времени меня продержат на этом острове.

Как только я выйду на свободу, намереваюсь поехать в Леон и спросить депутата Нисталя, почему он проголосовал за мою депортацию. Кроме того, я хочу также спросить: почему Республика объявила войну географии и сожгла ли она все карты? Дело в том, что нас направили в Бату и не знали, что это такое. Из Баты — в Фернандо Поо, ничего не зная об этом пункте. Из Фернандо Поо — в Вилья Сиснерос для загрузки угля, когда там ничего нет, кроме песка...

Когда я вернусь в Испанию, господа социалисты, забывшие, что такое социализм, объяснят мне перед всеми рабочими, почему проголосовали за нашу депортацию. А мне они должны будут объяснить сотрудничество с монархистами и где те миллионы, которые я, по их словам, получил...

Если республиканцы и социалисты таким образом намереваются спасти Республику, то они ошибаются; в один прекрасный день мы, возмутители порядка, каждое утро идущие на работу и работающие на фабриках как рабы, зайдём туда как истинные хозяева, как рабочий класс — производитель общественного богатства»383.

О пребывании Дуррути в Фуэртевентуре мы располагаем свидетельством одного лица. Это не тот человек, о котором он пишет в своём письме; тем не менее свидетель рассказывает о контакте с нашим героем. Он пишет:

«Вы в своём письме упоминаете некого господина, но речь идёт не обо мне, так как вы говорите о женатом. Я же в те годы был холост и до сих пор всё ещё без семьи.

Правда, что мы были знакомы и что я одолжил ему книг, — к ним он питал настоящую страсть. Но когда Дуррути уехал, я перестал получать вести о нём. Он глубоко верил в анархизм, а я был его противником во всех наших спорах на тему идеологий. Но когда мой брат приехал в Барселону 20 июля 1936 года, на “Вилья-де-Мадрид” и один из официантов корабля обвинил его в фашизме, то он вспомнил, что видел, как мы разговаривали с Дуррути, и обратился прямо к нему, говоря, что он — мой брат. Для Дуррути этого было довольно — он поместил его в доме у друзей и таким образом спас от верной смерти (...).

Я помню, что этот анархист, человек действия и очень ловкий в своих делах, также был весьма сентиментален; когда он был у нас в ссылке, то прочёл мне отрывок из письма его подруги: она писала, что их малышка очень больна; он делал заметные усилия, чтобы дочитать письмо — эмоции душили его...»

Из того же источника:

«Дуррути вёл здесь спокойную и размеренную жизнь. Он просил у меня книг — ведь мы подружились. Проводил целые дни на набережной пристани. Ему чрезвычайно нравились женщины, и он пользовался у них успехом. С товарищами по ссылке он постоянно спорил, говоря им, что они ничего не понимают, и жаловался мне на их почти полную безграмотность. “Как вы будете идти вперёд по жизни?” — всегда говорил он им..»384.

На полуостровной территории Испании социальная обстановка всё ухудшалась. В первые дни после провозглашения Республики можно было бы обвинять «провокаторов» (по словам политиков — активистов ФАИ): Аскасо, Дуррути и Гарсию Оливера. Но по прошествии года, если указанные провокаторы были депортированы или сидели в тюрьмах, кто же тогда инициировал беспокойства? На самом деле ответственным за неспокойную обстановку было само правительство; оно всё ещё оставалось в неведении и не знало, что предпринять в стране, постоянно подвергающейся волнениям. Бастующих рабочих Барселоны, прибегавших к вооружённым действиям, сменяли крестьяне Андалузии; они занимали поместья, захватывали продовольственные склады. Также в Оренсе, Сарагосе или Логроньо массы восставали перед лицом невыносимой обстановки. И как всегда, средством разрешения проблем была вечная Гражданская гвардия, стреляющая направо и налево, нанося жертвы мирному населению, женщинам и детям. И как всегда, по словам правителей, ужасными зачинщиками упомянутого недовольства являлись “фаисты”; так как всё ещё теплились надежды включения НКТ в государственные структуры — по той причине, что в Конфедерации горстка членов продолжали работать над этой идеей. Об этом говорит Прогресо Фернандес в статье, опубликованной 12 мая 1932 года в El Desierto de Sahara:

«...На сегодняшний день, находясь в условиях депортации, так же, как и на свободе, под гнётом трудностей, я заявляю мой протест против подобного стечения обстоятельств, я не признаю ни одного из политиков, говорящих от моего имени, и кроме того, отвергаю поддержку, ранящую моё достоинство, от лиц, придерживающихся линии “группы тридцати”, линии “умеренных” и “платежеспособных” Конфедерации, которые, по большому счёту, несут основной груз ответственности за заключения в тюрьмы, депортации и репрессии.

Сегодня более, чем вчера, мы обязаны избегать пагубных заблуждений в среде рабочих. Вместо того чтобы придавать им ценность нашей терпимостью, всегда эксплуатируемой подлeцами, идеями и деятелями, представляющими из себя анахронизм, мы обязаны разоблачить их в силу того, что они представляют. Мы не должны быть равнодушными к политическим партиям, а бороться с ними, со всеми без исключения. Как никогда, мы должны выказать по отношению ко всем им истинную и постоянную нетерпимость. Конфедерация, анархизм и революция стоят выше депортированных и заключённых. Принципы наших сражений — превыше всех нас и жертв, павших в упорной борьбе против авторитарной системы. Если бы всё было по-другому, идеи не укрепятся в жизни общества и полная революция, за которую боремся мы, анархисты, никогда не победит.

Наше освобождение, свобода всех депортированных и узников, должна прийти без хныканья и отступлений, достойно, без помощи политических фракций, чуждых нашим идеалам. Этого можно добиться — это наш долг — посредством усилий и действий НКТ, Федерации анархистов Иберии и рабочих революционеров... Всё, что не подчинится этому принципу, кроме непоследовательности в отношении тактики прямого действия и наших анархистских идей, превращается в непростительную ошибку, которая разрушила бы возможность социальной перемены в условиях данного исторического момента»385.

Приведённый фрагмент и ссылка на доклад Гарсии Оливера объясняют состояние замешательства, царящее в анархистских кругах. ФАИ пыталась радикализировать линию НКТ. Тем не менее фракция «умеренных», всё ещё существовавшая в её комитетах, не только противостояла такой позиции, но даже, придерживаясь своей двойственной коллаборационистской позиции, препятствовала единению рабочих протестов в русло последовательных действий, путь революционной эффективности, который позволил бы им достичь своих целей. Правительство прекрасно понимало создавшуюся обстановку и пользовалось ею для своей выгоды: применяло политику репрессий, при этом не затрагивая целый ряд руководителей НКТ, а нацеливаясь на ФАИ и все протесты рабочих. Становилось ясным: пока НКТ пребывала в таком парализующем замешательстве, она, вопреки ростy числа её членов, не могла сыграть свою настоящую роль. Именно этот факт хорошо понимали Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер; несмотря на географические расстояния, они размышляли над сложившейся ситуацией и над тем, каким образом найти выход из тупика.

Тем не менее выйти из состояния кризиса означало покончить с репрессиями, но они с каждым днём ужесточались. Всё это напоминало замкнутый адский круг. Достаточно пролистать анархистские газеты той эпохи, чтобы убедиться в правоте подобных выводов. Все статьи подписывались их авторами, и вслед за именами указывалось: «тюрьма Севильи», «порт Санта-Мария», «тюрьма Модело Барселона», «тюрьма Сарагосы», «пустыня Сахара» ... Почти все члены, заклеймённые как «фаисты», находились в заключении. Кто же тогда подкладывал бомбы? Кто «приказывал» рабочим бунтовать? Кто «руководил» забастовками, как, например, стачкой работников коммунальных услуг, в результате которой Барселона превратилась в огромных размеров свалку мусора? Не больше и не меньше — рабочий класс, который начинал осознавать свою историческую роль. Национальный комитет НКТ не справлялся с давлением её членов, а они настойчиво требовали решительных действий, которые бы положили конец этому дьявольскому циклу, который с каждым днём всё больше сужался вокруг рабочего класса. Так, 29 мая комитет пошёл на уступки и объявил всеобщую забастовку, превратившуюся в мощную пролетарскую манифестацию.

Tierra y Libertad в своей передовой статье 27 мая разъясняла смысл этого протеста в понимании ФАИ:

«Мы пришли к той точке, когда существуют только два выхода: окончание репрессий или закрытие НКТ. Но ввиду того, что конец существования НКТ невозможен, так как она живёт в сердцах всего пролетариата, необходимо остановить сами репрессии, хотя для этого понадобится покончить с режимом, поддерживающим и поощряющим их.

В этом смысле НКТ в последний раз предоставит правительству шанс почувствовать народные настроения и скорректировать свою политику; НКТ мобилизует свои структуры, но не для свершения революции, а для конечнoго протестa против терроризма государства. От его поведения 29 мая зависит, выльется ли такая кампания недовольства в более серьёзные и решающие события. Пролетариат, если необходимо, сможет ответить насилием на агрессию.

Но если после назначенного дня, когда испанский рабочий класс должен выступить как один, правительство не примет надлежащих мер для исправления своей политики и не исполнит требования народа, то народ сумеет своими революционными силами добиться их выполнения. (Среди таких требований, конечно, были: свобода заключённым, возобновление работы закрытых профсоюзов, свобода печатных изданий НКТ и др.)

Теперь рабочие знают: после 29 мая, в случае неуступки со стороны правительства, все мы должны будем завоевать силой то, чего нас лишают, пренебрегая самой простой логикой. Глубокая атака на все узаконенные структуры не за горами. Народ должен пойти на штурм и разрушить, а пленным должна быть предоставлена свобода. Профсоюзы без всякого промедления должны быть вновь открыты для работы. Наш лозунг — “Национальная конфедерация трудящихся, или фашизм. Либертарный коммунизм или республиканские репрессии”.

Как и следовало ожидать, правительство не пошло на уступки. Напротив, мобилизуя своих штурмовиков и гражданских гвардейцев, оно намеренно спровоцировало рабочих — и вновь тюрьмы заполнились узниками, а на кладбищах хоронили новые жертвы. Результаты дня протеста оказались трагичными. Надеялось ли правительство таким образом усмирить, унизить или напугать? Его действия были полностью ошибочными. Вечером того же дня анархистские группы Барселоны вслед за поражением нашли в себе силы и энергию для новых сражений. В манифесте, озаглавленном «Мы требуем права на защиту от насилия правительства», они писали:

«Как мы назовём наших правителей, опирающихся на смертоносные ядра и на войска, вооружённые до зубов? Почему они не говорят правду народу? Почему им не сказать людям, что без динамита они не устоят у власти и именно они представляют из себя наиболее опасных подрывников общества? Почему они не говорят всё это народу? Тогда скажем за них — мы всегда готовы говорить правду. И это ещё не всё. Мы говорим, что никто не должен склонять головы перед такого рода эксплуатацией и тиранством. Мы говорим людям, что они не только имеют право, но и долг взять в руки оружие, яростно защищать себя. Мы им говорим, что предпочтительнее следовать урокам истории, чем умереть с голода. Мы говорим народу, что все, кто окружает его, вооружены с целью разрушить его существование, и поэтому он должен не опираться на наивные сомнения, а гарантировать продвижение вперёд, применяя силу и стать наравне с нами, так как мы проповедуем наши идеи наряду с практическими действиями»386.

Эмилианне Моран писала 11 февраля в письме французским анархистам, что правительство Республики, преследуя рабочих, ничего не предпринимало против конспиративной деятельности монархистов. В те дни такие слова могли показаться реакцией обиды, но 10 августа 1932 года они подтвердились, как точное пророчество. На самом деле конспирация против Республики уже началась с самого дня её провозглашения. А сами конспираторы — все, без исключения — занимали высокие посты в военной и гражданской сфере республиканского правительства (так как этот аппарат работал с использованием тех же структур, что и во времена монархии). Заговорщики избрали себе лидера — генерала Санхурхо, генерального предводителя Корпуса карабинеров. Они придали своей деятельности особый оттенок, согласно силам, представленным в ней: военный-аристократический-землевладельческий.

Условия, в которых осуществилась заговорщицкая деятельность, позднее повторятся при путче генерала Франко. Асанья, глава Совета министров и Министерства обороны, был осведомлён обо всём и 10 августа допустил совершение в Мадриде взрывоопасных событий. То, что не удалось взять Дворец коммуникаций и здание Министерства обороны, объясняется трусостью самих повстанцев. В Мадриде после небольшой стычки путч потерпел поражение; в результате погибли два человека. Но в Севилье, где генерал Санхурхо серьёзно взялся за дело, положение развивалось иначе и могло бы привести к победе повстанцев, если бы НКТ не сыграла активную роль, и рабочие-коммунисты не объявили бы всеобщую забастовку, одновременно призывая рабочих взять в руки оружие.

Почему же именно НКТ жертвовала жизнью своих сторонников, чтобы спасти от краха режим, который бросил в тюрьмы тысячи активистов и запретил работу профсоюзных организаций? Единственным логичным ответом может быть уже данный после военного переворота Примо де Риверы: Республика, несмотря на намеченную ей линию, представляла из себя слабое государство, и вследствие этого задача противостояния ему являлась наиболее лёгкой, а также в конце концов предоставлялась возможность заставить государство выполнить его обязанности. Как бы то ни было, в Севилье именно НКТ спасла Республику от разгрома. Смогли это понять правители, социалисты-республиканцы? Последующие события ясно доказывают, что этого не произошло.

24 августа состоялось срочное заседание Совета по делу повстанцев. Главарь заговора генерал Санхурхо был приговорён к смертной казни, но всего лишь на бумаге, так как его сразу же помиловали и на короткое время поместили в тюрьму Бургоса. Остальные генералы и военачальники были приговорены к лёгким мерам наказания; приблизительно сотня виновников была выслана в Вилья-Сиснерос, откуда они вскоре сбежали. Немногим меньше чем через год все августовские заговорщики вновь свободно разгуливали по Испании.

Когда республиканское правительство приняло решение выслать заговорщиков в Вилья-Сиснерос, то перед этим все анархисты, содержавшиеся там, были переправлены на остров Фуэртевентура.

В сентябре правительство наконец освободило депортированных анархистов. Первыми вышли на свободу «страшные» шахтёры из Льобрегата. Начиная с Лас-Пальмас до самой Барселоны во всех портах, где останавливался пароход, рабочие организовали мощные демонстрации, приветствуя освобождение узников. Последними покинули Канарские острова Дуррути, Аскасо, Кано Руис, Прогресо Фернандес, Канела и другие. Правительство, принимая во внимание урок, который ему преподали манифестации солидарности на пути следования освобождённых, пожелалo избавить себя от подобного изъявления пролетарской поддержки, и поэтому судно «ВильяМадрид», взявшее на борт узников в Лас-Пальмас, причалило в порту Барселоны, нигде не сделав остановки. Но если правительство, применяя такую меру, воспрепятствовалo проведению демонстраций в Кадисе и Валенсии, оно всё же не смогло запретить огромной манифестации, организованной в Барселоне для встречи активистов. Аскасо в своём прощальном письме говорил, что истинным намерением была депортация самих идей, однако те оставались на месте. Действительно, НКТ менее чем за год пополнила ряды своих сторонников с 800 тыс. до 1 млн 200 тыс. человек.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XIII. Раскол в НКТ

За те семь месяцев, что Дуррути и его товарищи находились в изоляции от общества, социально-политическая обстановка в Испании постепенно менялась. Под давлением обстоятельств путча генерала Санхурхо и его друзей парламент наконец проголосовал за принятие Закона об аграрной реформе и Закона автономии Каталонии. Что касается последнего, то он вступил в силу с середины сентября 1932 года. В Каталонии с того момента должно было установиться автономное правительство — Женералитaт Каталонии. Оно могло принимать свои собственные законы, проводить социальные реформы и изменить закон об образовании. Кроме этих прерогатив, контроль общественного порядка также входил в его обязанности и права. Центральное правительство сохраняло военную власть, но это не препятствовало тому, что для назначения главных военачальников оба правительства (каталонское и мадридское) действовали сообща. Передав правительству Каталонии ответственность за поддержание общественного порядка, Мадрид выдал ему знаменитую тысячу винтовок, приобретённую в 1923 году «Солидарными» в Эйбаре.

Относительно внутренних дел НКТ атмосфера разногласий со времен ареста Дуррути всё ещё оставалась невыясненной. В апреле того года под давлением ряда профсоюзных организаций и требований узников, особенно барселонских, был созван Региональный пленум профсоюзов, который состоялся в Сабаделе; на нём присутствовали 188 организаций, представлявших 224 822 членов. Обе тенденции столкнулись в яростных дискуссиях; Региональный комитет Каталонии подвергся жёсткой критике за факт бойкота всеобщей забастовки в феврале, которая могла бы воспрепятствовать депортациям. Кроме того, делегаты осудили сотрудничество Комитета с политическими группировками, в частности с «Левыми Каталонии», и участие в митингах, наряду с членами парламента.

Такая резкая критика в адрес Регионального комитета вышла за его границы и дошла также до Национального комитета, в частности Пестаньи и Франсиско Арина; их обвиняли в злоупотреблении полномочиями с умышленным намерением избежать столкновений с правительством страны. Ввиду такой суровой критики Эмилиано Мира, секретарь Регионального комитета, подал в отставку. Его пост занял Алехандро Хилаберт, выдающийся активист ФАИ. В знак протеста такому назначению профсоюз Сабаделя покинул пленум, ясно показывая этим своё желание отделиться от НКТ.

В мае состоялась Национальная пленарная встреча, на которой было принято решение: 29 числа того месяца провести активную агитаторскую кампанию. Ранее Пестанья был наказан за факт злоупотребления полномочиями; он прекрасно знал, что означала санкция такого рода в конфедеративной среде, и подал в отставку. Франсиско Арин поддержал его, и оба вышли из состава Национального комитета. На пленарном собрании генеральным секретарём НКТ временно избрали Мануэля Риваса, так как он являлся делегатом Национального комитета от региональной организации Андалузии. Такое решение, а также доклад о кадрах Конфедерации, или группах действия, должны были быть представлены на рассмотрение профсоюзных организаций для принятия, изменения или отвода.

Соглашения этого пленарного собрания повлияли на НКТ с отрицательной и положительной стороны. Рассмотрим последнее. Отставка Пестаньи и Арина послужила укреплению последовательности действий самой организации; а доклад о «конфедеральных кадрах» создал защитный механизм для НКТ. Идея «конфедеральных групп» не являлась новой, потому что они так или иначе всегда существовали в составе НКТ, параллельно с анархистскими группировками. В печально известные годы терроризма их называли синдикалистскими группами революционного действия; они отвечали за вооружённую защиту НКТ. После провозглашения Республики на одном из национальных пленумов также была представлена рекомендация создать в среде профсоюзов «кадры конфедеральной защиты»; однако в силу неясностей в рядах НКТ из-за столкновений «фаистов» и «умеренных», идея не осуществилась. В мае на пленарном заседании удалось продвинуться вперёд в отношении не только создания такого механизма, но и его расширения в размерах страны, с перспективой полного взаимодействия для революционной борьбы.

Отрицательным результатом пленума, как ни трудно было с этим согласиться, стал очевидный раскол НКТ. Отставка Пестаньи ускорила этот факт. Тотчас же печатный орган фракции умеренных под названием Cultura Libertaria усилил нападки на активистов ФАИ, которые, по их словам, намеревались «навязать свою диктатуру в НКТ».

В сентябре, когда Дуррути и Аскасо прибыли в Барселону, полемика в печатных средствах информации уже выходила за пределы дискуссий и превращалась в кампанию лжи и клеветы, чем «умеренные» лишь поощряли кампанию против ФАИ, развязанную буржуазной прессой; в Барселоне в этом смысле отличилась газета L’Opinió.

После семимесячной разлуки с семьёй и маленькой дочкой, которую Дуррути видел в лишь самом нежном возрасте, казалось, самым подходящим для него будет отдых в кругу семьи, забота о жене и ребёнке. Здесь речь шла не только о дружеском совете — сам он и Мими нуждались в такой передышке. После депортации Дуррути его подруга осталась одна, без гроша и с двухмесячной малышкой на руках. Кассы рабочей солидарности профсоюзов были пусты. Поголовно все рабочие могли рассказать о своих родственниках — преследуемых, брошенных в тюрьмы или вынужденных скрываться. Нищета была всеобщей, и становилось невозможным поддержать всех членов НКТ в трудных жизненных ситуациях. Профсоюз Публичных спектаклей вынес решение помощи ряду женщинактивисток, и среди них — жене Дуррути; они смогли устроиться в билетные кассы кинотеатров. Однако для Мими такая работа не подходила — ведь она жила одна с маленьким ребёнком. Кто будет заботиться о Колетт с 14:00 до двенадцати ночи? Тереза Маргалеф, активистка Профсоюза текстильной промышленности, предложила свою помощь, но она жила в местности Орта, и это означало, что девочка должна была ночевать у неё. Не оставалось иного выхода — и Мими приняла решение: работать всю неделю. Только в один выходной она могла побыть с малышкой.

Наверняка Дуррути и Мими не раз беседовали на тему семейных сложностей, однако не пришли к решениям, которые бы обеспечили постоянное присутствие Дуррути в семейной жизни...

15 сентября, в девять часов вечера, был созван митинг во Дворце декоративных искусств Барселоны. Его здание находилось в периметре комплекса Ла Экспосисьон- La Exposición.

Были также объявлены ораторы: Викториано Грасия (Региональный профсоюз Арагона, Рьохи и Наварры); Феликс Валеро (Региональный профсоюз Леванте); Бенито Пабон (Андалузия); Дуррути и Гарсия Оливер. Возглавлял митинг Алехандро Xилаберт от имени Региональной конфедерации труда НКТ в Каталонии.

Газеты так описывали этот митинг:

«Пёстрая толпа заполнила парки La Exposición. Участие более 80 тыс. человек продемонстрировало силу НКТ и, кроме того, доказало, что, несмотря на репрессивные тактики социал-фашистского правительства, эта организация пользовалась поддержкой большей части рабочего класса Испании.

Это массовое собрание рабочих явилось одним из самых воодушевлённых — успех его не знал себе равных. Тысячи рабочих не могли услышать выступления членов НКТ в духe анархизма, так как грандиозный зал Дворца декоративных искусств был заполнен до отказа; люди собрались на площади Испании, в прилежащих парках и на улице Эль Паралело.

Многочисленные штурмовики, полицейские и гражданские гвардейцы заняли позиции в окрестностях La Exposición и стратегических точках. Рабочие проявили строжайшую дисциплину, однако этого нельзя было сказать в отношении поведения полиции: она постоянно провоцировала собравшихся выпадами и досмотрами. Взяли на прицел группу молодёжи, распевавшую революционные песни, и т.д.»387.

Та же самая газета опубликовала выступление Гарсии Оливера:

«Закон от 8 апреля означает для НКТ, анархистов, активистов, что одной рукой нам предлагают золото, в то время как другой угрожают преследованиями. Если кто-нибудь и получает пользу от этого закона, то только не рабочие, а активисты. Хотят заставить действовать смешанные комиссии; причём в Испании насчитывается 1 тыс. профсоюзов, и приблизительно 5 тыс человек — их членов получат еженедельно 150 песет, или больше; в то время как рабочие, как и ранее, будут зарабатывать нищенскую плату. Активисты забудут о своём долге и предадут своих братьев — и тогда возможность свершения революции сойдёт на нет».

Перед речью Гарсии Оливера выступил Дуррути. Вот его слова:

«Ваше участие в этом митинге и моё присутствие на этой трибуне должны ясно указать буржуазии, что НКТ и ФАИ представляют из себя силу, которая крепнет в результате репрессий, и в трудные времена их солидарность растёт.

Несмотря на все полученные удары, эти организации ни на шаг не отступает от своих революционных целей. Сегодняшняя демонстрация послужит буржуазии, правительству, товарищам социалистам предупреждением. Все они смогут удостовериться, что анархисты не выходят покорёнными ни из тюремных застенков, ни из мест депортации; напротив, они становятся более стойкими в своих целях и более уверенными в своих намерениях.

Республиканские правители-социалисты думали, что мужчины и женщины, состоящие в рядах НКТ и ФАИ, — послушное стадо, похожее на тех, кем они сами управляют и руководят в своих партиях. Такая идея привела их к выводу, что если они бросят в тюрьмы какое-то количество руководителей и депортируют ещё столько же, всё будет в порядке; НКТ окажется безоружным, и они смогут продолжать спокойно кормиться в идиотском загоне государства. Они ошиблись в своих расчётах, ещё раз доказав своё невежество в социальной проблематике и в самом факте существования анархизма.

Чтобы дискредитировать нас, буржуазия вместе с её наёмными писаками прибегла к самым худшим доводам, их обвинения были тяжкими, как, например: “купленные монархистами”, “воры”, “бандиты”; но рабочие, знакомые с нами, стали нашими лучшими защитниками. Рабочие прекрасно знают, что бандиты не встают в шесть утра, чтобы в поту зарабатывать свой хлеб на фабриках. Теория “руководителей ФАИ” и “воров-анархистов” улетучивается, как дым, благодаря вашему участию в этом митинге. Настоящие воры не встают в шесть утра, а их жёны не моют полы, убирая за богачами их говно, с тем чтобы заработать на пропитание своей семье, как это делают наши подруги, когда буржуазия депортирует нас, бросает нас в тюрьмы или вынуждает нас скрываться...

Настоящие бандиты — это буржуазия, которая живёт за счёт нашего труда; они торгаши-контрабандисты, спекулирующие на нашем голоде; они — крупные банкиры-финансисты, которые ведут подсчёт деньгам, запятнанным кровью и пóтом пролетариата; это — политики, которые обещают, но когда вступают на депутатские посты, едят за обе щеки, накапливают деньги от заработков и, устроившись у государственной кормушки, забывают о своих обещаниях; это ....; но вы, все рабочие, собравшиеся здесь, уже давно их знаете, так же как их знаю и я, — к чему же повторяться? Когда наши товарищи, господа депутаты-социалисты, проголосовали заодно в парламенте за нашу депортацию, то они поступили именно так, как мы и ожидали, другими словами — как люди, дурманящие рабочий класс своим хлороформом парламентского социализма... Депортировав нас, они облегчили нам задачу. Наконец, деньги, украденные государством у рабочих, пошли на пользу: оплатили поездку на Канарские острова и содействовали пропаганде анархистских идей в тех местах...

Когда социалисты и государственные деятели говорили, что мы продались монархистам, и если некоторые рабочие поверили в это, то ответ наших товарищей из Севильи генералу Санхурхо навсегда покончил с его сомнениями. Но республиканским деятелям и социалистам надо хорошо запомнить урок, преподанный им севильскими событиями. Санхурхо утверждал: “анархисты не пройдут”, но анархисты заставили Санхурхо прикусить язык и прошли. НКТ сказала “нет” Санхурхо, но также говорит “нет” такого рода Республике, как та, которая управляет нами.

Пусть знают республиканцы-социалисты, и именно поэтому мы говорим ясно: или Республика решает крестьянский вопрос и проблемы рабочих, или сам рабочий люд разрешит их. Однако может ли Республика, в её нынешнем составе, решить эти и другие срочные проблемы? Мы не хотим никого обманывать и твёрдо говорим всему рабочему классу: Республика, или любой другой политический режим, с социалистами или без них, никогда не разрешит проблемы рабочих. Система, основанная на частной собственности и на авторитарном правлении, не может избежать рабства. Но если рабочий пожелает иметь достоинство, жить свободно и быть хозяином своей собственной судьбы, то он не должен ожидать, что всё это ему преподнесёт кто-либо, потому что экономическая и политическая свобода — не подарок, а завоевание. От вас, рабочих, слушающих меня сейчас, зависит: жить как современные рабы или стать свободными людьми! Вы должны решить сами!»388.

Спустя несколько дней после выступления на указанном митинге газеты опубликовали новость об аресте Дуррути:

«В Главном полицейском участке Барселоны растёт террор. 18 товарищей из Таррасы заключены в полицейские застенки. Аскасо и Дуррути полностью изолированы в полицейских камерах».

Так вещали заголовки и подзаголовки газеты Tierra y Libertad от 23 сентября, с информацией об аресте. В продолжении она писала:

«В субботу на рассвете полиция и ряд штурмовиков ворвались в здание нашей редакции, в поисках товарища Аскасо.

Потом, из газетных новостей, мы узнали, что товарищи Доминго Аскасо и Дуррути задержаны и находятся в полной изоляции в душных застенках на Вия Лайетана.

Возрождается острый террор. Ожесточается атака на анархистов, и замыслы репрессий стоят на повестке дня у людишек с “бляшками на груди”. С какой целью задержаны Аскасо и Дуррути? А что произошло с задержанными в Таррасе, якобы проводившими подпольное заседание?»389.

Этот новый арест Дуррути, обоснованный всего лишь «административными приказами», затянется в тюрьме «Модело» в Барселоне на два месяца. Если Мими надеялась, что возвращение Дуррути из депортации облегчит её жизнь, то она ошибалась: его заключение в «Модело» уменьшало и без того скудный семейный бюджет и прибавило большую нагрузку на её рабочий день, так как необходимо было уделять внимание арестованному мужу.

Вместе с новой волной репрессий разразилась новость манифеста Профсоюзов Сабаделя: они объявили о своём выходе из состава НКТ и образовании независимого профсоюза. Хотя это заявление и создавало трудности внутри НКТ, особенно в силу атмосферы репрессий, его публикация также означала некоторое улучшение для больного организма: было намного здоровее знать реальное положение дел, чем постоянно держать оборону и превращать все собрания в острые дебаты, что на практике означало огромные потери времени и энергии.

В результате выхода этого манифеста Tierra y Libertad сообщала своим читателям следующее:

«Заявление синдикалистов Сабаделя преподаёт нам урок: анархисты не должны действовать за пределами рабочего движения — напротив, им надо занимать передовые позиции. Это единственный путь, не позволяющий прислужникам буржуазии завладеть рабочими организациями».

Сама газета определяла такой «синдикализм» как детище буржуазии:

«В силу банкротства испанского социализма для класса капиталистов становилось необходимостью порождение новой профсоюзной организации, которая не носила бы характер ни Свободных профсоюзов, ни Единых профсоюзов, а служила бы сдерживающей плотиной для революционных порывов и стремлений испанского пролетариата. Идея такого бесстыдного детища зародилась в умах политиков, которые руководили профсоюзом Сабаделя. Каталонская буржуазия может остаться довольной действиями своих новых защитников, довольными могут чувствовать себя левые и правые республиканцы, а также республиканские и полицейские газеты стиля L’Opinió; они располагают такой формой синдикализма, который изгоняет из своих рядов анархистов и называет тех, кто не сгибается перед любыми несправедливостями, «экстремистами и возмутителями»390.

Перед лицом неизбежного раскола, ФАИ опубликовала ориентировочный манифест для анархистов, подписанный Комитетом полуостровных территорий, Комиссией по связям с анархистскими организациями групп Каталонии и Местной федерацией групп Барселоны. В этом документе, в месте, где речь шла об анализе положения в результате правления Республики и o некоторых руководящих постах НКТ, которые работали на торможение революционного процесса, начавшегося 14 апреля 1931 года, чётко чувствуется образ мышления группы «Мы». Такое влияние объясняется тем фактом, что Гарсия Оливер входил в состав Комитета полуостровных территорий ФАИ. Сам манифест несёт в себе концепцию умеренности с целью ограничить потери от раскола. Вот его содержание:

«НКТ — величественное произведение творческого духа испанских анархистов — стоит на пути неведомого до сих пор раскола. Наша отважная Национальная конфедерация труда, благодаря достойному и возвышенному духу её членов, пережила целый ряд труднейших ситуаций, в которых единство её рядов никогда не находилось под угрозой.

Теперь, по причине разрушительных действий горстки её членов (к счастью, небольшой) раскол почти предрешён. Когда настанет этот момент (...). необходимо, чтобы все — анархисты, революционерысиндикалисты и простые рабочие — знали о скрытых намерениях тех, кто намеревается разъединить ряды Конфедерации. Так мы добьёмся насколько возможно уменьшить боль раскола. Мы надеемся и глубоко уверены, что многие из тех, кто на сегодняшний день ещё не определил свою позицию — в пользу “экстремистов” или “умеренных”, останутся верными революционным принципам НКТ...»391

Факт разделения официально состоялся в марте 1933 года на Профсоюзной конференции в кинотеатре «Меридиьяна». С ноября 1932-го вплоть до марта 1933 года единственной критикой, публиковавшейся на страницах газеты Cultura Libertaria, было «намерение ФАИ установить в НКТ свою диктатуру». Этот упрек звучал более чем неоправданно, просто потому, что никакой диктатуры на самом деле и не существовало, речь шла всего лишь о влиянии в рядах профсоюзных организаций. Имели право анархисты или нет, в качестве рабочих, входить в состав НКТ? И если они состояли в её рядах, почему же должны были скрывать свой образ мышления на профсоюзных собраниях? Эти два вопроса послужили темой для статьи Франсиско Аскасо, напечатанной в Solidaridad Obrera, под названием «Профсоюзная независимость?» Он излагал следующее:

«В рядах нашей организации одной из самых острых тем является анархистское влияние в профсоюзах. Я помню те времена, когда анархисты избегали, а не стремились занимать посты в организациях; благодаря своей честности и моральным принципам, и особенно в силу своей революционной неутомимости эти люди были для рабочих лучшей гарантией возможных побед. На сегодняшний день, по-видимому, всё изменилось: именно такое упорство подвергается наибольшим нападениям. “Мы защищаем независимость НКТ”, — так нам говорят и затем приводят доводы, или пытаются их сформулировать в отношении якобы диктатуры ФАИ в нашей организации. Абсурдность такого утверждения доказана дебатами последнего Пленума на эту тему. Говорят, разглагольствуют, но ничего конкретно не доказывают. Всё носит характер самой чистой демагогии; такая демагогия несёт оттенок для несознательных лиц, некого легко достигаемого эффекта, но если мы её рассмотрим вглубь и спокойно, то она не станет не чем иным, кроме как приговором для тех, кто её применяет.

В первую очередь ни один из членов, принадлежащих к ФАИ, не выступает в обсуждении профсоюзных проблем; работая в профсоюзе Рамо де Агуа, уплачивая мои взносы в Фабричном профсоюзе; когда я выступаю на собраниях Профсоюза, я делаю это в качестве эксплуатируемого рабочего указанной индустрии и используя право, которое мне даёт мой членский билет; так же действуют и другие члены профсоюзов, независимо от их принадлежности к ФАИ.

Если те и другие признают, что НКТ была основана, вдохновлена и возвеличена действиями анархистов, что они действуют в её рамках на тех же правах, которые признаются за каждым эксплуатируемым рабочим, то мы не можем признать такую кампанию “профсоюзной независимости”. Разве что мы начнём отрицать сами анархистские истоки нашей организации, отчуждая от неё все идеологические цели и используя её лишь в целях защиты экономических интересов рабочего класса, и ничего более. Но если налицо принятие намерений либертарного коммунизма, то тогда никоим образом нельзя совершать нападки на большее или меньшее содержание анархистских идей, развитых в наших профсоюзах, а придерживаясь логики наших собственных желаний, последовательно следуя нашим идеям, мы должны сотрудничать и поощрять любое проявление анархизма в нашей организации.

Нам могут сказать: “мы согласны с участием анархистов в нашей организации, но не согласны с тем, чтобы Федерация анархистов Иберии определяла линии или нормы для нашей организации”. Как я уже говорил, трудностью здесь является доказательство факта, что ФАИ когда-либо попыталась наметить эти нормы и линии. Мы, в свою очередь, могли бы доказать вред, наносимый нашей конфедеральной организации позицией “независимых”.

Ни для кого не является секретом, что организации тянут за собой огромное количество ненужного груза. НКТ не является исключением. Если этот балласт, в силу своей природы, не способен проявить себя в агрессивной форме, то он организует засаду, выжидает, чтобы какой-нибудь другой фактор инициировал атаку, a затем присоединяется к ней.

Именно так проявилось это явление, которое мы описали: это смещение некоторых элементов к тем, кто поднимает знамя независимости. Они не видят в этом ничего, кроме атак на анархизм. Будучи по своему темпераменту реформистами, они считают, что анархистское влияние в профсоюзах представляет из себя открытую борьбу против капитала и государства, борьбу, которая заключает в себе некоторую опасность, и к этим позициям они не собираются присоединяться в силу своего конформизма и духовной бедности; так, эти люди чинят препятствия и затрудняют революционный процесс в самой организации. К таким людям присоединяются те, кто поднимает знамя независимости, но не во имя борьбы за независимость, которая защищается с энтузиазмом, достойным для самого благородного дела, а в борьбе против анархизма внутри НКТ и за её пределами; это бесспорно является прямыми нападками на сами принципы организации, отказ от идей анархизма, который, как они иногда утверждают, составляет их мировоззрение. Профсоюзная независимость? Да, но при соблюдении всех этих принципов, тактик и целей конфедеральной организации.

ФАИ располагает собственным полем деятельности и пропаганды; оно строго очерчено в отношении проблем, присущих анархизму. И ни активисты, ни НКТ не смогут поставить барьеры для актов утверждения анархистских идей на митингах и конференциях, носящих специфический характер. Действие анархистов в профсоюзах также определено, однако, как мы можем согласиться и как определить те организации, которые, как Либертарная синдикалистская федерация, говорят: у них нет иных целей, кроме целей НКТ, но они организованы за рамками НКТ, живут вне неё и пытаются повлиять на неё извне? Я согласен с тем, что те, кто придерживается одних и тех же принципов и целей с НКТ, просят, требуют независимости от неё, но в её же рамках, состоя в соответствующих профсоюзах. Никаким образом не приемлемо то, что те лица, которые протестуют против якобы диктатуры ФАИ, после возведут себя в наставников НКТ и попытаются посредством создания другой организации, вне рамок НКТ, навязать свою собственную диктатуру. Надо следовать логике и быть последовательными, товарищи; в противном случае нам будет позволено думать, что борьба за профсоюзную независимость является самой настоящей замаскированной атакой на анархизм и вместе с этим — на идеологию НКТ; но такое действие не потерпят ни сама организация, ни её члены»392.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XIV. Повстанческий цикл

В первых числах декабря 1932 года, после почти трехмесячного заключения в рамках административного закона, Дуррути вышел из тюрьмы; причём он так и не смог узнать, с чем была связана такая мера. Вновь на воле, и опять те же проблемы. Ему довольно легко удалось устроиться механиком на своём старом рабочем месте — текстильной фабрике, где он работал с 11 мая 1931 года. Это была его первая служба со времён возвращения из ссылки.

Когда спустя три дня обретения свободы Дуррути сказал Мими, что вечером он встретится с друзьями, чтобы проанализировать возможные позиции перед лицом новой проблематики для НКТ ввиду недавнего провозглашения автономии Каталонии, первое, что ей пришло в голову: как долго её муж пробудет на свободе?

Собрание состоялась у Гарсии Оливера, в рабочем квартале Сантс. К назначенному часу пришли Антонио Ортис и Грегорио Ховер, Франсиско Аскасо и его брат Доминго, который, хотя и не входил в состав группы, пользовался доверием всех её членов; также Аурелио Фернандес и его подруга Мария-Луиса Техедор, принимавшая участие в группе; Дуррути, Рикардо Санс и Гарсия Виванкос, пришедшие все вместе, a через несколько минут к ним присоединились Пепита Нот и Хулия Лопес Мaймар.

Цель собрания? Региональный комитет НКТ поручил Гарсии Оливеру — согласно решению, принятому на региональном пленуме, — разработать план восстания, который должен был претвориться в жизнь в наиболее подходящий момент.

По-видимому, такой момент наступил:

Цель собрания? Региональный комитет НКТ поручил Гарсии Оливеру — согласно решению, принятому на региональном пленуме, — разработать план восстания, который должен был претвориться в жизнь в наиболее подходящий момент. По-видимому, такой момент наступил:

«С момента учреждения автономного правительства в Каталонии (сентябрь 1932 года) социальная обстановка в этом регионе намного ухудшилась. С первых моментов прихода к власти каталонское правительство характеризуется ярым национализмом. Старинные соратники Франсиско Лайрета и Сальвадора Сеги Луис Компанис (в прошлом — адвокат НКТ), Марти Баррера (бывший администратор газеты Solidaridad Obrera) и Хайме Айгуадер (в прошлом — врач рабочих), руководители молодой партии, представляющей региональное правительство, не могут терпеть параллельного существования двоевластия в Каталонии: с одной стороны — левые республиканцы, а с другой — НКТ. Жосеп Денкас, Мигель Бадиа и Жосеп Ориол Ангера де Сохо — инструменты каталонской политики и исполнители лозунгов Мауры (автора “ста восьми смертей”) — пытаются подавить НКТ посредством систематического запрещения работы профсоюзов, упразднения печатных органов, режима административных арестов и политики террора со стороны полиции и неуниформированнoй вооруженной милиции — “Эскамотс”.

В так называемых “Касальс” левых республиканцев, превращённых в подпольные тюрьмы, пытают рабочих, членов Конфедерации. Именно по этой причине зародилось революционное движение 8 января 1933 года»393.

Когда Гарсия Оливер защитил свой революционный проект на Региональном пленуме НКТ, то основывался на общем положении, создавшемся в Испании в результате политики республиканского правительства:

«С того момента, как республиканское государство Испании стало прислуживать интересам национального и зарубежного капитала, уже не было никакого смысла организовывать частичные забастовки в рамках борьбы за экономические права на фабриках, предприятиях и в мастерских. Власть государства можно победить только властью революции. В этом причина всех революционных движений, произошедших в недавнем прошлом. А также тех революционных движений, которые, без сомнения, последуют в будущем; в них, согласно оценке буржуазных журналистов, испанский анархизм оставит за собой последнюю карту в карточной колоде. Конечно, буржуазные журналисты наверняка имеют в виду нескончаемую игральную колоду»394.

Мнение и позицию Гарсии Оливера разделяли многие. Настроения всех участников группы «Мы» совпадали — они были согласны с его аргументами. Но, как сказал Дуррути, «оставалось сожалеть о времени, потерянном во внутренних дискуссиях; за это время республиканская власть смогла окрепнуть, создав дополнительную полицейскую структуру (Штурмовая гвардия), прекрасно подготовленную и вооружённую современными боевыми средствами. Основной вред нам и испанскому пролетариату нанесла “группа тридцати”, и он заключался в “задержке победы пролетариата”». Все участники собрания были согласны в том, что в первые девять месяцев буржуазной республики представлялось чрезвычайно легким совершить социальную революцию: Республика не располагала Штурмовой гвардией; армия, слабо дисциплинированная, склонялась на сторону народа, a Гражданская гвардия, ненавидимая всеми, переживала глубокий кризис. Все силовые элементы государства не функционировали должным образом, так как им недоставало связующего звена для придания последовательности и единства. Признав вышеуказанное, тем не менее «собравшиеся считали, что победа либертарного коммунизма не была реально близкой, но представлялось необходимым любым способом воспрепятствовать правительству укрепить свою власть, а это могло произойти в том случае, когда анархизм сможет поддерживать накал постоянной предреволюционной ситуации». В умах и сердцах рабочих восстание шахтёров Фигольса продвинуло революционный процесс как проект будущего, «больше, чем несколько тонн бумажной пропаганды». Психологический эффект таких повстанческих действий «обладает достоинством приближать невозможное и делать его более возможным». Главным было то, что победа была не поверхностной, а «глубокой». Каждый успешный удар в таком роде «глубоко затрагивал рабочий класс, и тот накапливал новую энергию и силы». А «увеличение сил рабочего класса неизбежно означало уменьшение способности сопротивления буржуазии и государства»395.

Согласно описанным перспективам, собрание одобрило проект восстания, изложенный Гарсией Оливером перед группой «Мы». Однако этот план не вступал в фазу исполнения без одобрения каталонской организации НКТ.

В середине декабря Региональный комитет НКТ Каталонии созвал Региональный пленум. Гарсия Оливер изложил свой революционный план, уделяя внимание техническим и психологическим деталям в отношении рабочего класса, противостоящего структурам государства. Собрание разделилось на два течения, которые не обнаруживали противоречий между собой, однако наблюдались некоторые разногласия; это доказывало, что ряд делегатов всё ещё находился под влиянием «группы тридцати».

Одна тенденция состояла из сторонников не предпринимать поспешных действий. Принимая во внимание нарушение деятельности НКТ в результате пропаганды «тридцати», необходимо было скоординировать работу организации наилучшим образом, чтобы после, в более оптимальных условиях, предпринять атаку.

Оппоненты указанной тенденции, хотя и признавали действенность выдвинутых аргументов, считали, что время не работало на пользу НКТ и что организация должна была на практике доказать властям Каталонии и Мадрида, что править страной, не принимая во внимание НКТ, невозможно. Ко всему этому императиву добавлялись важность такого планируемого восстания для рабочего класса и влияние на рабочие массы, симпатизирующие правительственному социализму.

Наконец, и не большинством голосов, а в силу понимания трудной ситуации, НКТ, единодушно одобрила проект восстания396.

Назначили Революционный комитет, в который вошли Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер, ожидая, что Национальный комитет назначит своего делегата; им также оказался Дуррути. В качестве представителя Национального комитета в Революционном Дуррути выехал в Кадис, где Региональная конфедерация Андалузии НКТ созвала региональный пленум, с тем чтобы проанализировать проект восстания. Собрание состоялось в Херес-де-ла-Фронтера. Условия и ситуация в Андалузии не позволяли провести этот пленум в рамках закона, и поэтому он был созван нелегально. Полиция, по сведениям своих шпионов, мобилизовала ресурсы, с тем чтобы задержать делегатов. Однако, несмотря на полученную информацию, она не знала точного места собрания; пока она патрулировала в Кадисе и вела наблюдение на его улицах, контролируя все въезды и выезды города, региональный пленум беспрепятственно состоялся в Хересде-ла-Фронтера.

Было принято решение, что в Андалузии сигналом к действию будет объявление на радио Барселоны о захвате революционерами радиостанции. Если восстание терпело поражение в Барселоне, то Андалузия и другие провинции не выступали.

Для руководства революционным восстанием в Андалузском регионе назначили Революционный комитет в таком составе: Висенте Бальестер (НКТ), Рафаэль Пенья (ФАИ) и Мигель Аркас (Молодёжная анархистская организация). Основная задача этого комитета — руководить из Севильи проведением восстания, там повстанцы захватят радиостанцию и, используя специальный код для переговоров, будут поддерживать связь с местными и провинциальными Комитетами, сформированными на той же основе, что и Генеральный комитет Севильи397.

План действия в Барселоне, который должен был стартовать во всех областях, готовых к участию в восстании после занятия радиостанции. Место и основная задача были следующими:

Барселону разделили на три сектора:

а) Террасса-Оспиталет, Сантс, Остафранкс и V округ. Цель: казарма Штурмовой гвардии, площадь Испании, аэродром Прат-де-Льобрегат; окружение пехотных казарм Педральбес, конные подразделения на улице Таррагона, атака на тюрьму «Модело» и окружение казармы «Атарасанас» и казармы карабинеров на улице Сан-Пабло. Группы из Побле Сек займут газовые и электростанции, и также предприятие КАМПСА (склады нефти и бензина). Этот сектор был поручен Гарсии Оливеру.

б) Рабочие кварталы Побле Ноу, Сант-Марти и Сант-Андреу должны были занять казармы или воспрепятствовать выходу военных из Парке-де- Артильериа и пехотных казарм в Сант-Андреу, артиллерийских на Авенида Икариа и окружить пехотную казарму Парке-де-ла-Сьюдадела. Ответственный — Франсиско Аскасо.

в) Сектор Орта-Кармело-Грасия. Задача: окружение казарм Гражданской гвардии в Травессера де Грасия, Навас де Толоса и кавалерийской казармы на улице Лепанто. Зона действий Дуррути398. Главная задача этих трёх секторов заключалась в том, чтобы любой ценой воспрепятствовать выходy военных или Гражданской гвардии из своих казарм. Таким образом, облегчалась работа действующих групп в центре столицы; между тем, городская герилья по плану должна была занять телефонную станцию, радиостанции и официальные учреждения правительства: Женералитaт, Комендатуру и Главный штаб полиции.

День выступления не был чётко обозначен — оно могло начаться в любой удобный момент. Однако обстоятельства придали событиям нежелательный ритм. На одном из складов-мастерских по производству самодельных бомб, оборудованном под руководством товарищей Иларио Эстебана и Мелера в рабочем квартале Клот, произошёл взрыв, встревоживший соседей и повлёкший за собой вмешательство полиции. Факт обнаружения этого склада взрывчатки навёл власти на подозрение, что НКТ что-то затевала, и в качестве предупредительной меры приказали арестовать ряд членов и провести широкое расследование в подозрительных местах. Что делать? Ожидать, что этот долго приготовляемый план станет достоянием полиции? Было принято экстренное решение: выступить 8 января.

«Мы изучили план атаки, который, в принципе, заключался в нейтрализации репрессивных структур в Главной полицейской комендатуре на улице Вия Лайетана, а также Гражданской гвардии на площади Паласьо, то есть в здании Гражданского правительства. Оба правительственныx здания должны были быть подорваны динамитом. Взрывы намечались на промежуток между 9 и 10 вечера и послужили бы сигналом для того, чтобы группы, собравшиеся в стратегических точках, приступили к выполнению намеченных задач.

Революционный патруль передвигался на такси: ему было поручено констатировать присутствие каждой группы на своих местах. Вооружение повстанцев — ручные гранаты и пистолеты.

Бомбы, которые должны были взорвать указанные государственные центры, представляли из себя две трубы, скреплённые автогенной сваркой 1,20 м высотой и 70 см в диаметре.

8 января, ровно в 8 часов утра, на улице Меркадерс два каменщика и один подсобный рабочий с трудом тянули за собой телегу, набитую кирпичом, цементом и гипсом, маскируя самодельные снаряды; менее чем за четверть часа операция завершилась».

Две трубы были опущены в канализацию, чтобы впоследствии протянуть их в назначенные места для выполнения своей конечной задачи.

Работа по перевозке тяжёлыx труб через сточную канализацию, каждая весом по 90 килограммов, была сложной. Подложить бомбу под Главной полицейской комендатурой не представило особого труда, так как свод канализации двухметровой высоты значительно облегчал задачу; но в здании Гражданского правительства дело крайне осложнилось. От площади Антонио Лопес до Дворцовой площади канализационный свод достигает полтора метра в высоту. Вода в этом месте поднимается до уровня 60 сантиметров; два человека, несущие снаряд, должны были пробираться через поток, маневрируя в узком пространстве. Закладка механизмов заняла приблизительно восемь часов; когда закончили работу, то разделились на две команды, чтобы в нужный момент зажечь бомбы. Пока шло установление взрывных устройств, случилось непредвиденное: где-то в восемь вечера арестовали Гарсию Оливера и Грегорио Ховера, которые, как было намечено, на автомобиле патрулировали все точки. Они могли бы отстреляться, но решили не подвергать риску конечную операцию. Их отвезли в Главную комендатуру полиции, где находились другие задержанные.

Какие фатальные мысли овладели умами Гарсии Оливера и Грегорио Ховера? Они прекрасно знали, что с минуты на минуту Комендатура взлетит в воздух... Смирившись со своей судьбой, товарищи думали: быть может, им удастся спастиcь от смерти и помочь восстанию непосредственно из здания Комендатуры.

В 22:00 той ночью, 8 января, раздался взрыв бомбы в здании Комендатуры; операция под постройкой Гражданского правительства сорвалась по техническим неполадкам.

Комендатура не разрушилась от детонации, как планировалось, — на то были свои причины. Постройка находилась на расстоянии более шести метров от прямой линии других домов, на довольно широком тротуаре. Те, кто установил механизм, учли это обстоятельство и попытались опустить трубу как можно глубже в проём сточных вод. Однако взрыв не затронул фундамент, и именно поэтому здание уцелело. Тем не менее присутcвовавшим при детонации показалось, что речь идёт о землетрясении. Дежурные гвардейцы в испуге выскочили на улицу — кто в трусах, кто в пижамах, — принимая этот взрыв за расширенную атаку…»399.

Как было условлено, после детонации, с большей или меньшей степенью накала, началось восстание в самой Барселоне и провинции. Революционеры, рассчитывавшие на эффект внезапности, вскоре убедились, что полиция приняла меры, чтобы свести на нет план в целом.

Один из участников восстания в группе Дуррути, которая должна была атаковать казарму Гражданской гвардии на улице Травессераде-Грасия, объясняет присутствие полиции не тем фактом, что она была заранее предупреждена, а ввиду того, что в Барселоне такая мобилизация была почти постоянной, особенно после обнаружения склада взрывных устройств в квартале Клот.

Другой свидетель, студент Бенхамин Кано Руис, рассказывает, что, прибыв в пункт раздачи оружия под руководством Дуррути, полный энтузиазма, он попросил вооружить его, чтобы «умереть за великое дело пролетариата». Однако Дуррути отказался, говоря ему в ответ следующее: «Сейчас время не умирать, а, напротив, — жить. Наша борьба долгая и состоит не только в том, чтобы стрелять. Активный тыл равноценен атакующему авангардy или даже более ценен, чем он. Твоё место сейчас не здесь, а в школе»400.

Восстание, начатое поздно вечером, заканчивалось на рассвете 9 января.

«Арест главных вдохновителей мятежа в первые его моменты — что касается района Сьюдад Кондаль, — по сравнению с рядом казарм и также в рабочих кварталах сократил размеры этого движения до уровня редких перестрелок в Лас-Рамблас (погиб Хоакин Бланко из профсоюза рабочих гастрономной отрасли). В Лéриде произошла попытка нападения на казарму “Ла Панера” — погибли активисты НКТ Бурильо, Гоу, Онсинас и Хесио. В Таррасе тоже наблюдались перестрелки. В районах Серданьола и Риполетт был провозглашён либертарный коммунизм»401.

После провала восстания в столице не оставалось ничего иного, как прятаться от полиции, сберегая жизнь участников и сохраняя боеприпасы, другими словами — небольшое количество пистолетов и самодельных гранат, которые ещё оставались на вооружении у ряда повстанцев.

Когда барселонцы, особенно обитатели рабочих кварталов, вышли в понедельник на улицы, то в жилом районе Клот они увидели результаты ночных столкновений: два трупа лошадей Гвардии безопасности и остатки баррикады на площади Меркадо402. В других кварталах также можно было увидеть подобные картины. Вид города говорил сам за себя: было объявлено чрезвычайное положение.

Застенки полицейских участков переполнились, а в Главной комендатуре жестоко избивали арестованных; больше всех досталось Гарсии Оливеру, который обвинялся в руководстве пролетарским восстанием.

Подводя итоги, Пейратс — главное действующее лицо и историк произошедшиx событий — пишет:

«Движение 8 января было организовано Корпусом защиты — структуры сопротивления, состоящей из группировок действия НКТ и ФАИ. Эти люди, вооружённые очень слабо, надеялись на поддержку ряда солдат, симпатизирующих восстанию, и также на воодушевление народа. Национальной федерацией железнодорожной транспортной отрасли планировалась всеобщая забастовка железнодорожного транспорта; это объединение было меньше по количеству членов, если сравнивать с Железнодорожным национальным профсоюзом ВСТ; однако стачка даже не успела начаться»403.

В районе Леванте восстание затронуло сельскую местность в Рибарроха, Бéтера, Педральба и Бугарра. Там, в деревнях, народ занял здания муниципалитетов и разоружил Гражданскую гвардию; восставшие также подожгли архивы частной собственности и провозгласили либертарный коммунизм.

В Андалузии движение оказало влияние в Аркос-де-ла-Фронтера, Утрера, Мáлага, Ла Ринконада, Санлукар де Баррамеда, Кадис, Алькалá-де-лос-Гасулес, Медина Сидониа и других населённых пунктах; причём в Касас Вьехас последствия были ужасающими: там гвардейцы-штурмовики под командованием капитана Рохаса подожгли крестьянские хижины… их обитатели сгорели заживо404. Впоследствии Рохас на допросе относительно причины его жестоких репрессий ответил, что он исполнял непосредственные приказы главы правительства Мануэля Асаньи, которые заключались в инструкции: «Ни раненых, ни пленников». Такое объяснение вызвало ответную реакцию, выраженную в статье «Несмотря на никакие приказы, капитан!!!», написанной Франсиско Аскасо в условиях подполья, где он скрывался вместе с Дуррути:

«Капитан, на моих глазах погибали мои товарищи, мои братья, медленно падая на землю, издавая предсмертные хрипы; после агонии их тела неподвижно застывали. Кровь струёй лилась из горла, а на лбу были видны маленькие отверстия, из которых вытекает жизнь. Отверстия смерти, разрушающие мозг жертв, в силу действий тех, кто этому был виной. Они выполняли приказы Анидо и Арлеги.

Я видел, как налево и направо раздавали удары прикладами, рассекали зубы, брови и рты; люди падали в обморок; я видел, как на них выливали вёдрами воду, чтобы вернуть их в сознание, продолжить избиение и опять довести до ужасного состояния. Я слышал — и это наихудшее мучение — крики избиваемых. Я помню, когда я жил в Чили, один старый друг мне рассказывал: “Испанцы, которые везде так бахвалятся, что именно они принесли цивилизацию в Америку, недостойны ничего, кроме ненависти и закоренелой обиды, живущих глубоко в сердцах латиноамериканцев”.

Я видел, капитан, в одном музее Мексики одну картину, правдиво отображающую исторический подвиг Эрнана Кортеса и его прислужников: Монтесума и один из его военачальников терпели муки на костре; их пытали, чтобы выведать местоположение тайников с ацтекскими сокровищами. В то время как бородачи Кортеса жгли пятки индейцам, те презрительно улыбались, и их улыбка не открывала ни одной тайны. Также, капитан, я видел в Такубе (Мексика) гигантское и тысячелетнее “дерево грустной ночи”: у его подножья после свершения своего инквизиционного подвига Эрнан Кортес плакал от бессилия. Кроме того, я видел — и совсем недавно, — как на Вилья Сиснерос один бедный негр, друг нашего товарища Аркаса, привязанный к четырём колам, вкопанным в землю, получил пятьдесят ударов плетью за то, что украл чтото из еды у сержанта авиации. Я многое видел, капитан, и я уже не ужасаюсь перед лицом человеческого зла. Я тоже пострадал от него; но оставим это. Повторяю, я видел многое, но никогда мне не приходило в голову, что кто-нибудь смог бы превзойти эти злодейства. Да, я думал, это дела прошлого, что всё зависело от обстоятельств и географической широты. Я никогда не предполагал, что все они выразятся в одном лице, капитан!

Касас Вьехас! Касас Вьехас! Вы избивали прикладами ружей, плетьми, расчленяя человеческое тело; жертвы кричали от боли и злости. Вы сожгли заживо людей, среди них — восьмилетнюю девочку.

Вы их связали — вам было мало вырвать из материнских рук, — а затем вы наградили их зловещими отверстиями, через которые вытекает жизнь, красные маленькие бутоны, корона мучеников.

И всё это, по вашим словам, “потому что так было приказано”. Но разве уже не существует достоинства, чувствительности и мужества? Может, вы принадлежите к другой расе, отличной от человеческой? И поэтому в ваших сердцах не находит отклика боль других? У вас была возможность наблюдать, как люди медленно падают в агонических мучениях, застывают неподвижно на земле, как кровь льётся у них из горла, и при этом хватило садизма просить, приказывать: “Ещё! Продолжать!” И ваши сердца не чувствовали холод стали, пронзающей сердца других людей?

Это был приказ... таким был приказ... Несмотря на никакие приказы, капитан!!! На никакие приказы!!!

Эрнан Кортес нашёл в Такубе дерево, чтобы выплакать ему свои слёзы и быть услышанным. Если у вас когда-либо появится желание плакать, то даже не найдёте дерево… которое смогло бы выслушать вас...»405.

Репрессии, развязанные правительством Мануэля Асаньи, не позволили на какое-то время разоблачить преступления в Касас Вьехас, так как все анархистские печатные органы были запрещены; свободно публиковались всего лишь писаки от буржуазии и корифеи от социализма. Речь шла о том, чтобы сокрыть под покровом забвения содеянное в той анархистской деревне. Поток критики против путча ФАИ резко увеличился. Со страниц подпольной газеты НКТ La Voz Confederal («Голос Конфедерации») Дуррути ответил такими строками:

«Наша революционная попытка была необходимостью, и мы не прекратим действовать в направлении нашей линии. Она — единственная, которая не позволит правительству укрепиться, и рабочий класс сможет осуществлять свою революционную практику, которая в конце концов приведёт его к освобождению.

Лгут те, кто утверждает, что мы намеревались посредством ловкого удара прийти к власти и навязать нашу диктатуру. Наше революционное сознание отвергает такую цель. Мы хотим революцию для народа и совершённую самим народом, потому что за рамками этой перспективы не существует пролетарской революции (...). В наших действиях нет ни бланкизма, ни троцкизма, а лишь чёткая идея, что путь долог, и дорогу осилит идущий...»

В этой статье Дуррути привлекает внимание своих товарищей на положение крестьянства:

«Предпочтительнее всего мы должны придать значение селу, потому что крестьяне созрели для революции: им всего лишь недоставало идеала, чтобы найти выход своему отчаянию. Они нашли такой идеал в либертарном коммунизме. Наша революция будет глубоко человечной и крестьянской».

Со своей стороны, Гарсия Оливер в застенках тюрьмы «Модело» в Барселоне придерживался тех же самых идей. 8 января не было бесполезным выступлением. Погибли при этом люди? Да, это так, но когда социал-республиканское правительство совершает варварство, как репрессии в Касас Вьехас, социал-буржуазная демократия неизбежно умирает, даже в сердцах её самых великодушных защитников...

На улицах сторонники «тридцати» ожесточают критику, приводя события 8 января в качестве аргумента диктатуры ФАИ в НКТ. Региональный комитет НКТ был вынужден противостоять такому шквалу критики и 5 марта 1933 года созвал региональную Профсоюзную конференцию. На ней покончили с раздором, так как оппоненты были исключены из рядов НКТ или покинули организацию добровольно; они объединились в так называемые «Оппозиционные профсоюзы».

От НКТ в Каталонии оставалось 20 региональных комитетов и три федеративные провинции; в итоге — 278 профсоюзных объединения, которые представляли 300 тыс. членов. Те, кто покинул организацию, находились в местностях Леванте и Сабадель, где «реформисты» достигли бреши раскола в профсоюзах работников металлургии, деревообработки и транспорта. В Андалузии они организовали свой анклав в Уэльве. И на этом всё. Итого: приблизительно 60 тыс. членов, которые впоследствии попытаются создать Синдикалистскую партию под началом Анхеля Пестаньи.

Когда была решена проблема «группы тридцати», в первых числах апреля газеты сообщили об аресте Аскасо и Дуррути в Севилье.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XV. Арестант в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария

Дуррути и Аскасо, как и многим другим участникам событий 8 января, удалось увернуться от полиции и, пережидая бурю, на некоторое время остаться в тени.

В те годы главным начальником полиции служил бывший заговорщик Мигель Бадиа. В 1925 году он заложил бомбу в местности Гарраф с целью подорвать поезд на Барселону, в котором путешествовал Альфонсо ХIII; и именно Бадиа для гарантии успеха покушения попросил поддержки у группы «Солидарные» — и те достали для него динамит. Таким образом, он был тесно и давно знаком с анархистами. Тем не менее это не помешало ему в своей политической практике с члeнами НКТ вести себя, по сравнению с полковником Хосе Арлеги, наихудшим образом. Его ненависть к анархизму не имела предела, и, ведомый ею, он крайне ожесточил репрессии, в частности против арестованного Гарсии Оливера, который лишь чудом остался в живых. Что касалось Дуррути и Аскасо, то Главный полицейский поклялся «разорвать их на кусочки», как только они попадутся ему в руки...

Дни шли своей медленной чередой для приговорённых Бадией: они скрывались в одном доме в посёлке Кармело, почти рядом с местностью Орта. Быть может, за эти два месяца подполья Дуррути провёл больше времени со своей дочерью и подругой, чем ранее, так как дом принадлежал той самой женщине, которая взяла на себя заботу о Колетт, когда Мими начала работать в билетных кассах кинотеатра.

В марте 1933 года, хотя ряд профсоюзов и Анархистских клубов (Атенеи) всё ещё были закрыты и Soli запрещена, НКТ официально продолжала свою работу. Региональный комитет организации созвал в эти дни Региональный профсоюзный пленум, на котором было покончено с раздором в отношении «группы тридцати»: она и её сторонники вышли из состава НКТ и, как уже мы писали в предыдущих главах, образовали свои собственные «оппозиционные» профсоюзы, продолжая называть себя революционерами-синдикалистами и анархо-синдикалистами.

В дни завершения внутреннего раскола НКТ в правительственном кабинете также наблюдался глубокий кризис — как последствие репрессивной политики Асаньи в январе, варварской кульминацией которого явилось преступление в Касас Вьехас, разоблачённое в статье Аскасо. Но Кортесы приступили к работе лишь в феврале. На первом заседании парламента Эдуардо Ортега-и-Гассет, в то время состоявший в рядах левых радикальных социалистов, обратился к правительству с запросом о произошедшем в Касас Вьехас. И Асанья после короткого обмена мнениями с заместителем секретаря Министерства внутренних дел Карлосом Эсплá цинично ответил: «В Касас Вьехас произошло то, что должно было произойти».

Eщё не стали достоянием общественности полные сведения о варварском событии в Касас Вьехас. Также не было известно о военных действиях гражданских гвардейцев, которые заняли все выходы из посёлка. Затем на место прибыло подразделение Штурмовой гвардии, и начались обыски в каждом крестьянском доме. Но в одном из них, отказываясь покинуть позиции, засел старый крестьянин по кличке Шестипалый. С ним находились его дети, внуки и два соседа. Они не сдавались. Пришло подкрепление штурмовиков с пулемётами под командованием капитана Рохаса. Осада длилась всю ночь. На рассвете гвардейцы подожгли дом (правильнее сказать — хижину) — та рухнула, пламя охватило Шестипалого, в то время как в упор из пулемётов расстреливали остальных обитателей лачуги, пытавшихся спастись бегством. Но это ещё не всё. Остальная информация стала известна позднее, она подтвердилась юридическим дознанием и парламентскими расследованиями, проведёнными впоследствии. Спустя два часа после уничтожения огнём хижины Шестипалого капитан Рохас приказал устроить облаву по всей деревне и расстрелял ни больше ни меньше — одиннадцать человек. Знал ли Асанья о масштабах варварской репрессии? Если и нет, то его долгом было собрать нужную информацию, а не отвечать с презрением, как будто бы речь шла не о людях, а о диких зверях.

Преступление в Касас Вьехас пошло на руку правым: они развязали настоящую войну против социал-республиканского правительства; а то оказалось настолько неуклюжим, что усилилo репрессии, приводя в ярость НКТ и ещё более вооружая своих политических противников. За время парламентских дебатов, затянувшихся на два месяца, Асанья и его кабинет потеряли народное доверие, или последнее, что от негo оставалось. Правда о приказе, отданном Асаньей гвардейцам — «ни раненых, ни пленников», — стала известной на заседаниях Кортесов, и этот факт ещё более усложнил положение правительства.

Когда возмущение в результате парламентских дискуссий достигло предела, Региональный комитет Андалузии и Эстремадуры созвал на 27 марта в Севилье Чрезвычайный съезд профсоюзов. От Национального комитета НКТ участвовал Авелино Гонсалес Мальяда. Также запросили у Национального комитета ораторов для выступлений на заключительном митинге и других пропагандистских мероприятиях, которые планировалось провести в Андалузской провинции. Миссия была поручена Дуррути, Аскасо и Висенте Пересу Комбине, в конце марта отбывшим из Барселоны в Севилью. Присутствие Дуррути и Аскасо в Севилье воодушевило многочисленные группы в Андалузии и Эстремадуре для организации митингов и конференций в своих посёлках. Секретариат пропаганды этих провинций насчитал 75 запросов на разрешение таких мероприятий и отослал заявления в инстанции правительства с целью получения необходимого согласия. Такие заявления на право проведения митингов представляли из себя обычную процедуру. Губернатор мог отказать лишь в исключительных случаях; как, например, когда переставали действовать конституционные гарантии, что в то время не наблюдалось в Андалузии.

Заключительный митинг прошёл с полным успехом. Помещение театра не смогло вместить всех желающих, и нужно было установить громкоговорители, чтобы участники с улицы смогли следить за выступлениями ораторов.

На следующий день, 8 апреля, во второй половине дня Дуррути, Аскасо и Комбина намечали свой отъезд из города, начиная пропагандистский тур по областям Севильской провинции. Вечером на митинге они встретились с Авелино Гонсалесом Мальядой и Паулино Диесом, пытаясь уговорить их отложить возвращение в Мадрид и поддержать в проведении пропагандистской работы в ряде посёлков; всего в окрестностях столицы их насчитывалось 106, но Мальяда не изменил намеченных планов, представляя в качестве аргументов неотложные дела в Мадриде. Они простились, и на следующий день на рассвете Авелино выехал в Мадрид. Спустя несколько часов после отъезда Мальяды из маленькой гостиницы, где тот остановился вместе с Дуррути и его товарищами, туда явилась полиция, приглашая трёх каталонцев и Мальяду подойти в полицейский участок, при этом никак не объясняя причины. Дуррути, Аскасо и Комбина с повестками в руках явились в полицию. Там инспектор заявил, что они поступали в распоряжение судьи ввиду совершённого на недавнем митинге правонарушения, а именно: «оскорбление властей и поощрение мятежа». С таким обвинением активисты были помещены в тюрьму Севильи, и спустя некоторое время в качестве «правительственного заключённого», к ним присоединился Паулино Диес Севильская тюрьма была переполнена арестантами, которых, повидимому, задержали тем же вечером, причём ни один из них не понимал причины такой меры.

Висенте Бальестер, секретарь Регионального комитета НКТ в Андалузии и Эстремадуре, для уточнения причин ареста в этом конкретном случае — Дуррути, Аскасо и Комбины — встретился с господином Лабельей. Губернатор ответил, что «их арестовали, с тем чтобы выдворить из Андалузии, потому что он не потерпит проведения анархистской пропаганды в этом регионе». Позиция губернатора перекрывала все возможности других попыток освобождения заключённых. Не оставалось другого выхода: как можно быстрее нейтрализовать обвинение в «оскорблении». Как и предполагалось, судья посетил заключённых и проинформировал Дуррути и Комбину о процессе (Аскасо не выступал на митинге). Он признал, что преступление было нетяжким, и ввиду того, что обвиняемые не проживали в Севилье, заплатив залог в тысячу песет за каждого, их могли освободить. Четыре дня спустя Висенте Бальестер передал залог судье, и тот подписал разрешение на освобождение арестантов. Однако, когда они собирались покинуть тюрьму, оказалось, что их передавали в распоряжение губернатора как правительственных заключённых.

Мадридская пресса сообщила об аресте Дуррути в Севилье. Газета La Voz так прокомментировала новость: «Это произошло по причине, связанной с подготовкой Дуррути в Андалузии другого мятежа, похожего на произошедший в Барселоне 8 января».

Пио Бароха406, находившийся в то время в Мадриде, узнав об аресте Дуррути, выехал в Севилью для интервью. Они встретились в тюрьме — писатель увидел Дуррути за железной решёткой. Узник написал в память об этом посещении:

«Когда ко мне в тюрьму Севильи приехал Пио Бароха, он сказал: “Как ужасно то, что делают со всеми вами!” А я спросил его: “Как вы думаете, какой должна быть наша позиция перед лицом такой несправедливости?” Он не знал, что ответить. Затем я прочёл его статью в Ahora, которая служила ответом на мой вопрос, но там, в тюрьме, у него не хватило мужества сказать мне это»407.

У нас не было возможности прочесть статью, о которой упоминает Дуррути, и поэтому нам не известно мнение Пио Барохи на упомянутую тему. Но то, что нам известно наверняка, — это восхищение писателем личностью Дуррути ещё со времён их знакомства в Барселоне, в первые дни после провозглашения Республики. Бароха сравнивает Дуррути с Пабло Иглесиасом и пишет об обоих в своих Memorias как о знаменитостях: «Буэнавентура Дуррути был человеком полностью противоположным Пабло Иглесиасу. Не доктринёром, a кондотьером — беспокойным, мужественным и смелым. Также можно было сказать, что он воплощал испанского геррильеро. Ему были присущи все типичные характеристики: отвага, изобретательность, великодушие, жестокость, дикость и в глубине души — духовное упрямство. В другие времена он мог бы прекрасно сражаться капитанoм в отрядах Эмпесинадо, вместе с Сурбано или Примом (...). Дуррути явился в зал гостиницы на Ла Рамбла, где я беседовал с двумя или тремя его товарищами; ввиду того, что его фигура встревожила многих присутствовавших, я предложил перейти в маленькое кафе на ближайшей улочке. Там мы побеседовали». Пио Бароха передаёт рассказ о приключениях Дуррути, которые уже известны читателям, и мы не будем повторяться, но в писателе чувствуется симпатия к литературному персонажу: «Дуррути представлял из себя тип для написания биографии в стиле бульварных романов с расплывчатой гравюрой на первой странице»408. Не только Пио Бароха, ближе познакомившись с «типом», не находит воплощения для своего писательского искушения — быть может, потому, что живой персонаж на деле оказывается «слишком живым» для написания с него литературного героя. То же самое произошло с Ильёй Эренбургом, которому после встречи с Дуррути в те же самые дни не удалось привести свой замысел в исполнение.

Однако то, что восхищало интеллектуалов в Дуррути, наводило ужас на политиков, правивших Испанией. Этот страх был настолько велик, что в случае описываемого ареста Касарес Кирога прибег ко всевозможным уловкам и садизму для описания личности арестанта, как, например, «бродяга и бандит», пользуясь законом, принятым социал-республиканским правительством и не для того, чтобы применять его к профессиональным «паразитам и бездельникам», а к рабочим-активистам НКТ и ФАИ.

На этот раз Дуррути и его товарищи по тюрьме пробудут в заключении со 2 апреля по 10 октября, без определённых мотивов для ареста и судебного дела и в самых ужасных условиях.

Губернатор Севильи приказал перевести четырёх узников — Аскасо, Комбину, Дуррути и Диеса — в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария. Приблизительно в середине апреля их поместили в так называемый «андалузский Монтжуик». Нам неизвестна причина, но тюрьма в Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария включает в себя также отделение для предварительного заключения. Она состоит из двух частей: одна — для приговорённых, а другая — для тех, кто ожидает приговора. Так обстояли дела во времена правления Республики и также после прихода к власти генерала Франко. Мы не знаем, как обстоят дела на сегодняшний день. Климат там нездоровый, питание отвратительное; всё это служит причиной частых заболеваний туберкулёзом среди арестантов. Тотчас же после прибытия на место арестантов поместили в тюремное крыло для приговорённых, другими словами — в камеры, полностью изолированные от внешнего мира. Тюремный регламент гласил, что один раз в неделю они имели право на отсылку писем родным, и корреспонденция (письмо или открытка) должна была вручаться в открытом виде — для цензуры. Дуррути с товарищами отказались от такой процедуры — с тем аргументом, «что они не проходили по какому-либо судебному делу и, кроме того, не имели сведений, за что их задержали». Дуррути разоблачил такое положение дел в письмах, которые ему удалось послать тайком; они были опубликованы в газете El Luchador и «НКТ» Мадрида. Паулино Диес, также отправивший свои письма подобным образом, разоблачал ужасные условия существования заключённых:

«Обращение с нами отвратительное, а само место — преступное. Человек в таких условиях неизбежно сходит с ума. Это настоящая фабрика по производству безумцев, как сказал Торио о сумасшедшем доме! Режим “хлеба и воды” настолько распространён, что уже стал нормой. Один из товарищей, Хуан Санчес Пинеда, пробыл там 94 дня (...). Четыре дня назад он запросил посещение врача и до сих пор ничего не добился. Каждый день я напоминаю о жалобе служащему, но всё безрезультатно. Я страдаю от гиперхлоргидрии, и она с каждым днём ужесточается, мои испражнения — кровяные. Протесты бесполезны, так как на недовольного обрушиваются с ещё большей жестокостью, и угроза “хлеба и воды” вынуждает нас глотать оскорбления и кусать от злости кулаки».

В июне уже Дуррути пишет своей подруге (как всегда, подпольным путём):

«В воскресенье к нам пришли товарищи из Севильи, но начальник тюрьмы не позволил им поговорить с нами. Узнав об этом, Аскасо и я пошли к начальнику с вопросом: сидим мы в изолированном режиме или нет. Он сказал нам, что не виноват, здесь всё зависит от полиции, так как “в те дни, когда разрешены посещения, приезжают полицейские из Кадиса для опознавания наших посетителей. У тех, кто просит встречи с Аскасо, Комбиной и мной, проверяют документы”. По этой причине многие товарищи не приезжают навестить нас... Мы протестуем против такой несправедливости, но в силу того, что наши протесты совершаются внутри, они ничего не дают. И поэтому только товарищи на свободе должны прояснить эту ситуацию...»

Заключённые, изолированные от внешнего мира и газет, если и узнавали о каких-либо новостях, то только с помощью «тюремной почты», другими словами — со слов других узников, которых посещали родственники или друзья. Но для тех такой способ общения тоже был трудным, потому что и они находились в «отвратительных» камерах и изоляции, пишет Дуррути.

Для НКТ положение на свободе оставалось сложнейшим. Профсоюзы подвергались атакам, и под предлогом обвинения в проведении «подпольных собраний» арестовывали всякого, кого могли застать в помещении профсоюзных организаций. Именно такие аресты произошли в первых числах июня в Мадриде и Барселоне. В Мадриде ближе к вечеру гвардейцы-штурмовики окружили здание местной федерации профсоюзов на улице Де-лаФлор; в это время рабочие подходили к профсоюзному центру, чтобы заплатить членские взносы, или разрешить вопросы, связанные с их работой на местах. Всех находившихся в здании посадили на четыре грузовика и повезли в Генеральный департамент безопасности. Эта процессия была описана местной прессой:

«Возглавлял колонну грузовик со штурмовиками на борту. За ними шли два других, заполненных арестованными, и за ними ещё один, держа предыдущие под прицелом пистолетов и ружей.

Проезжая по центральным улицам, процессия привлекла огромное внимание проходящей публики. Штурмовая гвардия всё ещё занимала здание НКТ и до десяти вечера арестовала 250 человек.

Тюремные камеры были забиты до отказа, но узники, несмотря на приказы гвардейцев, не переставали громкими голосами выражать свой протест: в адрес шефа безопасности и правительства слышались оскорбления. Потом все запели “Интернационал”».

В Барселоне в то же самое время, что и в Мадриде, события развивались точно так же, с той разницей, что из тюрьмы «Сьюдад Кондаль» никого из арестованных не выпускали на свободу без предварительного избиения и, кроме того, полицейские, чтобы унизить задержанных, прямо перед ними разрывали на клочки их членские билеты НКТ.

В Севилье без какого-либо объяснения и по приказу губернатора закрыли все профсоюзы НКТ, а тюрьма провинции заполнилась новыми узниками. Наступление на НКТ набирало темпы, при этом правительство или губернаторы даже не потрудились как-то аргументировать такую меру.

В высших кругах правительства государственный корабль плыл по течению. Кортесы каждый раз принимали новые законы, но государственный аппарат тормозил те, которые считал вредными для интересов привилегированных классов или церкви. Закон об аграрной реформе, хотя и был принят Кортесами, с практической точки зрения не действовал. Муниципальные выборы, руководимые касикизмом, показали неблагоприятные результаты для правительства. Такое положение дел ещё более ободрило правых, к тому же они уже имели своего собственного лидера — Хосе Марию Хиль-Роблеса — и постоянно, без какой-либо передышки нападали на правительство Асаньи. Алехандро Леррус, который уже давно наблюдал и регистрировал политические ошибки Асаньи и его кабинета, в мае почувствовал себя вполне способным для атаки на правительство. Асаньизм пошатывался, буря протестов против репрессий в Касас Вьехас подрывала его фундаменты. Однако режим не собирался сдаваться, надеясь на Касареса Кирогу и его репрессивную политику против НКТ, начатую Маурой. Создалась сложная политическая панорама, в которой на первый план начинала выходить серьёзная опасность фашизма; эта угроза, вслед за Италией, уже укреплялась в Германии и постепенно проявлялась в Испании благодаря действиям Хосе Антонио Примо де Риверы; он организовал Испанскую Фалангу, в то время как Хиль-Роблес основал Испанскую Конфедерацию независимых правых (La Confederación Española de Derechas Autónomas — CEDA), обе представляли из себя подлинно реакционные организации правых сил Испании.

При таких обстоятельствах в правительстве наметился небольшой кризис, но в результате изменений в составе министров (14 июня) он был преодолён. Это новоиспечённое правительство приняло новую меру для оказания репрессий: Закон об общественном порядке (26 июля). Можно было утверждать, что социалисты и республиканцы в ужасной спешке предоставляли правым силам все юридические инструменты для установления фашистского режима.

В то время как весь мир переживал трудные времена под давлением антагонизмов различных и противоречивых течений, в застенках «Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария» положение наших четверых узников, как и других приговорённых к заключению, оставалось прежним.

В последних числах мая Национальный комитет НКТ оказания помощи заключённым поручил своему самому престижному адвокату, Эдуардо Барриоберо, встретиться с министром Касаресом Кирогой и повлиять на него с целью покончить с системой «правительственных заключённых»; в те времена в тюрьмах страны их насчитывалось более 7 тыс. Министр дал Барриоберо «честное слово», что вскоре все такие арестанты будут освобождены. А когда адвокат заострил его внимание на деле четверых узников в «ЭльПуэрто-де-Санта-Мария», тот ответил, что они «будут первыми из числа освобождённых». Министр выражался таким уверенным тоном, что Национальный комитет послал телеграмму, объявляя арестантам добрые вести. Спустя несколько дней Дуррути написал письмо, в котором излагал впечатления от данной телеграммы:

«Мы получили ваши новости. Товарищи надеются, что с минуты на минуту губернатор Кадиса даст приказ об освобождении. Я вам говорю, что они надеются, так как, наверняка, Комбина и я останемся в тюрьме, потому что власти не желают освободить нас».

Дуррути приводит такие аргументы:

«Чуть раньше, до получения вашей телеграммы в тюрьму прибыл представитель судьи этой местности, чтобы объявить Комбине и мне: суд Севильи аннулировал уплаченный залог, и, следовательно, мы должны будем нести ответ за известные обвинения в “оскорблении властей и поощрении мятежа”».

Правда в том, что, несмотря на «честное слово министра», никто не был освобождён. Напротив, положение ещё более осложнилось. Мы приводим здесь ещё одно письмо Дуррути для иллюстрации обстановки:

«Думаю, что вам из газет уже известно (письмо родственникам), о несчастье, преследующем это проклятое место (...). Солдаты, будучи детьми народа, как только надевают мундиры, забывают даже о своей матери; в понедельник утром они убили одного из заключённых товарищей. Если вы прочтёте газету “НКТ”, увидите в моей статье, как погиб этот бедный крестьянин. Он не стоял у окна, как стараются уверить всех: его убили, как дикого зверя на охоте. Я спрашиваю себя о мотивах солдата, выстрелившего в несчастного (...). Когда мои товарищи увидели убитого уже на земле, поднялся страшный скандал, так как неправда, что мы находились в камерах, — все были во дворе, который вмещал 200 человек (...). Сам я, услышав крики товарищей о помощи, ещё не знал о совершённом варварстве. Сжав кулаки, они смотрели на нас прямо в глаза, как будто спрашивали: а теперь что нам делать? (...) Я знал, что штурмовики с минуты на минуту прибудут на место, и, если мы дадим самый ничтожный повод, нас сметут с лица земли. Я пережил страшные, тревожные минуты, но нам ничего не оставалось, как предотвратить провокацию гвардейцев, другими словами — кровопролитие. Я решил спуститься во двор, где стояли 500 узников, в надежде, что кто-нибудь им скажет: Вперёд! Первое, что я увидел: пулемёты, готовые к действию. Я поднялся на скамейку и обратился к моим товарищам. Меня переполняла отчаянная злоба произнести именно эти слова: “вперёд!” — но это было бы огромной ошибкой с моей стороны, которую я себе никогда бы не простил, если бы после всего остался в живых, хотя я и сомневаюсь в этом счастливом конце. Я сказал совсем другое: чтобы они успокоились, пришли в себя — время действовать ещё не пришло. Быть может, кто-нибудь из них и проклинал меня глубоко в душе, считая “мягкотелым”, но это не важно. Все разошлись по своим местам и камерам. Убрали труп. И над тюрьмой нависло тяжёлое молчание, страшное в своей тяжести, — никто из нас не осмеливался поглядеть друг другу в лицо. Впервые мы с Аскасо не смогли смотреть друг на друга (...). Штурмовики прохаживаются по тюрьме, а мы, пережив смерть товарища, — в полной изоляции (...)»409.

На этом письме стоит число — 14 июля 1933 года.

1 июля Solidaridad Obrera опубликовалa фотографию пяти мужчин за тюремными решётками: Диесa, Аскасо, Дуррути, Комбины и Лорды. Под фото — строки: «Гражданину Сантьяго Касаресу Кироге, министру внутренних дел, с подписью: Франсиско Аскасо и Паулино Диеса. Текст в адрес министра гласил: “терпение закончилось, и узники вынуждены прибегнуть к печальной мере голодовки. Ввиду того, что Ваше честное слово не может отворить тюремные ворота, то они считают: представится возможность выйти на свободу после такого действия”. Тюрьма “Санта-Мария”, 28 июня 1933 года». В кабинете министров Мануэля Асаньи состояние дел с каждым днём ухудшалось. Правые атаковали с яростью. Леррус работал над выдвижением своей кандидатуры на президентское кресло, между тем как соцпартия переживала глубокий кризис. Аракистайн, внимая опыту и урокам немецкой социал-демократии, продвигался к экстремизму, возрождая идеи марксизма и даже «диктатуру пролетариата».

Франсиско Ларго Кабальеро, наблюдая развал единства в ВСТ, так как рабочие — члены организации сопротивлялись политике социалистов в правительстве, стал относиться с симпатией к крайним позициям Аракистайна. Остальные руководители соцпартии также смогли убедиться в катастрофических результатах политической линии правительства ввиду того, что молодёжь всё более приближалась к идеям компартии, которая, как всегда, действуя под руководством Москвы, начинала пожинать ряд успехов, нанося ущерб партии социалистов. Все указанные явления ослабили позицию Индалесио Прието, который всё ещё упорствовал в сотрудничестве с Мануэлем Асаньей.

Эта сложнейшая конъюнктура была разрешена Алькалá Саморой: пользуясь моментом, тот распустил кабинет министров под началом Асаньи и 12 сентября поручил Леррусу формирование нового правительства. Но перед тем, как подать в отставку и уйти со сцены, социал-республиканское правительство свело последние счёты с НКТ, применяя «Закон о бродяжничестве» к правительственным заключённым, среди них — Аскасо и Дуррути.

25 сентября, Solidaridad Obrera под заголовком «Достойное поведение анархистов в отношении “Закона о бродяжничестве”» напечатало следующее:

”Особый” случай Дуррути, Аскасо, Комбины, Хоакина Вальенте, Паулино Диеса и Трабахано — узников в Эль-Пуэрто-де-СантаМария, где их намереваются заключить в рамки позорного эпитета “бродяг”, — разрешился достойным и естественным путём. Эти товарищи отказываются давать показания в судебном деле, где их обвиняют в “бродяжничестве”.

Перед лицом таких юридических уловок — плода усилий “левых” республиканцев и особенно социалистов — мы, члены Конфедерации, должны защитить себя и сказать всем: “мы — не бродяги и не бездельники, и, как рабочий люд, отказываемся участвовать в таком недостойном и позорном процессе!”

Товарищи, заключённые в застенки андалузского Монтжуика, отправили в адрес министра юстиции — Ботелья Асенси — два письма, опубликованные в наших газетах, окончательно утверждая, что не согласны с недостойным определением “бродяг” и что если преднамеренный вопрос не разрешится к 25 числу текущего месяца — то есть сегодня, — они объявят голодовку, как крайнюю меру протеста, возлагая ответственность на наивысшую структуру закона страны за те последствия, которые могут иметь место в результате позиции, избранной ими для своей защиты.

На последнем заседании Совета министров было принято решение, с тем чтобы этот бесславный закон не применялся к борцам за права рабочих. Сейчас слово за министром юстиции».

5 октября 1933 года Дуррути написал своим родным:

«Надеюсь, прочтя новости в газетах, вы в курсе, что после восьмидневной голодовки мы приняли решение, ввиду обещаний нашего освобождения, прекратить эту меру борьбы.

Согласно последним телеграфическим посланиям адвокатов из Севильи, мы выходим сегодня из тюрьмы. Вчера вечером уже вышел один наш товарищ. У меня такое предчувствие, что, когда вы будете читать это письмо, все мы уже будем на свободе».

На следующий день, 7 октября, после шести месяцев тюрьмы в роковом Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, наконец избавившись от этого кошмара, Дуррути, Аскасо и Комбина входили в редакцию газеты «НКТ» в Мадриде...

На следующий день, 8 октября, из политически неспокойного Мадрида они выехали в Барселону. Действительно: 2 октября правительство, сформированное Леррусом, не набрало нужного для прихода к власти числа голосов. Тогда Алькалá Самора поручил политическим деятелем формирование нового кабинета, но все они не справились с задачей, что на деле означало роспуск парламента и новые выборы; причём правые с большим удовлетворением отмечали такую ситуацию. Роспуск парламента и подготовку избирательной кампании президент Республики поручил одному из членов партии Лерруса, который впервые появлялся на большой политической арене, — Диего Мартинесу Баррио.

В результате этого первого двухгодичного периода правления социалреспубликанцев необходимо отметить две важные темы, которые значительно повлияют на развитие социалистического процесса в Испании: первая — шанс Республики ликвидировать раковую опухоль Марокканского протектората. Политика правительства, вместо того чтобы воспользоваться этой возможностью, оказалась ещё более злонамеренной, чем линия, проводимая в Африке монархическим режимом; следовательно, неприятие и вражда между Испанией и марокканским народом ещё более усилились. Кроме того, Испания, с целью господства в Марокко, пошла на более глубокое подчинение в отношении Франции. Вторая важная темa — визит в Испанию главы французского правительства Эдуарда Эрриота весной 1932 года. Он потребовал с целью «установления мира в Касабланке» подавить рабочие и крестьянские волнения в Андалузии410. Второй победой Лерруса явилось подписанное соглашение на тему поставок в Испанию французского вооружения; кроме того, Франция пользовалась исключительным правом продажи этого товара Мадриду.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XVI. От бойкота выборов — к восстанию

Прибытие в Барселону «трёх бродяг», освобождённых из застенков Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария, совпало с размахом по всей стране политического движения под руководством Алькалá Саморы: роспускa парламента и кампании новых выборов в Кортесы. Для политических партий это было время избирательных кампаний, однако в отношении НКТ обстановка была очень трудной: она не могла избежать ответственности перед рабочими массами. Необходимо было занять позицию по отношению к выборам, следуя своим давним принципам уклонения и в соответствии с политическим положением в результате подъёма правых после провала правления левых сил. Никогда ещё в истории НКТ политическая проблематика не определяла её как решающую силу в развязке событий, как произошло в тот ноябрь 1933 года.

Но перед тем, как перейти к внутренней жизни НКТ, необходимо описать наших героев в рамках социальной ситуации, создавшейся в Барселоне на фоне глубокого экономического кризиса всей Испании. Увольнения рабочих носили поголовный характер; надо сказать, что, хотя буржуазия и несла на себе груз экономических трудностей, она злоупотребляла такой мерой; всё же можно было избежать резкого сокращения рабочих мест или уменьшить число увольнений. Предприниматели были готовы к созданию хаотической ситуации с целью свести на нет энтузиазм в рабочих семьях, подготавливая их к принятию любой политической формулы, которая могла бы покончить с голодом. Все действия буржуазии были направлены на подготовку почвы для победы на выборах Хиль-Роблеса. Тот, имитируя Гитлера, намеревался утвердить диктатуру законным путём и пользуясь поддержкой рабочих. НКТ в Барселоне прекрасно понимала планы буржуазии и политическую игру Хиль-Роблеса и постоянно изыскивалa новые способы для решения многих проблем каждодневной деятельности, при этом не забывая о революционных целях, которые в те времена определялись так: социальная революция и отпор растущей угрозе фашизма.

Безработные рабочие не получали от государства никакого пособия (хотя такая поддержка и не была желательной, даже если бы испанское государство могло бы взять на себя эту ответственность, но в любом случае оно не было готово: подобная мера подорвала бы революционную способность и солидарность пролетариата); однако еда — базовая необходимость, и нужно было как-то решать эту проблему. К первому полугодию 1933 года были приняты начальные меры — забастовки квартиросъёмщиков и отказ платежей за газ и электричество, — что было подготовлено с 1931 года Комиссией экономической защиты НКТ и ФАИ. Начали свою работу домовые и уличные комитеты, и такие же объединения в рамках целого жилого квартала, чтобы противостоять выселениям и другим насильственным мерам со стороны собственников, прибегавшим к поддержке силовых структур. Женщины и дети, постоянно наблюдaвшие за реакциями предпринимателей и готовые предпринять ответные действия вo время атак полиции, давали отпор, препятствуя таким образом выселению из квартир.

Эти женские и детские комитеты также взяли на себя инициативу совершать в магазинах групповые закупки продовольствия в долг. Покупки не носили характер злоупотребления положением — речь шла о товарах первой необходимости: картофель, паста, растительное масло, рис, горох, нут и др. Покупатели признавали за собой долг, обязуясь заплатить, когда смогут вернуться на рабочие места...

Профсоюзы организовали биржи безработных. Но поскольку буржуазия не запрашивала рабочую силу у фабричных делегатов, безработные распределились по тем предприятиям, на которых они должны были работать. В принципе, реакция предпринимателей «мы не нуждаемся в рабочих» приводила к тому, что полиция выдворяла рабочих с фабричных дворов. Однако те усаживались у ворот предприятий, и так продолжалось целую неделю: ежедневно в течение восьми часов люди не двигались с мест. В субботу — день выдачи заработка — под охраной других рабочих они становились в очередь к кассам для «оплаты просиженной недели». Хозяева в конце концов выдавали недельный заработок, предупреждая, чтобы рабочие больше не приходили. Действительно, именно они уже не приходили — вместо них являлись другие.

Совместно с описанными действиями «профсоюз безработных» предпринимал и другие: рекомендовал рабочим приходить в полдень обедать в рестораны. Такая практика широко распространилась и хорошо зарекомендовала себя.

В итоге все эти меры ставили перед собой цель постоянной и всеобщей мобилизации при широкой народной поддержке; таким образом, развивалось сознание солидарности в среде рабочих — женщин и мужчин, — включая детей. Это явление объясняет тот факт, что именно дети, едва достигшие пятнадцати лет, сыграли важную роль в начале испанской революции 1936 года.

На фоне этой панорамы общественной всеобщей мобилизации глубокий эффект имел трудовой конфликт работников Трамвайной и Автобусной компаний: хозяева отказались признать профсоюзных делегатов и начали увольнять рабочих-активистов. Профсоюз рабочих транспортa объявил забастовку, однако потерпел поражение — Трамвайнaя компания не пошла на компромисс. Не оставалось другого выхода, как прибегнуть к акциям саботажа: поджогу трамваев и автобусов в поздние часы, когда те направлялись в гаражи. Наряду с такими мерами проводился саботаж на телефонных станциях; стачечники этой профсоюзной отрасли действовали таким образом, чтобы защитить себя и свои интересы с июня 1931 года, когда началась забастовка телефонистов. Все эти факторы создавали в Барселоне настоящую взрывоопасную ситуацию, которая ещё больше осложнялась ввиду единичных грабежей, в которых участвовали рабочие — члены НКТ или ФАИ.

Факт задержания отдельного рабочего НКТ как участника нападения оказывался достаточным, чтобы буржуазная пресса принималась за обвинения ФАИ, якобы поощряющей такие действия. Легенда, начало которой положил Асанья, о том, что «анархисты — это бандиты с членским билетом», разрослась благодаря каталонской прессе, следовавшей лозунгам Автономного правительства Каталонии.

Аскасо и Дуррути, как и остальным безработным, пришлось столкнуться с такой же экономической ситуациeй. На фабрике, где они работали до заключения в тюрьму, им отказали. Аскасо вспомнил свой первый рабочий опыт: ему удалось устроиться официантом в одном из ресторанов Бадалоны благодаря поддержке Гарсии Оливера, который тоже нанялся на подобную должность в одном из кафе площади Испании, известном в народе как «Ла Панса».

Дуррути зарегистрировался на трудовой бирже в Профсоюзе металлургов. Совершенно случайно в одной из главных мастерских Барселоны через профсоюзного делегата подали заявку на три свободных места механиков-наладчиков. Профсоюз выслал трёх кандидатов, и среди них — Дуррути. Когда они прибыли на место, начальник отдела кадров слегка изменился в лице и, переговорив с начальством, сказал Дуррути, что очень сожалеет, но им требовалось два механика, а не три. Тот прекрасно понял подоплёку отказа: по отношению к нему применялся систематический бойкот. Его товарищи возмутились и в знак солидарности выcказали желание не поступать на работу и передать информацию на рассмотрение профсоюза. Выйдя на улицу, Дуррути удалось убедить их, что, поступая таким образом, они совершали большую ошибку, поскольку такая мера могла привести к забастовке в мастерской и впоследствии — во всей отрасли. Он сказал друзьям:

«Профсоюз ничего не должен знать о случившемся здесь. Забастовки объявляются в интересах рабочих, а не по причине провокаций буржуазии. Такая забастовка не принесёт нам никакой пользы, напротив — причинит сильный вред. Завтра как ни в чём не бывало вы выйдете на работу... и давайте подождём наступления лучших времён; железо пока ещё не горячо, друзья мои»411.

Тем же самым вечером Дуррути встретился с Аскасо и рассказал ему о случившемся; друг поддержал его решение, так как на самом деле буржуазия пользовалась любой ситуацией для провокации. Для этого было достаточно прочесть прессу, изобиловавшую ядовитыми намёками на «грабежи и нападения». La Vanguardia была одной из газет; в графическом приложении она злоупотребляла комментариями на эту тему, поскольку могла публиковать там фотографии, сильно впечатляющие читателей. Иногда появлялись снимки «автомобиля-призрака» (выдумка полиции), за рулем которого сидела «блондинка». И затем обычная шумиха — «ФАИ». С целью положить конец злоупотреблениям друзья обсудили вариант возможного визита к директору La Vanguardia от имени ФАИ. На следующий день они пришли в редакцию и, когда их принял директор, то первым делом назвали себя в качестве официальных представителей ФАИ. Аскасо и Дуррути сказали, что избрали данный печатный орган для публикации следующего официального заявления:

«ФАИ преследует цель организовать в Испании коллективную экспроприацию путём социальной революции; мы называем это либертарным коммунизмом. Методы, к которым мы прибегаем, сводятся к действиям масс, всеобщей забастовке. ФАИ отрицает и не использует никаких других способов, как, например, грабежи, или, другими словами, “бандитизм”, потому что это прямо противоречит революционной практике анархизма. Именно поэтому ФАИ обличает подобную форму действий как невозможную с революционной точки зрения. В этом заключается смысл заявления ФАИ. А сейчас мы просим Вас — директора данного печaтного органа — о следующем: когда в хронике “происшествий” нужно будет информировать о каком-либо грабеже, нападении или о чём-либо в этом стиле, ограничьтесь предоставлением новости читателям, не включая в содержание НКТ или ФАИ, так как эти организации не имеют ничего общего с событиями такого рода. Надеемся, Вы положительно отнесётесь к цензурной правке текстов Ваших фривольных репортёров, в случае если именно они являются авторами упомянутых аббревиатур в “новостях”. Мы предупреждаем, что не хотели бы возродить практику “красной цензуры” со стороны Профсоюза работников графического искусства»412.

Упомянутый текст не появился на страницах La Vanguardia, однако НКТ и ФАИ уже не упоминались в разделах «ПРОИСШЕСТВИЯ», что ранее случалось ежедневно. Таким образом, «аудиенция» пошла на пользу.

Накануне избирательной кампании и для определения позиции НКТ её Национальный комитет созвал Национальный пленум региональных филиалов, который также распространялся на членов из Мадрида, Севильи, Сарагосы и других мест. Делегаты единодушно выразили мнение: политическая ситуация была сложной. Правые под руководством Хиль-Роблеса выступали на выборах одним цельным фронтом и под лозунгом Испанской конфедерации независимых правых — ИКНП (La Confederación Española de Derechas Autónomas — CEDA). Этот блок включал в себя все вместе взятые реакционные силы: аристократию, военных, землевладельцев, банкиров, высшие и низшие слои буржуазии и церковь, представленную её партией — Acción Popular («Народное действие»). Монархисты также поддерживали этот блок, при этом не теряя своего собственного профиля, так как давно, вместе с Муссолини, вели конспиративную работу с целью совершения военного переворота в Испании.

Если сравнивать левые силы с таким объединённым фронтом правых, то вследствие кризиса партии социалистов левые переживали состояние разобщения. В партии Асаньи наблюдался глубокий кризис. Радикал-социалисты также разделились на две фракции. Единственной недавно организованной партией, сохранившей на тот момент некое единство своих рядов, были левые республиканцы Каталонии; она пользовалась поддержкой мелкой буржуазии и либерального среднего класса этого региона, включая фракцию мелких крестьянских собственников, или испольщиков.

Если левые участвовали в выборах в таком состоянии раскола, то результаты могли быть благотворными для ИКНП. Кроме того, даже если бы НКТ решила рекомендовать своим членам участвовать в голосовании, то эти голоса были бы зачтены в пользу соцпартии; но даже и в этом предположительном случае, по сравнению с блоком правых, социалисты остались бы в меньшинстве — в силу того, что разъединённые левые представили самых различных кандидатов. На этих выборах, назначенных на 19 ноября, впервые должны были голосовать женщины. Принимая во внимание влияние церкви на женщин, можно было предположить, что та будет проводить кампанию пропаганды среди этой группы населения, но такую же кампанию могли бы развернуть и левые, в частности партия социалистов.

НКТ на Пленуме обстоятельно изучила сложившуюся обстановку; и с какой стороны ни пытались бы посмотреть, налицо были две реалии, на которые было невозможно закрыть глаза: раскол левых сил и угроза фашизма Хиль-Роблеса. Та рекомендация, которую могла дать НКТ по поводу голосования или воздержания от такового, не меняла ситуацию относительно количества голосов. Кроме того, левые сыграли настолько плохую роль правителей и НКТ не один раз выступала с критикой на их счёт, что даже предполагая и прибегая к диалектическому анализу, что НКТ объяснила бы рабочим выгоду правительства левых перед властью правых, те вряд ли бы смогли понять такую сложную и запутанную диалектику парламентского характера перед лицом жёсткой каждодневной реальности.

НКТ, со своей стороны, нашла выход из политического тупика, куда социал-республиканское правительство привело страну, также преследуя цель избежать установления фашистской диктатуры Хиль-Роблеса: прямо и открыто сказала рабочему классу, что перед лицом фашизма единственным решением являлась пролетарская революция. Но не было достаточным объявить об этом — нужно было сразу же после победы правых приступить к действию. Для этого необходимо было подготовиться с революционной точки зрения. Январский опыт того года наводил на мысли, что НКТ и ФАИ сами по себе не могли бы победить в будущем сражении: вставала необходимость привлечения рабочих масс от соцпартии.

Поставить перед ВСТ вопрос о революционном альянсе «в верхах» представлялось нереальным ввиду позиции её руководителей и степени их деградации за эти два года правительства. Тем не менее не являлось утопическим сном предполагать, что «низы», контролируемые верхушкой, могли бы почувствовать революционный энтузиазм и присоединиться к восстанию, начатому НКТ. В Андалузии рабочие социалисты уже предприняли совместные действия с рабочими анархо-синдикалистами. Почему же то же самое не могло произойти в остальных областях Испании, а именно в Астурии?

Пленум постановил: провести интенсивную агитационную кампанию, беспощадно критикуя систему парламентаризма, ясно сказать народу, что перед лицом фашизма не оставалось иного выхода, кроме как вооружённое восстание, революция и т.д.

Были приняты необходимые меры для проверки сил на деле: на всей территории страны через Секретариат обороны кадры или конфедеральные группы организовывались как федерация в рамках Национального комитета. На этот пост назначили Антонио Ортиса. Был создан Революционный национальный комитет, который должен был немедленно приступить к подготовке восстания. Ответственные — Сиприано Мера, Буэнавентура Дуррути, Антонио Эхарке и Исаак Пуэнте.

Газета «НКТ» — информативный орган в Испании — опубликовалa передовую статью, подводя итоги решениям Национального пленума и подчёркивая фундаментальные идеи либертарного коммунизма: «Основа либертарного коммунизма — Коммуна. Государственному централизму за четыре века его борьбы за выживание не удалось разрушить эту идею, поддерживаемую и развиваемую испанским народом на протяжении его истории. На принципе Коммуны основывается революционное вдохновение нашего народа, и именно она предлагает в своём федеральном характере форму общественной организации в её различных аспектах: административном, экономическом и политическом...

Занять Муниципалитеты и провозгласить свободную Коммуну — это первый шаг общественной революции. Когда Муниципалитет станет свободной Коммуной, принцип самоуправления распространится на всех уровнях, и народ посредством всеобщего народного съезда будет осуществлять единую и независимую исполнительную власть»413.

Группа «Мы», как обычно в сложнейшие моменты, собралась в полном составе, чтобы проанализировать результаты пленума и текущую обстановку в стране. На этом собрании, первом со времён образования группы, проявились разногласия между её членами. Гарсия Оливер, основываясь на прошлом январском опыте, считал, что организация военизированной структуры являлась жизненно важной: в её основе должны быть анархистские группировки ФАИ и Конфедеральной обороны НКТ, они должны были совместно действовать на всей территории страны при координации организма для Защиты революции. Но для основания структуры такого типа не хватало времени и самого формирования и, следовательно, незамедлительное восстание представлялось невозможным. Остальные участники группы, за исключением Аскасо и Дуррути, поддержали позицию Гарсии Оливера.

Дуррути и Аскасо не были утопистами. Они признавали правоту суждений Гарсии Оливера, и им было хорошо известно то состояние, в котором находились НКТ и ФАИ после репрессий. Однако обстоятельства требовали так или иначе действовать, но, конечно, не любым способом, который бы привёл анархизм в безвыходное положение. Перед лицом таких обстоятельств Дуррути считал, что поражение восстания, хотя о таковом и не могло идти речи, с точки зрения идеи «революционной гимнастики» было бы предпочтительнее бездействия или неучастия в избирательной кампании и политической жизни страны. Дуррути также привёл аргумент, что на этот раз революционные действия не будут такими «холодными», как в январе, и массы рабочих социалистов могут вдохновиться, «принимая во внимание уроки политического поражения их руководителей». В худшем случае «это повстанческое движение послужит предупреждением новоизбранному правительству: в Испании существует рабочий фундамент, не собирающийся встать на колени перед диктатором». В заключение он сказал: «Иногда обстоятельства складываются таким образом, что революционное движение не может пребывать в состоянии нерешительности. И именно сейчас такой момент»414.

Избирательная кампания началась под знаком насилия. Пропаганда от ИНКП носила ярко выраженный фашистский характер:

«Вся власть — Вождю» (так был подписан портрет Хиль-Роблеса). Церковные структуры развернули мощную деятельность, организовывая откровенную покупку голосов. Деревенский касикизм оказывал сильное давление в среде крестьян, обещая рабочие места и раздавая одежду и матрасы самым бедным людям.

Последний митинг, организованный правыми, прошёл 18 ноября в Мадриде. На нём распространили речь Карлоса Сотело, записанную в Париже, где тот находился в изгнании после провала конспиративного движения 10 августа предыдущего года.

Социалисты, произнося энергичные речи, предприняли попытки возродить веру своих сторонников. Но труд был тягостным, потому что ни сами говорившие в революционных тонах не верили в свои собственные выступления, ни их слушатели не доверяли революционному пылу, возникшему в последние моменты.

Республиканцы из мелкобуржуазных партий с грустью наблюдали за тем, как половина их избирателей переходила в ряды радикалов Лерруса и даже прямо в лоно ИНКП. НКТ провела во всех центрах провинций страны огромные митинги, атакуя и критикуя парламентаризм и ясно объясняя обстановку момента: фашизм или революция.

12 ноября, в воскресенье, НКТ провела в Барселоне на арене для боя быков огромный митинг, в котором участвовало около 100 тыс. человек. Как ораторы выступили: Бенито Пабон, Дуррути, Франсиско Исглеас и Валериано Оробон Фернандес. Тематика совпадала с предыдущими массовыми собраниями, но были отмечены и два новшества: Франсиско Исглеас выступил на каталонском языке, чтобы на деле показать: не все члены НКТ были «мурсийцами», как утверждали политики каталонских левых. В свою очередь, Оробон Фернандес рассказал в подробностях о победе Гитлера в Германии, приводя анализ позиции немецкой компартии и социал-демократии, ответственных за приход нацизма к власти. Он выразил надежду, что испанские социалисты возьмут на заметку уроки Германии, чтобы не совершить ошибки немецких коллег.

16 ноября, в четверг вечером, ФАИ организовала митинг во Дворце декоративных искусств в Монтжуике. Это здание могло вместить 45 тыс. участников; газета Tierra y Libertad вела репортаж мероприятия. Согласно новостям, опубликованным в газете, за час до митинга в окрестных парках и близлежащих улицах, а также на улице Лéрида собралось огромное количество участников, причём толпа людей всё росла. Когда открыли вход во Дворец, более половины прибывших не смогли зайти, и для них на улицах установили амплификаторы звука, чтобы они могли следить за происходившим на митинге. В силу важности этого события и присутствия на нём Дуррути и Аскасо далее мы приводим газетную заметку в её полном содержании.

«Товарищ Хилаберт, председатель митинга, выступает с приветствием и говорит: хотя организатором является Tierra y Libertad, ФАИ выступает перед народом, и именно ФАИ будет выступать в лице ораторов.

Затем были зачитаны имена организаций, представителей и сторонников из всей Испании; этот список опубликован на одной из страниц газеты».

Ораторы:

Висенте Перес (Комбина): «Присутствие народа на этом акте — это категоричный отвод коварной кампании политиков и факт приверженности идеалам Федерации анархистов Иберии.

Эта кампания бойкота выборов — искренняя, достойная и возвышенная, — по словам наших противников, финансируется средствами монархистов.

Но это — клевета, которой никто не верит, потому что мы — анархисты — занимаем непримиримую позицию как перед правыми, так и перед левыми партиями. Мы не изменяем ни нашим принципам, ни революции, как это сделали сторонники “группы тридцати” до 14 апреля и после этой даты. Политические партии, левые или правые, служат только для того, чтобы принимать закон во вред рабочим, как Закон от 8 апреля: об общественном порядке и Закон о бродяжничестве.

Никто, кроме нас, не противостоит Камбó; ещё не затянулась рана, нанесённая в 1919 году этой хищной птицей, когда он организовал банды наёмников для расправы с лучшими товарищами анархистами. Мы, анархисты, говорим народу Каталонии: Лига и левые республиканцы в случае провала на выборах намереваются совершить революцию. Но это — хвастовство слабаков. Только ФАИ и НКТ способны к настоящему действию.

Рабочие всех отраслей! Если хотите победить фашизм, вступайте в ряды НКТ и ФАИ — там настоящие революционеры сражаются за установление либертарного коммунизма!»

Франсиско Аскасо: «Перед тем как принять участие в этом митинге, я долго обдумывал мои слова, чтобы меня не приняли за одного из бессовестных политиков, которые сегодня кричат со всех трибун, прося у народа проголосовать за них и таким образом прийти к власти.

Также я подумал, что мы уже провели много митингов и пришло время действовать.

Но сейчас нужно, чтобы голос анархистов был услышан, и я решил выступить.

Если мы проанализируем действия Республики, сразу же станет ясно, что она провалилась по всем направлениям.

Были приняты три самых основных антидемократических закона; они представляют из себя позор для всего общества: Закон 8 апреля, Закон об общественном порядке и о бродяжничестве.

Первый был принят исключительно в отношении НКТ, чтобы приковать её цепями к государственной машине и ограничить права рабочих; второй — для отмены гражданских гарантий и узаконивания произволa; а Закон о бродяжничестве был принят намеренно, чтобы совершать избирательные и хитроумные атаки на анархистов. Это самое выдающееся произведение Республики.

Нам рассказывают об экономическом банкротстве во всех странах, чтобы отвести внимание от положения в Испании.

Мы уже знаем это и потому следуем идеям анархизма. Государство потерпело поражение во всех областях, поэтому ни одна политическая партия не может решить общественные проблемы. Партии представляют из себя различные виды капитализма.

Как может так случиться, что партия под названием ”Левые” не способна решить ни одну проблему — она ещё до прихода к власти встала на колени перед капитализмом.

Некто говорит, что НКТ и анархисты “льют воду на мельницу” правых, так как мы выступаем за неучастие в выборах. Это ложь. Мы всего лишь обнаружили фальшивую сторону всех партий, и те, видя своё бессилие, не находят иной меры защиты, как клевета. Мы привели к краху все политические проекты, и капитализм ищет свой последний оплот в фашизме.

Если невозможно установить фашистский режим так, как это произошло в Италии и Германии, здесь, в Испании, существуют другие опасные формы, известные как “манифесты”.

После провала левых и правых милитаризм затаился и ждёт удобного момента, чтобы занять их место.

Вот здесь и кроется настоящая опасность. Никакая партия не готова разрешить проблемы момента, но народ, организованный в рядах НКТ, способен на всё.

Перед лицом народного выбора в духе анархизма милитаризм выжидает; “манифест” представляет реальную опасность.

Милитаризм в попытке уничтожить права и свободы может нанести удар топором, но это легко предотвратить. НКТ и ФАИ — наготове и покончат со всем этим.

Республика не разрешила экономические и социальные проблемы. Не смогла их решить и не сможет. Налицо дилемма: фашизм или революция, и, так как фашизм невозможен, должна произойти революция.

Всё завязано на экономике, и эта экономика — полностью в наших руках. Если капитализм отказал в содействии Республике, мы не сомневаемся: нам он не сможет отказать.

Все угрожают, что выйдут с протестами на улицы. Мы не угрожаем. Но утверждаем, что если народ выйдет на улицы, то там они встретятся и с нами.

Необходимо ввиду сложившейся ситуации взять на себя ответственность революционного момента. Мы — надежда мирового пролетариата, который с тревогой наблюдает за нашими действиями. Мы — последний оплот свободы. Все нам пишут в одном духе: вы не должны позволить уничтожить вашу силу.

Как и в прошлые века, когда Испания пронесла по всему миру крест христианства, сейчас она должна продвигать идеи анархизма, но сначала ей надо спасти саму себя. Это — наша миссия, и мы обязаны выполнить её, даже ценой жизни. В конце концов, жизнь не так уж прекрасна. Если суждено погибнуть, то пусть будет так».

Долорес Итурбе. Из речи товарища Итурбе приводим несколько фрагментов: «Мы присутствуем на прекрасном и вдохновляющем митинге: в его лучезарном сиянии также присутствуют женщины — рабочие и анархистки.

Энергичный голос стремления к идеалам, провозглашаемым Федерацией анархистов Иберии, и страстный протест, и глубокое неприятие всех нападок и преступлений, совершённых правительством Республики в отношении наших товарищей и братьев.

Товарищи! Мы все переживаем глубокие социальные волнения. Буржуазное государство, понимая свой крах, раздумывает над тем, как найти способ восстановить свои силы, и выбирает среди различных идеологических тенденций наиболее опаснyю для него. Она знает теперь: это ФАИ. Его самый ярый враг, на которого оно постоянно клевещет.

Когда буржуазия и хор её писак-лизоблюдов говорят о ФАИ, то они представляют эту организацию так, как будто бы в ней состоят жестокие убийцы.

Женщины! ФАИ и Национальная конфедерация трудящихся — единственные организации, которые борются за ваше подлинное и полное освобождение. Среди потока бесстыдного авторитаризма, выдвигаемого коммунистами от государства или фашистaми, спорящими между собой за жестокий контроль над людьми, ФАИ представляет собой ясный и чистый, спокойный ручей либертарного коммунизма, где будут царить свобода и взаимная поддержка. В либертарном коммунизме всегда будет существовать широкая и великодушная взаимопомощь во всех общественных действиях людей.

К счастью, женщины-рабочие уже знают свою цель. Прошлое научило их воспринимать с отвращением этих политических шарлатанов, которые всегда спекулируют на нищете и голоде и при этом не делают ничего, чтобы покончить со страданиями рабочего класса.

Женщины анархистских молодёжных организаций! Пока ультраправые партии выдвигают кандидатуры женщин, готовых сотрудничать в их зловещем деле, мы должны сплотиться и подготовиться к достойной защите наших идей. И кроме того, мы никогда не забудем тех рабочих, погибших от наёмных пуль политики в духе Асаньи. Вспомним также тысячи брошенных в тюрьмы товарищей и сотни замученных в полицейских застенках. И всегда будем помнить, что в Касас Вьехас заживо сгорела женщина, почти девочка. Память о Мануэле Лаго, мученице из Андалузии, а также о матери и ребёнке, убитых в Арнедо, придадут нам сил для пробуждения мстительной силы в день революционной справедливости».

Доминго Херминаль: «Товарищи! Этот огромный митинг — смертный приговор и гроб государства.

Я помню, как 35 лет назад в Бильбао я боролся за те же идеи, что и сейчас. В те времена, после окончания массовых собраний, люди кричали: “Убейте его!” Недавно, после сбора анархистов в Аликанте, дети целовали меня и говорили мне: “Отец!” а женщины и мужчины обнимали меня.

Я вспоминаю кубинских негров; всякий раз, когда я пытался изложить им мои идеи, они говорили мне: “Не говори нам о науке — мы не понимаем. Скажи, где лежат винтовки, — и мы пойдём за ними”.

Давайте перейдём к делу, если и возможно говорить только на одну тему на митинге. (Излагает концепции государства, беспощадно критикуя его.)

Вы задумывались над вопросом о государстве? Это — антитеза всему человеческому; ставит себя над самим человеком, это — отвратительная структура; это — монстр, который питается человеческими жертвами. Оно препятствует лучу прогресса, направленному на просвещение народа, и для своего существования, как царь Давид, нуждается возлежать среди двух девственниц: капитализма и невежества.

Государство — самое коварное учреждение; не может ни просвещать, ни создавать, ни быть никому примером.

Как говорил мой друг, герой мексиканской революции: “Никто не должен подчиняться, пока не будет покончено со всеми идолами и алтарями”. Мы должны совершить это, если хотим претворить в жизнь наши идеалы.

Единственной ценностью в мире является труд, и производители — подлинные творцы и боги жизни.

Все эти идеи для того, чтобы победить, должны быть великими, и анархизм в настоящее время — самый совершенный идеал.

Свобода не может существовать без прав; без свободы человек — несчастное создание. Без свободы мысль умирает. Поэтому эхо искусства, порывы масс стремятся разорвать цепи рабства.

Культ государства — лживый, фальшивый и обманный.

Приближается время выборов — нам обещают всё, что можно, даже Луну.

(Остроумно и с подробностями рассказывает об одном депутате, который обещал населению построить мост; ему сказали, что в той местности не протекала река, но он пообещал провести также и реку. Напоминает о пропаганде Компаниса в рамках кампании Айгуадера: тот сказал ему, что весь капитал находился под залогом, но несмотря на это, обещал населению Реуса всё, что возможно. Приводит слова Ибсена: “политики обещают народу много света, но вначале просят у него масла для светильников”.)

В политике существуют только два рода людей: идиоты и мошенники. “Если человек и должен жить в этом обществе, то он должен быть цельным, неразделимым, — говорит оратор, объясняя драму друга Гровe. — Если хотите быть людьми, то вы должны совершить революцию, или в противном случае будете прозябать в рабстве”.

(Следует песня с политическим содержанием и анархистскими идеями; люди с энтузиазмом аплодируют и криками приветствуют ФАИ.)

ФАИ — надежда всех обездоленных мира, она всегда открыто противостоит трудностям; она очистилась от паразитов и оздоровила конфедеральную организацию, уже не отступает перед атаками правительства».

(Далее говорит, что ФАИ не таит старых обид и в день победы революции призовёт всех людей объединиться, как братьев, потому что одна капля крови на руках рабочих — ужасное и ненавистное пятно. Далее следует гимн народу, прекрасные слова; ему аплодируют участники.)

Буэнавентура Дуррути. Начало его речи — слова сожаления по поводу отсутствия среди участников митинга старого учителя Себастьяна Фора. Быть может, моральный авторитет этого товарища продемонстрировал бы тем политикам, которые обвиняют нас в предательстве анархистских доктрин, на чём основываются эти идеи и как осуществляются:

«Не в моих намерениях опередить ни Кастелара в его диалектике, ни Кропоткина в способности убеждать. Я человек двадцатого века и живу в гуще народа. Я изучал труды учёных и знаю, как надо действовать.

Об анархии начали говорить много лет назад. Мы создали хаотическую ситуацию, всевозможные препятствия деятельности для всех правительств, определяя провал всех политических партий. Наша цель — социальная революция. Стоящие у власти держатся на своих местах только благодаря грубой силе. Народ не поддерживает их. Все мы были свидетелями, как в Аликанте, Сагунто и других городах Асанья не смог выступить перед массами. Мы, напротив, созываем толпы народа, которые приветствуют нас с энтузиазмом и заверяют, что пойдут с нами к революции.

Мы долгоe время обсуждали наши действия — настал час претворить их в жизнь. Леррус говорит: мы непригодны ни на что, кроме получения от нас голосов на выборах. Но 19 числа мы не пойдём на голосование. Ни одна партия уже не представляет испанский народ. Мы говорим Леррусу: с нас хватит угроз. Народ имеет право на недоверие. Как можно доверять вам после кровавых расправ Республики?

Мы не будем голосовать. Конфедеральная Каталония не станет голосовать. Более пятидесяти процентов не будут участвовать в выборах. Тогда чего стоят угрозы? Зачем говорить о том, что нас заткнут за пояс? Угрожайте, это всё равно бесполезно; мы не пойдём на выборы, и мы начеку перед лицом действий реакционных сил. Рабочие! Социальное и политическое положение Испании крайне тяжёлое. Весь мир — наготове, с оружием в руках. Много ведётся разговоров вокруг ФАИ, она превратилась для всех партий в козла отпущения. Та ФАИ, на которую вы так клевещете, говорит вам в эти ответственные минуты: она — на улицах, фабриках, на полях и в шахтах.

О ФАИ говорят, злоупотребляя клеветой о грабежах, чтобы очернить и покончить с этой организацией. Пусть клеветники докажут нам, что ФАИ организовывает грабежи! Пусть все возьмут на заметку, а особенно журналисты от буржуазии, если они сейчас нас слушают: ФАИ стоит за коллективное нападение, выражающее революцию экспроприации. Мы берём то, что нам по праву принадлежит. Занять шахты, поля, транспортные средства и фабрики, потому что они — наши. Это — основа жизни. Оттуда, а не из парламента, к нам придёт счастье. Скажите в ваших газетах, журналисты от буржуазии, что ФАИ покровительствует только такого рода коллективной экспроприации.

В Конфедерации говорят о диктатуре ФАИ. Это — миф, и его надо отвергнуть за его ложь. Собрания выражают независимость нашего профсоюзного движения. Нас обвиняют в этом синдикалисты, оправдывая этим своё поведение. Они говорят, что не могут жить под пятóй диктатуры. Но о чём они не говорят, кроме как о том, что потеряли веру в либертарный коммунизм, не верят в анархию. Почему же, если они не верят в идеи анархизма, у них нет мужества сказать об этом?

Они предпочли говорить о диктатуре и взять на вооружение хулу.

Мы советуем рабочим не терять спокойствия. Каждый из них должен трудиться, как и прежде, на своём рабочем месте. Глаза всего мира смотрят на нас. Анархистское движение в Испании — сильное и единственное из движений такого рода, способное на конструктивное воплощение идей в жизнь. Мир ждёт от нас революции, которая уравняет классы. Если бы мы, в Испании, не отвечали бы создавшейся ситуации достойно, реакция снесла бы все плотины и заполонила всю землю.

ФАИ даёт совет рабочим НКТ, так как именно она контролирует фабрики и заводы: не оставляйте свои посты; оставайтесь на рабочих местах; а в случае попытки установить диктатуру или поступить так путём манифеста военных нужно дать отпор по всем направлениям, энергично, как и следует это сделать. Технические и фабричные комитеты, будьте начеку! Ещё совет “фаистам”: ваше место — не только на фабриках. Вспомним Италию. Необходимы последующие действия. Перед угрозой фашизма Хиль-Роблеса или любой попытки военного или другого переворота рабочие должны немедленно занять фабрики. Члены ФАИ займут другие посты, чтобы победа революции, начатой с взятия в свои руки средств производства, была полной.

Встанем и будем готовы все как один. Настал момент, когда мы должны действовать ответственно, применительно к каждодневной борьбе. Это — не большевизм. Это — не централизм. Это — анархия. Так же, как и сегодня, когда вы пришли на митинг все как один, если вас призовёт революция, мы должны ответить все как один. Все вместе, если кто-то встанет с угрозой фашизма. Все вместе в битве против фашизма, пока не покончим с ним. Выполним наш долг, чтобы никто не смог сказать, что Испания покрылась позором, как Германия и Италия».

Товарищ Жилаберт говорит в заключении: «Рабочие! Иберийский комитет от имени Иберийской федерации анархистов выдвигает на суд народа следующие заключительные решения:

1) В случае победы фашизма начать социальную революцию на всём полуострове, для установления либертарного коммунизма;

2) Бороться всем до конца, с целью окончательного исчезновения государства и всех его авторитарных ответвлений».

(Эти заключительные слова были приняты возгласами. Митинг завершился оглушительными криками «ура анархии!»415).

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XVII. Декабрь 1933 года: социализм отсутствует

В тот день, 19 ноября 1933 года, победа на выборах правых не удивила никого: перед лицом раскола левых и разочарования рабочего класса результатами правления республиканцев и социалистов, а также наряду с бойкотом выборов со стороны НКТ, итоги голосования ни для кого не были сюрпризом.

Левые силы получили 99 мест (60 пришлось на социалистов и 1 — на компартию); центр получил 156 (102 принадлежали радикалам), и правые — 217 (из которых 117 приходились на ИНКП). Сравнение этих результатов с выборами в июне 1931 года показывает полный провал: левые — 263 депутата (среди них было 116 социалистов); центр — 110 (из них 22 приходились на партию Мауры и Алькалá Саморы), и правые — 44 (среди них 26 землевладельцев). С 1931 по 1933 год Партия социалистов потеряла 56 постов.

Могла ли такая победа правых навести на мысль, что Испания наклонялась в эту сторону? Но это было бы неверным подсчётом. В тех регионах, где НКТ имела большое влияние, неучастие в голосовании было значительным:

Севилья и соответствующая провинция — 50,16%;
Мáлага — 48,37%;
Кадис — 62,73%
Барселона — 40%.

Глубокий анализ ещё яснее показал бы важность НКТ. Тем не менее настаиваем: провал левых объясняется их антирабочей политикой, проводимой структурами власти и воинственной формой по отношению к выборам.

23 ноября 1933 года в Сарагосе обосновался Революционный национальный комитет, назначенный НКТ и ФАИ; именно этот город наиболее энергично будет участвовать в революции. Штаб комитетa разместился на втором этаже улице Конвертидос, и там взялись за работу три главных его члена: Дуррути, Мера и Исаак Пуэнте. Хоакин Аскасо, Эхарке и братья Алькрудо — уроженцы Сарагосы — были посланы Арагоном для участия в этой революционной структуре.

Карта страны разделилась на разноцветные части, причём каждый цвет имел потенциальное значение. Красные области (Арагон, Рьоха и Наварра): восстание должно развиваться с наибольшей силой; синий цвет (в частности, Каталония): всё должно начаться со всеобщей забастовки, впоследствии переходя к революционной стачке; регионы зелёного цвета (Центр и Север), где преобладали социалисты, должен был объявить забастовку и попытаться привлечь к восстанию рабочих социалистов. Что касается Валенсии и Андалузии, то они были выкрашены в красно-голубой цвет.

Революционный национальный комитет напечатал листовки, где рабочих для взятия непосредственного контроля над производством, призывали занять фабрики, шахты, мастерские и т.д.; в местах производства должны были действовать Рабочие комитеты, организованные на местах по принципу федерации, чтобы установить Местный рабочий совет; сельское население в каждом регионе объединится в Свободные коммуны по принципу федерации; склады продовольствия будут реквизированы, и продукты поступят для их распределения в кооперативы; начнёт действовать рабочая вооружённая милиция, которая обезоружит противника и обеспечит революционный надзор посредством небольших по составу отрядов, быстрых в передвижении, для чего будут использованы грузовики, автомашины и т.д.416 Такая пропаганда была разослана Комитетам обороны НКТ и группам ФАИ, причём были приняты меры для наиболее широкого тиража информации с целью её распределения во всех населённых пунктах.

Когда вся обстановка показывала, что не хватало лишь революционной искры для начала восстания, в последние минуты случилось непредвиденное: на одном собрании активистов Сарагосы участники выразили сомнения: какие именно ячейки должны были начать революцию? С самого начала наметили Сарагосу, к которой сразу же присоединились бы остальные области Арагона — Альто и Бахо. Такая ситуация, создавшаяся накануне выступления, являлась крайне неприятной. Исаак Пуэнте и Хоакин Аскасо высказали своё мнение на собрании сарагосских членов, однако безрезультатно. Тогда настала очередь Дуррути идти на переговоры. Он знал почти всех активистов Сарагосы лично, также ему хорошо были известны их мужество и храбрость. Почему же в последние моменты создалось подобное препятствие? Дуррути, как обычно, повёл откровенный разговор. Демагогия не входила в черты его характера, и он сказал прямо: если при нынешних обстоятельствах Арагон делает шаг назад, всё доверие к НКТ полностью разрушится, поскольку в Испании нет другого региона, способного взять на себя революционную нагрузку, планируемую в данный момент. Барселона после 8 января и постоянных репрессий была обескровлена; похожая ситуация наблюдалась в Андалузии. Единственной провинцией, сохранившей потенциал для борьбы, как представлялось сейчас, был Арагон. Однако, если они принимали решение не участвовать в восстании, то это их право. НКТ и ФАИ взяли на себя обязательство выступить и пойдут на это так или иначе — с Арагоном или без него, — но чего нельзя было допускать, так это потерю времени. «Необходимо решиться, и как можно скорее, — сказал Дуррути, — чтобы Революционный национальный комитет смог внести необходимые поправки в планы». Простая и открытая речь Дуррути подействовала на присутствующих, и под её впечатлением, после краткого обмена мнениями, сарагосскиe активисты обязались, как и было намечено ранее, вступить в бой417.

8 декабря началась всеобщая забастовка в Барселоне, Уэске, Валенсии, Севилье, Кoрдобе, Гранаде, Бадахосе, Хихоне, Сарагосе, Логроньо и Ла Коруньe; а также частичная — на севере страны, в районах, контролируемых социалистами: Мадриде и Овьедо. Поскольку в тех местах, где была объявлена забастовка, анархисты и члены Конфедерации ставили перед собой цель превратить её в революционную стачку, вскоре во всех указанных регионах начались столкновения с силами охраны общественного порядка. Правительство объявило военное положение, и на улицы в полном составе вышли все «правоохранительные структуры», а в некоторых местностях — и армейские подразделения. В тот день, 8 декабря, Алехандро Леррус наметил публичное представление своего правительства в Кортесах. Каррера де Сан-Херонимо была оцеплена солдатами, а Гражданская гвардия установила свои пулемёты на Plaza de Cibeles у других стратегических точках Мадрида.

В местностях, где революционерам удалось установить свой контроль, лозунги Ревкома начинали применяться на практике и на улицах появились вооружённые патрули «милисьянос». Однако уже спустя 24 часа после начала восстания можно было говорить о его провале. Революционный энтузиазм не получил поддержки. Рабочие-социалисты последовали призывам своих руководителей и не вступили в борьбу. На улицы, противостоя полиции и армии, вышли лишь НКТ и ФАИ.

Арагон сдержал своё слово и вышел на улицы с готовностью принять бой. Барбастро, Сарагоса, Уэска, Теруэль и многочисленные посёлки Арагона — Альто и Бахо — также участвовали в движении. Волна энтузиазма прошла по Риохe в Логроньо и дошла до различных пунктов Бургоса. В самой столице Сарагосы бои шли в течение нескольких дней, в рабочих кварталах революционеры даже смогли установить свой контроль. Либертарный коммунизм был провозглашён по всему региону, в посёлках Сенисеро, Брионес, Фуэнмайор, Кастельоте, Вальдерробрес, Алькориса, Мас-де-ласМатас, Тормос, Алькампель, Алькалá де Гурреа, Альмудéвар, Калаорра, а также в кварталах Логроньо.

В Валенсии наблюдались последствия революционного мятежа в различных точках провинции. В Альфафаре армейские части были вынуждены обстрелять из пушек здание профсоюза, где крестьяне установили укрепительные сооружения. Кроме того, оказалась перерезанной железнодорожная ветка.

В местности Вильянуэва-де-ла-Серена (Бадахос) один сержант и несколько рабочих засели в Отделении для призывников. В течение двух дней они отражали атаки смешанной колонны — пехоты, пулемётчиков и миномётчиков. В Фабреро (Леон) шахтёры установили свой контроль. Лишь 15 декабря движение было полностью подавлено. В течение семи дней в десятках населённых пунктов Революционные комитеты заняли муниципалитеты, суды, телеграфы и другие жизненно важные объекты.

В Сарагосе объявили военное положение. При таком состоянии дел было бы абсурдом думать, что Ревкому удастся скрыться, — и его члены приняли решение полностью взять на себя ответственность за революционное движение. Дебаты выходили на всеобщий обзор, и они решили воспользоваться возможностью объявить войну капиталистической системе и вернуть народу право на революцию. Репрессии были жестокими. НКТ была объявлена вне закона, запрещена работа профсоюзов и культурных центров, разрушены библиотеки. Перестали выходить все анархистские газеты и печатные органы НКТ, а также технические и научные журналы, такие как Tiempos Nuevos y Estudios.

Прошли многочисленные аресты, за ними последовали приговоры: 700 в общей сложности, разный срок тюремного заключения. В отношении Революционного комитета поначалу намеревались применить закон о расстреле при попытке к бегству, но благодаря прямому влиянию некоторых политических деятелей, планам губернатора Сарагосы — Ордиалеса — не удалось сбыться. Тем не менее члены Ревкома подверглись суровым мерам наказания. Огромное число арестованных прошли через это испытание и под пытками подписали компрометирующие признания в вине.

Пока задержанных помещали в тюрьмы, действовавшие заодно Хиль-Роблес и Леррус приступили к «разрушительной» политике, отменяя отвечавшие интересам народа законы, принятые во времена двухгодичного правления социалистов-республиканцев; в их числе — Закон аграрной реформы и Закон об образовании. Что касалось репрессивных законов того же периода, новое правительство оставило их без изменения; последствия таких реакционных мер распространялись теперь на социалистов и республиканцев; причём Ларго Кабальеро уже склонялся к экстремистским лозунгам, придерживаясь идеи взятия власти в руки рабочих.

В тюрьме «Предикадорес» Н.Р.К. (Дуррути, Пуэнте и Мера) обсуждал способ освобождения максимального числа арестованных. Дуррути предложил план похищения общего досье из суда Сарагосы; это учреждение являлось наиболее подходящим для работы многочисленных чиновников, занятых в судебном расследовании. Идея уничтожения судебных бумаг имела следующие достоинства: впоследствии пришлось бы восстанавливать все показания, что позволяло ответчикам изменить свои признания, вырванные под мучениями пыток. План был одобрен, и его исполнение поручили группе молодых анархистов этой местности. Вот как писали газеты о необычайном грабеже:

«Невероятно ловко совершённый набег произошёл в Коммерческом суде Сарагосы, где действовал Суд для срочного расследования, занимавшийся делами участников недавних революционных событий. Группа лиц — всего семь человек, вооружённых пистолетами, — вошла в помещение, где работали судьи. Угрожая оружием, приказали не двигаться, в то время как наполняли мешки документами знаменитого досье, связанного с революционным движением 8 декабря»418.

В ходе новых допросов для восстановления указанного судебного дела только Н.Р.К. взял на себя ответственность за совершённые действия; таким образом, целый ряд арестантов смог изменить свои показания, что помогло им выйти на свободу.

Профсоюзы Сарагосы объявили всеобщую забастовку; организаторы заявили, что она не прекратится до тех пор, пока не выйдут на свободу арестованные в результате декабрьских событий. Ввиду такой взрывоопасной ситуации правительство, опасаясь штурма здания тюрьмы, в конце февраля 1934 года приказало перевести членов Национального революционного комитета в сопровождении многочисленной охраны в провинциальную тюрьму Бургоса.

Бургос представлял полную противоположность Сарагосе, которая характеризовалась сильным рабочим движением. В Бургосе же преобладали влияние церкви, многочисленные монастыри и соборы, и с другой стороны — военные и целый ряд казарм, в которых размещалось значительное число солдат. Это был классический реакционный город Кастилии. И поэтому будет бесполезно пересказывать эффект, произведённый на население новостью перевода в тюрьму города ужасных руководителей ФАИ. Застенки Бургоса, в сравнении с тюрьмой Сарагосы, представляли из себя почти полную изоляцию. Наши герои были единственными политзаключёнными, и ввиду тюремного надзора отношения с уголовными преступниками представлялись невозможными. Несмотря на такие условия заключения, арестованные не чувствовали себя ущербно; напротив, обстановка способствовала анализу и размышлениям относительно положения в Испании и в частности — в среде социалистов.

Крах избирательной кампании явился для социалистов тяжёлым ударом, разрушившим ряд оппортунистских позиций некоторых лидеров, что выразилось в снижении числа членов партии под руководством Индалесио Прието и увеличении приверженцев Ларго Кабальеро, который в декабре 1933 года положил начало изменениям своей позиции: в одном из выступлений он призвал превратить буржуазную республику в социалистическую и высказался за единство рядов рабочего класса. В 1934 году экстремистская тенденция Ларго Кабальеро начинала преобладать в среде руководителей соцпартии. Её выражали такие печатные органы: Renovación (представлявший социалистическую молодёжь), журнал теории партии Leviatán под руководством Аракистайна, где полностью пересматривались тактические направления социалдемократии.

Фракция правых от соцпартии была представлена Бестейро — умеренным в своих политических взглядах, — а также Трифоном Гомесом и Саборитом, которые продолжали делать ставку на сотрудничество с республиканцами. Для критики такой позиции и оправдания своей совести Ларго Кабальеро признал, что его партия, сотрудничая с республиканцами, была вынуждена принять все законы принудительного и ограничительного характера, подавляющие рабочее движение и которыми в настоящее время пользовался Леррус.

В те времена партия социалистов насчитывала около 69 тыс. членов, но её основное влияние заключалось в контроле над ВСТ. Национальный комитет этой организации состоял из умеренного крыла партии, а именно: Бестейро, Саборита и Трифона Гомеса. В этом комитете Ларго Кабальеро оказывался в меньшинстве, и именно поэтому его предложение участвовать в революционном восстании с целью прихода к власти было отвергнуто. Однако нужно заметить, что в намерения Ларго Кабальеро не входило единство действий с НКТ; «его» повстанческое движение не имело ничего общего с тем, которое провозгласило НКТ в декабре. В январе кризис, наблюдавшийся в рядах соцпартии, отразился на ВСТ; это произошло в момент вступления Ларго Кабальеро на пост секретаря Исполнительной комиссии. С того момента политическая линия ВСТ становится более радикальной. Приведём такой факт: в указанный момент ВСТ в своих рядах насчитывала миллион членов, в составе которых было 150 тыс. крестьян, состоящих в Федерации земельных работников.

В либертарных кругах и НКТ с большим интересом следили за изменениями в ВСТ и партии социалистов. Первым анархистом, протянувшим им руку, был Оробон Фернандес, который 4 февраля 1934 года опубликовал в газете La Tierra большую статью под заголовком «Да — революционному альянсу! Нет — оппортунизму фракций!». Эта статья представляла из себя анализ-размышление на тему обстановки в стране, констатируя огромные ошибки в правлении социалистов с 1931 года. Кроме того, в ней описывались характеристики испанской буржуазии, реакционной по своей природе, и подчёркивалось преступное преследование НКТ, начатое в 1931 году и продолжающееся до сих пор. Оробон Фернандес признаёт сложность ситуации и опасность фашизма и рекомендует единство пролетарских действий:

«Каким образом? В центре и на периферии, снизу, сверху и посередине. Главное, чтобы само действие основывалось на революционной платформе, предполагающей верность, последовательность и честность намерений со стороны всех участников альянса. Отдаться нескончаемым дискуссиям на тему процесса сближения означало бы мрачный византинизм. Необходимо искренне желать этого сближения, и всё тут! Настоящий момент не предполагает проведения литературных турниров и демагогических преград».

Далее мы приводим подзаголовки статьи, краткие тезисы содержания: «Боевое единство — вопрос жизни или смерти», «Занять позицию на единство означает занять позицию революции», «Нет — предпринимательству в партиях!» (под таким заголовком разоблачается Коммунистическая партия в силу её фальшивых сообщений, передаваемых за рубеж; в частности, o декабрьских событияx она бесцеремонно пишет следующее: «Коммунистическая партия тотчас же приняла участие в борьбе, чтобы исправить ошибки путчистов-анархистов»).

Упомянутая статья в заключении представляет основу возможной платформы революционного альянса рабочего класса, организованной на базе прямой демократии.

Она состоит из пяти разделов:

«а) Тактический план, исключающий любую политику буржуазного характера и полностью революционный по сути;

б) принятие революционной рабочей демократии как общего знаменателя;

в) общее пользование элементами производства;

г) экономика по принципу федерации, управляемая непосредственно рабочими, и

д) любой исполнительный орган, необходимый для контроля над деятельностью, не связанной с экономикой (политическая и административная), будет отдавать отчёт народу, избираться и отзываться народом»419.

Статья Оробона Фернандеса нашла горячий отклик в среде Конфедерации Мадрида и Астуриаса. Однако в остальных регионах Испании, в частности в Барселоне, где репрессии не прекращались, содержание рабочего альянса понималось как действие не сверху, а снизу. Различные позиции привели к дискуссиям, и Национальный комитет решил созвать пленум региональных объединений с целью направить различные мнения в единое русло. Такой пленум прошёл 14 февраля в Мадриде. На нём произошло серьёзное столкновение позиций и мнений организаций из Каталонии, центра страны и Астурии. Каталония в силу особых причин защищала свою теорию альянса между базовыми организациями: в этом регионе практически не существовало социализма, однако он был вынужден испытать на себе политическую акцию репрессий со стороны левых республиканцев Каталонии. Каталонцы, по сути, не верили в возможность рабочего союза между ВСТ и НКТ сверху (последующие исторические события подтвердят правильность этой позиции). Этот вопрос обсуждался на пленуме в ряде выступлений, и перед ВСТ поставили прямой вопрос о её отношении к рабочему альянсу:

«Национальная конфедерация трудящихся требует, чтобы ВСТ ясно и во всеуслышание заявила о своих революционных намерениях. Однако необходимо иметь в виду, что вести речь о революции означает не просто смену властей, как это произошло 14 апреля, а полное упразднение капитализма и государства»420.

Эти дебаты имели естественный отклик в местах заключения, в частности в Бургосе, где находились члены Н.Р.К. Что касается Дуррути, то тот выразил своё мнение в одном из писем Либерто Кальехасу:

«...Альянс, чтобы быть, по сути своей, революционным, должен совершиться в среде рабочих, истинных рабочих. Никакая партия, как бы она ни называла себя социалистической, не может участвовать в альянсе такого рода. Для меня репрезентативные и базовые органы любого рабочего альянса — это фабричные комитеты, избранные рабочими на открытых собраниях. Такие комитеты по принципу федерации — в кварталах, районах, местностях, регионах и на всей национальной территории — будут, с моей точки зрения, подлинным выражением воли низов. Я так понимаю, в том смысле, как мы толкуем всё на эту тему: снизу вверх, причём с уменьшением полномочий по мере того, как организационные структуры удаляются от фабричных комитетов, мастерских или шахт. Задумывать рабочий альянс в обратном направлении — это политический способ лишить её функцию самой сущности. Именно по этой причине я не считаю — как думают некоторые товарищи, — что рабочий альянс может быть организован “любым способом”. Один из таких “любых способов” — это пакт верхов посредством существующих национальных комитетов НКТ и ВСТ, который для меня неприемлем в силу его бюрократической опасности. Я ещё раз говорю тебе: для того, чтобы революционный рабочий альянс стал бы истинно таковым, необходимы желание, намерение и его защита со стороны трудящихся на их рабочих местах, так как первой целью альянса является власть рабочих над средствами производства для установления социализма»421.

Образ мыслей Дуррути в отношении рабочего альянса совпадал с идеями активистов Каталонии. Однако, как и следовало ожидать, его точка зрения разошлась сo взглядами других товарищей, которые вместе с ним отбывали тюремное наказание, в частности с мнением Сиприано Меры, находившегося под влиянием мадридской тенденции; её представителем был, как мы уже знаем, Оробон Фернандес.

Эта организация никак не ответила на февральский призыв Национального пленума НКТ в адрес ВСТ, что ясно показывало намерения её руководителей: в их планы не входила революция в духе предложений НКТ. Спустя несколько лет станут известны планы социалистической партии того времени. В январе 1934 года соцпартия под влиянием Ларго Кабальеро разработала план политических действий, преследовавший цель изгнать сторонников Лерруса из структур власти. Сам по себе этот проект не был революционным; напротив, он подразумевал на практике реформистские действия в социальной сфере. В этой программе говорилось следующее: «После взятия власти, если революция одержит победу, партия социалистов и Всеобщий союз трудящихся призовут в состав нового правительства те элементы, которые способствовали успеху революции»422.

Этот пункт, без сомнения, указывал, что в деле свершения революции соцпартия рассчитывала лишь на свои силы или, другими словами, не желала подлинной революции, и для этого наилучшим способом являлось воспрепятствование созданию рабочего и революционного альянса. В сущности, оба стремления дополняли друг друга, так как намерение выражалось весьма ясно, и было видно, что социалисты продолжали рассматривать республиканцев в качестве союзников, а их социализм не выходил за пределы Республики в период 1931– 1933 годов.

В правительственных кругах пакт Леррус — Хиль-Роблес приносил свои плоды: декрет от 11 февраля 1934 года сводил на нет ту малую пользу, которую принесла аграрная реформа на селе; в результате такой меры 28 тыс. крестьян были изгнаны из занятых ими поместий. Сельский касикизм применил на практике циркулярное письмо, беря на себя инициативу снижения заработков. Таким образом, положение крестьян в какой-то мере возвращалось к положению до 1930 года. Но, с другой стороны, с точки зрения растущего прогресса в области политической зрелости, ни рабочие в городах, ни сельские труженики уже не поддавались давлению и не отступали. Четыре года сражений способствовали росту сознания рабочих и крестьян, сейчас более острого и глубокого; и именно поэтому в ответ на репрессии проводились протесты, стачки или акции саботажа, другими словами — столкновения между крестьянами и полицией, забастовки как, например, строителей Мадрида, в которой НКТ начинала занимать равные позиции по сравнению с ВСТ. Одним из требований была 44-часовая рабочая неделя, причём оплачивались 48 часов. Также произошли — стачка столичных металлургов и перестрелки между группами фалангистов и рабочих.

В парламенте этого оживлённого иберийского сценария встал вопрос о политических заключённых. Правые торопились выпустить на свободу руководителей и военных деятелей, скомпрометировавших себя в событиях 10 августа 1932 года (Санхурхо и других) а также ряд финансистов, осуждённых за вывоз капиталов из страны. Для разрешения участи указанных лиц был предложен проект амнистии, который мог посодействовать освобождению многих рабочих, задержанных в результате участия декабрьского восстания 1933 года.

Декрет об амнистии был вынесен на голосование в последних числах апреля 1934 года, но президент республики, хотя и имел намерения помиловать офицеров и военачальников, участвовавших в антиреспубликанском восстании августа 1932 года, отказывался от восстановления этих лиц на своих постах. Разногласия на эту тему привели к правительственному кризису, который быстро разрешился с заменой Лерруса на доверенное лицо — адвоката из Валенсии Рикардо Сампера (28 апреля 1934 года).

В то время как шли эти жаркие дебаты, имел место факт, на первый взгляд незначительный: в Италию отправились монархисты — Антонио Гойкоечеа, генерал Баррера, Рафаэль Оласабаль и Антонио Лисарса. Они встретились с Муссолини и военным министром Италии Итало Бальбо. Все пришли к общему согласию: организовать в Испании военный переворот, отменить Республику и восстановить монархию. Фашистское правительство Италии одобрило проект и выдало на руки конспираторам полтора миллиона песет — на нужды организации переворота. Поддержка Муссолини таким планом сводилась к его намерению осуществлять контроль Балеарских островов, чтобы перекрыть морской доступ Англии и Франции.

Когда объявили о вступлении в силу амнистии, Дуррути вместе с товарищами по заключению покинул тюрьму Бургоса. Поскольку ему нужно было срочно вернуться в Барселону, но не было денег на дорогу, Рамон Альварес — астурийский парень, который, несмотря на молодость, работал секретарём Регионального комитета НКТ в Астурии (именно в качестве профсоюзного руководителя он посетил Дуррути в тюрьме), — передал свои сбережения Буэнавентуре, в надежде что астурийцы, в свою очередь, помогут ему добраться до Хихона, где он проживал в то время423.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XVIII. Всеобщая забастовка в Сарагосе

Дуррути выехал из Бургоса вместе с товарищами из Сарагосы, с которыми отбывал наказание в тюрьме: Эхарке, Хоакином Аскасо, братьями Алькрудо и др. Когда они прибыли в столицу Арагона, Дуррути, чтобы повидаться с арагонскими товарищами, сделал остановку в этом городе. Первое впечатление, уже на перроне Сарагосы, отражало последствия всеобщей забастовки, которую, в знак солидарности с узниками, объявили арагонцы. Профсоюзы Сарагосы приняли решение провести общую забастовку, которая должна была завершиться только после освобождения активистов, арестованных в результате декабрьского восстания. Поскольку ещё не все товарищи были на свободе, сарагосцы, верные своему слову, продолжали стачку. В этой провинциальной столице работали только самые необходимые учреждения: молочные магазины, булочные и больницы. Остальные отрасли производства или сферы услуг были парализованы, включая уличное освещение и коммунальные услуги, как, например, уборка мусора. Сарагоса напоминала осаждённый город, по которому передвигались люди, похожие скорее на призраков. Тем не менее энтузиазм рабочих не имел границ. НКТ других провинций Испании предложила бастующим продовольствие, но арагонцы отказались, и только после долгих уговоров Франсиско Аскасо согласились доверить своих детей на время забастовки семьям членов НКТ, солидарных с семьями стачечников.

В тот день, когда Дуррути прибыл в Сарагосу, там находились делегаты из Барселоны, принявшие на себя организацию перевоза детей, которые должны были выехать по направлению в Сьюдад Кондаль (Ciudad Condal)424. Там уже находилась и делегация из Мадрида, которая отвечала за значительное количество детей забастовщиков. Договорившись с каталонскими делегатами о совместных действиях, Дуррути выехал в Барселону, чтобы на месте наилучшим способом обеспечить приём детворы.

Пока Буэнавентура ехал в Барселону, ему удалось прочесть подпольную газету, издаваемую местной федерацией групп анархистов Барселоны, которая заменяла запрещённую Tierra y Libertad. Краткое описание положения в каталонской столице, с точки зрения ФАИ, переносило Дуррути в самые худшие моменты правления Анидо и Арлеги:

«Каталонские тюрьмы переполнены. К узникам применяются условия строгого режима. Палач Рохас опять на посту начальника тюрьмы Модело в Барселоне. Наши печатные органы — под запретом. Solidaridad Obrera и Tierra y Libertad не могут донести информацию до рабочих масс. Редакции наших газет — под постоянной атакой. Арестовывают редакторов и административных служащих. Приложение к Tierra y Libertad (теоретический журнал) обязано выплатить штраф в 5 000 песет, без какого-либо на это объяснения. Профсоюзы НКТ объявлены вне закона. Кафе и бары, где обычно встречаются наши товарищи, считаются местами для тайных собраний. Ведётся охота на активистов ФАИ и НКТ, как никогда ранее. В Комиссариате охраны правопорядка задержанных жестоко избивают.

В результате недавних грабежей полиция производит обыски и облавы, возмущающие даже самого робкого гражданина. В полицейских застенках уже несколько дней сидят наши товарищи. Женщин-активисток заточают в тюрьмы за самые незначительные нарушения. Всё это имеет место в Каталонии под руководством Луиса I — президента автономного каталонского правительства.

“Что делать?” — задавала вопрос ФАИ. Что ж, нужно действовать. И в подпольных условиях, навязанных нам Автономным правительством. Выход в свет этой подпольной газеты — начало нашего ответа бравадам каталонских властей, которые взяли курс на прямое уничтожение. Этот печатный орган послужит началом нового революционного периода. Товарищи должны распространять его на фабриках, в мастерских, рабочих кварталах и на всех производственных точках. Нам не нравятся пещеры, мы предпочитаем солнечный свет для пропаганды наших идей; но, поскольку нас заставляют скрываться, мы уходим в подполье с верой в победу, с энтузиазмом, самоотверженно и знанием нашей мощи и правды — эта правда помогает рабочему классу в его каждодневной борьбе за хлеб и свободу»425.

Читая газету, Дуррути наверняка ещё раз подумал о фальши политиков. Он участвовал в конспиративной работе вместе с Франсеск Масиá, находясь в Брюсселе и во Франции, и много раз делился со старым каталонистом средствами, которых у того недоставало. «Солидарные» поддерживали молодых активистов каталонской автономии, но сегодня они в полицейских участках избивали членов НКТ, которые боролись в своё время против диктатуры Примо де Риверы. Франсеск Масиá достиг вершины политической театральной игры: в первые дни после провозглашения Республики и встретившись с Дуррути на одном из митингов в Лéриде, обнял его и, плача, сказал: «Я обнимаю сейчас всех анархистов, мужественно сражавшихся за Республику». Несколько дней спустя после такого сентиментального признания подразделения «мосос де эскуадра» обстреливали манифестацию в честь празднования 1 мая 1931 года; кроме того, приводились доводы, что сами каталонцы ещё не были хозяевами судеб Каталонии, и поэтому представлялось невозможным провести глубокую ревизию и чистку репрессивных структур. Но… затем провозгласили автономию Каталонии, и с тех моментов в отношении НКТ установился настолько жёсткий режим репрессий, что подобных ему не существовало во всей истории, и это вдобавок к тому, что в истории НКТ репрессии следовали одна за другой.

Когда Дуррути наконец ступил на порог своего жилья на улице Фресер, ему показалось необыкновенным сном видеть, как изменилась его дочка Колетт, с которой он практически не жил и не смог участвовать в первых шагах и словах малышки. Но теперь девочка уже говорила и бегала, внося в его жизнь смех и радость. Однако семейное счастье длилось недолго. Тем же самым вечером, чтобы поприветствовать и поговорить, к нему зашли товарищи из рабочего квартала Клот. И, конечно же, тема репрессий заняла всё время беседы. Дуррути узнал о гибели от рук полиции двух старых друзей. Один из них — итальянский товарищ, с которым он познакомился в Бельгии, Бруно Альпини. Итальянец работал сапожником на улице Рогент, неподалёку от дома Дуррути. Мими часто отдавала ему в починку туфли. Деятельность Бруно в Барселоне более имела отношение к Италии, нежели к Испании. Он поддерживал контакты с товарищами, живущими при режиме Муссолини, и помогал им материально, а также доставал для них боеприпасы. Его убийство никак нельзя было объяснить, разве что итальянские агенты работали в координации с каталонским властями — Жозефом Денкасoм, советником внутренних дел автономного правительства. Наверняка они совместно организовали убийство Бруно ввиду его революционной деятельности против Муссолини. Как бы то ни было, Бруно задержали на его рабочем месте в девять часов утра, а в одиннадцать вечера его нашли мёртвым на улице Крус Кубьерта с шестью выстрелами, произведёнными в голову, один из них — в затылок. «Ла Прeнса» опубликовала сводку полиции, где говорилось: «Бруно Альпини, итальянец 30 лет, уроженец Милана, был задержан при попытке грабежа. Он оказал сопротивление, но полиции удалось справиться с ним; при сопровождении арестованного в полицейский участок тот попытался вырваться, и именно в результате попытки к бегству произошла фатальная развязка — гибель задержанного».

Как обычно, полиция прибегала к такого рода аргументам, чтобы оправдать применение закона «расстрела при попытке к бегству».

Однако происшествие, повлёкшее за собой смерть Бруно Альпини, на этом не закончилось. Некто из его добрых друзей по прозвищу Эль Сéнтим — молодой активист фабрично-текстильного профсоюза — задумал отомстить и уничтожить Мигеля Бадию, генерального комиссара охраны порядка. Узнав, что тот обычно посещает один из клубов-кабаре на улице Паралело, однажды вечером Эль Сéнтим подождал его выхода из ночного клуба и попытался разрядить в виновника смерти Альпини всю обойму своего пистолета. К несчастью, попытка не удалась, так как многочисленная охрана оградила своего хозяина, и в свою очередь выстрелила в нападающего... Мститель гибели Альпини замертво упал на тротуар426.

Кровавая расправа над выдающимися товарищами возмущала Дуррути, так как, несмотря на ауру жестокости, пропагандируемую буржуазным общественным мнением, одной из его добродетелей было великодушие. По природе своей Буэнавентура ненавидел агрессию и никогда не использовал жёсткие методы по доброй воле, а исходя из необходимости самозащиты или конечного ресурса и только в самой минимальной степени. Однако тем вечером в его доме на улице Фресер его жесты и взгляд говорили сами за себя: если бы в его силах было добраться до Бадии, то Буэнавентура уничтожил бы его...

По прибытии Дуррути в Барселону одним из его первых дел было обсуждение положения рабочих Сарагосы вместе с членами Регионального комитета НКТ; его секретарём по воле случая оказался Франсиско Аскасо. Однако единственной помощью бастующим на данный момент могли быть поддержка и приём тысяч детей, которые вот-вот должны были прибыть в Барселону. Население этого города с энтузиазмом ответило на призыв НКТ: в редакцию Solidaridad Obrera пришли более 25 тыс. семей, готовых принять детей бастующих. Во второй раз в Испании наблюдалось такое проявление солидарности. Первое имело место в 1917 году, когда шахтёры Риотинто объявили длительную забастовку и также прибегли к эвакуации детей. Но теперь последствия были бóльшими, так как речь шла о приёме детей стачечников огромного города — Сарагосы.

Аскасо поделился с Дуррути сомнениями в отношении каталонских властей, которые могли бы воспрепятствовать приезду детей из Сарагосы. Для барселонского правительства, преследовавшего НКТ и бросившего эту организацию в условия подполья, такое действие солидарных рабочих рассматривалось как настоящая пощёчина: из глубин подполья НКТ смогла с таким успехом мобилизовать население Барселоны. Когда муниципалитет Барселоны узнал об организации упомянутой экспедиции детей, то послал в Арагонский центр своего уполномоченного с целью сообщить руководству, что Женералитет был готов позаботиться о детях, прибывавших из Сарагосы.

Комиссия Арагонского Центра, в большинстве своём состоящая из активистов или симпатизирующих НКТ и которая на общем съезде членов постановила поддержать инициативу Конфедерации, ответила официальному лицу, «что её действия отвечали чувству солидарности и патриотизма и что сообщество арагонцев в Барселоне рассматривало свою помощь как долг взаимопомощи своим бастующим собратьям». Именно такое вмешательство Женералитета наводило Аскасо на мысль, что власти могли задумать какой-либо манёвр с целью помешать успеху проявления рабочей солидарности. Дуррути упрекнул друга в присущем тому недоверии и сказал: «Такое было бы пределом всему».

Дуррути рассказал товарищу о трудностях устройства на работу, так как всё ещё продолжался конфликт с буржуазией и профсоюзом фабрично-текстильной отрасли Ramo del Agua, в рядах которого состояли оба. Аскасо посоветовал встретиться с товарищами из Профсоюза работников пищевой промышленности, которые, пользуясь началом летнего сезона, могли помочь устроиться на временную работу на одну из пивных фабрик — «Дамм» или «Моритц». Они договорились увидеться на следующий день в редакции Soli, так как именно туда 6 мая сказали прийти семьям, принимавшим детей из Сарагосы.

6 мая выпало на воскресенье. Прибытие каравана намечалось на шесть вечера, но уже с четырёх часов второй половины дня улица Консехо-дэль-Сьенто и квартал, где располагалась редакция конфедерального органа, были заполнены толпами народа. Движение автомобилей на улицах прекратилось, на место встречи, готовые принять детей, явились 25 тыс. человек. В толпе было много женщин и детей — семьи в полном составе проявили свои солидарные и братские чувства к нуждающимся в поддержке.

В шесть вечера по громкоговорителю объявили, что караван с детьми опаздывал, так как во многих посёлках и деревнях люди желали приветствовать едущих, демонстрируя таким образом солидарность с бастующими. Планировалось, что машины с детьми прибудут примерно в девять часов вечера. Многие люди, опасаясь потерять занятое место поближе к зданию газеты, не захотели отойти и остались ожидать. Таким образом, число ожидающих приблизительно оставалось тем же.

Вот уже наступило девять вечера, а караван всё не подъезжал. Подобное промедление вызвало подозрения, и ряд таксистов — членов НКТ — выехал на своих машинах навстречу каравану. Однако время шло и было уже почти десять вечера, а новостей всё не было. Люди задавали себе вопрос о причинах опоздания, как вдруг неизвестно откуда показался кавалерийский эскадрон Гвардии безопасности, который начал теснить собравшуюся толпу, издавая крики: «Потеснись!»

Лавина заставила толпу людей сжаться. Послышались крики женщин и детский плач; мужчины, как могли, старались оградить жён и малышей от агрессии. Всадники продвигались, толкая и давя людей. Крики стали громче. Один из членов Комиссии, предчувствуя кровавый исход, призвал народ сохранять спокойствие. Другой товарищ, насколько смог, продвинулся вперёд, чтобы переговорить с гвардейцами; однако ему не удалось это сделать. И вдруг, неизвестно как, послышались взрывы петард, послужившие своего рода сигналом для Гвардии безопасности: она удвоила мощь атаки на людей. К ней присоединилось значительное число штурмовиков, подоспевших к месту на грузовиках; с резиновыми дубинками в руках, они принялись наносить удары налево и направо, не щадя ни женщин, ни детей. Наблюдателям представились ужасающие своим садизмом сцены. Мужчины попытались образовать живую цепь для защиты своих жён и детей, но гвардейцы безжалостно продолжали избивать людей.

Крики людей вперемежку с детским плачем — обстановка напоминала сущий ад; но стало ещё страшнее, когда штурмовики пустили в ход пистолеты и натиск лошадьми. На освобождающихся от людей местах там и сям лежали раненые и один труп; гвардейцы притянули тело за ноги, оставляя его посередине улицы. С балкона редакции Soli Аскасо глазами, горящими от ярости, смотрел на сцены невообразимой жестокости. А Дуррути, стоявший рядом с ним, раскаивался в своём великодушном настроении в день накануне событий.

Но что делать? Инстинкт быстрее, чем разум, смог найти выход из положения. Человеческая стена, сдерживающая натиск и грубость полицейских, мужественно выдержала удары, позволяя ретироваться женщинам и детям. После этого оставшиеся на месте уже не стали безмолвно терпеть удары дубинками, а бросились в атаку на гвардейцев; те, не ожидавшие такого оборота дел, отступили, причём многие из них почувствовали на себе удары рабочих427.

Никто ничего не планировал — всё произошло спонтанно. Масса людей двинулась к центру города, заставляя городской транспорт — трамваи, метро и автобусы — прекратить движение. Подожгли несколько трамваев и напали на полицейский участок: из его здания через окна в панике бежали полицейские. Той ночью объявили всеобщую забастовку, которая продлилась вплоть до 12 мая. Рабочая Барселона единодушно продемонстрировала своё презрение и неприятие власти, прибегавшей к таким варварским мерам, чтобы показать свою ненависть к рабочему классу.

Но что же случилось с детьми из Сарагосы? В сумятице всеобщего хаоса к редакции Soli смог пробраться один из таксистов, чтобы предупредить о событиях в Молинс-де-Рей, неподалёку от Барселоны. Правоохранительные структуры автономной Каталонии (La Comisaría d’Ordre Públic), в намерении помешать организованному мероприятию, призвали на помощь подразделения Штурмовой гвардии; те в Молинс-де-Рей перекрыли путь каравану автобусов с детьми. Последовало столкновение с местным населением, но гвардейцам удалось выполнить приказ, состоявший в том, чтобы заставить процессию свернуть по направлению к Таррасе с целью задержать там детей. Аскасо, Дуррути и другие товарищи без промедления выехали туда; прибыв на место, они увидели, что анархистские деятели той местности уже собрались вместе. Группа товарищей направилась к месту, где находились задержанные автобусы, оцепленные Штурмовой гвардией под началом капитана. Дуррути и Аскасо приблизились с решительным видом, под защитой рабочих, прибывших на место для поддержки, и, подойдя к первому автобусу, громко приказали водителю:

«Конечная остановка — НКТ. Без промедления — курс на Арагонский центр!»

Жители Таррасы заняли свои места в автобусах, рядом с детьми; а такси с Дуррути и Аскасо стало во главе каравана. Той же ночью дети бастующих Сарагосы спали в семьях пролетариев — конечном пунктe их следования.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XIX. Историческое интервью НКТ и Компанисa

Этот разговор НКТ с Компанисом428 президентом Женералитaт, наверняка остался незамеченным для многих учёных, посвятивших себя исследованию этого бурного периода испанской истории: мы никогда не встречали цитат, и даже факт этой встречи был неизвестен для нас самих. Случайно, изучая собрание подпольных газет той эпохи, мы натолкнулись на описание этого интервью.

В первом номере La Voz Confederal от 2 июня 1934 года на третьей странице газеты и четырёх колонках текста публикуется «Отчёт об интервью с участием президента Женералитaт и товарищей Санса, Исглеаса, Гарcии Оливера, Эррероса и Карбо - делегатов Региональной конфедерации НКТ Каталонии».

Встреча состоялась в среду, 9 мая 1934 года — иными словами, через три дня после жестокой агрессии, описанной в предыдущей главе этой книги на тему прибытия в Барселону детей из Сарагосы. Было ли организовано данное интервью до упомянутых событий или после них? Нам это неизвестно, как и то, состоялась ли она в результате постановления Регионального пленума, хотя кажется странным, что Аскасо, занимавший пост главы Регионального комитета, не участвовал в разговоре с Компанисом; или, быть может, он произошёл по инициативе какого-либо пленума активистов, как часто случалось в те времена подпольной борьбы. Однако в глаза бросается любопытный факт состава участников встречи; дело в том, что все они, за исключением Рикардо Санса (уроженца Валенсии), были каталонцами. Было ли это заранее задумано для того, чтобы показать Компанису, что представители НКТ не были мурсийцами, как муссировала пресса левых республиканцев Каталонии или Estat Catalá? Вполне возможно. И также возможно то, что в организации акции такого рода, заранее обречённой на провал, проявился сентиментализм.

Разногласия между НКТ и каталонским правительством носили такой же характер, что и с мадридским правительством, или даже были ещё более серьёзными. Речь шла о борьбе между властями — правительством — и свободой, которую воплощала НКТ как организация, основанная рабочим классом для уничтожения капитализма и государства как такового. Между такого рода оппонентами не могло быть никакого взаимопонимания, максимум — перерыв в противостоянии. Однако такая пауза определяется самой диалектикой событий, по причине ослабления позиции силы одной из сторон.

Перед тем, как перейти к рассказу об этом интервью, необходимо указать несколько аспектов. Один из них очень деликатный, и речь идёт о Гарсии Оливере; мы уже указывали на его отдаление от позиций Дуррути и Аскасо во время принятия решений относительно выступления 8 декабря 1933 года. В рамках исторического периода, описываемого нами в данный момент, действия Аскасо и Дуррути шли бок о бок, но в отношении Гарсии Оливера определяется отрыв от позиций обоих. Мы задаём вопрос: быть может, он уже начал отдаляться от своих революционных идей прошлых лет и именно поэтому согласился участвовать в Комиссии, действие которой противоречило мнению, преобладавшему в те годы в среде членов НКТ и ФАИ. Нам неизвестны факты критики и те отклики, которые могли возникнуть в рядах НКТ ввиду предпринятого шага. Тем не менее, если читать передовую статью 4-го номера газеты ФАИ между строк (июнь 1934 года), можно почувствовать привкус разногласий между НКТ и ФАИ.

Заголовок весьма выразительный: «Внимание — жёлтый светофор!» Описываются расхождения во мнениях НКТ и постоянное давление со стороны левых республиканцев Каталонии (одна из таких мер — репрессии) для привлечения в ряды этой партии членов НКТ. Также в статье указана резкая перемена в соцпартии, которая, кажется, подмигивает НКТ и одновременно использует язык «социальной революции». Статья гласит:

«Внимание! Светофор меняет пламенно-красный рубиновый цвет на жёлтый...»

И продолжает:

«Настало время разоблачить тех, кто скрывается за бюрократическими должностями и нашивками лидеров; бездельников, оппортунистов и осведомителей...»

В другом месте — на 3-й странице, — информируя о недавно прошедшем Пленуме групп анархистов Каталонии:

«ФАИ в Барселоне начинает новый этап своего революционного маршрута, результаты которого вскоре проявятся. Отблески ревизионизма, отметившиеся недавно в рядах Конфедерации, должны находиться под надзором всех анархистов; а что касается ФАИ, то она сможет выполнить свой долг...»

Однако в той же газете также опубликована оптимистичная заметка; похоже, она была написана поэтапно. Она озаглавлена «Приветствие». Начинается с того, что НКТ получила рекомендации прибегнуть к подпольной пропаганде, с тем чтобы не оставить рабочих без ориентаций к действиям. Создаётся впечатление, что НКТ надеялась заполнить символическую графу в отношении функционирования в рамках закона или за его пределами; и именно в этом аспекте наверняка кроются надежды встречи профсоюзного объединения с Компанисом. Как мы увидим далее, после провала этого разговора в отношении его целей НКТ встала на путь подпольной борьбы, выпуская в июне печатный орган La Voz Confederal. Приветствуя такого рода решение, ФАИ пишет:

«Наш призыв нашёл отклик в кругах Конфедерации: вышло в свет подпольное профсоюзное издание Каталонской региональной организации La Voz Confederal. Со страниц ФАИ мы братски приветствуем наших коллег».

А теперь прейдём к интервью НКТ — Компанис, 9 мая.

В документе, проконсультированном нами, есть небольшое введение, в котором указано, что организация встречи с Компанисом произошла по инициативе НКТ. Такое уточнение очень важно, принимая во внимание позицию Компаниса, когда он сказал, «что не мог в качестве представителя власти вести диалог с представителями организации, существующей вне рамок закона, так как это было бы очевидным абсурдом». Делегаты НКТ ответили, что они выступают от имени Региональной комиссии единственно для того, чтобы говорить от её имени, и если их не принимали в таком качестве, то интервью на этом можно было закончить. Наверное, такой ответ «определил в Компанисе резкую перемену — ему стоило усилий не показать вид». Тогда он заявил: «Вы привыкли играть словами и превращать их в вопрос для обсуждения на заседании правительственного кабинета». Ответ: «Речь идёт не об игре словами, а о существенном аспекте». Тот ответил: «Хорошо, поскольку слово представляет такой интерес, не будем больше об этом; я принимаю вас как представителей конфедеральной организации».

Интервью длилось два часа и, согласно располагаемым нами данным, Компанису были изложены «твёрдо и убедительно целый ряд достоверных данных, что, в сущности, являлось жёстким обвинением против тех, кто с позиций власти намеревается подорвать среду существования НКТ и сжить её со света...»

Одной из основных тем беседы являлась та разница, с какой обращались с НКТ в Испании и Каталонии, и даже неодинаковая позиция к НКТ в самой Барселоне по сравнению с другими областями автономного региона. В других провинциях Испании и каталонских территориях принималось решение запрета работы профсоюза, но никогда не наблюдалось практики полного вето, как поступали с профсоюзами НКТ в Барселоне. Активисты аргументировали свою позицию тем, что в Барселоне с целью установления легального режима для НКТ та не подчинялась инструкциям в рамках закона от 8 апреля. Но такое требование подчинения этому закону было абсурдным — по той простой причине, что НКТ не подчинялась упомянутому закону в других регионах. Организация продолжала ссылаться на Закон об ассоциациях 1876 года, который не был отменён и находился в силе. Сам министр внутренних дел Касарес Кирога был вынужден публично признать, что соблюдение нормативов от 8 апреля не представлялось обязательным, так как «профсоюзы могут, если считают это более подходящим для своих интересов, работать в рамках Закона об Ассоциациях 1876 года, модифицированного декретом от 6 августа 1906 года; оба законоположения находились в силе».

По свидетельству уполномоченных, «президент заявил, что ему были неизвестны эти факты, и ограничился замечанием, что примет указанное к сведению».

Уполномоченные заявили о систематической репрессии и применении «закона о расстреле при попытке к бегству». По мере детального перечисления случаев агрессии Луис Компанис ограничился «принятием к сведению».

Когда интервью завершилось, он заявил, «что был рад выслушать жалобы НКТ ввиду того доверия, с которым они были изложены в данном разговоре».

12 мая Автономное правительство опубликовало официальное сообщение следующего содержания:

«Президент передал правительству претензии со стороны представителей Национальной конфедерации трудящихся, которые утверждают, что в Каталонии ущемляются их интересы по сравнению с отношением к ним республиканских властей в других регионах Испании. Правительству неизвестно, каким образом оно может предоставить лучшее отношение к гражданам и общественным и политическим организациям, так как руководствуется лишь законными положениями и желает, чтобы в рамках таких нормативов сосуществовали все, без какого-либо принуждения к этому.

Правительство защитит в рамках закона все идеологии несмотря на их различия и без каких-либо исключений. Однако оно не потерпит попустительства, пактов или исключительных условий, которые поставили бы под сомнение его законность как таковую и престиж общественной власти, прямо исходящие из акта свободного волеизъявления народа.

Вследствие вышеизложенного правительство, не находя причин исправления своей позиции, которой оно придерживалось вплоть до сегодняшнего дня, продолжит намеченные цели в одной линии со своим долгом, интересами моральной и эффективной защиты автономной Каталонии и демократической Республики»429.

Если уполномоченные на прoведение этой официальной встречи и имели какие-либо иллюзии насчёт изменения взглядов президента Женералитaт Каталонии, то это сообщение наверняка заставило их полностью изменить своё мнение, так как в нём ясно указывалось, что автономное правительство не намеревалось изменить свою позицию, потому что «того требовали интересы Каталонии». На самом ли деле автономные интересы Каталонии вынуждали правительство не прекращать военные действия против НКТ и более того, в сложнейшие моменты существования его самого как такового? Или этого требовали глубокие личные интересы Мигеля Бадии и Жозефа Денкаса, пленниками которых были левые республиканцы и сам Луис Компанис?

В действительности факты доказывали, что в настоящий момент каталонская политика находилась под влиянием Бадии и Денкаса — основателей фашистской идеологии, подпитывавшейся каталонским ультранационализмом. Амбиции этих двух деятелей заключались не в чём ином, как в установлении авторитарного режима, который бы милитаризировал каталонскую жизнь. Как станет известно впоследствии, не будет преувеличением предположить, что ввиду конспиративных действий Муссолини в Испании, на острове Мальорка, где его агенты заняли прочные позиции, Денкас действовал в Барселоне под началом агентов Муссолини, работая на два фронта: с одной стороны, разрушая или пытаясь ликвидировать рабочее движение, и с другой — подталкивая Компаниса к самоубийственным ситуациям, таким как занятие демагогических позиций по отношению ко времени существования независимого каталонского государства. Такая деятельность отвлекала внимание от основных проблем Каталонии в общественной и экономической области.

Осознавал ли Компанис, что находился в плену автономной Каталонии? Возможно, в этом и состоит его деятельность наперегонки со временем, намерение организовать свои собственные военизированные группировки. Он поручил эту миссию депутатукаталонисту Граусу Жассаусу, который вскоре станет жертвой самого Бадии и поймёт, что Компанис желал освободиться от ипотечного залога, нависшего над ним самим.

Такие внутренние баталии за власть в Каталонии, описанные здесь, убавляли энергию автономного правительства для разрешения острых проблем, возникших в результате глубокого экономического кризиса. НКТ, разоблачавшая банальность каталонских политиканов и грязные игры правителей, не могла ожидать ничего, кроме ответных ударов. Постоянная репрессия в её адрес не была ни для кого секретом, так как являлась последствием самой каталонской политики, точно описанной Мануэлем Круэльсом:

«Политика левых республиканцев Каталонии характеризуется бездарностью в отношении целей и планов на будущее; такую посредственность они пытаются замаскировать широкой демагогической пропагандой среди каталонских народных масс. Именно по этой причине каталонское автономное правительство более на словах, чем на деле склоняется к национализму, проводимому его сторонниками в лоне правительственной партии, “эскамотс” под началом Денкаса; или же оно склоняется к демократическому республиканизму в стиле новосентизма, немного размытому и очень демагогичному, что касается сторонников президента Компаниса (...). Хочу сказать, что этот период — после смерти президента Масиá и до октябрьских событий — отмечен в сфере политики демагогическим ультранационализмом со стороны партии, стоящей у власти, и столкновением, также немного демагогическим, между аграрным движением “рабассейров”430 против крупных землевладельцев. Такие два направления, с давних времён противопоставленные в среде политической партии правительства, приходят к полному совпадению в тот момент, когда автономное правительство выходит на жёсткий конфликт с центральным в силу безрассудных поступков обоих правительств»431.

Круэльс показывает нам саму сердцевину сложностей, давящих своим грузом на Женералитет Каталонии и которые потом будут причиной событий 6 октября.

12 апреля 1934 года правительство Женералитет выдвинуло на одобрение каталонского парламента Закон о земледельческих контрактах; он был принят. Согласно этому нормативу, изменялся режим аренды земельных участков, улучшая таким образом положение «рабассейров», арендаторов, мелких землевладельцев и т.д. Крупные земельные собственники, члены аграрного учреждения Каталонского института Сант-Исидре, под воздействием Lliga Catalana (Лига Каталана — партия крупной каталонской буржуазии) под руководством Камбó подали иск Республиканскому трибуналу гарантий на обжалование с целью рассмотрения правомочности автономного правительства принимать закон такого рода. Трибунал конституционных гарантий, терпя давление со стороны олигархов, составлявших мир политиков в правительстве Мадрида, независимо от того, кто находился у власти — Рикардо Сампер или Алехандро Леррус, — 8 июня вынес решение, отменяя закон, принятый каталонским правительством.

Позиция мадридского правительства была принята Каталонией как форма запрета их собственных автономных, независимых действий, когда на деле каталонская автономия конкретно заключалась в делегировании власти со стороны центрального правительства. Мы уже говорили на страницах книги о неистовом характере национализма в Каталонии, что поможет понять реакцию каталонцев. Луис Компанис под натиском ультраправых отозвал Жоана Сельваса с поста советника по внутренним делам, по их мнению, придерживавшегося слишком умеренной позиции, и назначил на эту должность Жозефа Денкаса, практикующего каталонский ультранационализм фашистского толка. Эта показательная замена имела место 10 июня, два дня спустя после решения Трибунала гарантий. Опережая события 12 июня, Компанис представил на рассмотрение парламента новый закон, который полностью повторял только что отвергнутый центральным правительством. Этот закон был принят. Чтобы ясно дать понять мадридскому правительству, что завязывалась баталия; депутаты левых республиканцев Каталонии в Кортесах покинули заседание. Таким образом, с того момента Женералитaт почувствовалa себя в состоянии войны против мадридского правительства и приступил к демагогической пропаганде и действиям под предлогом привлечения на свою сторону народных масс. Для этого необходимо было дискредитировать НКТ, с тем чтобы рабочие перестали доверять этой организации. Такая цель объясняет неутомимую кампанию в отношении «бандитизма НКТ»; о «мурсийцах в составе ФАИ» и целый ряд эпитетов клеветнического характера, заполняющих страницы каталонской прессы того периода.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XX. От бойкота «Дамм» — в застенки полиции

Деятельность Дуррути со дня его приезда в Барселону в мае вплоть до июня 1934 года была очень напряженной как в профсоюзах НКТ, так и в группах ФАИ. Ко всему ещё добавлялись поиски рабочего места, и его жизнь нельзя было назвать нормальной в смысле семейных обязанностей по отношению к жене и растущему ребёнку. Поэтому нам трудно описать его в семейной среде, о которой мы можем судить лишь по некоторым коротким историям; хотя они, конечно, добавляют человеческие штрихи к описанию личности Дуррути. Говоря о каждодневном поведении, он стоял намного выше предрассудков испанского общества в его понимании ролей мужчины и женщины. В силу бойкота буржуазных предпринимателей на Мими приходились все затраты домашнего хозяйства: она работала в кассах кинотеатра, металлургической или текстильной промышленности. Дуррути прилагал усилия, присматривая за ребёнком, убирая в квартире и занимаясь другими домашними делами. Друзья, постоянно заходившие к нему, часто видели его с повязанным фартуком на кухне, или как он, купая Колет, напевал своим баритоном детские песни и революционные куплеты. Товарищи, видя его погружённым в заботы, спрашивали: не больна ли Мими? В ответ он ухмылялся и говорил: «Когда женщина ходит на службу, а мужчина — нет, то он — хозяйка в доме. Когда же вы перестанете думать, как буржуазия, что женщина — прислуга мужчины? Довольно того, что общество разделено на классы! Давайте же мы покончим с разделением на классы в наших домах и не будем устанавливать различий между мужчинами и женщинами!»432.

Такие сцены уже не были новостью для приходивших к нему товарищей, часто застававших его за домашним трудом. Друзья Дуррути, особенно Аскасо, не обращали внимания и не удивлялись такому положению дел; когда Аскасо приходил, то они вместе с ним, чистя картошку или перебирая фасоль, обсуждали насущные вопросы.

В те дни Дуррути, несмотря на присущий ему оптимизм, переживал депрессию. Он считал, что организация переживала целый ряд сложных проблем. Кроме того, думая о трудностях, с которыми приходилось сталкиваться рабочему классу для приобретения теоретических знаний, он придерживался мнения, что активисты должны прилагать усилия и пополнять свои знания, чтобы иметь как можно больше информации; таким образом, они могли глубже понять какую-либо тему, вынести её на обсуждение. Не один раз он упрекал активистов за недостаток усилий и усидчивости в отношении исследования теоретических вопросов, что могло бы помочь им лучше понять происходящее. Что касалось его самого, то он старался читать газеты различных политических тенденций, выходящие как в Испании, так и во Франции. Переписка с братом Педро показывает широту его осведомлённости, когда он обсуждает такие проблемы, как война, появившаяся на мировой арене как реальная угроза. Такое самообразование Дуррути, наряду с интуицией, придавало его личности интеллектуальное равновесие, которое проявлялось при обсуждении ряда тем — например, каталонизм и проблема Рабочего альянса, пропагандируемого в те дни социалистами. Его позициям был чужд оппортунизм.

Дуррути чётко понимал реальное положение вещей и пытался рассматривать его с точки зрения идей анархизма — иными словами, никогда не упускал из вида, что именно анархизму предстоит играть в Испании ту роль, которая ему отводилась историческими условиями. Для него синдикализм не представлялся не чем иным, как инструментом борьбы, который нуждался в постоянной инъекции политической силы, чтобы не дать ему застояться в рамках борьбы за экономические права. И такая политическая функция внутри синдикализма была, по его понятию, специфической задачей анархизма. Дуррути хотел внести в среду синдикализма революционную практику, которая бы смогла постепенно превратить его в сознательную и революционную силу, способную в процессе борьбы разрушить капиталистическую систему и создать основы социализма, упразднить наёмный труд. Несомненно, с теоретической точки зрения, НКТ была такой организацией, однако иногда на практике опровергала саму себя, как это произошло в недавнем интервью с Компанисом. Это был непоследовательный шаг, никак не соответствующий революционной практике, которую, как утверждала НКТ, она претворяла в жизнь.

«Для чего, — сказал Буэнавентура на одном из собраний активистов, — мы боролись с идеями “группы тридцати”, если мы сами придерживаемся этих идей?! Разве мы не делаем то же, что и они, когда идём к Компанису жаловаться на преследования? Какая разница между Компанисом, Касаресом Кирогой или Маурой? Разве не они — враги рабочего класса? Разве они не представители буржуазии? Нас преследуют? Хорошо: это входит в логику вещей, потому что мы представляем постоянную угрозу той системе, которую они воплощают. Чтобы избежать преследований, мы должны исполнять их законы, адаптироваться к ним, стать частью системы и превратиться в бюрократов до мозга костей и совершенных предателей рабочего класса, как это делают социалисты и все те, кто пытается жить за счёт этого класса. Если мы будем так вести себя, нас не будут преследовать. Но разве мы хотим быть такими? Нет. Тогда наша каждодневная практика должна питаться нашим творческим воображением. Наша сила заключается в способности к сопротивлению. Нам могут наносить удары, но мы никогда, перед кем бы то ни было, не должны становиться на колени. Если мы будем совершать ошибки такого рода, то можем скатиться в политический оппортунизм, который превратит нас в то, чем мы не хотим быть...»433.

Дуррути предчувствовал наступление необыкновенных событий, которые требовали готовности; эти события создавались не рабочим классом, а различными сложностями испанского общества, при столкновении которых должны выйти на поверхность недостатки и противоречия групп и классов. Для Дуррути политический и социальный кризис был неизбежен. И если люди не были готовы к противостоянию, то не только бы потеряли единственную возможность совершения глубокой революции в Испании, но, кроме того, встали бы перед опасностью разгрома рабочего класса. Из его анализа исходило, что необходимо установить следующую стратегию: сконцентрировать боеприпасы и людей в одном месте, и не давать свободного хода буржуазии. «Методы борьбы должны меняться, — говорил Дуррути; так, мы должны наносить удары противнику, ослабляя его и укрепляя самих себя, рабочий класс». Однако Дуррути не останавливался только на теоретических размышлениях, но и, пользуясь представленными возможностями, переходил к практике; такую позицию мы увидим на примере бойкотa компании «Дамм».

По приезде из Бургоса Дуррути не мог найти работу и по совету Аскасо обратился в Профсоюз работников пищевой промышленности для регистрации на «бирже безработных». В конце мая начинался летний сезон, и пивные фабрики работали на полную: рабочий день делился на три смены по восемь часов каждая, и для этого потребовался дополнительный штат работников — так называемых «сезонников», которых предоставлял профсоюз. Дуррути был в первом списке работников для фабрики Дамм. Но когда «сезонники» пришли на фабрику, к их удивлению, руководство приняло всех рабочих, за исключением Дуррути. Что делать? Тотчас же рабочие подумали о забастовке, но Дуррути порекомендовал им намного более рентабельную меру: объявить бойкот продукции Дамм. Применяя такой бойкот, рабочие продолжали работать на производстве, но предприятие, если инструмент бойкота хорошо действовал, встало бы перед реальностью, что её продукт не находит сбыта. Так и случилось на самом деле.

Бойкот «Дамм» оказался настолько широким, что не только имел место в городе Барселоне — портовые и транспортные рабочие также отказались заниматься погрузкой и перевозкой товара в другие пункты Испании... Эта борьба против пивной компании «Дамм» не всегда проходила легко; однако в конце концов, после восьмимесячного непрерывного бойкота, заставила уступить директоров предприятия. В апреле 1935 года компания начала переговоры с Профсоюзом работников пищевой промышленности, с целью покончить с бойкотом и подписать соглашение. Пришли к следующей договорённости: предприятие должно было возместить рабочим их заработную плату, то есть все восемь месяцев, включая затраты на профсоюзную пропаганду и гонорары адвокатов, когда те выступали в защиту какого-либо работника, замешанного в саботаже против пивной кампании. Победа рабочих в деле Дамм прошла все законно установленные этапы, что послужило примером работникам пивной компании «Мориц»: они воспользовались обстоятельствами и выдвинули требования увеличения заработков и улучшения условий труда; дирекция незамедлительно пошла на уступки и удовлетворила нужды работников.

В те дни, когда объявляли бойкот «Дамм», положение в Испании продолжало ухудшаться, особенно по причине политики правых на селе и каталонского закона о земледельческих контрактах. На селе, в частности в Андалузии, картина каждый раз всё более осложнялась. Федерация работников-земледельцев, существовавшая в рамках ВСТ, открыто противостоя национальным директорам своей организации, в июне объявила всеобщую забастовку. Власти пригрозили тюрьмой руководителям, рабочим — членам соцпартии, но те не отступили. Всеобщая забастовка прошла в Хаэне, Гранаде, Кáсересе, Бадахосе и Сьюдад-Реаль; частичная — в Кoрдобе и Толедо. Крестьяне — члены НКТ воспользовались обстоятельствами забастовки, чтобы наладить более тесные контакты с рабочими ВСТ — в результате имел место альянс крестьян на низах, как того и желали анархисты. Этот единый фронт с низов, организованный непосредственно крестьянами, напугал Ларго Кабальеро; он, под предлогом того, что эта стачка ослабит боевой натиск рабочих в революционном движении, организуемом Социалистической партией, жёстко раскритиковал крестьянских лидеров. На самом же деле пугали Ларго Кабальеро не затраты сил и энергии рабочих — оспариваемый критерий, — а союз рабочих и крестьян, организованный непосредственно, без предварительного прохождения через профсоюзные бюрократические аппараты. Если такое действие заразило бы и другие отрасли производства, то конспиративная стратегия бюрократов-социалистов оказалась бы превзойдённой прямой инициативой рабочего класса. Именно в этом заключалось опасение профсоюзного и соцлидера.

В пылу событий Национальный комитет НКТ, который уже ранее созвал Региональные конфедерации для анализа вопроса о Рабочем альянсе, объявил о Национальном пленуме в Мадриде на 23 июня. В Каталонии уже состоялся Региональный пленум, хотя и прошедший в обстановке подполья, но имевший целью организовать наиболее широкое представительство рабочих: для этого проводились тайные собрания, в организации которых весьма содействовал Дуррути. Принятые на пленуме решения постановляли не участвовать в политической игре соцпартии, а, напротив, беря пример с андалузского крестьянства и трудящихся других областей, поставить ВСТ перед лицом своей рабочей ответственности и организовать Комитеты альянса на базе рабочих ячеек. Что касается каталонских товарищей, то в их резолюции категорически не одобрялся какойлибо союз с ВСТ, который не основывался бы на призывe февраля того года. Речь шла о революционном рабочем альянсе, и не с целью политического изменения в правительстве, подобно 14 апреля 1931 года, а для начала пролетарской революции. Защиту таких позиций Региональный пленум поручил Дуррути и Эусебио Карбо, а также Аскасо, в его качестве секретаря Регионального комитета.

На этом Национальном пленуме обозначились разногласия между региональным объединением из Астурии и другими провинциями. Хотя нужно отметить, что региональное объединение центра, не выказав поддержки Астурии, оправдало свою позицию. Разногласия состояли в том, что Астурия ранее подписалa договор об основах союза с ВСТ этого региона, в котором также участвовала Социалистическая федерация Астурии. Разногласия основывались на следующих аргументах:

а) ВСТ не ответила на вопрос, официально поставленный в феврале, и по этой причине являлось необходимым, чтобы весь состав НКТ придерживался последовательной позиции. Астурия, подписывая соглашение о союзе с ВСТ отдельно от других объединений, ослаблялa позицию НКТ, так как:

б) Если речь шла о рабочем союзе, то имело смысл включить две профсоюзные организации, но зачем также вводить Социалистическую федерацию Астурии?

в) Такая слабость астурийцев придавала сил исполнительным кадрам ВСТ для требования подписания профсоюзного альянса, в котором также фигурировала бы Социалистическая партия; таким образом, повторилась бы та же самая ошибка в отношении альянса, совершённая в 1917 году.

На упомянутом пленуме астурийцам дали ответ: даже и принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства пролетариата этого региона — что могло оправдать революционный альянс, — присутствие Астурийской социалистической федерации в таком союзе ограничило бы само его действие и навредило НКТ, то есть рабочему классу. (Эти последние замечания были признаны справедливыми после октябрьских событий и позиции Астурийской социалистической федерации, которая полностью бойкотировала рабочий альянс с НКТ.)

Ввиду того, что позиции делегаций на Пленуме резко разошлись и позднее речь зашла о недостатке солидарности организации Астурии с другими региональными объединениями, в качестве заключения этого представительного собрания НКТ мы приводим краткое содержание выступления астурийской делегации:

«Подведя итог анализа революционного движения Арагона, очень слабо повлиявшего на остальные регионы Испании, делегаты перешли к жарким дебатам на тему Рабочего альянса, в которых наше региональное объединение обвиняется в подписании в марте пакта с ВСТ. Предпринимаются отчаянные попытки найти точки соприкосновения, чтобы удалить или уменьшить противоречия. Но поскольку сама действительность оказалась намного сильнее благородных усилий, предпринятых товарищами, в том числе Дуррути, Аскасо, Оробоном Фернандесом, Эхарке, Сервентом и Мартинесом, то Национальный пленум пришёл к согласию лишь в следующем вопросе: признана необходимой встреча сторон на национальном уровне, чтобы путём голосования определить позицию Национальной конфедерации трудящихся Испании.

Пленум передал Национальному комитету мандат для созыва максимум через три месяца Национальной профсоюзной конференции, чьи решения будут обязательными для всех региональных организаций; причём Астурия берёт на себя обязанность аннулировать обязательство альянса, если таковой будет воля большинства, высказанная свободным образом. Если же конференция примет астурийский тезис, то Рабочий альянс, не вошедший в силу в нашем регионе, автоматически распространится на территорию страны.

В октябре — спустя три месяца после описанного нами Пленума — вспыхнула революция, и поскольку Национальная профсоюзная конференция не была проведена, мы снимаем с себя ответственность (в нашем участии в движении Астурии), хотя никто не спасся от провала»434.

Что касается Каталонии, то после завершения Национального пленума, возвращения делегации в Барселону и предоставления отчётa Региональному пленуму (как обычно, в условиях подполья) вновь подтвердился тот факт, что политика левых республиканцев Каталонии, теперь стоящих у власти, оставалась неизменной в отношении НКТ; и кроме того, после занятия 10 июня Денкасом поста советника внутренних дел репрессии усилились.

Атмосфера, создаваемая левыми республиканцами, усугубляющими свои противоречия с центральным правительством, была истинно бунтарской: они постоянно объявляли, что с оружием в руках встанут на защиту каталонских свобод. Но пока шли разговоры о каталонских свободах, рабочий класс, 60% которого состояло в рядах НКТ, не имел даже права на свободу собраний. Пропаганда противоречила практике. Если Компанис преследовал цель своими страстными речами привлечь на свою сторону рабочих, то тем самым он выбрал самую худшую дорогу, так как симпатии рабочих нельзя было завоевать постоянными преследованиями и отрывая их от организации, которая выдерживала натиск нападок буржуазии и властей. Каталонский мятеж, организованный в силу таких идей, заранее был обречён на провал.

«Суть» такой конспирации каталонских социалистов, по нашему мнению, ещё предстоит исследовать; и мы считаем, что он никогда не будет правдиво освещён, — по той простой причине, что его главные действующие лица более всех заинтересованы в сокрытии подробностей и основ революционного движения, организованного стратегами, принимающими свои желания за действительность. После краха социалистов на ноябрьских выборах внутри партии проявились тенденции, каждая из которых пыталась преподнести свои анализы и объяснения.

После жёсткой внутренней борьбы между различными течениями партия социалистов в январе 1934 года приняла программу революционных действий (впервые опубликованную в газете El Liberal, 11 января 1936 года) с целью свержения правительства правых и занятия власти. В этой программе не предусматривается наличие союзников как таковых: революция свершится исключительно силами ВСТ и соцпартии. И, согласно этой идее, конспираторы определяют стратегию битвы. Становится понятным среди других причин и в качестве ещё одного аргументa молчание перед лицом февральского призыва НКТ в 1934 году, на тему образования революционного альянса.

В июле 1934 года мы задали себе вопрос: каким образом каталонские конспираторы были связаны с социалистами? Кроме упоминания о разговоре делегата Компаниса в Мадриде (Луи), который, наверное, информировал соцпартию о намерении каталонцев не покидать свои посты в том случае, если Центр объявит военное положение, и социалисты приняли это к сведению; было бы логичным предположить, что социалисты, с политической точки зрения, особенно после провала на выборах, почувствовали себя солидарными с каталонцами. В действительности же каталонцы не входили в их стратегические планы — по той причине, что, рассматривая каталонский вопрос, нельзя было обойти НКТ, так как она являлась в Барселоне единственной силой, на которую можно было рассчитывать в борьбе. Из этого можно сделать вывод: как готовящийся каталонский мятеж, так и появление в регионе Рабочего альянса на основе партии Блока рабочих и крестьян являлись двумя изолированными между собой фактами и, следовательно, никак не влияли с революционной точки зрения.

Если партия социалистов в программе действий в случае прихода к власти указала свои политические цели, то в воздухе повис один вопрос: дата начала революции. Исходя из хода событий, по мере того, как Хиль-Роблес утверждал своё влияние в череде правительств, формируемых сторонниками леррусистами — Леррус, Сампер, — то социалисты постепенно намечали момент старта революционного движения, в конце концов придя к заключению, что всё начнётся, как только ИНКП приступит к формированию правительственного кабинета. Предлог был правильным, так как участие ИНКП в правительстве означало нарушение Конституции, потому что она не провозгласила себя сторонницей республиканского режима.

Хосе Мария Хиль-Роблес — главная фигура того периода времени — тотчас же понял, что выступление социалистов зависело от него. С политической точки зрения в какой-то степени представлялось важным наличие инициативы в руках Хиль-Роблеса, поскольку это позволяло ему совершать продвижение к власти в наилучших условиях. Так, имея в виду эту идею, он избрал свой тактический ход: позволить леррусистам ликвидировать то небольшое число положительных реформ, принятых в предыдущий двухгодичный период правления. Таким образом, ИНКП появится в плане ХильРоблеса, подготавливаемом для всеобщего общественного мнения. Однако ввиду неуклюжей политики Рикардо Сампера положение с каталонской проблемой усложнилось. Оно стало ещё более трудным, когда министр финансов попытался провести в Стране Басков налоговую реформу, наносящую вред тем немногим свободам, имеющимся у этих испанских провинций. В ответ на указанные реформы муниципалитеты отказались выплачивать налоги административным структурaм провинций и договорились о созыве муниципальных выборов для назначения своих собственных административных правлений для сбора налогов и их распределения (12 августа). Мадридское правительство, защищая свои привилегии, объявило эти выборы вне закона, и таким образом, как и в Каталонии, административные споры перешли в политические конфликты.

Теперь налицо были две проблемы — баски и каталонцы, — и со всем этим критическое общее положение выходило из-под контроля. Недоставало всего лишь ещё какого-либо значительного события, чтобы произошла тотальная сумятица.

Тем временем на другом конце Европы в русской политике происходили важные перемены, которые обязательно отозвались бы на положении в Испании. Коминтерн — Коммунистический Интернационал — начинал знаменательный вираж как прелюдию поворота, который обозначится через год, в виде теории Народного фронта. Причины этой политической меры мы рассмотрим далее; сейчас только отметим, что 31 мая французская коммунистическая партия получила зелёный свет для поиска общего языка со своими недавними врагами: «социал-фашистами», иными словами — французскими социалистами-реформистами и парламентаристами. Социалисты и коммунисты Франции подписали договор на основе обоюдного уважения.

Такую же инструкцию получили испанские коммунисты; чтобы угодить социалистам, они поспешили запрятать в старый сундук лозунг Единого фронта.

До августа, когда начинается изменение политики КПИ, эта партия не имела значительного веса и политического влияния. На выборах 1931 года она не получила ни одного депутатского места, а в 1933 году — лишь одно; этот кандидат победил не как представитель партии, а на индивидуальной основе и благодаря влиянию в рабочей среде.

Трудно точно указать количество её членов, но не будет преувеличением утверждать, что она едва насчитывала 10 тыс. сторонников; эта цифра представлялась весьма незначительной, принимая во внимание потенциальные возможности НКТ (1 млн 200 тыс.), и к тому же высокую степень политизации испанских рабочих.

Почему же социалистическая партия согласилась принять в рядах Рабочего альянса коммунистическую? Причины лежат в переменах, происшедших в личности Ларго Кабальеро под влиянием Альваресадель-Вайо и Аракистайна, державших ориентацию на идеи марксизма-ленинизма. К этому можно добавить также малое число коммунистов: социалисты могли счесть, что этот попутчик не будет помехой в пути. 12 сентября 1934 года КПИ вошлa в состав Рабочего альянса (под этим именем скрывался сомнительный договор между ИСРП (PSOE) — соцпартией и КПИ (социалистами или социал-демократами II Интернационала, вместе с коммунистамисталинистами III Интернационала).

1 октября 1934 года Хиль-Роблес произнёс речь в Кортесах, объявляя ультиматум правительству Сампера. Этот факт должен бы неизбежно привести к кризису в правительственном кабинете и, как следствие, к взрыву мятежа. События показывают, что избрание даты со стороны Хиль-Роблеса для своего выступления было определено событиями, в рамках предпосылки «лучше предупредить болезнь, чем вылечить её»; или, другими словами, если бунт разгорится, то лучше всего cпровоцировать его. Таким образом, социалисты, пытаясь спасти законный вид своего восстания, лишая его возможности успеха, попали в собственную ловушку и ещё более углубили ошибку. Давайте рассмотрим: после ультиматума Хиля-Роблеса и остановки парламентского заседания было объявлено о кризисе правительства. Если партия социалистов в действительности хотела прийти к власти, то именно этот день — 2 октября — был подходящим моментом для объявления общей забастовки и начала восстания; таким образом соцпартия вновь взяла бы инициативу в свои руки, поскольку при таких условиях Алькалá Самора не допустил бы входа ИНКП в правительство. И если бы он не воспрепятствовал такому шагу, то тогда случилось бы то, чему постоянно противились социалисты, — иными словами, союз между НКТ-ВСТ произошёл бы спонтанно, прямо на улицах. Быть может, поэтому соцпартия и ВСТ придерживались пассивной позиции и выжидали, когда 4 октября ИНКП войдёт в состав правительства, чтобы сразу объявить всеобщую забастовку. Так это или нет, но правда то, что генералу Франко было позволено официально войти в состав Главного штаба армии. Так, партия социалистов принимала на себя бой, уже заранее проигранный…

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXI. 6 октября в Барселоне: против кого?

Партия социалистов организовала революционное движение как ответнyю меру на гипотетический приход к власти Хиля-Роблеса, лидера ИНКП, который, как предполагалось, установил бы фашистский режим в Испании. Однако парадоксом создавшейся ситуации былo следующее: те, кто в сентябре яростно противился фашистской угрозе, хладнокровно, без какой-либо революционной эмоции наблюдали за кровавыми расправами над рабочими НКТ, восставшими 8 декабря 1933 года, чтобы противостоять того же рода опасности. В те моменты ситуация представлялась благоприятной, но благоразумные республиканцы и законники-социалисты предпочли удобную позицию и остались рядом с пылающим пламенем, ожидая, пока НКТ достанет для них из огня каштаны, или истечёт кровью в революционных битвах.

Затем, как мы уже видели, положение изменилось, и лидеры с самыми экстремистскими идеями опрометью бросались в авантюру, цель которой осталась загадкой для истории.

Каталoнисты в патриотическом экстазе национализма, в любую минуту готового вспыхнуть ещё сильнее, вдохновлённые результатами процесса «рабассейров», запрыгивали в набравший скорость поезд и отдавались политическим авантюрам соцпартии, не зная, чего они хотят на самом деле и какова их конечная цель. На что же рассчитывали каталанисты, чтобы преуспеть в их антифашистском начинании? Как показывают события: рассчитывали на набирающего силу фашиста Денкаса и его «эскамотс», установивших режим репрессий против рабочего движения в Каталонии, которому могли бы позавидовать даже Мартинес Анидо и Арлеги. А представители этого диктаторского направления — к чему стремились они, задумывая государственный переворот? Без сомнений, к установлению каталонского государства, которое, как становилось ясно из начальных политических действий, имело бы катастрофические последствия для НКТ, профсоюзной организации, контролирующей более семидесяти процентов каталонских рабочих. С революционной точки зрения, какая позиция была наиболее оптимальной перед лицом этого государственного переворота, внутри государства, который пытался организовать Женералитaт Каталонии? Чтобы понять проблематику событий 6 октября, необходимо дать ответ на поставленные вопросы. Проанализируем вкратце основные элементы развития каталонского восстания.

Женералитaт Каталонии, согласно положениям Статуса об автономии, принятого Кортесами в сентябре 1932 года, был не чем иным, как государственной властью, делегированной правительством Мадрида. Её автономия являлась не независимостью как таковой, а относительной автономной властью, которая осуществляла порученные ей государственные функции и вследствие этого представляла из себя структуру центрального государства. Именно в таких рамках деятели Женералитета занимали все посты правления и контролировали вооружённые силы полиции в гражданском одеянии, так же, как и все бюрократические государственные должности. Как же можно назвать в таком случае это необычное восстание? Вот что пишет Марселино Доминго: «Женералитaт совершалa не революцию, a государственный переворот внутри самого Государства»435. Между тем историк Карлос Рама определяет это восстание как «некого рода мятеж одного государственного органа против Государства как такового». Однако тот же автор добавляет: «это не сепаратистское, не регионалистское движение, так как оно призывает нас к глубокому пониманию событий, в то время имевших место в Испании»436. Это восстание находит своё место в рамках движения, начатого социалистами против включения ИНКП в состав правительства, с той разницей, что социалисты стремятся к власти, тем временем как каталoнисты уже находятся у власти. Итак, если социалисты ставили целью приход к власти, согласно установленной программе, для проведения реформ в политической и социальной сфере, что же намеревались изменить сами каталонисты? «Деятели Женералитaт не претендовали на совершение революции социального характера, a всего лишь стремились ограничиться республиканско-либеральным бунтом с позиций власти»437. Поэтому создавались противоречия в их среде, и также с социалистами, что превращало каталонское выступление в нечто непонятное и неясное, с «революционной» точки зрения. Однако оставим в стороне эти разногласия и рассмотрим саму суть восстания, с нашей точки зрения, и принимая во внимание политическую обстановку в Каталонии.

Каталонское правительство рассматривало причины восстания, не исходя из полемичной роли ИНКП, и также не стремилось к возможным политическим переменам в стране. Для него представлялось важным посягательство самого центрального правительства на идею автономии, как её понимают для себя каталонцы, в частности — аннулирование закона о земледельческих контрактах, принятого Каталонским парламентом в июне. Последующее развитие событий и их взаимодействие с движением социалистов представляют из себя анекдотический факт. Суть проблемы — в том, что, по мнению каталонистов, они используют ещё один метод для дальнейшего обеспечения автономии; другими словами, способ ещё более утвердиться на позициях власти. И с такой целью для большего привлечения сторонников проходит ультранационалистская кампания под лозунгом: “nosaltres sols” (“мы сами”)! Слова Луиса Компаниса в адрес доктора Солер-и-Пла после публичного заявления 6 октября в этом смысле достаточно выразительны: “Мы уже провозгласили Каталонское автономное государство. Теперь вы не можете обвинять меня в недостатке каталонского патриотизма (каталoнизма). Там увидим, что будет дальше”»438.

5 октября 1934 года правительство Женералитaт восстаёт против мадридского и провозглашает автономию. После такого восстания каталoнисты наверняка думали, что правительство Мадрида и ИНКП могли принять этот мятеж и не применить насилия к бунтовщикам. Не думать так могли только «круглые остолопы». Какими силами могло центральное правительство подавить каталонских мятежников? С верными им — и такие были в распоряжении армии, находившейся в самой Каталонии, — и одновременно онo рассчитывало на Барселону, где находились другие армейские подразделения. Первой задачей восставших были арест военачальников и нейтрализация армии с целью победы над ней, однако при этом не выпуская солдат из казарм, второй — организация гражданской милиции для защиты границ автономного государства. Это может показаться элементарным, смешным и абсурдным, всем чем угодно, но ничего в таком роде не было сделано. Автономное государство предприняло совсем другие меры, и в силу таких мер мы увидим, как каталoнисты, протестуя против Хиль-Роблеса, превращаются в его объективных союзников, применяя в Каталонии то, что он претендует навязать по всей Испании, но пока ещё не осмеливается.

4 октября, или накануне дня объявления всеобщей забастовки, полиция Женералитета задержала наиболее значительных активистов НКТ. Арест произошёл по месту жительства, среди них находился и Буэнавентура Дуррути. Арестованных привезли в Верховное командование полиции на улице Виа Лаэтана и бросили в сырые камеры режима полнейшей изоляции.

5 октября, в пятницу, Рабочий альянс — конгломерат небольших группировок, в основном бюрократического или мелкобуржуазного характера, под предводительством партий или тенденций, не пользующихся сильным влиянием в народе и не придерживающихся никакой революционной линии439, — объявляет всеобщую забастовку. Полиция Женералитета придала стачке ещё бóльшую силу, устанавливая пикеты у фабричных ворот и препятствуя входу рабочих на места производства. Забастовка была неожиданной и вооружённой. ВСТ дала приказ её началу, без какой-либо консультации и чьей-либо поддержки. НКТ предстала перед лицом свершённого факта. Поскольку ранее не наблюдалось случаев несоблюдения забастовки со стороны рабочих НКТ, хотя она и инициировалась ВСТ, и теперь налицо было желание поддержать эту меру; но не в силу принуждения Штурмовой гвардии и «эскамотс». Здесь перед нами первый парадокс этого необыкновенного мятежа. Первое доказательство: арестовывают не крупных военачальников, сторонников фашистских тенденций, а наиболее значительных активистов НКТ и ФАИ. И второе: правительство Каталонии, зная, что НКТ контролировала 70% рабочего населения Барселоны, для объявления общей забастовки приводит в действие свой придаток — Рабочий альянс. Исходя из обоих фактов, легко сделать вывод, что каталонский бунт направлен не против Хиль-Роблеса, а против НКТ. Но почему же необходимо убрать с пути эту организацию в такого рода восстании, цель и мишени которого неизвестны? «Жозеф Денкас, придерживаясь общей линии своей политической партии и самого автономного правительства, приступил, со своего поста Советника внутренних дел, к ослаблению потенциальной реакции НКТ. Власти осознавали и также на уровне интуиции опасались участия анархистов в этом выступлении: оно могло выйти из-под контроля и поставить во главу угла анархистов. И тогда уже автономное правительство наверняка утратило бы все формы контроля и политической выгоды, планируемой достигнуть в результате мятежа»440. Анализ Круэльса убедителен, особенно если принять во внимание, что Денкас «тормозил деятельность НКТ» не в моменты восстания, а ещё с сентября 1932 года, такие меры постепенно принимались со стороны правительства Женералитaт, причём они усилились с мая 1934 года, когда, как мы знаем, НКТ предложила «передышку» Компанису, которую он не только не принял, а, напротив, ещё более усилил репрессии, достигшие кульминации в октябре, когда стали запрещать деятельность профсоюзов.

Однако вернёмся к изложению фактов. Solidaridad Obrera выходит 6 октября на несколько часов позднее обычного — в силу задержек со стороны цензуры. Ввиду такой меры Региональный комитет НКТ вынужден прибегнуть к подпольной листовке с целью указания действий членам организации. Мы приводим текст этого манифеста:

«РЕГИОНАЛЬНАЯ КОНФЕДЕРАЦИЯ ТРУДЯЩИХСЯ КАТАЛОНИИ И МЕСТНАЯ ПРОФСОЮЗНАЯ ФЕДЕРАЦИЯ БАРСЕЛОНЫ. ТРУДЯЩИЕСЯ И ВЕСЬ НАРОД!

В эти трудные моменты всеобщего волнения, когда на арену действий выходят все народные силы, Региональная организация Каталонии должна участвовать в сражении таким образом, чтобы подтвердить её революционные и анархистские принципы. Сражение началось, и мы — накануне возможных решающих битв, которые определят будущее нашего народа. Наша позиция не может быть пассивной — она будет решительной и энергичной; нужно покончить с господствующим порядком. Сейчас время не теоретических дискуссий, а действий, и только практических действий. Революционный пролетариат действует самостоятельно и сам принимает решения. Защитим наши либертарные принципы без какого-либо контакта с официальными институтами, ограничивающими деятельность Народа и преследующими свои цели.

Восстание, начавшееся сегодня утром, должно принять черты народного подвига, в силу пролетарского участия, без защиты органов правопорядка; такая защита должна устыдить тех, кто её принимает и требует. НКТ, вынужденная существовать в условиях ожесточённой репрессии, не может оставаться в ограниченном пространстве, отведённом ей угнетателями. Мы требуем дать нам право участвовать в этой битве и берём на себя это право. Мы — наибольшая гарантия преграды фашизму, и те, кто хочет отказать нам в этом, будут способствовать фашистским манёврам, преграждая нам путь к действию. Соединим все наши силы и подготовимся к предстоящим сражениям.

Лозунги Региональной Конфедерации Каталонии в данный момент:

1. Немедленное открытие наших профсоюзов и сбор рабочих в зданиях организаций.

2. Провозглашение наших антифашистских и либертарных принципов, противостоящих авторитарным идеям.

3. Начало деятельности Комитетов рабочих кварталов, которым будет поручено сообщение чётких руководств к действию, согласно обстоятельствам.

4. Все профсоюзы региона должны поддерживать тесный контакт с этим Комитетом, так как он несёт ответственность за ориентацию движения и координацию сил.

Сегодня как никогда мы должны продемонстрировать революционный и анархистский дух наших синдикатов! За НКТ! За Либертарный коммунизм!

Региональный и местный комитеты Барселоны. Барселона, 6 октября 1934 года»441.

«Первыми, кто взял на вооружение эти призывы, — пишет Пейратс, — были члены Профсоюза работников деревообрабатывающей отрасли. Рабочие сорвали пломбы с дверей зданий профсоюзов и открыли их силой; органы правопорядка тотчас же и агрессивно наносят ответные удары, между полицейскими и членами профсоюза завязывается перестрелка. Рабочие вынуждены отступить, и помещения опять закрываются. После такого столкновения Советник внутренних дел доктор Денкас публикует призыв, в котором побуждает силы правопорядка и вооружённых граждан, которые начинают патрулировать улицы города, “противостоять анархистам-провокаторам, подкупленным реакцией”. В пять часов пополудни в тот же самый день под прицельным огнём полицейских подразделений Женералитaт совершена атака на редакцию Solidaridad Obrera. Полиция намерена помешать проведению Регионального пленума, который, к счастью, в эти моменты проводится в другом месте. Административное здание и печатные цеха газеты закрываются»442.

Наиболее известные активисты НКТ и ФАИ находились за пределами своих жилищ, опасаясь ареста, как и произошло с рядом других активистов. В целом, принимается позиция выжидания, избегая конфронтации с вооружёнными группировками «эскамотс», патрулирующими улицы города; также — стоя начеку перед возможной развязкой того безумного мятежа, который мог привести к тяжёлым последствиям для рабочего класса.

Как и было объявлено по радио Советником внутренних дел Жозефом Денкасом, в 12:30 6 октября Луис Компанис обратился к каталонцам с радиостанции Барселоны; повторная передача транслировалась с Дворца Женералитaт в 20:10. В своём выступлении Компанис ограничился провозглашением «Каталонского государства в рамках Испанской федеративной республики». Публика на площади Республики, слушавшая его речь, согласно свидетельствам каталонских источников, не была весьма многочисленной. После завершения речи, присутствующие спели гимн «Жнецы».

Провозгласив автономное государство, правительство вновь собралось на заседание. Луис Компанис связался по телефону с генералом Батетoм и сообщил тому, что провозгласил Каталонское государство и что он обязан предстать в его распоряжении вместе с личным армейским составом. Генерал ответил, что не может дать прямой ответ в эти моменты, и попросил выслать приказ в письменном виде. Депутат Таулер прибыл в Главный штаб для вручения приказа Луиса Компаниса, и в ответ на него военачальник, подчиняясь требованиям Мадрида, объявил военное положение. С того самого момента можно было считать, что Женералитaт вступалa в состояние войны с центральным правительством.

Беспорядочно там и сям стали воздвигаться баррикады на улицах, в центральных точках города, a также применялись набитые землёй мешки.

«С 20:30 руководители повстанческого движения начали расставлять группы вооружённых людей. Но можно было отметить, что количество таких групп к тому времени гораздо уменьшилось. К 21:30 дезертирство группировок сторонников Женералитета существенно усилилось443.

В главном штабе “Соматен”, на Рамбла Санта-Моника собралась сотня людей, но не все они были вооружены; тем не менее в центрах “Касальс” оружия было предостаточно. Но в помещении CADCI — Centre Autonomista de Dependents del Comerç i de la Indústria (Автономного центра работников торговли и промышленности) находился Хауме Компте вместе с тридцатью сторонниками, у них было на вооружении 17 винтовок. Опять противоречие.

Далее мы приводим хронологическое описание наиболее значительных событий:

22:00. По всей длинной линии от Рамблас до Каналетас можно было увидеть многочисленные группировки вооружённых людей, стоящих в ожидании военных распоряжений. Приблизительное число собравшихся на Рамблас — 1 500.

В здании Рабочего альянса собрались примерно 400 человек. По всей вероятности, вооружены были только охранники (в помещении кафе “Новедадес” на улице Каспе имелось большое количество вооружения, и никто не собирался идти за ним; собравшиеся в помещении Рабочего альянса находились на расстоянии 300 м). Члены Рабочего альянса после поражения скажут, что Денкас отказал им в оружии.

По этому поводу мы приводим свидетельство автора (уже цитированного): “Революционная сила, в принципе, не должна ожидать, когда ей вручат оружие, — она должна взять его в свои руки. И той ночью не нужно было обладать чрезвычайной ловкостью, потому что всё представлялось весьма простым...”

22.15. Из казармы на улице Буэнсусесо вышла пехотная рота на улицу Оспиталь, прошла Рамблас, поднялась к площади Каталонии, где солдаты пробыли до шести утра и вернулись в казарму, не столкнувшись с каким-либо сопротивлением.

22:40. На Рамблас, напротив здания Автономного центра работников торговли и промышленности, где находился Компте с его 30 товарищами, подошла рота 34-го пехотного полка. Капитан начал зачитывать сообщение о военном положении; из здания послышалось несколько залпов: замертво упал один сержант, и были ранены лейтенант и пять солдат. В ответ в

23:00 начался обстрел здания из пушек.

0:30. Гибель Хауме Компте в результате разрыва пушечного снаряда; несколько минут спустя по той же причине погибает Мануэль Гонсалес Альба.

1:30. Не сделав ни единого выстрела, сдаётся полицейский участок в Санта-Моника: шестьдесят гвардейцев и сто гражданских, большое количество боеприпасов, особенно ручных гранат.

6:00. Разговор Компаниса и Денкаса: Денкас: “Я буду следовать вашим приказам”.

Компанис: “Вывесьте белый флаг”.

Через несколько минут на здании Министерства внутренних дел повесили белый флаг; тем временем Денкас восклицал: “Да здравствует свободная Каталония!” Затем собравшиеся разбежались. Денкас сбежал по канализационной системе.

6 часов и несколько минут. Правительство Женералитета сдаётся. Компанис звонит генералу Батету, приказывая тому сдаться и прекратить огонь.

По мере того, как те немногие, которые ещё оставались на позициях, узнавали о произошедшем, “то бросали оружие прямо на землю и расходились по домам, несколько пристыженные, несколько разочарованные, причём все чувствовали себя в смешном положении”.

Почему же эти люди не смогли выступить координированно? Почему за всю ночь они не получили ни одного приказа к действию? Почему это восстание было настолько неорганизованным, без должного руководства, а в его лидерах не было заметно никакого желания ни начинать его, ни довести до конца?

В результате беспорядочного бросания оружия прямо на улицах и также в систему сточных вод Барселоны члены Анархистской молодёжи воспользовались этим: рано утром в воскресенье 7 октября они собрали значительное число средств вооружения».

Стоило закончиться мятежу в Барселоне, как был объявлен закон о военном положении. Так, когда армейский команданте взял под контроль главный полицейский участок, его камеры были забиты анархистами, задержанными 4 октября автономным правительством. Женералитет, неспособный довести восстание до конца, показал свою необычайную исполнительность в отношении репрессий против НКТ: после краха мятежа в руки Хиль-Роблеса попала большая группа ключевых рабочих активистов. Благодаря каталонским «революционерам» к прежним тюремным заключениям Дуррути прибавилось ещё одно — сроком на шесть месяцев.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXII. Астурийская коммуна

Из всех персонажей испанской реакции самым дальновидным, без сомнения, был Хиль-Роблес. Лидер ИНКП понял, что проблемы страны заключались не в политической сфере, а в социальной, и что неотвратимая опасность глубокой пролетарской революции в любой момент могла стать реальностью. Причиной такой логики былo то, что, хотя НКТ и не смогла осуществить на практике революцию, ей всё же удалось постоянно поддерживать предреволюционную атмосферу. Вся политическая стратегия Хиль-Роблеса заключалась именно в прерывании этого процесса; так он и поступил 5 октября, ставя партию социалистов перед дилеммой: согласиться на участие ИНКП в правительстве или выйти на улицы с протестом. Проницательность Хиль-Роблеса проявилась в искусном избрании момента, когда можно было инициировать в Испании революцию, не подвергая опасности привилегии руководящих классов. На чём основывался Хиль-Роблес, беря на себя риск провокатора восстаний, ситуации которых, всегда непредвиденные, могли быстро выйти из-под контроля? На сложности и многогранности испанской реальности, которая сама создала себе воображаемых противников, придавая социальным проблемам политический характер. Превращая социальные проблемы в политические, те деятели, которые считались врагами Хиль-Роблеса, на деле становились его объективными союзниками.

Баски, ограничивая свою проблему вопросом о юрисдикции, отдаляли революционный процесс, поскольку нейтрализовали действия рабочих масс. Подобное явление, но более сложное, происходит и в каталонском регионе; мы видели, как действовал Женералитет Каталонии в отношении рабочего движения, то есть НКТ. Что касается Социалистической партии, то она тормозила рабочие базовые организации, препятствовала образованию подлинного союза НКТ и ВСТ и таким образом создавала необходимые условия для провала пролетариата.

Центром, откуда исходила опасность, была Астурия, так как именно в этом регионе создались основные условия для пролетарской революции: социализм более революционного характера, по сравнению с другими провинциями Испании; НКТ, не обескровленная мятежами, и союз рабочих сил, который определённо показывал, что его революционная цель в глубине своей по существу — социальная, включала и политические аспекты, в смысле замещения капиталистической и государственной системы на социалистическую, на основе прямой рабочей демократии.

Существование революционных предпосылок в Астурии заставляло Хиль-Роблеса подавить это движение, чтобы избежать распространения подобных ситуаций на всей территории страны. Тактика, использованная социалистами и каталонистами, облегчила реакционным силам их задачу подавления астурийской революции. Всё, что могли бы сказать o положении в Барселоне, в том смысле, что НКТ не смогла взять ситуацию под контроль, останется пустой болтовнёй. Подлинные революционеры были поставлены властью Женералитaт перед лицом трёх возможных сценариев: не присоединяться к восстанию (желание самого автономного правительства); принять участие в нём, как рекомендовал манифест Регионального комитета, но это предусматривало после столкновения полиции Денкаса и рабочих Профсоюза деревообрабатывающей отрасли открыть огонь против каталонистов и потом атаковать армейские подразделения в казармах; или же после разгрома броситься в авантюрные действия против армии, которая уже держала под стратегическим контролем столицу, поддерживаемая «элитными» отрядами, прибывшими из Африки в Барселону во второй половине дня 7 октября. НКТ в действительности избрала первый, и после поражения каталонистов захватила как можно большее число оружия, стараясь предотвратить расправу над рабочими, к чему стремился Хиль-Роблес в Каталонии.

Революция серьёзного характера, начавшаяся в Астурии 5 октября, должна рассматриваться как генеральная репетиция потенциальной революции в Испании, в рамках революционного альянса рабочих сил. Несмотря на военное поражение астурийских рабочих, их акция явилась великой победой пролетариата, значительно повлиявшей на рабочее движение в Испании.

Результаты социалистического движения в стране вскоре ограничились несколькими очагами борьбы, а цели не были достигнуты ни в одной из местностей. В Бильбао Баскская националистическая партия (Partido Nacionalista Vasco-PNV) проповедовала неучастие. Её профсоюзная организация — «Солидарность баскских трудящихся» (СБТ) (Solidaridad de Trabajadores Vascos-STV) — посоветовала рабочим выйти на места производства, но в случае сложностей или опасности оставаться дома. Она также настаивала, чтобы никто не принимал участие в деятельности, организованной вне рамок СБТ. В Бильбао прошла более или менее всеобщая забастовка, однако пассивная. В близлежащих посёлках — Португалете, Эрнани, Эйбарe, и др. — были созданы революционные комитеты и наблюдались вооружённые столкновения.

В Мадриде стачка носила общий характер: закрылись торговые пункты, не вышли газеты, был парализован транспорт. 5 и 6 октября столица пережила напряжённые моменты. Прошли вооружённые столкновения между рабочими и полицейскими в пролетарских кварталах: Куатро Каминос, Тетуан, Аточа, Делисиас и др. Кроме того, группы рабочих предприняли попытки взять штурмом Центральное почтовое отделение и Генеральное управление безопасности, что вызвало перестрелки на улицах Гран Виа, Алькалá и Пуэртадель-Соль. Но случалось то же самое, что и во всех предыдущих выступлениях социалистов: стоило начаться битве, как задерживали её руководителей.

Арестовав Главный штаб восстания, оно оказалось без необходимого руководства. Таким образом, революционное движение могло считаться потерпевшим поражение. Тем не менее из Астурии приходили новости об упорной борьбе, и правительство начало принимать меры для нейтрализации астурийских революционеров. В 21 час министр внутренних дел Элой Вакеро выступил по радио с избитым заявлением, к которому прибегают правительства в подобных ситуациях: «Спокойствие царит на всей территории страны». Но это не помешало правительству срочно собраться в полном составе для анализа обстановки. Первой мерой было установление цензуры прессы, и глава Совета министров заявил журналистам: «Налицо революционное движение в Астурии, что вынуждает правительство объявить в этом регионе военное положение».

6 октября правительство Лерруса вводило военное положение по всей Испании и отдавало приказы генералу Батету снизить накал каталонистских непорядков в Барселоне. Для произведения наибольшего впечатления Леррус выступил по радио с заявлением, что будет беспощаден к астурийским анархистам и сепаратистам Каталонии.

Военный министр правительства Лерруса Диего Идальго поручил генералу Франко подготовить план атаки на Астурию. В два часа на рассвете 7 октября, после переговоров с генералом Батетом, который заявил, что к шести утра каталонский мятеж будет подавлен, военный министр пошёл спать, оставляя на генерале Франко и подполковнике Ягуе задачу наиболее оптимальной ликвидации астурийского очага. 7 октября на протяжении всего дня Лерруса посетили мнoгочисленные персоны с предложением своей безусловной поддержки в те сложные времена. Среди лиц, предложивших сотрудничество главе правительства, находился Хосе Антонио Примо де Ривера, к которому Леррус испытывал «очень глубокую симпатию». Вечером того же дня правительственный кабинет вновь собрался на заседание, и военный министр по окончании собрания заявил, «что в Астурии совместные усилия сухопутных и морских войск близки к достижению своей цели». Со своей стороны, министр внутренних дел заверил, что «через несколько часов астурийские мятежники будут полностью покорены».

9 октября во второй половине дня при отсутствии депутатов левых прошло заседание Кортесов. Правительство приняло поздравления за свои быстрые действия. В кулуарах говорили, что в тот же день в Барселоне арестовали Мануэля Асанью и поместили на пароход в порту каталонской столицы.

Революционное движение, организованное партией социалистов, с самого начала, без руководителей, было обречено на поражение. Но явление, потерпевшее крах в других провинциях Испании, в Астурии с первых его моментов приняло размеры настоящей, глубокой пролетарской революции.

Выступление в Астурии началось в три часа утра 5 октября; применяя динамит, рабочие атаковали все казармы Гражданской гвардии шахтёрского региона. К полудню этого дня рабочие заняли 23 казармы гвардейцев вместе с боеприпасами. Казарма Миерес сдалась со всеми 45 гвардейцами, а 6 октября капитулировали казармы в местностях Ребольеда, Сантульяно и Сама.

В Овьедо рабочие не смогли установить контроль над столицей, но велись бои с Гражданской гвардией и армией. Команданте объявил военное положение и приступил к высылке подкреплений в те зоны, где революционеры оказывали наибольшее сопротивление или полностью контролировали ситуацию. Так, были посланы гвардейцыштурмовики в местность Мансанеда, занятую революционерами, но они не смогли достичь своей цели: им помешала колонна рабочих, засевшая в Арматилья, Пико-де-Кастильо и на другой стороне долины — в Сантанес.

Тем временем быстро организованные рабочие колонны продвигались к Овьедо, намереваясь взять приступом столицу. В Хихоне сражения проходили на улицах, и рабочие полностью установили контроль в квартале Симадевилья и баррикады на въездах к городу.

В городе Авилéс революционеры ввели полный контроль, заняли газовую фабрику и электростанцию.

В Ла-Фельгера, где на ружейной фактории работали 3 тыс. металлургов, большинство из них — члены НКТ, восставшие призвали Гражданскую гвардию сложить оружие, но, поскольку та отказалась, осадили казарму; около полуночи казарма перешла в руки шахтёров. Жители Ла-Фельгера, контролируя территорию, опубликовали манифест, подписанный Революционным комитетом и озаглавленный большими буквами: НКТ — ФАИ: «Социальная революция победила в Ла-Фельгера; наш долг — организовать распределение и потребление должным образом. Мы призываем всех к благоразумию и здравомыслию. Создан Комитет для распределения, к нему должен обратиться каждый гражданин, ответственный за удовлетворение нужд семьи...»444.

В долине Турон была провозглашена социалистическая республика, которая принимала антиавторитарный характер в местностях анархистского влияния и склонялась к бюрократизации в местах, где преобладали марксисты. В этом смысле астурийская революция пустила корни сосуществования двух систем. Было бы очень важным провести глубокое исследование отношений, установившихся в течение пятнадцати дней существования этой социалистической республики как беспрецедентного опытa революционной совместной практики.

5 октября правительство из Мадрида отдало приказ генералу Бошу, военачальнику Леона, отбыть со своими войсками в Астурию. Так как в связи со взрывом моста в Лос-Фиеррос войска не могли быть посланы по железной дороге, солдаты двинулись в путь на грузовиках. Но когда эти пехотные подразделения прибыли в пункт Вега-дель-Рей, их остановило рабочее сопротивление; окопавшись в траншеях, революционеры создали стабильный фронт сопротивления, которому удалось продержаться две недели. Та же судьба настигла генерала Лопеса Очоа: тот отбыл в Астуриас из Галиции и был задержан рабочими на перевале Пеньяфлор.

8 октября рабочие колонны, подступавшие к Овьедо, начали атаку; одна из них после разгрома роты Штурмовой гвардии около Каньодель-Áгила вошла в город в рабочем квартале Сан-Лáсаро. После того как заняли холм монастыря Конвенто-де-лас-Адоратрисес, громкие приветствия женщин из рабочих кварталов ободрили бойцов. В другой точке в город вошли шахтёры, прокладывая себе дорогу динамитными взрывами на улицах Фьерро, Санто-Доминго и Гильермо Эстрада; в два часа с половиной пополудни, они заняли здание Муниципалитета.

На улицах Леопольдо Алас и Арсобиспо Гисасола карабинеры вознамерились перерезать путь шахтёрской колонны, руководимой сержантом Диего Вáскесом, но их остановили динамитные взрывы и крики «Да здравствует социальная революция!» В три часа пополудни эта колонна установила контроль в квартале и заняла здание больницы. Совместные действия всех этих шахтёрских сил, атакующих Овьедо, заставили отступить защитников города; они укрылись в казарме Пелайо и кафедральном соборе. Шахтёры захватили оружейную фабрику и с ней — значительное число оружия: 25 тыс. винтовок, 300 автоматов и многочисленные пулемёты.

Пока в Астурии шли сражения, революционеры приступили к немедленной организации повседневной деятельности в её различных формах, другими словами — в рамках социализма, по желаниям населения: отменялась частная собственность, и провозглашалась коллективная форма владения.

Металлургические центры производства перешли в руки рабочих — например, оружейная фабрика в Трубиа, фактории в Ла-Фильгера и другие. Там началaсь напряжённая работа по производству боеприпасов: за один день на фактории Ла-Фельгера произвели 30 тыс, патронов. Однако скорo недостаточное производство стало очевидным — нужно было снабдить тысячи бойцов, готовых отдать свою жизнь за Астурийскую коммуну.

В Овьедо принялся за работу Революционный комитет провинции, который поддерживал связь с рядом революционных комитетов в населённых пунктах. Но при организации этого Комитета уже обнаружилось первое противоречие между социалистами и анархистами. Альянс, подписанный ВСТ и НКТ, определял, как и следовало, что обе организации исполняли руководящие функции в восстании. Социалистическая федерация Астурии, злоупотребляя ситуацией, образовала Провинциальный комитет на основе только её членов и затем включила в её состав коммунистическую партию, которая даже не подписала революционный пакт, а также не имела должного представительства в регионе. Опасение анархистов Ла-Фельгера в отношении революционной искренности, подтверждалось. Накануне восстания в Хихоне прошёл конфедеральный пленум. На нём выявились разногласия между Хихоном и Ла-Фельгера. Первые — горячие приверженцы Рабочего альянса — твёрдо верили в революционную искренность социалистов; вторые сомневались в этом и высказались против любого союза или предварительного компромисса. Они придерживались той точки зрения, что единство строилось на основе практических революционных фактов.

После установления в Овьедо Провинциального комитета революционный комитет Хихона, зная, что тот является так называемой ахиллесовой пятой Астурийской коммуны, постоянно посылает представителей в Овьедо, чтобы наладить контакты с Провинциальным комитетом и договориться об оружии и боеприпасах, «но безрезультатно», согласно Пейратсу445.

В посёлках революционные комитеты организуются двумя различными способами: в местностях, где сильно распространены анархистские идеи, они выбираются на всеобщих собраниях; там, где наблюдается влияние социалистов, всем распоряжаются партийные комитеты. Воззвания и прокламации также носят разнородный характер, анархисты призывают население к солидарности и добровольному согласию для успеха революции; социалисты «приказывают и распоряжаются», угрожая применением драконовских мер к неподчиняющимся инструкциям Комитета.

Однако, несмотря на эти разногласия, революционная волна, движимая коллективным энтузиазмом, захватывает весь регион. Для дискуссий нет времени — их считают бесполезными перед лицом явных и намечающихся угроз на этой революционной земле.

В Мадриде новости, поступающие в адрес Министерства обороны, были неутешительными: генерал Бош не может продвинуться ни на шаг, а генерал Лопес Очоа также парализован в своих действиях. По крайней мере, думают в правительстве, генерал Франко, заранее предвидя такие сложности, отдал приказ высылке в Хихон подразделений Иностранного легиона и Марокканского состава. Марокко — опять эта раковая опухоль, разъедающая Испанию! Как только к власти 14 апреля 1931 года пришла Республика, освободительное движение Марокко направило петицию о предоставлении автономии и независимой администрации. Однако делегация, приехавшая из Тетуана в Мадрид, не смогла убедить социал-республиканское правительство в справедливости такого требования. Так, это правительство задействовало колонизаторскую политику ещё более сурового характера, чем та, которую проводила в жизнь низвергнутая монархия... На что же в октябре могли жаловаться социалисты, если Франко посылал войска из Марокко и среди них находились арабские подразделения, которые таили справедливую обиду на испанцев? Разве испанцы не поддерживали режим колонии в Марокко? Таким образом, генерал Франко использовал для репрессий то, что оставили неисправленным республиканцы. Следовательно, не Франко нёс ответственность за закрепление репрессии силами арабских частей, а именно политика социалистов и республиканцев, углубившая колонизаторский режим.

Военные корабли «Либертад», «Хайме I» и «Мигель де Сервантес» с солдатами Африканского континента на борту взяли курс на Хихон. Первым прибыл крейсер «Либертад»; 7 октября он приступил к интенсивному обстрелу, прикрывая таким образом пехотный батальон морского флота. Жители Хихона, заняв сильные позиции в Серине, преградили путь наступлению. Но не хватало оружия и боеприпасов, а Провинциальный комитет, казалось, не был чрезмерно обеспокоен трудным положением в Хихоне. Ревком связался с Ла-Фельгера с запросом боеприпасов, оружия и бойцов. Ла-Фельгера быстро пришла на помощь. Однако интенсивный пушечный обстрел и высадка войск 10 октября (Регулярных частей Марокко, Иностранного легиона и 8-го батальона охотников Африки) после адских сражений в течение трёх дней и трёх ночей вынудили Хихон отступить. С того момента, с потерей зоны кантабрийского побережья, как и предвидели хихонцы, дни астурийской коммуны были сочтены. Генерал Лопес Очоа, остановленный революционерами в Градо, пошёл в обход через Авилéс и атаковал Овьедо. Десант, состоящий из Терсио и регулярных войск, при поддержке эскадры занимает позиции со стороны Эль Мусель.

В результате падения Хихона и продвижения контрреволюционных войск 11 октября, признавая провал восстания, решением Провинциального комитета был отдан приказ ко всеобщему отступлению. Такой приказ был неодобрительно встречен бойцами. После указанной даты силы НКТ стали действовать с большей активностью. Хосе Мария Мартинес, душа Рабочего альянса в Астурии, погиб 12 октября в Сотиельо, исполняя задание Революционного комитета провинции.

Контрреволюционные подразделения, воодушевлённые оживлением сопротивления, атаковали при поддержке авиации: бомбардировки нанесли огромные жертвы. С самолётов также сбрасывали листовки, призывавшие к отступлению:

«Мятежники Астурии, сдавайтесь! Только так вы сможете спасти свою жизнь. Безусловная капитуляция и сдача оружия в двадцать четыре часа. Вся Испания, собрав свои силы, идёт против вас с намерением подавить без жалости, справедливо наказывая всех за их преступное безумие (...). Удары, нанесённые бомбардировками и оружием войск, — это всего лишь предупреждение предстоящей неумолимой атаки, если до восхода солнца вы не прекратите мятеж и не сдадите оружие. Мы начнём штурм и уничтожим вас без пощады»446.

Несмотря на угрозы, вплоть дo 18 октября астурийские революционеры продолжили сражения. В тот день Ревком провинции положил конец сопротивлению и выпустил манифест, в котором сообщает: «после того, как способность рабочих масс показала себя на практике (...), необходимо сделать перерыв в борьбе». Кроме того, провозглашает: «это отступление носит достойный характер, потому что представляет из себя остановку в пути», так как «пролетариат может потерпеть поражение, но никогда не будет побеждён». Дух этого манифеста пронизан словами Карла Либкнехта накануне его казни:

«Есть поражения, которые на самом деле победы, и победы, более постыдные, чем поражения».

Торжество правительства над астурийскими революционерами былo самой позорной победой, потому что даже не было соблюдено одноединственное условие шахтёров перед капитуляцией: не допустить входа наёмных войск в Астурийский регион. А генерал Аранде после «честного слова» отдал Астурию Иностранному легиону и регулярным армейским частям как военный трофей и предоставил им полную свободу действий...

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXIII. «Спокойствие и порядок царят в Астурии»

Правительство, завершив военные операции в Астурии, заявилo журналистам, что «в мятежном регионе царили порядок и спокойствие». Поддержание «мира и порядка» стоило гибели 1 355 рабочих, ранен был 2 951 человек; также насчитывалось множество беженцев в других странах и скрывающихся в горах; людей, замученных до смерти в застенках полицейских участков. Действительно, то были «порядок и мир» в стиле буржуазии, за которые дорого заплатил рабочий класс.

Для установления порядка необходимо было покончить с беспорядками. Правительство доверило эту миссию команданте Гражданской гвардии Довалю и судье Аларкону. В застенках на скорую руку установили инструменты пыток, а правосудие наладило свой механизм. Тюрьмы до отказа наполнились заключёнными — там насчитывалось около 30 тыс. человек.

Однако правые всё ещё не были довольны — они желали более суровых репрессий. На заседании Кортесов 6 ноября Кальво Сотело выразил такого рода недовольство и, приводя в качестве аргумента подпольную листовку, потребовал от правительства проведения более жёсткой и категоричной политики репрессий.

Рикардо Сампер понял, что Карлос Сотело предъявил запрос о его отставке. Чистая формальность. Алехандро Леррус заменил его тем же составом министров и, представ перед Парламентом, заявил, что правительство под его началом намеревалось провести в Астурии репрессию без жалости к кому-либо.

«Вплоть до уничтожения революционного семени в материнском лоне», — потребовал Карлос Сотело во имя Испании и религии.

Среди 30 тыс. узников в Испании после октябрьских событий находились и политические деятели: Мануэль Асанья, выступавший против бунтарского движения, поскольку считал его классовым, а не политическим, был арестован в Барселоне, но 2 декабря его освободили после подтверждения его неучастия в событиях. Таким же образом Луис Компанис, и советники правительства Женералитета находились под угрозой осуждения на пожизненное заключение за «преступление военного мятежа». К списку этих узников «высокого политического ранга» прибавлялись ряд членов Исполнительного комитета соцпартии, среди них — Ларго Кабальеро, арестованный 14 октября, а также представитель Революционного провинциального комитета Астурии Рамон Гонсалес Пенья, для наказания которого требовали применения смертной казни.

Все эти узники, в частности социалисты, в силу того, что речь шла о восстании, должны были понести ответственность перед судом за их поведение и участие в революции. Члены исполнительного комитета партии и ВСТ имели наготове лёгкий ответ, так как ещё до начала восстания они договорились, что в случае ареста никто из них не будет брать на себя ответственность за события, и заявят, что восстание рабочего класса возникло спонтанно. Допрос, наилучшим образом объясняющий поведение этих предводителей-дезертиров в решающий момент, мы можем прочесть в достойном внимания труде Ларго Кабальеро «Воспоминания»:

Франсиско Ларго Кабальеро предстал перед следственным судьёй, армейским полковником:

«— Вы возглавили революционное движение?
— Нет, сеньор.
— Как же это возможно, ведь вы являетесь главой социалистической партии и секретарём Всеобщего союза трудящихся?
— Как видите, всё возможно!
— Каким образом вы участвовали в подготовке восстания? — Никаким.
— Каково ваше мнение о революции?
— Сеньор судья, я предстал перед вами для ответа за мои действия, а не мои идеи. Прокурор: Перед законом вы обязаны отвечать на вопросы судьи!
— Это так, и поэтому я на них отвечаю, иначе я бы не делал этого. Мне показали записки, написанные на печатной машинке; их нашли при обыске в помещении Профсоюза.
— Это ваши бумаги?
— Да, сеньор.
— Кто их вам вручил?
— Почтальон. Я их получал по почте. Но если бы я знал, кто мне их послал, то не сказал бы вам.

Прокурор: Я повторяю, что вы обязаны давать правдивые ответы на вопросы.

— Я так и поступаю. Хорошо, если капитан Сантьяго, проведший обыск, хочет знать, кто мне их высылал, его намерение бесполезно. Ни за что я не произнесу чьё-либо имя, зная об ответственности за мои слова.

Эти записки на самом деле я получал из Генерального отдела безопасности, где меня оповещали о действиях, настоящих и будущих, против всех нас. Капитану Сантьяго было интересно знать имя отправителя, чтобы сурово наказать того. Он просто выходил из себя, думая об этом вопросе.

Судья продолжил допрос:

— Кто организовал революцию?
— Нет организаторов. Народ восстал, протестуя против включения в правительство врагов Республики»447.

После рассмотрения судебного дела Ларго Кабальеро тот вышел оправданным и опять занял должность Генерального секретаря ВСТ. В книге, из которой мы позаимствовали предыдущую цитату, Ларго Кабальеро посвящает несколько линий Рамону Гонсалесу Пенье, которого называет «герой Астурии». Они написаны самым известным лидером бюрократического социализма того времени, и, нам кажется, будет полезным процитировать их в качестве исторического документа или дополнения к информации о том важном событии. Ларго Кабальеро пишет:

«К моему сожалению, я вынужден привести здесь рассказ о Пенье, герое Астурии.

Пенья не взял на себя ответственности за революционное движение в Астурии; он просто не смог отрицать своего участия, потому что его взяли с поличным. Видели, как он ходил из одного места в другое, и подтвердили его присутствие в горах и других пунктах. И это не одно и то же. Если бы меня схватили in fraganti, то я бы был вынужден признаться в участии, несмотря на то что мы заранее договорились. Но в силу этого я был бы не героем, а просто одним из тех многих, которые рисковали своей свободой и жизнью.

Хорошо, теперь прочтите его заявления Комиссии Парламента и Военному совету. Поскольку он не мог отрицать самих фактов, то сказал, что принял участие в движении, подчиняясь требованиям дисциплины, для исполнения постановлений Комитетов рабочего альянса и организаций, которым была поручена организаторская работа; и что его действия ограничились воспрепятствованием нарушениям и спасением жизни многих людей, даже гражданских гвардейцев, которые были обязаны исполнить свой долг. Он указал имена людей, с которыми разговаривал и действовал, указал дома, где ему предоставили ночлег. После его выступления на Военном совете он предстал перед судьями. Эти показания заключались в сдаче людей и мест, которые стоили жизни некоторым товарищам по партии. Он говорил о революционерах как о кровожадных типах и представлял своё посредничество как необходимую меру во избежание нарушений. Он попытался смягчить интенсивность своей деятельности с целью предотвращения тяжёлого наказания. Разве так ведёт себя герой? Означало ли это объявить себя ответственным за революционное движение в Астурии? Никто после чтения этих показаний не мог бы подтвердить такой факт; и если другой товарищ по партии и астуриец, участвовавший в организации, искренне бы повторил во всеуслышание то, что говорил в личной беседе, в отношении участия Гонсалеса Пеньи, то мы бы увидели, во что бы превратился его героизм.

Я ни критикую, ни осуждаю поступок Пеньи для снижения срока приговора, однако решительно осуждаю и критикую те предательские заявления в отношении людей и событий»448.

Нужно отметить после приведения текста, что, сам того не желая, Ларго Кабальеро сказал истинную правду: «Нет организаторов. Рабочий народ восстал в Астурии потому, что созрел для революции. И не было никаких героев, кроме коллективной силы». Но не этот урок извлёк Ларго Кабальеро из тюремного размышления, а, напротив, всё, что не соответствовало действительности. Согласно рассказам, Ларго Кабальеро воспользовался пребыванием в тюрьме, чтобы прочесть труды основателя советского государства, и остался под сильным впечатлением от ленинской теории «диктатуры пролетариата»; он решил, что открыл для себя марксизм-ленинизм. Другие социалисты-реформисты, как и Кабальеро, также заразились этой «корью». Аракистайн, наиболее продвинутый в этой группе, будет подвергаться критике за свои статьи на страницах теоретического журнала соцпартии «Левиафан», на тему «возвращения к марксизму».

Полезно изучать марксизм. Но поскольку речь шла о живом марксизме, для чего служило это «открытие», если не делалось ничего для его применения на практике? Тем не менее, кроме того, применение — не имитация, а, напротив, творчество. Большевистская модель не срабатывала в Испании. И испанская революция должна была найти свои собственные силы и пути. Астурия указала путь страны к революции, необходимый к свершению. Эта революция не могла подчиниться узкому сектаризму одной партии, потому что в ней принимали участие различные стороны, и в это различие также входила конфронтация систем — социалистической и анархистской. Не принять во внимание эту историческую реальность означало не продвигаться в революционном процессе, начатом рабочим классом, а повернуться к нему спиной. Именно так поступил Ларго Кабальеро. Он не понял, что пролетарская революция нуждалась в рабочем союзе НКТ и ВСТ. В тюрьме Ларго Кабальеро «созрел» для того, чтобы попасть в рамки готовящейся Коминтерном в Москве стратегии, для её экспорта в страны «буржуазной демократии», устанавливая таким образом «советский коммунизм» в мировом масштабе.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXIV. «Нет — бандитизму; да — коллективной экспроприации!»

Дуррути, отбывавший срок в тюрьме «Модело» Барселоны, с большим интересом следил за развитием политической и общественной жизни страны. Ритм, навязанный Леррусом его правительственному кабинету, страшные репрессии в Барселоне и ненасытность правых, требующих «больше голов», — всё это вместе предвещало кровавую развязку. Такие темы постоянно обсуждались в камерах и дворах Модело. Позиция Дуррути не менялась: необходимо было оптимально использовать время и терпеливо заняться задачей восстановления профсоюзов. Для него организация представляла ключевое звено для победы революции или оказания сопротивления реакции, если бы та развернула широкое наступление. Он говорил, что если реакционные силы начнут свою атаку на улицах городов, то теперь положение не будет таким же, как во времена переворота Примо де Риверы. Астурия должна быть примером для понимания сущности: вопрос в Испании стоит о выборе не между буржуазной демократией или фашизмом, а между фашизмом и социальной революцией. «Буржуазная демократия, — говорил Дуррути, — умерла после выборов 19 ноября 1933 года»449.

Вопрос о рабочем союзе также входил в споры; он стоял более остро, чем до октября 1934 года. НКТ доказала, что в одиночку эта организация не сможет совершить революцию. Социалисты, принимая во внимание опыт октябрьских событий, также сталкивались с этой реальностью. Какой же урок извлекут социалисты из революции в Астурии? Анархисты скептически отвечали на этот вопрос: в состоянии напряжённой обстановки от заражённых реформизмом социалистов не приходилось ожидать революционных действий. Наиболее радикальные анархисты напоминали умеренным, что «всё ещё не были доказаны на деле революционные намерения социалистов, и в решающий момент». «Да, это так, — выражал своё мнение Дуррути (он занимал промежуточную позицию между радикалами и умеренными), но верно и то, что государственный переворот может откладываться на какое-то время, но pано или поздно мы столкнёмся с ним. Принимая этот факт во внимание и зная, что именно мы — наиболее революционное звено рабочего класса — примем на себя первый удар, мы обязаны усилить наши попытки в формировании рабочего альянса, чтобы показать рабочим — членам ВСТ всю тяжесть настоящего положения. От того, как интенсивно мы проведём нашу пропаганду, в решающий момент будет зависеть масштаб рабочей поддержки, возникшей в революционной лавине»450.

В спорах проходил месяц за месяцем. Между тем новоприбывшие пополняли число заключённых в тюрьме «Модело». Некоторых из них обвиняли в вооружённом грабеже, и ряд таких узников имел членство НКТ или ФАИ.

«Корь грабежей» (так начали называть распространение такого рода правонарушений) сильно обеспокоила активистов, отбывавших наказание в тюрьме. Их тревога возросла ещё более, когда некоторые из таких арестованных требовали вмешательства от Комитета защиты узников НКТ, с тем чтобы тот предоставил им адвокатов для защиты.

На одном из собраний заключённых с целью обсуждения создавшегося положения Дуррути занял непреклонную позицию: «Сейчас время не для индивидуальных экспроприаций, а для начала коллективных». Как и следовало ожидать, такое определение вызвало недовольство у тех, кто был замешан в такого рода преступлениях, но проблема не решалась путём принятия половинчатых мер, и Комитет защиты узников НКТ занял радикальную позицию.

Тем временем в начале апреля 1935 года тюремный срок «правительственного заключённого» Дуррути закончился.

Шесть месяцев в тюрьме только из-за каприза губернатора — этого было достаточно, чтобы вывести из себя самого кроткого человека, но несправедливость и предвзятость в жизни Дуррути на этом не заканчивались.

Едва он вышел на свободу, то прочёл одно сообщение газеты La Publicidad, подписанное «специалистом» в освещении новостей о вооружённых нападениях по имени Хосе Мария Планас, в котором говорилось самым натуральным тоном: «Дуррути и его банда несут ответственность за все недавние грабежи, совершённые в Барселоне». Прочитав новость, Дуррути вышел из себя и решил разыскать «нахального писаку»:

«Было воскресенье. На улице Ронда-де-Сан-Педро никого не было. И вдруг я вижу какого-то человека, идущего мне навстречу, по тому же тротуару. Это Дуррути. Проходит мимо и не видит меня. В его руке — газета, а на лице — возмущение. Когда он прошёл несколько шагов, я останавливаюсь и громким голосом — так, чтобы он услышал, — замечаю:

— С друзьями надо здороваться...! Он резко останавливается, смотрит на меня и, узнав, подходит:
— Как это я не заметил тебя?
— Почему идёшь как слепой?.. Что с тобой?
— На, прочти. — И подаёт мне газету. Это La Publicidad. Вижу — обведённая красной линией заметка, подписанная: “Хосе Мария Планас” … Я прикончу этого клеветника, этого писаку! — гневно говорит Дуррути, его лицо напряжено.
— Но куда же ты?
— В редакцию — я вытолкаю в шею этого лжеца!
— Но там никого нет...
— Пойдём, сейчас!

И мы пошли. Как я и сказал, там находился только сторож. Дуррути отодвинул его в сторону, и мы вошли в помещение. Он прошёл по всей пустой редакции, убедился, что персонал отсутствует, и мы ушли. Выйдя на улицу, Дуррути говорит мне: “Этот безответственный вешает на меня грабежи, а вчера я получил извещение об освобождении квартиры: пока я сидел в «правительственной тени», не смог платить за жильё. Разве не заслужил он хорошей взбучки?”»451.

Дуррути не ошибался в его оценке сложного политического положения тех первых месяцев 1935 года. Правительственные кризисы, подобно эпидемиям, шли один за другим, и, вероятно, секрет состоял в двух дополняющих себя фактах: первое — достаточно было пробыть на посту министра хотя бы 24 часа, чтобы получить пожизненную пенсию; таким образом, партия радикалов могла похвастаться наибольшим количеством министров «в запасе»; второе — последовательный план Хиль-Роблеса для его прихода к власти. Последний кризис кабинета был инициирован министрами ИНКП; они высказались против замены смертного приговора 18 осуждённым, которые ждали его исполнения в результате октябрьских событий.

Алехандро Леррус вышел из ситуации, замещая трех ИНКПистов тремя радикалами; но через пятнадцать дней возник новый кризис, разрешённый в мае, когда на шесть постов в Министерство обороны назначили членов ИНКП, включая Хиль-Роблеса.

Хосе Мария Хиль-Роблес в отношении своих истинных намерений останется загадкой в политической истории того времени, потому что ни один из его поступков не раскрывает его цели — прийти к власти законным путём, — а напротив, всё указывает на противоположное. Возглавив Министерство обороны, он сразу же назначил генерала Франсиско Франко Верховным Главнокомандующим. На пост заместителя секретаря Министерства обороны — генерала Фанхуля; Генеральное управление авиации доверил генералу Годеду, а ответственным за марокканские части стал генерал Мола. Именно эти четыре генерала привлекли внимание Кальво Сотело для формирования своего директората сразу же после военного переворота. Все эти меры показывали, что Хиль-Роблес откладывал исполнения своей диктаторской мечты до «греческих календ», однако расчищал дорогу конспираторам военного переворота; таким образом, никто из них не потерял времени для сокрытия своих намерений — они шли к нему прямиком. Что касалось генералов и военачальников, известных симпатиями к Республике, то их задвигали, снижая полномочия, пeреводя на второстепенные роли и лишая командования личным составом. Что касается структуры, которой было поручено произвести чистку в армии — Испанского военного союзa (Unión Militar Española), — то Хиль-Роблес так реорганизовал её, что, несмотря на потенциальные перемены в Министерстве обороны, та оставалась бы настоящим Главным штабом в рамках самого Главного штаба.

Все эти процедуры технического характера подготовки военного переворота сопровождались другими — психологическими, направленными на оказание впечатления на «молчаливое большинство», с целью оправдать перед ним необходимость навести порядок в жизни страны. В них включались: зарождающийся терроризм групп Фаланги, которые нападали на левые структуры, применяя тактику облав; систематический бойкот буржуазии в отношении трудящихся на фабриках; производства закрывались, и целые отрасли замораживались; трудовые конфликты провоцировались, и их решения длились месяцами, что вынуждало забастовщиков прибегать к саботажу, используя динамит или воспламеняющуюся жидкость при поджоге трамваев и автобусов в Барселоне, и т.д.

Что касается НКТ в Барселоне, где действовали Дуррути и группа «Мы», там имело место такое явление: в какой-то момент казалось, что репрессии, ослабляли ряды активистов, но после завершения болезненного перехода число членов организации значительно вырастало. Еженедельно продавалось 40 тыс. экземпляров подпольных изданий, например, La Voz Confederal. Уплата членских взносов производилась если не на фабриках и рабочих местах, то в барах, или же уполномоченные проходили по местам жительства товарищей, которые уплачивали посильные для них квоты.

Положение не представлялось наилучшим — не было возможности проводить крупномасштабные мероприятия и митинги, к которым привыкли рабочие, — однако на будущее нельзя было смотреть с пессимизмом. Тем не менее в рядах НКТ и ФАИ существовал повод для беспокойства: всё указывало на то, что пролетариат постепенно приближался к суровому столкновению с буржуазией, и именно поэтому необходимо было укрепить организацию рабочих и её наступательные резервы.

Исходя из этих убеждений, группа «Мы», которой наконец удалось собраться в полном составе, взяла на себя обязанность ускорить свою работу.

Согласно Гарсии Оливеру, намеченная цель состояла в координации структур действия НКТ и ФАИ через Комитеты в рабочих кварталах, организованные в стиле федерации — от местной до национальной, — между тем как Секретариат обороны НКТ являлся бы руководящим центром революционных событий. Кроме того, говорили о необходимости приступить к формированию партизанских структур в составе сто человек каждая, цели которых заранее были бы установлены. Эту концепцию оборонительного аппарата НКТ и ФАИ Гарсия Оливер должен был изложить на собраниях активистов и рабочих, как, например, встрече, организованной в те дни профсоюзoм работников деревообрабатывающей промышленности. Было очевидно, что подобная идея координации революционной борьбы не будет принята единогласно всеми активистами; против будут те, кто более доверял спонтанности масс, нежели революционной организации. Однако былo полезно решить этот вопрос в среде самих рабочих масс, ставя на повестку дня срочные вопросы, требующее категоричных решений перед лицом надвигающейся опасности. Информация и анализ основных проблем перед лицом непредвиденных обстоятельств были частью революционной стратегии группы «Мы».

Для начала задачи коллективного обсуждения основных аспектов группа «Мы» предложила Местной федерации анархистских групп созвать всеобщее собрание.

Другие группы, также разделяющие важность предложения, поддержали рекомендацию группы «Мы», и такое заседание было намечено на май 1935 года в Барселоне, на улице Эскудилерс.

На повестке дня среди других вопросов стояла тема, предложенная группой «Мы»: «Анализ политического положения и намечаемые меры для претворения в жизнь революционных действий ФАИ». Также, по рекомендации другой анархистской группы, был предложен другой пункт: позиция ФАИ перед лицом «эпидемии грабежей».

Когда пришло время обсуждения «индивидуальных экспроприаций» (другими словами — грабежей), Дуррути выступил от имени своей группы:

«Я считаю, товарищи, что имею своего рода моральное право, — начал свою речь Дуррути, — говорить на эту тему. Для меня это — императив совести. Группа, в состав которой вхожу я и члены которой вам всем хорошо знакомы, придерживается мнения, что подобный внезапный феномен грабежей составляет реальную угрозу нашему движению. Эта опасность заключается не в полицейской репрессии и во всём, что та из себя представляет, а в том, что это явление, если не прервать его каким угодно способом, может привести к органическому разложению.

То, что лица, посвящающие себя индустрии грабежей, после ареста первым делом достают свой членский билет НКТ и звонят в Комитет защиты заключённых, видится нам как чрезвычайно серьёзный факт, так как вынуждает народ иметь мнение, в корне отличное от истинного, которое вдохновляет нашу борьбу. НКТ — профсоюзная и революционная организация, целью которой является глубокое преобразование испанского общества в политической и экономической сферах. Профсоюзы — инструменты такой борьбы, а Комитеты защиты были созданы для поддержки рабочих, жертв этой борьбы, но не для предоставления адвокатов и помощи грабителям, задержанным полицией. Никто из нас в отдельности, никакая группа анархистов, никакой Комитет не может утверждать обратное тому, что я излагаю. Я, как активист, революционер и анархист, являюсь категоричным противником грабежей, так как при настоящем положении дел они могут привести к потере нашего авторитета. Поэтому мы предлагаем прийти к соглашению: каждый из нас должен оказать влияние в своей профсоюзной организации, чтобы профсоюзная борьба никоим образом не смешивалась с нападениями. Более того, не оказывая никакого рода помощи тем лицам, которые занимаются таким предпринимательством»452.

Этот вопрос являлся весьма деликатным, так как некоторые присутствующие на указанном заседании придерживались «странных социологических идей об экспроприации», в частности Руано — юноша недавно прибывший из Буэнос-Айреса. Он в последние этапы деятельности группы ди Джованни в Аргентине был одним из её активистов. Нужно отметить, что ди Джованни и его товарищ П. Скарфó вместе с другими анархистами были казнены 1 февраля 1931 года, в эпоху правления первой военной диктатуры в Аргентине этого столетия. Возвращаясь к нашему повествованию, именно Руано «упрекнул Дуррути в том, что он сам лично ранее применял на практике действия, критикуемые им сегодня». Дуррути, не теряя выдержки, ответил:

«Это так, товарищ. Я и группа “Мы” использовали такие методы борьбы в прошлом, но сейчас мы считаем, что это осталось позади ввиду движения вперёд организаций: НКТ и ФАИ. Более миллиона рабочих — членов НКТ, ожидающих благоприятного момента для совершения “великой коллективной экспроприации”, требуют от нас — активистов этого движения — соответствующего поведения, согласно потребностям борьбы. В настоящий момент не место индивидуальным поступкам, потому что единственно правильными являются коллективные поступки, действия масс. Именно по этой причине то, что было преодолено в результате исторического процесса, не может оставаться прежним, потому что такая форма борьбы — непродуктивная и устаревшая. Итак, тот, кто желает пребывать вне времени, также должен выйти и из наших рядов, отказываясь от активизма и принимая на себя ответственность, вытекающую из того образа жизни, который он избрал»453.

«Позиция Дуррути на этой ассамблее и действия, предпринятые после неё им самим в отношении многочисленных активистов НКТ и ФАИ, имели успех, и явление, угрожающее превратиться в эпидемию, было вовремя остановлено»454.

За этим пунктом перешли к обсуждению политического положения, и здесь мы приводим выступление Дуррути как часть дебатов и краткое изложение идей группы «Мы» на эту тему.

«Не знаю, товарищи, насколько вы отдаёте себе отчёт в сложности настоящего момента. Я считаю, что положение настолько трудно, что в любой момент может начаться революция. И не потому, что мы дадим ей толчок... Но мы должны быть готовы и настроены на извлечение пользы из складывающихся обстоятельств, вставая на передовые позиции революционного течения, которое будет инициировано другими в определённый момент. Какое выражение будет иметь эта борьба? Как я это сейчас понимаю, это будет гражданская война. Жестокая и опустошающая гражданская война, и мы должны быть бдительны (...). Нам нужно будет организовать рабочие милиции и также работать на селе, и это потребует от нас дисциплины, в нашем понимании этого слова, однако всё же дисциплины. Поразмыслите над этим, потому что если сегодня, в нынешней ситуации, это является предположением, то в ближайшем будущем станет реальностью»455.

Спустя некоторое время после этого собрания в июне Дуррути вновь арестовали и заключили в тюрьму как «правительственного узника».

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXV. К «Народному фронту»

Постоянные аресты Дуррути и тюремные заключения не препятствовали ни ритму его мыслей, ни его природному оптимизму; но, с другой стороны, его длительные периоды «изоляции», так же, как и других его товарищей, лишали НКТ и ФАИ активистов, которые в застенках страдали от безделья.

Как только Дуррути вступал в контакт с действительностью, то набрасывался на информацию всех журналов и газет; затем заново наступал перерыв, в котором он вынужденно терял нить событий. Единственным спасением для быстрого понимания фактов и событий была его ясная интуиция. Последний разговор с Аскасо, который в те дни поправлялся в Сабаделе от осложнений лёгочной болезни, был посвящён, похоже, политике партии социалистов в поиске новых союзников и коалиций. Этому себя посвятила и Коммунистическая партия, набравшая силу в связи с заболеванием Ларго Кабальеро большевистской «корью». Аскасо и Дуррути сказали себе: если тактика Народного фронта, начинающая применяться во Франции, начнёт действовать в Испании, то для НКТ настанут трудные времена, потому что блок сил, нацеленный на выборы, любым способом попытается задушить организацию. Нужно было как можно быстрее разоблачить этот обман, чтобы не позволить рабочему классу утонуть в иллюзии миража, как случилось 14 апреля 1931 года. Как видим, у Дуррути не было нужды в интуиции; но чего у него было с лихвой, так это тюремных заключений. На этот раз он пробудет в четырёх стенах несколько так называемых «правительственных» месяцев.

Вскоре после последнего ареста Дуррути партия коммунистов провела митинг в здании кинотеатра «Монументаль» в Мадриде. Хосе Диас произнёс длинную речь, чтобы в её финальной части предложить образование Антифашистского народного объединения в рамках программы, имеющей четыре пункта:

«а) конфискация земных владений крупных собственников (...) без какого-либо возмещения убытков, и немедленная передача земли бедным крестьянам и сельским работникам;

б) освобождение народов, угнетённых испанским империализмом; предоставление Каталонии, Эускади (стране басков), Галиции и всем национальным меньшинствам, угнетаемым испанским империализмом, права самим определять свою судьбу;

в) улучшение условий жизни и труда рабочего класса;

г) амнистия заключенным в тюрьмах»456.

Программа была короткой, очень короткой, так как за исключением пункта о земле, включённого в силу демагогических соображений, остальное было снято под копирку с программы, изложенной ранее Мануэлем Асаньей в Месталье (Валенсия) и Комильяс (Мадрид), где тот высказался за коалицию республиканских партий на предстоящих выборах. Но в указанной программе имеется один пункт об испанском империализме; речь идёт о предоставлении права свободного правления трёх упомянутых регионов. Тем не менее не хватает основного аргумента для характеристики Испании как империи; мы говорим об африканских колониях Испании в те времена, в частности о Протекторате Марокко. Почему о нём забыли? Войска, участвовавшие в репрессиях Астурии, были присланы из Марокко по той простой причине, что правительство не доверяло солдатам полуостровной Испании. Коммунистическая партия предлагала создать антифашистский фронт и одобряла продолжение политики угнетения марокканского народа, на чьей земле зарождалась фашистская угроза, разоблачаемая в программном выступлении. Весьма странное противоречие! Однако очень типичное для «коммунизма», руководимого из Москвы.

Политический результат речи Хосе Диаса равнялся нулю, но в общих чертах КПИ продвигалась по направлению к своей будущей позиции, которая определится уже через несколько месяцев. Пока, нужно заметить, Испания не принималась в расчёт в подготовке тактических изменений, проводимых Москвой уже более годa назад. В них главное место отводилось Франции, потому что эта страна была составной частью стратегии Сталина и его команды под названием «защита Советского государства». Всё было направлено на удовлетворение интересов Советского Союза; таким же образом надо понимать тактику Народного фронта и последующие последствия, в которых будет участвовать сама Испания, в силу особых обстоятельств. Именно поэтому мы вынуждены включить в это биографическое произведение краткое отступление — специфический аспект международной политики.

С момента прихода к власти Гитлера в 1933 году и вплоть до 26 января 1934 года Сталин не изменил своей позиции. В феврале 1933 года Социалистический рабочий интернационал (социалдемократия) обратился к Коммунистическому интернационалу, или Третьему, с призывом образования единого антифашистского фронта, но ответа не последовало. Социалистический рабочий интернационал в августе того же года опять пригласил Коминтерн к сотрудничеству, но безрезультатно. Коминтерн, или, другими словами, Сталин и московские иерархи не отвечали просто потому, что ещё не считали Гитлера своим врагом, так же, как и Муссолини. Советское государство поддерживало хорошие отношения с двумя диктаторами. В действительности же советскому диктатору было важно спасти международные договоры, подписанные Германией и Россией ещё в 1922 году, в том числе знаменитый Рапалльский договор457. Пока такое представлялось возможным, Сталина не волновало, что Гитлер и его нацистский тоталитаризм искореняли в стране социализм и сам коммунизм. Вплоть до 26 января 1934 года Сталин питал такую надежду, но в тот день, когда Германия и Польша подписали договор, рассмотренный военными экспертами как прямая атака на Россию, он переменил свою тактику, адаптируя её к волнениям правительственных кругов Франции, вызванным этим соглашением. Французы усмотрели в договоре угрозу, поскольку он нарушал равновесие альянсов, установленных европейскими государствами после Первой мировой войны. Быть может, сам того не желая, Гитлер опять восстанавливал положение против Германии, подобно сложившемуся в Европе до 1914 года, то есть трёхсторонние и перекрёстные союзы между Россией, Францией и Англией458.

С января 1934 года начались дипломатические зондирования почвы между Советским Союзом и Францией. Французы поддержали кандидатуру Советского Союза для вступления в Лигу Наций. Сталин в качестве ответной меры отдал приказ французской компартии адаптироваться к альянсу с социалистами и французской буржуазией. Пакт Блюм-Торез-Даладье, подписанный 14 июля 1934 года, подтверждал это. Перед нами — первый акт комедии Народного фронта. Перейдём ко второму. Он прошёл 2 мая 1935 года — в день подписания Пактa о взаимопомощи между Францией и Советским Союзом, то есть между Сталиным и Лавалем. В окончательном коммюнике Пакта Сталин заявил, что «понимал и полностью одобрял политику национальной обороны Франции с целью поддержания её вооружённых сил на уровне безопасности». Вплоть до 2 мая 1935 года Коммунистическая партия Франции всегда отказывалась голосовать за военные кредиты. Кроме того, полтора месяца до указанного дня — 2 мая — Торез, выступая на заседании Национальной Ассамблеи, заявил: «Мы никогда не позволим втянуть рабочий класс в войну, называемую защитой демократии против фашизма». Заявление Сталина обозначило резкую перемену, так как в тот самый день, 2 мая 1935 года, на стенах и огражденияx французских зданий появились плакаты с лозунгом: «Сталин прав». А центральный орган французской компартии взял на себя задачу объяснить французским коммунистам, «что войны бывают разные». Приступим теперь к третьему акту:

25 июля — 17 августа 1935 года проводится VII съезд Коминтерна. Действующие лица: Димитров и Тольятти выступают перед публикой Коминтерна. Тактика Народного фронта; её сущность — альянс со средним классом и представляющими его партиями с целью образования единого фронта вместе с рабочим классом, «чтобы преградить путь наступлению фашизма». Эту необходимость объяснил теоретик тактики Димитров: «Потому что на сегодняшний день в ряде капиталистических стран массы рабочих должны сделать чёткий выбор не между диктатурой пролетариата и буржуазной демократией, а между буржуазной демократией и фашизмом». Тольятти, в свою очередь, образумил некоторые строптивые делегации, которые отрицали наличие революционного характера в тактике Народного фронта: «Некоторые товарищи, наверное, могут подумать, что подписание договора с Францией равнозначно отказу в Европе от революционной перспективы; они сравнивают Договор о взаимопомощи с вынужденным отступлением под вражеским огнём. Но они ошибаются, потому что эта мера — далеко не отступление, а продвижение вперёд, а те, кто не понимает глубокой внутренней связи моих тезисов, ничего не понимают в истинной диалектике, приводящей в движение все события, и тем более — в революционной диалектике».

Если мы внимательно рассмотрим сюжет и взгляды, лежащие в основе тактики Народного фронта, хотя Димитров и старался представить его как нечто подходящее для всех стран, мы увидим, что он несовместим с испанской реальностью по той простой причине, что его тактика создавалась для применения во Франции, стремясь к альянсу средних классов и их партий, то есть с радикалами Даладье. Тем не менее, будучи жёсткой схемой, в которую должны были вписаться коммунистические партии «стран буржуазной демократии», Москва и Коминтерн не допускали дискуссий на тему, даже если бы для этого нужно было бы выдумать средние классы и соответствующие партии, как в случае с Испанией. И именно так, хотя всё это более походит на выдумку, поступил челночный представитель Коминтернa Жак Дюкло в своих отношениях с Ларго Кабальеро. Посмотрим манеру рассуждений этого агента, руководимого москвичами:

«Ларго Кабальеро, главный руководитель Социалистической партии и ВСТ, оказался ключевым элементом для организации Народного фронта в Испании. Нужно было попытаться убедить его в необходимости для испанского рабочего движения принять во внимание произошедшее во Франции. Для этой цели Коминтерн поручил мне посетить Ларго Кабальеро в Мадриде в качестве представителя этой международной организации и руководителя компартии Франции, очень тесно связанного с образованием Народного фронта в моей стране».

Человеком, организовавшим контакт Жака Дюкло с Ларго Кабальеро, был Хулио Альварес дель Вайо, под чьим началом удалось слить воедино молодёжные организации коммунистов и социалистов. В результате образовалась «Единая социалистическая молодёжь» (...); её секретарём остался Сантьяго Карильо, который ещё ранее вступил в ряды КПИ во время недавней поездки в СССР. Альварес дель Вайо оказался прекрасным связующим звеном для упомянутых выше отношений.

«Наша дискуссия была долгой — она шла в течение трёх дней. Это была свободная беседа, без посредников и переводчиков (...). Так как мне необходимо было убедить Ларго Кабальеро в непременном союзе рабочего класса с другими силами, то я прибег к длинному вступлению, которое иногда прерывалось вопросами на тему образования Народного фронта во Франции. Я указал, что угроза фашизма гнездилась в осознании рабочими массами своего значения, и если они не объединятся, то будут разгромлены. Также я подчеркнул, что опасность фашизма в Испании не представлялась менее слабой, чем во Франции (...).

Что касается этого вопроса (отношения социалистов и коммунистов), я знал, что в целом Ларго Кабальеро будет согласен со мной, в особенности принимая во внимание его положительные отклики о КПИ. Но я также знал, что он не поддержит идею союза рабочего класса с другими социальными категориями».

Дюкло весьма элегантно развил идею необходимости союза со средним классом и интеллигенцией ввиду приближающихся выборов и т.д., и т.п. Он пишет:

«На этом месте Ларго Кабальеро выказал неуступчивость, как я и предвидел. Он говорил о непоследовательности промежуточных классов и объяснил мне, что рабочий класс являлся единственной революционной силой, приводя примеры из произведений Маркса и также Ленина, которым, как он сказал мне, восхищался».

Затем, длиной на всю страницу, Дюкло приводит свои объяснения, как он, признавая значимость всего сказанного руководителем соцпартии Испании и с огромным уважением к «учителям» Марксу и Ленину, однако не закрывая глаза на действительность, переходит к принятию идеи, что в силу исторических причин иногда имеют место явления влияния одного класса на другой и т.д., и т.п. Как он сам выражается, пытался «подсластить горечь» своей речи к лидеру социалистов.

За этим следует ещё половина страницы с «выборной арифметикой», что, по-видимому, очень заинтересовало Кабальеро, и, наконец, последовал удар:

«Я спросил у Ларго Кабальеро о возможных результатах выборов в Испании в рамках перспективы создания Народного фронта, и он выразил мнение, что Коммунистическая партия одержит победу, равно как и социалистическая. Я почувствовал себя близко к достижению моей цели, и, когда сказал ему, что после возвращения в Париж должен направиться в Москву и сообщить об его ответе руководителям Коммунистического Интернационала, то он ответил: скажите, что Народный фронт будет создан в Испании. Я чувствовал себя счастливым и также признательным к этому уважаемому партийному активисту, чей образ мыслей изменился под влиянием действительности, которую он вначале не понимал во всей её широте и сложности»459.

В то время как гильотина рабочего класса, которой станет Народный фронт, проходит смазку, вернёмся в тюрьму «Модело» в Валенсии, куда в августе перевели Дуррути из Барселоны.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXVI. НКТ осуждает Дуррути

Летом 1935 года политические амбиции партии радикалов, присущие всем её членам, достигли кульминации: мерой всему стало дело «страперло». Речь шла об игре в рулетку, весьма научно обоснованной, которая всегда приносила выигрыш банкиру. Её изобретатель — голландец, некто по имени Даниэль Штраус — подкупил целый ряд официальных деятелей и получил от правительства лицензию для установки «страперло» в казино Сан-Себастьяна (Gran Casino) на некоторый период времени. Однако в правительство поступили жалобы, и оно было вынуждено изъять лицензию на указанную азартную игру. Голландец, заплативший крупные суммы для получения разрешения, запросил соответствующую компенсацию, но ему отказали. Тогда Штраус, почувствовав себя оскорблённым, рассказал о применяемом к нему шантаже и назвал имена замешанных в афере лиц. Одним из её главных участников, наряду с другими политическими деятелями партии радикалов, оказался Аурелио Леррус, сын главы правительства. Поскольку скандал вышел на суд публики, правительство было вынуждено принять меры. Президент Республики нашёл выход из положения: снял Лерруса с поста главы правительства. После целого ряда примерок политических деятелей Алькалá Самора доверил формирование нового кабинета финансисту Хоакину Чапаприете, и 29 сентября новое правительство вступило в силу в таком составе: три радикала, три члена ИНКП и один — из партии аграриев.

Спустя несколько дней, 20 октября, на эспланаде Комильяс за пределами Мадрида перед прибывшей изо всех точек Испании публикой (около 400 тыс. человек) Мануэль Асанья проанализировал двухгодичное правление правительства правых и призвал левые силы объединиться в едином блоке перед лицом предстоящих выборов: «Необходимо разработать, — сказал Асанья, — политическую программу, которую смогли бы поддержать все левые партии и которая бы включала в себя все неотложные проблемы страны. Тем не менее на сегодняшний момент наиболее важным является союз левых перед выборами». В выступлении Асанья не отрицал своей умеренной политической позиции — она не отражала настроения буржуазии ни политического, ни либерального характера, которая желала продолжать в управлении своей привилегированной позиции: «Испанскому обществу нужно привить вакцину социального реформизма, чтобы избавить нас в будущем от чёрной оспы — другими словами, революции». Из всего сказанного можно заметить совпадение идей Мануэля Асаньи и Жака Дюкло. Коминтерн мог считать, что в лице Асаньи нашёл человека, способного претворить в жизнь идею Народного фронта в Испании. Избирательная кампания стартовала, и вместе с ней началась лихорадка объединения политических сил с целью получения оптимального представительства в новом парламенте.

Фракция левых Социалистической партии через недавно основанный печатный орган Claridad рассказывала о своём прогрессе сближения с Коммунистической партией. Альварес дель Вайо, ввиду тесных связей с Ларго Кабальеро, сыграет значительную роль в этой тенденции. С другой стороны, агент Москвы в Испании и генеральный секретарь аргентинской КП Витторио Кодовила, называвший себя Медина, не упускал возможности поговорить с Ларго Кабальеро на тему благоприятного для рабочего класса эффекта «объединения социалистов и коммунистов с целью создания испанской марксистской партии». Ларго Кабальеро не очень привлекала эта идея — напротив, согласно его письменному свидетельству, присутствие Медины раздражало его. Но эти беспокойства не помешали старту процесса «энтризма» Компартии в рядах партии социалистов; первыми успехами были слияние молодёжных организаций коммунистов и социалистов и вход в ВСТ группы коммунистов, которые вдохновляли весьма малочисленный «Единый всеобщий профсоюз трудящихся» (Central General de Trabajadores Unitarios — CGTU), основанный компартией в Севилье для соперничества с НКТ в Андалузии (декабрь 1935 года).

Ещё одной важной политической перегруппировкой явилась произошедшая в ноябре того же года между коммунистическими группами- диссидентами Компартии: «Блокoм рабочих и крестьян» (Bloc Obrer i Camperol) под началом Хоакина Маурина и «Левыми коммунистами» (Izquierda Comunista), руководимыми Андреу Нином. Подготовительный съезд привёл к объединению этиx двух незначительных политических группировок под новым названием: «Рабочая партия марксистского единства» (Partido Obrero de Unificación Marxista- POUM).

Идея, высказанная Мануэлем Асаньей на тему избирательной коалиции левых сил, набирала обороты. Факт принятия этой тенденции в ноябре Индалесио Прието, жившим в изгнании во Франции после октябрьских событий 1934 года, в конечном счёте придал ей окончательный характер. С того момента начались переговоры между партией социалистов и Мануэлем Асаньей для образования избирательного фронта — по словам последнего, «коалиции левых» для социалистов и «прелюдии Народного фронта» — для коммунистов.

Левые студенты в рамках Испанской университетской федерации (Federación Universitaria Española — FUE) в своей среде также проводили энергичную кампанию для пропаганды коалиции левых партий, что привело к сильным столкновениям в университетах со студенческими группами, членами Испанской фаланги, ИНКП и партии «Испанского обновления» (Renovación Española), возглавляемой Кальво Сотело; все они объединялись в Университетский профсоюз Испании.

В те годы в Испании зарождались тревожные ростки разделения на два антагонистских блока, между которыми плыл по течению правительственный корабль, на борту которого находились обесславленные перед общественным мнением персонажи.

В Европе 4 октября 1935 года Муссолини забил в колоколa войны, послав свои подразделения против Негуса — эфиопского императора в африканском восточном регионе. Эта война получила поддержку среди фалангистов и, конечно же, неприятие в рядах левых группировок, что послужило поводом для новых столкновений.

Англия, обеспокоенная продвижением Муссолини в Средиземноморском регионе, в целях торможения растущего влияния итальянского диктатора в Испании (его целью являлись Балеарские острова), способствовала подписанию соглашения между Португалией и Испанией, в котором Лондону отводилась роль политического и экономического ориентатора.

Гитлера также привлекали прожекты влияния на испанской земле, в частности — железная руда Бильбао и поташ испанской Сахары. Пользуясь возможностью, предоставленной генералом Санхурхо, в его просьбе нацистского сотрудничества для фашистского восстания в Испании, Гитлер проявлял серьёзный интерес к богатствам Иберийского полуострова и для достижения своих целей предложил «безвозмездную» техническую помощь испанскому правительству: авиационных экспертов и инструкторов.

Вмешательство иностранных держав (Англии, Италии и Германии) во внутренние дела Испании в те последние месяцы 1935 года уже было очевидным; каждое из этих государств искало себе союзников среди испанских граждан. Фашистские страны нашли сторонников в тех, кто открыто проводил конспиративную деятельность против Республики. Англия имела симпатии как среди левых, так и среди правых, что выявляло отсутствие скрупулёзности в политической и дипломатической логике.

Пока избирательный фронт занимался поисками политической программы, способной мобилизовать рабочие массы, а международная политика передвигала свои пешки в Испании, взглянем, как перестраивались ряды анархо-синдикалистов и сомнения Дуррути в тюрьме Валенсии.

Если НКТ и увеличивала своё влияние и престиж среди рабочего класса, то ввиду долгого времени работы в подполье структура профсоюзной организации ослабевала. Создавшееся положение давало лишь малую отдушину для общественной жизни. К этим хрупким организационным структурам нужно было добавить также расхождения во мнениях о действиях в будущем: тема позиции НКТ перед лицом предстоящих выборов могла стать причиной для роста разногласий и диссидентства. Конфедеральная организация нуждалась в периоде существования в рамках закона, в котором бы соблюдались права на ассоциацию, а также в проведении Национального съезда, с тем чтобы иметь возможность определить тактические позиции на основе согласия всех членов. Однако в настоящий момент такая мера не представлялась возможной, и действительность сводилась к тому, чтобы отложить важные вопросы на будущее или же решать их ненадёжным образом.

Что касается ФАИ, то её политическая позиция перед лицом происходящего формировалась более легко, чем позиция НКТ. В подполье с момента её основания и обладая легковесными структурами, её группы могли собраться без особой сложности и широко обсуждать насущные проблемы. Именно в силу такой гибкости эта анархистская организация раньше, чем НКТ, смогла определить своё место в условиях нового политического момента.

«Борьба против фашизма, — писала газета Tierra y Libertad, — не может размещаться на этой почве (избирательной), так как представляет собой бессилие и преждевременный отказ от любой другой акции более крупного масштаба. Нельзя заискивать перед пролетариатом, обещая выборы в будущем при наличии единых политических фронтов, рабочих парламентов, которые возьмут власть в свои руки, в обмен на то, что трудящиеся придут к единому мнению, чтобы в определённый день проголосовать за формулу левых социалистов. Нельзя подталкивать рабочих по удобному и мягкому пути наименьших усилий, который приведёт к разочарованию и хаосу. Необходимо привести в движение мятежные жилы, нужно сказать чётко, ясно и убедительно: фашизм может быть побеждён только в результате революции...»460.

В тюрьмах со стороны социалистов и коммунистов дебаты принимали масштабы политической избирательной пропаганды. Они говорили, что фашизм в Испании нужно остановить путём единого выборного фронта, который бы обеспечил левым силам приход к власти. Но существовала огромная масса рабочих, которая выходила из-под политического контроля бюрократических партийных аппаратов; она выносила из октябрьских революционных событий другие уроки: в отношении рабочего альянса тот занимал место не на уровне выборов, а на революционной почве. В манере рассуждения этой массы рабочего люда существовала важная деталь, и она заключалась в том, что фашизм для неё приравнивался к буржуазии. Огромное количество людей считали фашизмом духовенство, милитаризм, крупную торговлю, крупных и мелких финансистов, бюрократический аппарат государства, буржуазию, сельских собственников и землевладельцев, не забывая включить в эту группу и испанскую аристократию. Такого рода антифашизм наиболее сильно противопоставлял себя идее Народного фронта и избирательной коалиции республиканцев и социалистов. Короче говоря, это была пролетарская концепция классов, которая не меняла практической сущности борьбы против буржуазии. Слабым звеном этой хорошо прочувствованной позиции являлось то, что она почти не развивалась в дискуссиях, проходивших в тюремных дворах и камерах. Такие последствия были ясно узнаваемы в тех людях, которые не придавали антифашистскому сопротивлению значения классовой борьбы и понимали его в том смысле, как об этом говорилось на свободе: акция сотрудничества классов, включая в этот антифашистский фронт всех тех, кто имел либеральные или «прогрессивные» идеи. Это заблуждение было опасным для самого будущего пролетарской революции. ФАИ делала упор, как это было видно из процитированного отрывка, и направляла всю свою пропагандистскую деятельность на разъяснение туманного выражения антифашизма.

В тюрьме «Модело» Валенсии, где Дуррути находился с августа, в основном преобладали заключённые НКТ и ФАИ из Каталонии, Арагона и Леванте. Такая однородность узников придавала дебатам более конкретный характер: они сводились к обсуждению внутренних проблем НКТ и ФАИ. Одной из таких проблем было течение «группы тридцати», пустившее сильные корни в регионе Валенсии, а также в умах ряда тюремных заключённых, Два года, прошедшие с момента отделения так называемых «трейнтистов» от НКТ, послужили для некоторых из них необходимым временем для размышления. Кроме того, вся организация смогла яснее увидеть различные тенденции, которые создались около «группы тридцати». Группа из Сабаделя вскоре определилась двумя политическими линиями: одна вела к ВСТ, а другая — к левым республиканцам Каталонии. В любом случае эта группа навсегда отделилась от НКТ. Сторонники Пестаньи последовали за ним, когда он в 1933 году основал Синдикалистскую партию. Со своей политической платформы та попыталась провести в отношении НКТ тот же самый контроль и влияние, который осуществляла партия социалистов к ВСТ. И, наконец, значительная часть активистов организовала Оппозиционные профсоюзы с той же самой идеологией, что и НКТ, однако придерживаясь мнения, что ФАИ осуществляла диктатуру в рядах НКТ. Противореча своей собственной концепции, они создали Либертарную профсоюзную федерацию (Federación Sindicalista Libertaria), которая практиковала политику диктатуры в оппозиционных профсоюзах. Спустя два года после отделения от НКТ дискуссии снизили степень накала и возникла идея вернуться в ряды НКТ, вдохновляемая Хуаном Пейрó и Хуаном Лопесом; но не было единого мнения о том, как это сделать. Все эти темы и проблемы горячо обсуждались в камерах и на тюремных площадках для прогулки заключённых. Дуррути, обеспокоенный проблемами иного характера, проводил время в заключении немного вдали от указанных дебатов и, судя по одному из писем, написанному в те дни, полностью посвятил себя борьбе против Комитетов НКТ. Перед нами предстал не «дисциплинированный» Дуррути, как его описывает Мануэль Буэнакаса, а последовательный активист, не скрывающий своих мыслей «в силу органической ответственности»; ведь именно благодаря такой формуле многие товарищи не высказывали своиx критических суждений.

Письмо, о котором идёт речь, помечено 11 сентября 1935 года и адресовано Хосе Мире как ответ на одно из его писем. Оно начинается такими словами: «Я получил твоё письмо и отвечу на него обязательно, и ещё потому, что ты в нём говоришь о вещах, которые интересуют меня. О том, что происходит здесь, у меня нет никаких новостей, кроме тех, что вчера два товарища вышли на свободу. Мы надеемся, что за ними последуют и другие, и вскоре все мы будем вне этих стен, на воле — там мы очень нужны...

Прежде всего (и сразу хочу тебе об этом сказать) меня не интересует мнение обо мне некоторых товарищей, которые находятся вместе с тобой в заключении (Барселона). Я последователен по отношению к самому себе и продолжаю следовать линии, намеченной мной много лет назад.

Если тебе было интересно следить за фактами из газетных публикаций или бесед с товарищами в отношении моей деятельности как анархиста или революционера, ты, наверное, почувствовал, что моё мировоззрение не совпадает с идеями обычного грабителя или “пистолеро”. Я пришёл к идеям и продолжаю разделять их, потому что считал и продолжаю считать, что идеал анархизма превыше всех мелочей и жалких распрей.

Я всегда думал и продолжаю думать, что борьба профсоюзов Конфедерации в защиту заработка на одну песету больше и рабочего дня на один час меньше была баталиями, необходимыми для организации, но никогда — пунктом назначения, с точки зрения Конфедерации и анархизма. Конфедерация придерживается весьма определённых принципов: преобразование капиталистического строя для установления либертарного коммунизма. Но для революции такого типа, друг Мира, нужно разделять анархистские идеи и иметь революционное образование, а не менталитет смутьяна. И тем более не думать, что НКТ, во имя разрешения одного или двух конфликтов, должна отдать в залог всю свою жизненную энергию, с тем чтобы заинтересованные смогли иметь к воскресному обеду ещё одну порцию трески.

НКТ — самая сильная организация Испании — должна занять соответствующее ей в коллективном порядке место. Её баталии должны соответствовать её величию. Было бы смешно наблюдать за диким львом, сидящим долгие часы у мышиной норки, ожидая крошечного хозяина — свою добычу. То же самое происходит сейчас с НКТ. Есть люди, думающие, что деятельность организации в Барселоне — мужественная и революционная позиция. Я же, друг Мира, думаю обратное. Даже самый малодушный человек способен совершить акцию саботажа. Но для революционных действий нужны смелые люди — как в составе Комитетов, так и среди активистов, которым нужно будет сражаться на улицах. После позиции, занятой товарищами и самой организацией в октябрьском движении, невозможно говорить о конфедеральном достоинстве в силу простого поджога одного или двадцати трамваев. Разве не досадно прийти к выводу в эти трудные моменты, переживаемые всеми нами, что организация в Барселоне не может быть малейшей революционной гарантией? Возможно ли то, что сейчас, когда шанс свершения революции может предстать перед нами в любой момент, организация не может занять своё достойное место? Разве не стыдно оставить коллективные интересы во имя двух банальных конфликтов, которые принесут пользу лишь немногим? Я — один из этих избранных, и мне стыдно, что за мою недельную квоту НКТ сдаёт в залог свою революционную траекторию. Есть в организации люди, которые видят в ней структуру, просто защищающую их экономические интересы; а другие — организацию, поддерживающую анархистов в общественных преобразованиях. Поэтому, друг Мира, очень трудно достичь взаимопонимания между просто синдикалистами и анархистами.

Теперь перейдём к документу. Я придал ему значение всего лишь в качестве рекомендации Национальному комитету о нынешнем положении. Не понимаю, каким образом завязалась вся та сумятица, о которой ты мне пишешь. Это был индивидуальный поступок — я воспользовался правом любого члена организации излагать свои мысли, хотя бы даже перед Национальным комитетом. Сюда приходили делегаты НК, и после выяснения некоторых концепций, которые, по их мнению, должны были разъясниться, мы пришли к согласию. Более того, после обмена мнениями с делегатом от НК тот принял мою точку зрения в отношении самой сути документа... Тот сам по себе выражает не что иное, как моё мнение, которое я высказывал каждый день во дворе пятой галеры в Барселоне. И тогда все, кто слушал, не возразили. Стоило мне только перевестись в Валенсию, как несогласные высказали своё мнение.

Региональный комитет Каталонии также нанёс нам визит. И после широкого диспута они не возражали ни по одному аспекту. Только жаловались на некоторые выражения, которые задевали Региональный комитет. У нас не было никаких проблем, чтобы изъять эти слова из документа, потому что они никак не затрагивали его сути.

После изложения объяснений всех сторон (Национальный комитет, Региональный комитет и подписавшие документ) все мы договорились о необходимой публикации в Soli разъяснительной заметки для информации всех товарищей. Мы отредактировали заметку и послали её в Региональный комитет для передачи в газету. В заметке не изменялась суть самого документа, так как именно об этом все мы договорились вместе с делегатами организации. Почему же не была опубликована наша заметка? А Региональный комитет Каталонии и Национальный комитет, взявшие на себя ответственность опубликовать другое разъяснительное письмо с целью успокоить настроения раздора, и чтобы наш документ не принимался в штыки, — почему же они ничего не опубликовали? Всё это означает, что находящиеся на свободе заинтересованы в том, чтобы все усилия сошли на нет. А это много значит. Именно они, и никто, кроме них, имеющих в своих руках все необходимые средства, не несёт ответственность за разъяснение этого вопроса. Почему же они не делают этого? Такая позиция Комитета кажется подозрительной. Каков их интерес в том, чтобы этот вопрос не разъяснился?

У меня письма товарищей из тюрьмы Бургоса, где документ был зачитан на собрании, и, согласно поступившей информации, никто не выразил протеста, что не означает всеобщего согласия; однако перед тем, как ознакомиться с его содержанием, говорили о нём невероятные вещи, но теперь, когда прочли сами, рассуждают разумнее.

О результатах тактики, применённой в Барселоне, можно говорить много, но в письме нужно выражаться с осторожностью. Единственное, что я могу тебе сказать, — это то, что после проведения такого количества акций саботажа им пришлось занять позицию, чтобы договориться с администрацией Рамо дель Агуа и Компанией городского транспорта — немного выходящую за рамки конфедеральных принципов. Я не критикую их, принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства нынешних моментов. Но я думаю о том большом вреде, который наносит нам сейчас и причинил в прошлом систематический саботаж. Организация не может допускать, чтобы такие действия вошли в правило. Как тактика, это тоже является спорным вопросом. С коллективной точки зрения, думаю, что это нанесло нам страшный вред, и мы потеряли намного больше, чем смогли бы выиграть. Каждый раз, когда мы начинаем какую-либо баталию, необходимо учитывать, что может пойти на пользу и что — во вред. Я никогда не придерживался мнения о неиспользовании забастовок, но одно дело — продолжать применять их, а другое — заставлять всю нашу деятельность вращаться вокруг какого-либо конфликта. Это означает ограничить поле деятельности НКТ. Свести эту деятельность к экономической борьбе — значит сузить её конечные цели.

К счастью для нас, политическое положение начинает проясняться, и наши товарищи должны задать себе вопрос: в каких условиях окажется организация, чтобы встретить ситуацию со всей нашей силой? В тюремных дворах и камерах уже не говорят об НКТ, и теперь все ожидания сосредоточены на тех, с кем мы находимся в постоянном противостоянии. Пока НКТ не является никакой гарантией. В настроениях всех заключённых нет ничего, кроме: “пусть начнёт свою работу парламент, закончится чрезвычайное положение и пройдут выборы”. Ни одного слова об НКТ. Всё это — результат позиции, на которую встала организация: покончить с доверием в наши собственные силы.

НКТ, имевшая со своей стороны наибольшее количество узников, не сможет сыграть никакой важной роли ни до, ни после проведения выборов. Члены НКТ должны выйти на свободу благодаря политикам... И для меня, анархиста, это имеет большой смысл. Мне хотелось бы выйти из тюрьмы благодаря усилиям моих товарищей, a не филантропическим действиям тех, с кем я должен бороться до победного конца сразу же после обретения свободы...»461.

Ни одно из письменных свидетельств Дуррути не отражает лучше, чем это, его критическое настроение и одновременно — подтверждение его идей анархиста-революционера. Иностранцы определяют типичную характеристику испанцев, когда те переживают состояние унижения, никак иначе, как ссылаясь на их гордость. Через всё содержание письма Дуррути красной нитью проходит это чувство гордости; он хотел бы передать его другим товарищам, чтобы не обесценить величие НКТ в отношении революционной роли, которую организация должна была играть в Испании. В этом критическом документе он поднимает разные вопросы, хотя всё вращается вокруг одного аспекта. Но то, что выделяется в упомянутом письме, — это сама цель НКТ в качестве рабочей силы, сотрудничающей с анархизмом для установления либертарного коммунизма. Необходимо было поддерживать борьбу за экономические требования — это так, но не до крайности потери из вида основных задач и посвящения всей деятельности второстепенным целям. Когда группа «Мы» критиковала проблему «экспроприаторов», то произошло это по тем же самым причинам, когда Дуррути подвергал критике износ сил в каждодневных акциях саботажа, которые не только не приносили желаемого результата, но и, кроме того, отвлекали внимание от проблем, возникших в ожидании скорой политической перемены, уже стучавшей в двери. Обстоятельства носили слишком крупномасштабный характер для тех людей, которые пришли к руководству Комитетов в условиях подполья. Они ошибочно распоряжались смелостью в отношении деятельности. Вновь условия подполья выказывали свои слабые стороны, удерживая рабочие массы от участия в профсоюзной жизни, из которой всегда исходили импульс и творчество.

В ноябре 1935 года Дуррути вышел из тюремного заключения в Валенсии. Как он и предполагал, ему пришлось на одном из собраний активистов защищать свою позицию. Более всего нападали на Дуррути члены Профсоюза работников транспорта, которые чувствовали себя задетыми его критическими замечаниями. Среди обвинителей («смутьянов», как их называл Дуррути) были те, кто хотел подчеркнуть: жизнь тюремного заключённого свела на нет в Дуррути человека действия. Такое мнение не выражалось прямо, однако проскальзывало в виде намёков. Хосе Пейратс, присутствовавший на собрании и по просьбе Дуррути составивший его протокол, придал смысл этой встрече: «Дуррути представлялся всеми типичным смельчаком, и такая слава следовала за ним до самой смерти. Публика располагает многими формами предъявлять требования и платить за них. Любое отклонение от этой трагичной траектории было бы подвергнуто критике самым суровым образом (как и произошло) в процессе осуждения Дуррути со стороны барселонских транспортистов, поcле выхода из валенсийcкой тюрьмы. Любой другой активист избежал бы осуждения по причине какой-либо человеческой слабости на уровне среднего члена организации. Но не Дуррути. И для того, чтобы защитить себя, он должен был восстановить свой залог славы мужественного человека и стучать во время выступления кулаком по столу. Такое поведение доказывало больше, чем аргументы и доводы. И он был оправдан»462. Спустя несколько дней после собрания Дуррути вместе с Аскасо должен был выступить на митинге солидарности с Херонимо Месой — молодым анархистом, приговорённым к смертной казни в Севилье за то, что он с пистолетом в руках освободил группу заключённых от высылки в Пуэрто Санта-Мария.

Первым взял слово Аскасо: прежде, чем прейти к главной теме митинга, он изложил гуманистические и философские идеи о праве на жизнь. Неожиданно оратор повёл речь об арестованном юноше и в резких и жёстких выражениях осудил злодеяние казни Херонимо Месы, намечавшееся в Севилье... Дежурный полицейский отреагировал, но было уже поздно. Всё, что должно было быть сказано, уже было сказано. Но можно было арестовать Аскасо. И полицейские, присутствовавшие в зале, приступили к задержанию. Образовалась потасовка, и в толпe людей под прикрытием Дуррути Аскасо удалось скрыться. Полиция начала расследование против Аскасо и Дуррути за оскорбление властей... В таких почти подпольных условиях друзья Дуррути попросили его выступить на митинге в Леоне. Прошло много времени с тех пор, как Дуррути не бывал у родных, и его мать всегда настаивала на небольшом отдыхе сына в Леоне. С мыслями о том, что он сможет принести пользу товарищам и одновременно повидать родственников, Дуррути согласился.

Подходящим местом для такого рода актов, как всегда, была арена для боя быков. Как и в последний раз, повторилось то же самое. Ступеньки, ведущие на арену, и сама она были переполнены до отказа не только жителями Леона, но и другими людьми, приехавшими на автобусах из Астурии и Галиции. Выступление Дуррути на этот раз носило не мятежный, а характер в духе предупреждения. Он объявил об организации предстоящих сражений, для чего нужно быть готовыми в любой момент выйти на улицы. Потому что на этот раз борьба будет суровой и окончательной463.

После завершения митинга офицер Гражданской гвардии пригласил Дуррути пройти с ним в полицейский участок для беседы с начальством. Там ему объявили о невозможности пребывания в Леоне и о том, что имелся приказ выслать его в Барселону. На этот раз арест был непродолжительным; 10 января 1936 года Дуррути вышел на свободу.

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXVII. 16 февраля 1936 года

14 ноября 1935 года Мануэль Асанья приступает к операциям в среде соцпартии с целью создания единого предвыборного фронта. В ответ на такую необходимость руководство СП разработало программу, которая могла бы послужить основой для коалиции левых сил. Имеет смысл остановиться на этом предварительном предложении, поскольку в момент определения окончательного, останется нетронутым только пункт об амнистии; в конечном варианте, в качестве общей программы останется очень скромная республиканская платформа в её общих чертах.

Итак,

а) Амнистия для правонарушений политического и социального характера, совершённых после ноября 1933 года. Это означало, что все правонарушения социального характера в период 1931– 1933 годов не входили в рамки амнистии, что означало оставить в застенках значительное число анархистских активистов.

б) Восстановление на рабочих местах лиц, уволенных за политические воззрения. Это касалось государственных служащих, потерявших места в процессе «чистки», проведённой правыми.

в) Восстановление конституции.

г) Решение сельского вопроса и проведение административных реформ, таких как уменьшение налогов и др. Последующие пункты гласили об увеличении заработка, реформе образования, восстановлении автономии и т.д. И полное молчание о всё более неотложной марокканской проблеме.

Эта программа была одобрена и подписана следующими политическими организациями и партиями: за партию «Республиканские левые» — Амос Сальвадор; за «Республиканский союз» — Бернардо де лос Риос; за партию социалистов — Хуан Симеон Видарте и Мануэль Кордеро; за «Всеобщий союз трудящихся» — Франсиско Ларго Кабальеро; за «Социалистическую молодёжь» — Хосе Касорла; за Компартию — Висенте Урибе; за партию синдикалистов — Анхель Пестанья и за Рабочую партию марксистского единства — Хуан Андраде.

Пока левые объединялись вокруг вышеизложенного пакта, в правительстве Хоакина Чапаприеты разразился новый кризис по причине ещё одного финансового скандала. Алькала Самора провёл консультации с правыми лидерами, и ему не удалось найти главу правительства, способного гарантировать минимальную политическую стабильность. Тем не менее, чтобы найти выход из создавшегося положения, Портела Вальядарес пообещал 13 декабря сформировать кабинет без членов ИНКП и радикалов, что, другими словами, означало роспуск Кортесов и подготовку к новым выборам. Лидер ИНКП Хиль-Роблес поспешил официально распустить Кортесы, объявляя начало избирательной кампании и призывая правых, входящих в состав правительства, подать в отставку. Так поступили Мелькиадес Альварес и Мартинес де Веласко. Этот был последний кризис для правых правительств — Алькалá Самора покончил с ним, формируя кабинет из общественных деятелей, которым было поручено распустить Кортесы и назначить выборы на 16 февраля 1936 года.

НКТ, которая не вошла в политическую комбинацию смутного и беспорядочного пакта левых сил, вставала перед серьёзной проблемой: нужно ли рекомендовать неучастие в выборах или, напротив, голосование за список левых, с тем чтобы освободить узников, большинство которых являлись членами НКТ?

9 января Региональный комитет НКТ Каталонии опубликовал циркулярное письмо в адрес профсоюзов, в котором на 25-е число этого месяца созывал Региональную конференцию в Барселоне, в кинотеатре «Меридиана». Темы для обсуждения указанной конференции: «1. Какой должна быть позиция НКТ в отношении альянса с организациями, которые, не будучи близкими по духу, имеют симпатии к рабочему движению? 2. Какую конкретную и определённую позицию должна занять НКТ перед лицом предстоящих выборов?»464.

Эти два пункта отражали состояние неопределённости среди входивших в состав Комитетов активистов, с которыми Дуррути полемизировал и которых назвал «подозрительными», имея в виду неясность в отношении их целей как руководителей НКТ. В представлении повестки дня ясно видна нерешительность, если не сказать давление. Она устанавливает жёсткие рамки для дискуссии или сводит её на нет. На ряд членов НКТ повлияла перемена, произошедшая в личности Ларго Кабальеро, который на своих митингах уже обращался с призывами к НКТ для образования «братства пролетарской революции» совместно с ВСТ. Всё возможно... Наверное, им представлялся случай не участвовать в кампании бойкота выборов — и, таким образом, чаша весов наклонилась бы в сторону республиканской коалиции, от которой по крайней мере ожидали выполнения пункта относительно амнистии. Через день после указанного циркулярного письма Дуррути вышел на свободу. За несколько дней его короткого заключения атмосфера на улицах города изменилась. Каким-то чудодейственным образом прекратились взрывы динамитных петард и бомб, также не происходили покушения и столкновения с силами правопорядка. Всё это заставляло думать, что большинство таких провокаций было делом рук активистов Фаланги. Казалось, в атмосфере виталo предчувствие трагедии, которое выражалось во взглядах людей. Разговоры в кафе носили отпечаток явной нерешительности — иными словами, в суждениях о политических событиях и развязке чувствовалась неуверенность. Ту же самую неопределённость почувствовал и Дуррути, беседуя с товарищами, которые действительно сомневались в целесообразности бойкота выборов, как это было в ноябре 1933 года. На одном из таких собраний Дуррути произнёс суровые слова:

«Нас, анархистов, на самом деле в Испании очень мало. Наши идеи и пропаганда сильно влияют на рабочих, но это происходит при наличии соответствующих ситуаций. Что касается ноябрьских выборов 1933 года — провели бы мы или нет кампанию бойкота выборов, — результат был бы тем же, по той простой причине, что республиканские политики и социалисты полностью потеряли доверие. И поскольку левые не выдвинули новых кандидатов, рабочие не проголосовали бы за правых, но также они не проголосовали бы за левых. В тех условиях для нас было важно, чтобы бойкот стал сознательным и активным, — другими словами, принял форму пролетарского осознания. И нам удалось достичь цели. Мы смогли достичь её, потому что нам помогла сама политика республиканцевсоциалистов. На сегодняшний день обстановка изменилась. Мы пережили два года жесточайшей репрессии. Подавляющее большинство рабочего класса по горло сыто репрессиями. Кроме того, 30 000 узников всё ещё в тюрьмах. Это хороший предлог, чтобы дать им свободу через наше голосование. И именно это даст поддержку на митингах, которые организуют по всей Испании левые политики. К несчастью, рабочий класс крайне великодушен. Вы помните, как рабочий класс Барселоны проголосовал за депутатское место для Франсиско Ларго Кабальеро, чтобы высвободить его из тюрьмы после печальной забастовки августа 1917-го? Тогда рабочие забыли, как вели себя социалисты во время той забастовки, и только думали о том, каким образом освободить его из тюрьмы. На сегодняшний день подавляющее большинство рабочих забыли репрессии периода 1931–1933 годов, а только помнят о варварствах, учинённых правыми в Астурии. С нашей пропагандой бойкота или без неё сегодня рабочие проголосуют за левых, но наше поведение должно быть таким же, как и в октябре 1933 года. Иными словами, мы не можем обманывать рабочий класс. Наша задача — заставить рабочих осознать действительность, которая у нас перед носом: если победу одержат правые, то они установят диктатуру с позиций власти, а если потерпят поражение — выйдут на улицы. Как бы то ни было, столкновение между рабочим классом и буржуазией неизбежно. И именно это прямо и сурово надо сказать рабочему классу, чтобы предупредить его. Он должен вооружиться, подготовиться и защитить себя, когда придёт время. Нашим лозунгом должно быть “фашизм или социальная революция, буржуазная диктатура или либертарный коммунизм”. Буржуазная демократия в Испании умерла, и её погубили республиканцы»465.

Все то время, те несколько месяцев, которые ему осталось жить, Дуррути до конца будет верен этой позиции, высказанной на собрании профсоюзных активистов…

25 января 1936 года состоялась Конференция профсоюзов. Большинство делегаций (142 делегата представляли 92 профсоюзные делегации, 8 местных федераций, 7 региональных, Национальный комитет и Региональный комитет защиты заключённых) не располагают мандатом своих организаций, их подавляющее большинство всё ещё под запретом. Поспешность созыва конференции, с другой стороны, ограничивает нормативное время для принятия решений. Большинство соглашений принимается на собраниях активистов. Такая ситуация так или иначе должна была вызвать суровую критику в адрес организаторов Конференции. Также были и такие делегации, которые приписывали Региональному комитету особый интерес в оказании давления на делегации с целью принятия компромиссных соглашений, учитывая предвыборную обстановку. Из всех выступлений особенно выделилось предложение делегации Оспиталет-дель-Льобрегат, которая предложила вотум недоверия относительно предположительных намерений оказания давления со стороны Регионального комитета. В качестве решения поставленного вопроса была предложена одна из резолюций Национального пленума региональных организаций (26 мая 1935 года). Она заключалась в следующем:

«Любой вид пропагандистской деятельности, как в предвыборный, так и в обычные периоды, будет совершаться в форме теоретического изложения наших принципов и органических целей, избегая наносящей вред демагогии и в равной мере атакуя политику и партии. Когда представится возможность, будет проведена пропаганда неучастия в выборах, в соответствии с договорами Организации и без подчинения нашей позиции результатам выборов. Действия будут контролироваться соответствующими Комитетами».

Тем не менее большинство делегаций, среди которых преобладало мнение, что политика НКТ бойкота выборов являлась тактическим приёмом, а не вопросом принципа, добилось общего обсуждения проблемы. В дискуссиях обнаружились идеологические сомнения, причём многие ораторы посвятили время рассуждениям на тему имманентного значения концепций «аполитический» и «антиполитический». Наконец назначили презентацию для зачтения резолюции. Она являлась ратификацией принципов и целей НКТ и гласила следующее: «Доказать трудящимся неэффективность голосования, прибегая к примеру исторических фактов, таких как события в Германии и Австрии».

В пункте о рабочем союзе пришли к согласию, что необходимым условием является: «ВСТ должен признать, что только путём революционного действия возможно освобождение трудящихся. При этом подразумевается, что, принимая этот пункт, ВСТ должен прекратить любое политическое и парламентское сотрудничество с буржуазным режимом (...). Для успеха социальной революции необходимо полностью разрушить общественный строй данного момента, который управляет экономической и политической жизнью Испании. Новый строй общества, установленный в результате победы революции, будет управляться волеизъявлением трудящихся на общем собрании, при полной и абсолютной свободе выражения своих идей (...). Для защиты нового общественного порядка необходимо объединить все усилия, не принимая в расчёт частные интересы отдельно взятой тенденции». К этим четырём пунктам прибавлялась заметка НКТ в адрес Национального комитета с просьбой созвать в апреле Национальную конференцию профсоюзов, которая должна будет проанализировать практическую возможность и форму альянса с ВСТ. В заключение обращались к автономным организациям, для того чтобы, согласно своим интересам, они вошли в состав НКТ или ВСТ»466.

Текст договора об альянсе, за исключением мелочей, в сущности представлял собой позицию НКТ. К несчастью, позиция социалистов осталась прежней. Призывы Ларго Кабальеро во время этой избирательной кампании преследовали цель привлечь голоса членов НКТ. Однако его идеи не только не изменились, но и, в силу его большевистской «кори», стали более чем опасными. На всеобщем собрании мадридской группировки, проведённом в первых числах июня того года, речь Ларго Кабальеро была опубликована в газете Claridad: «Факт непризнания роли Социалистической партии как единственного руководителя явился бы предательством самой сущности партии (...). Когда мы установим диктатуру пролетариата, нужно будет бороться против всех несогласных с ней, так же, как и в России партия большевиков не позволила никакой к себе оппозиции и устранила всё, что сопротивлялось её диктатуре»467.

16 февраля прошли выборы в обстановке никогда не виданного спокойствия, признанной даже консервативной газетой La Vanguardia: «Выборы прошли в климате превосходной дисциплины». Коалиция левых победила, но с небольшим отрывом.

Левые 4 838 449
263 депутата

Правые 3 996 931
129 депутатов

Центр 449 320
52 депутата

Общее число депутатов-социалистов равнялось 90, что по отношению к выборам 1931 года означало потерю 26 мест, которые, наверное, представляли из себя уступку партии коммунистов, которой назначили 13 депутатов. Республиканские левые (Асанья) и Республиканский союз (Мартинес Баррио) восстановили голоса либеральной буржуазии — в итоге обе партии располагали 117 депутатами. В Каталонии левые республиканцы набрали 38 депутатских мест.

В лагере правых ИНКП всё ещё оставалась самым важным сегментом, имея на своём счету 94 депутата. Испанская фаланга, представившая независимую кандидатуру своего основателя — Хосе Антонио Примо де Риверы, — не набрала ни одного депутатского места.

Что касается Центра, то там наибольший разгром потерпела партия радикалов (Леррус): из 80 депутатов на выборах 1933 года 16 февраля осталось лишь 8.

Согласно Конституции, перед тем, как передать власть победителям 16 февраля, Портела Вальядарес и его правительство должны были оставаться у власти ещё в течение месяца. Однако ситуация сложилась таким образом, что Мануэль Асанья вместе с командой министров был вынужден занять пост правления 19 февраля. Такое нарушение Конституции произошло во избежание государственного переворота по требованию президента Республики.

На рассвете 17 февраля Кальво Сотело и Хиль-Роблес нанесли визит Портелe Вальядаресy, чтобы вынудить его объявить военное положение. Тем временем генерал Франко, продолжавший оставаться начальником Генерального штаба армии, с таким же требованием обратился к генералу Молеро, военному министру, и также попытался убедить генерала Посаса, инспектора Гражданской гвардии, чтобы тот, при содействии его подчинённых, поддержал вмешательство армии. Молеро и Посас не подчинились, и, по словам Хоакина Аррараса, генерал Франко, взяв на себя все задачи, принялся за организацию восстания:

«Генерал Франко уже отредактировал соответствующие инструкции и приказы, которые он направил по назначению. Одновременно начал переговоры с генеральными военачальниками, которые он затем был вынужден прекратить, после того как один из ассистентов передал ему, что господин Портела срочно вызывал его к себе. Цель встречи — сообщить генералу крайнее недовольство президента Республики...»468.

Если государственный переворот в ночь с 18 на 19 февраля и потерпел поражение, то это случилось не в силу вмешательства Портелы Вальядареса и Алькалá Саморы, а из-за нерешительности военачальников, к которым обратился генерал Франко. Ввиду такого положения Алькалá Самора счёл своевременным не соблюдать необходимый для передачи власти срок и поручил Мануэлю Асанье сформировать правительственный кабинет 19 февраля.

Мануэль Асанья организовал правительственный кабинет из левых. Рабочий класс, в своих действиях ограничившийся публичными манифестациями и самостоятельным освобождением заключённых из тюрем, таким образом ещё раз доказал своё доверие республиканским правителям левой тенденции, ожидая, что они осознали глубокую необходимость направить страну по другим стезям развития, не повторяя реакционного прошлого. Надежда народа исходила из предвыборной кампании левого стиля, где коалиция представлялась истинным заслоном на пути фашизма. Однако последовало первое разочарование: несмотря на раскрытый заговор Хиль-Роблеса, Кальво Сотело и генерала Франко, новое правительство никак не отреагировало на этот факт и не приняло никаких мер в отношении конспираторов.

19 февраля все политические круги страны ожидали ареста генерала Франко, а сам генерал, быть может, чтобы смягчить свой приговор, поторопился предстать перед лицом министра внутренних дел. Там, к его удивлению, его не только не арестовали, а напротив, даже отметили его верность Республике. Мануэль Асанья с целью отдалить Франко от полуостровной Испании доверил тому военное правление на Канарских островах, а генерала Годеда, также заговорщика, послал военным начальником Балеарских островов, где Муссолини на Мальорке уже организовал свою ставку для проведения операций на территории Испании.

Такие первые меры Мануэля Асаньи и его правительства являлись продолжением политики Хиль-Роблеса или Лерруса, и первое разочарование для народа явилось своего рода пощёчиной, которая не сгладилась амнистией, вошедшей в силу 21 февраля; во-первых, амнистия отчасти уже и была претворена в жизнь самим народом, своими руками приступившим к освобождению узников из тюрем провинций, а во-вторых, она уже принимала ограничительные рамки: в тюремных застенках оставалось огромное количество политических заключённых НКТ и многих других, которых обвиняли в уголовных правонарушениях, но на деле совершившихся в социальной сфере, так как речь шла о кражах в сельской местности, совершённых голодающими крестьянами.

Дуррути разоблачил все эти грубые нарушения на митинге 6 марта в театре Прайс, Барселона. Он сказал: «Мы напоминаем политическим деятелям, которые стоят сейчас у власти, что если они и заняли эти посты, то благодаря голосам рабочего класса; но если рабочие и поставили их туда, то они, когда народному терпению придёт конец, тоже могут сбросить их. Уже есть причины, видя практические результаты проводимой политики, что рабочий класс находится на пределе своего терпения»469.

В сельской местности нарастало напряжение. Многие землевладельцы, то ли спасаясь бегством от революции, то ли оказывая бойкот новому правительству, покинули страну; такая мера означала запущенные годные для земледелия участки. Хозяева этих земель под различными предлогами не засеивали свои владения, однако наёмные рабочие оставались без работы.

27 февраля правительство публикует нормативы для возврата на свои рабочие места уволенных за политические убеждения или участие в революционной октябрьской забастовке. Промышленная или сельская буржуазия не исполнила эти указания и не изменила свою позицию в отношении уволенных рабочих. В промышленных районах уже приступившие к работе профсоюзы требовали выполнения официальных распоряжений, но на селе не оставалось ничего иного, кроме как приступить к оккупации земель, оставленных в запустении по той или иной причине. Так, экспроприация в сельской местности, следуя примеру крестьян из Сенисьентос, подобно масляному пятну, распространялась на другие районы:

«Сельскохозяйственные рабочие из посёлка вблизи Мадрида указали всем путь, перейдя к захвату (...) пастбища Энсинар-де-лаПарра площадью в 1,317 гектара и приступая к работе на нём. После занятия земли они направили послание в Министерство сельского хозяйства, в котором вкратце говорилось следующее:

“В нашем посёлке есть пастбищные земли, годные для земледелия, на них ранее проводились посевы и собирали урожай; теперь они служат для охоты и выпаса скота. Много раз мы обращались к хозяину с просьбами предоставить нам эти земли в аренду, но всё бесполезно — тот вместе с двумя или тремя другими землевладельцами распоряжается в нашем округе всеми этими площадями, которые ранее принадлежали всей соседской общине. Мы вынуждены сидеть сложа руки, тем временем как наши дети голодают; нам не оставалось ничего другого, кроме как вторгнуться на эти земли. И мы сделали это.

Наш труд произведёт то, что раньше не производилось; мы покончим с нищетой наших семей и увеличим национальное богатство. Мы считаем, что никому не наносим вреда, а только просим узаконить наше положение и предоставить нам кредиты для работы на земле”. Спустя две недели после вторжения в хозяйство Сенисьентос крестьяне из восьмидесяти посёлков Саламанки поступили таким же образом. Через четыре дня жители ряда посёлков провинции Толедо последовали их примеру, и на рассвете 25 марта 80 тыс. крестьян из провинций Касерес и Бадахос захватили земли и принялись за их обработку»470.

Газеты сообщали об этих событиях довольно объективно, придавaя верную оценку характерy борьбы: «Две тысячи голодающих этой местности (Мансальбас-Толедо) только что захватили усадьбу «Эль Робледо», которой завладел граф де Романонес двадцать лет назад, при этом не оставив ничего людям»471.

Деятельность крестьян испугала руководителей Народного фронта: они считали, что кроткое поведение рабочих перед избирательными урнами давало им право раздумывать на тему «проведём или не проведём аграрную реформу». Когда через несколько дней после прихода к власти в Мурсии начались первые захваты земли, правители прибегнули к уже известным мерам изгнания крестьяноккупантов силами Гражданской гвардии, что привело к 27 жертвам. В ответ на действия правительства разразилось мощное крестьянское движение, о чём мы ранее упомянули, и на этот раз Мануэль Асанья понял, что в деле убеждения больше подходили не маузеры, а инженеры-агрономы и легализация оккупированных земель.

Таким образом, становилось очевидным, что единственными эффективными и радикальными реформами являются те, которые проводятся силой и по инициативе снизу: прямое действие оказывалось намного эффективнее, чем парламентская болтовня, которая с 1931 по 1933 год вращалась вокруг да около претворения в жизнь закона аграрной реформы.

После захвата земель произошли и другие события, такие как нападения на церкви, с папертей которых нахально проводилась конспиративная работа, а ризницы отводились под оружейные склады. Революция стартовала с низов, и создавшееся положение слабо походилo на ту защиту буржуазной демократии, под чьим прикрытием намеревались представить деятельность Народного фронта.

Быстрый статистический обзор событий, произошедших с 16 февраля по 15 июня 1936 года, чётко показывает характер превентивной войны между рабочим классом и буржуазией:

«Поджоги ста шестидесяти церквей; 269 убитых; 1 287 раненых; 215 покушений, 113 общих забастовок; 228 частичных забастовок и 145 взрывов бомб». Политическое лицо страны: «ВСТ — 1 447 000 членов; НКТ — 1 577 000 членов». Сумма обеих цифр равнялась более чем 3 млн, что означало: из 8 млн рабочих более третьей части состояло в профсоюзах.

Правые «имели в рядах своих различных организаций — 549 тыс. человек; от 20 тыс. до 30 тыс. военных в отставке; 50 тыс. фалангистов; 50 тыс. священников и много миллионов песет»472.

Таково было распределение политических сил в атмосфере превентивной войны, когда 1 мая 1936 года НКТ созвала свой Национальный съезд в зале театра «Ирис Парк».

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXVIII. IV конгресс НКТ

За всё время с момента провозглашения Республики в Испании активисты группы «Мы» не чувствовали себя так уверенно и с такой энергией, как с января 1936 года. Восстания, следовавшие одно за другим, тюрьмы, где они провели три четверти своей жизни, подорвали их жизненную силу. Но теперь, впервые с января, над ними не нависала угроза ареста и застенков — напротив, вокруг кипело дело: укреплялись профсоюзные структуры НКТ, перестраивались Комитеты обороны НКТ-ФАИ, налаживались контакты с военными, с тем чтобы вблизи наблюдать изменения, происходящие в армии; также почти ежедневно нужно было посещать конференции, профсоюзные собрания и митинги. Однако не одни они вели подобный образ жизни — все члены НКТ ии ФАИ работали в таком темпе.

Кажется невероятным — и в этом выражаются вера и волевое желание активистов, — что НКТ, организация, не располагавшая ни «штатными работниками», ни «профсоюзными кадрами, получавшими заработную плату», ни «освобождёнными», за исключением генерального секретаря Национального комитета, — имела большое влияние ; взносы членов организации полностью шли на помощь заключённым, на пропаганду и бастующим рабочим; кажется невероятным, что в атмосфере кризисного положения её значительный вес выражался в цифре полтора миллиона членов, и кроме того, особенно в Барселоне, она постоянно работала в подполье, но, несмотря на всё это, смогла полностью восстановиться, придать рабочий импульс профсоюзным группам и подготовить Национальный съезд, заседания которого проводились с участием тысяч рабочих в залах кинотеатров и театров. Мы думаем, во всём мире не найдётся движения, равного этому.

В НКТ были свои лидеры, но весьма «необычные». В профсоюзной организации, где не предусмотрен аппарат для управления деятельностью, лидерство имеет другие корни, их питают самоотверженность и отдача без какого-либо вознаграждения, за исключением уважения рабочих к людям с подобными достоинствами. Престиж этих лидеров строился на их поведении и посвящении себя делу борьбы. Они занимались образованием рабочих масс на фабриках; в каждодневной борьбе шли впереди всех; первыми попадали в тюремные застенки и также, будучи заложниками уважения народа, не имели права на проявление слабости в трудные и решающие моменты: если они совершали ошибки или промашки, то вся организация была неумолима к ним. Лидеры такого рода внушали доверие, так как их жизнь служила примером простым людям.

На Дуррути и Аскасо такая «слава», уважение или «доверие» висели каменным грузом. Как один, так и другой осознавали, что даже без применения власти, основанной на пружинах управления, с точки зрения анархистских критериев личное влияние являлось пагубным. Не один раз в среде сторонников они выражали своё мнение по этому поводу: «Человек, подчиняющийся другому, никогда не будет хозяином своей судьбы»; и «когда человек не управляет своей жизнью сам, он никогда не достигнет полной свободы личности». Такая позиция может показаться невероятной, но вместо того, чтобы в какой-то степени уменьшить доверие людей, оно увеличивалось, и таким образом возникало своего рода двойное сознание, требующее от лидеров не допускать вредных привычек, которые могли бы поощрять в них намерение чувствовать себя людьми «высшего порядка».

Такое поведение или сознание роли, которую они играли, иногда наталкивалось на непонимание товарищей по группе или других активистов. Конкретным примером может служить Гарсия Оливер; он, всегда уверенный в своих суждениях, что наряду с порывистой искренностью выражения своих идей придавало ему некоторое превосходство над остальными; по вcей видимости, испытывал удовольствие от оказываемого впечатления. Это чувство превосходства могло быть началом сознательного лидерства или же поставить Гарсию Оливера в позицию «влиятельного активиста».

Прошло несколько месяцев — анализ и оценка ситуации со стороны Гарсии Оливера достигли большей зрелости. Он видел надвигающийся военный переворот и считал, что НКТ должна воспользоваться этим обстоятельством для революционного восстания. Он придавал НКТ и ФАИ значение единых руководителей такой революции. В его концепции революционной эффективности проскальзывало влияние большевизма. Кроме того, Гарсия Оливер обладал храбростью революционного борца. Идеи Дуррути также имели влияние, но его подход и видение будущего отличались от мнений товарища по группе, и разница заключалась именно в вопросе об эффективности. Буэнавентура имел в виду анархистскую революцию, а не только восстание НКТ и ФАИ, что на практике могло стать большевистской революцией. Анархистская революция в его понимании — это сочетание всех либертарных сил, направленных на претворение в жизнь либертарного коммунизмa; она как таковая открылa бы каналы общественной и политической организации, препятствующие сохранению и поддержанию революции. Однако Гарсия Оливер исходил из того, что НКТ и ФАИ являлись единственными революционными организациями и что нужно было конкретизировать свою оборону перед лицом противостоящих сил. С этой точки зрения Гарсия Оливер представлял из себя революционера-практика, но его практический подход мог привести к диктатуре НКТ-ФАИ. Дуррути, признавая революционный характер обеих организаций, высказывался против диктатуры; по его мнению, хотя диктатура и осуществлялась бы анархистами, она в равной степени оставалась бы насилием. Суть обоих теоретических подходов заключалась в важном вопросе о революционной власти — в своём роде табу, с которым необходимо было покончить раз и навсегда; в противном случае существовала опасность принятия ошибочных решений, которые, быть может, и не нанесли бы вред в текущие моменты, но перед лицом революционной действительности оказали бы неблагоприятное влияние.

Столкновение Дуррути и Гарсии Оливера произошло в профсоюзе, в рядах которого они состояли (фабричной и текстильной отрасли), при обсуждении Национального конгресса, в частности подготовки и обороны революции. Гарсия Оливер предложил план создания военизированной организации: эффективного инструмента противостояния военному перевороту, который, как он предчувствовал, вскоре должен был произойти. Дуррути же придерживался мнения, что, даже принимая во внимание эффективность, эта концепция не могла быть задействована. «Верно, что теоретический план Гарсии Оливера с точки зрения военной организации более эффективный, чем партизанская структура, предлагаемая мной. Но я уверен, что именно такая военизированная организация во имя эффективного действия приведёт к краху революции, потому что она будет применять на практике власть, и всё закончится тем, что революционный процесс подчинится её влиянию. Во имя эффективности большевики убили русскую революцию, хотя, наверное, это и не входило в их планы, однако неизбежно произошло. Давайте позволим нашей революции идти своим собственным путём»473.

Члены профсоюза работников фабричной и текстильной отрасли поддержали в основном предложение Гарсии Оливера в отношении вышеупомянутого пункта:

«Группы действий НКТ и анархистов войдут в состав национальной организации обороны, который на их основе образует Сотню — базовое подразделение Пролетарской армии».

Обширная повестка дня этого важного съезда в одном из её пунктов ставила на обсуждение определение понятия либертарного коммунизма. При других обстоятельствах обозначение этой концепции не было бы настолько актуально, но в мае 1936 года, когда страна переживала предреволюционный период, необходимость чёткой концепции была очевидной. По причине двух ярко обозначившихся тенденций в среде НКТ дебаты носили страстный характер. Что касалось синдикалистов, то для них всё представлялось простым, так как речь шла о превращении структур НКТ в экономический революционный орган; но, по мнению анархистов, любая программа означала ограничение революции, и кроме того, они не представляли новую общественную структуру на примере организации, основанной на принципе классовой борьбы; дискуссия такого рода возрождала в анархистах все резервы сопротивления синдикализму. Все эти споры, проходившие на собраниях рабочих, превращались в благодатную почву для пропаганды, предостерегающей рабочий класс от опасностей на пути революции. В течение трёхмесячной подготовки съезда темы либертарного коммунизма и защиты революции широко обсуждались на собраниях, митингах и страницах газет, причём разъяснение противоречий способствовало лучшему пониманию идей. 1 мая 1936 года в Сарагосе начал свою работу IV Съезд НКТ; митинг открытия прошёл на арене для боя быков. Толпы людей заполнили площадь — не только рабочие арагонской столицы, но и многие тысячи жителей Барселоны, Валенсии и Мадрида прибыли на специальных поездах в Сарагосу.

Первый вопрос для разрешения на съезде касался оппозиционных профсоюзов, то есть тех, которые отделились от НКТ в марте 1933 года и теперь просили включить их в ряды Конфедерации. Проблема широко и горячо обсуждалась на заседаниях профсоюзов, и в общих чертах не было противников такого возврата. Съезд должен был принять окончательное решение и в срочном порядке, так как оппозиционные профсоюзы, изучившие повестку дня, разработали предложения соглашений по её вопросам.

Исходным аргументом Оппозиционных профсоюзов для их входа в состав НКТ было следующее: «единство НКТ продиктовано необходимостью противостоять марксистскому течению, которое никоим образом не содействовало созданию благоприятной почвы для совершения революции рабочими массами и также не понесло со своей стороны никаких жертв; будущая революция в Испании не должна прийти к ним прямо в руки. Участники съезда должны придать значение этой необходимости воссоединения и воспрепятствовать деформации революции со стороны марксистов»474. После этой декларации последовали другие важные выступления, суть которых состояла в том, что «одно дерево не может заслонить целый лес», и поэтому под предлогом единства рядов организации вопросы по существу, глубоко затрагивающие роль анархистов в профсоюзах, останутся без разрешения. Тем не менее большинство участников съезда выступали за конец дискуссии. Выступление Гарсии Оливера от имени профсоюза текстильных рабочих Барселоны носило отпечаток такой позиции:

«Товарищи, состоящие в оппозиции: меньшинство всегда побеждает в том случае, если правда на их стороне. Пусть все научатся на нашем опыте, пусть все для завоевания большинства, как поступили и мы. Тот, на чьей стороне правда, и кто не может одержать победу — тот, значит, недостаточно энергично пропагандирует свою точку зрения. Я призываю вас к борьбе, к победе; но те резолюции, которые будут приняты на съезде, должны соблюдаться всеми. Их исполнение должно войти в норму. Но только в рамках Конфедерации(...).

НКТ имела только одну газету на четырёх страницах (1931). Потом в Мадриде вышла другая (CNT — «НКТ»). Solidaridad Obrera в Барселоне сначала публиковалась на шести страницах, потом на восьми, и спустя несколько дней — на двенадцати. Это товарищи из оппозиции — та НКТ, с которой вы встретитесь при возвращении в её ряды. Проблема раскола должна быть решена на этом съезде. Нам нужно объединить в одну все наши силы для революционного действия и претворения в жизнь нашей программы»475.

Другим важным вопросом стал анализ революционного цикла НКТ с 1931 года:

«В 1931 году существовали ряд факторов в пользу пролетариата и нашей либертарной революции, благоприятные обстоятельства для перестройки общества, которые впоследствии уже не наблюдались. Общественный режим находился в состоянии глубокого разложения: слабость ещё не окрепшего государственного аппарата, который находился в состоянии адаптации к пружинам власти; в армии не соблюдалось строгой дисциплины, Гражданская гвардия не обладала большим личным составом, органы правоохраны были плохо организованы, а бюрократия — труслива. Это был благоприятный момент для нашей революции. Анархизм имел право совершить её (...). Трактуя то положение дел, мы говорили: чем дальше мы отходим от 14 апреля, тем больше отдаляемся от нашей революции, предоставляя государству время для восстановления сил и организации революции (...). НКТ совершила две революционные попытки: в январе и декабре. Таким образом, мы расчистили себе путь. Первая попытка после преступления в Касас Вьехас свела на нет левые силы. Она двинула массы и сам социализм на революционный путь. Снесла всё со своего пути. Сорвала маску политических иллюзий. Да, дважды мы потерпели поражение. Но эти провалы доказывают нам, что НКТ впервые начинает национальные сражения широкого масштаба. Нам известно, что ранее НКТ посвящала себя борьбе за экономические права трудящихся против предпринимателей. В мире она никому не была известна. Но теперь нас знают во всех странах — мы представляем надежду либертарного коммунистического общества. Мы подняли знамя и символ борьбы рабочего класса!»

Среди резолюций съезда рассматривались следующие темы: либертарный коммунизм, рабочая забастовка, политическое и военное положение, идея аграрной реформы в понимании НКТ и, наконец, заключение Революционного рабочего альянса в отношении ВСТ, приглашая эту профсоюзную организацию сформировать единый блок действия с целью разрушения капиталистического режима и установления социалистического строя, основанного на рабочей демократии.

Чтобы закрепить достижения и договоры, принятые на съезде, был организован крупномасштабный митинг в Сарагосе, затем прошли митинги в Барселоне, Валенсии, Севилье, Мадриде и других городах. Solidaridad Obrera, приводя работу съезда в хронологическом порядке, писала: «Съезд завершился, но сейчас начинается огромное дело реконструкции Конфедерации и подготовки к революции. На съезде возобладал не индивидуальный взгляд какого-либо активиста, а коллективное мнение организации. Наблюдалось единодушие, и именно так, единодушно, нужно начать претворять в жизнь наши резолюции. Покажем же рабочим всего мира, как мы готовимся к совершению революции!»476.

Верили ли полтора миллиона рабочих, выразивших согласие с установлением либертарного коммунизма путём революции, в утопические иллюзии? Диалектика событий покажет ясность оценки положения в Испании того времени; несмотря на интеллектуальные измышления, полуостров не находился под влиянием Народного фронта, а был погружён в кипение революционных событий.

Фернандо Клаудин, раскрывая суть социального явления с февраля по июль, точно замечает, что «страна жила в рамках тройной власти: законной, чья реальная доза власти минимальна; рабочих, чьи партии и профсоюзы действуют при дневном свете; и контрреволюции, которая, хотя и произносит агрессивные речи посредством своих парламентских представителей, в акциях саботажа и фашистских группировок действует тайно, особенно в военных элитных кулуарах, тщательно подготавливая военный переворот. Притча во языцех, потому что конспирация генералов была известна широкой публике, разоблачена с трибун парламента и на митингах. Кто бы ни проводил исследования этих ключевых месяцев Испании 1936 года, по крайней мере задаст себе такой вопрос: почему партии и рабочие организации не начали проводить совместные, согласованные, решительные действия, чтобы в самом зародыше подавить военное восстание и начать целенаправленный революционный процесс?»477

В июне и июле рабочая борьба обострилась, и в ней всё большее значение принимал городской пролетариат; вместе с крестьянами он укреплял свой революционный потенциал. Одновременно буржуазия в союзе с армией и духовенством тоже подтверждала свою цель противостоять революционной власти рабочего класса. Дуррути не ошибся, утверждая, что в Испании вставала дилемма: буржуазная диктатура или социальная революция. Когда настанет время, «испанские рабочие не должны ограничиваться их страной — для окончательной победы необходимо было расширить рамки революции на другие страны»478.

Перспективы революции расширились немного времени спустя — после народного триумфа во Франции, в результате которого прошла широкая волна захвата фабрик. Совпадение испанских и французских событий во времени открывало перспективы совершения пролетарской революции на Европейском континенте. Об этом на одном из митингов сказал Дуррути, обращаясь к социалистам:

«Если забастовочное движение во Франции обострится и рабочие не дадут обмануть себя их начальникам и профсоюзным лидерам, то мы войдём в революционный процесс европейского масштаба. Товарищи, ускорим события!»

Из Каталонии настойчиво призывают Национальный комитет НКТ оказать давление на лидеров ВСТ, с тем чтобы сразу же приступить к созданию революционного пакта, одобренного на съезде НКТ, но исполнительные структуры социалистической профсоюзной организации не отвечают на срочные призывы НКТ. Франсиско Аскасо разоблачает такую позицию на одном из митингов: «Товарищи социалисты: чего вы ожидаете для того, чтобы продемонстрировать вашу солидарность с рабочим классом Франции?»479

Но когда жар достиг высокого накала в Испании, французские рабочие под действием хлороформа лидеров социалистов и коммунистов обменяли своё истинное освобождение за какие-то восемь дней отпуска...

Вторая часть. АКТИВИСТ (1931-1936)

Глава XXIX. Долгое ожидание 19 июля 1936 года

С тех пор как 10 мая Мануэль Асанья вступил на пост президента Республики, замещая Алькалá Самору, Сантьяго Касарес Кирога занял должность Председателя Совета министров и одновременно возглавил Военное министерство. Как и его предшественник, Касарес Кирога проводил политику игнорирования заговора, сети которого плелись на глазах у всех. По словам главы правительства, «не было причин для тревоги, поскольку правительство контролировало ситуацию».

Но такое необъяснимое отношение достиглo своего кульминационного момента 10 июля, когда стало очевидным, что правительство не контролирует абсолютно ничего. Военные, участвовавшие в заговоре, подчинялись исключительно приказам генерала Молы — главаря мятежа, который организовал в Памплоне свой генеральный штаб. Военные, поддерживавшие Республику перед лицом бездеятельности Военного министерства, устанавливали контакты с рабочими организациями или различными политическими партиями с целью оказать поддержку левым силам в их борьбе, которая уже стала неизбежным фактом.

Число террористических актов Испанской фаланги возросло — таким образом эта группировка сеяла панику среди населения. Умножились покушения на отдельных лиц; так, например, был тяжело ранен юрисконсульт социалистов, заместитель председателя Кортесов Хименес де Асуа.

Как рассказал сам Франсиско Ларго Кабальеро, 8 июля, перед отъездом из Мадрида в Лондон, где он должен был принять участие в съезде Международной организации профсоюзов (Амстердамской), он провёл долгий разговор с Касаресом Кирогой в доме Аракистайна; оба социалиста серьёзно предупредили главу правительства о надвигающемся военном перевороте. В ответ Касарес Кирога назвал их паникёрами480.

11 июля одна из группировок фалангистов атаковала помещение радиостанции «Валенсия» и передала сообщение, что «в настоящий момент Испанская фаланга оккупировала студию станции Уньон Радио» и закончила своё выступление призывом: «Не падать духом!». 12 июля лейтенант Штурмовой гвардии Хосе Кастильо, известный своими левыми взглядами, был убит группой из четырёх «пистолерос»; ходили слухи, что приказ был отдан Испанским военным союзом (Unión Militar Española (UME)); другие утверждали, что фалангистами481. Той же самой ночью подразделение гвардейцевштурмовиков вывело Кальво Сотело из его жилища под предлогом отправки в Генеральное управление безопасности, но на рассвете труп этого деятеля был обнаружен на Восточном кладбище Мадрида. 14 июля генерал Мола созвал в свой штаб военачальников различных населённых пунктов севера страны: на этом военном совете наверняка должны были уточниться последние детали восстания.

15 числа в Мадриде прошли похороны Кальво Сотело и лейтенанта Кастильо. Военные в форме, шедшие за гробом первого, без устали кричали: «Мы отомстим за твою смерть!» С другой стороны, эскадроны Гражданской гвардии окружили рабочих, участвовавших в похоронной процессии лейтенанта; в результате выстрелов было ранено несколько человек.

16 числа в результате аварии погиб генерал Бальмес, глава плацдарма в Лас-Пальмас. 17 июля, чтобы почтить память товарища, в ЛасПальмас прибыл генерал Франко. Там ему выдали фальшивые паспорта для вылета в Испанское Марокко на борту английского самолёта Dragon Rapide через Касабланку. Во второй половине того же дня гарнизон Мелильи поднял бунт, и вскоре генерал Франко отбыл по направлению к Марокко. Война началась, но правительственная сводка Республики с уверенностью сообщила, «что положение находилось под контролем».

14 июля Дуррути, за несколько дней до того перенёсший операцию по удалению грыжи, не дожидаясь полного выздоровления, покинул клинику. В тот же самый день он встретился с товарищами по группе, которые также входили в состав Комитета обороны Барселоны. Ему доложили, что тщательно разработанный план начинал приносить плоды. За день до того приступили к действию Комитеты обороны в рабочих кварталах; взаимодействие между этими структурами, группами НКТ, ФАИ и анархистской молодёжи было отличным; так же эффективно вместе работали Комитеты рабочих кварталов и Комитет местной обороны.

Сержанты Мансана и Гордо обеспечивали постоянный контакт с Артиллерийским парком в Атарасанас. Такие же отношения существовали с рядом офицеров на военно-воздушной базе Прат. С ними договорились о бомбардировке Центрального парка Артиллерии в Сант-Андреу, как только войска мятежников выйдут на улицы; что поддержит рабочих из Побле Ноу, Сант-Андреу и Санта Колома, которые предварительно должны были окружить казарму для нападения. Если он попадал в руки рабочих, снабжение народа оружием было обеспечено, так как на его складах хранились около 90 тыс. ружей и десятки пулемётов, не считая пушек482.

На широком собрании Комитетов обороны рабочих кварталов на карте была проанализирована тактическая обстановка города в целях обороны и нападения. Каждому рабочему кварталу поручили контролировать центры, участки и казармы Гражданской и Штурмовой гвардий в своей зоне. Группы активистов Профсоюза газовой и электрической отрасли должны были сразу же занять электростанции и газовые фабрики, включая центральные склады нефтяной компании (Compañía Arrendataria del Monopolio del Petróleo, S.A. — Campsa). Подземная часть столицы также входила в зону контроля групп обороны НКТ и ФАИ, так как канализационная система могла служить прекрасным путём для доставки подкрепления в наиболее напряжённые зоны действия. Подземные тоннели метрополитена отводились под контроль групп соответствующего профсоюза. Комитетам обороны был отдан приказ: в момент выхода войск на улицы позволить им продвигаться в свободном ритме, чтобы они как можно дальше отошли от казарм, и затем с тыла атаковать, заставляя их в перестрелке истощить весь запас боеприпасов и одновременно любой ценой воспрепятствовать поддержанию контактов между мятежными подразделениями. Войска могли продвинуться максимум до линии Бреча-РондасПласа Универсидад-Каталония, никоим образом не позволяя им занять пункт Лас-Рамблас. Любой ценой нужно было удержать контроль над старыми кварталами города, а также портовую зону. На каждый Комитет обороны приходилась защита своего собственного участка — таким образом, не надо было прибегать к передвижениям товарищей из одной точки в другую, что позволяло людям хорошо знать своё окружение и избегать проникновения в их ряды провокаторов.

15 числа Solidaridad Obrera напечатала новость о том, что активисты НКТ и ФАИ всю ночь патрулировали улицы города, наблюдая за подозрительными манёврами противника. Это действительно было так. На вооружении имелись очень небольшое число пистолетов мелкого калибра и скудные боеприпасы. Также располагали несколькими винтовками марки «Винчестер», подобранными на улицах, где их побросали подразделения Автономной Каталонии на рассвете 6 октября; но эти длинноствольные ружья находились пока в резерве, так как полиция Женералитaт, тоже патрулировавшая улицы, имела обыкновение обыскивать группы людей и иногда изымать оружие, хотя потом отобранное возвращали: ни полицейские, ни рабочие не были заинтересованы в столкновениях между потенциальными союзниками.

В тот день, 15 июля, со слов непосредственного свидетеля, Дуррути нанёс визит элегантно одетый мужчина в летнем костюме светлых тонов. Оба уединились в одной из комнат и говорили о чём-то около четверти часа. Когда посетитель ушёл, Дуррути сказал упомянутому свидетелю:

«Это Перес Фаррáс — команданте Мосос д´Эскуадра (полиция Каталонии); он приходил выведать о наших планах. Они знают, что без нас с ними произойдёт то же самое, что и в октябре; тем не менее они нас боятся. Не хотят выдать нам оружие. Их тактика — использовать нас как пушечное мясо...»483.

16 июля вечером в помещении «Ла Фаригoла», квартал Клот состоялось масштабное собрание Комитетов обороны; там Профсоюз фабричных и текстильных рабочих основал свой штаб. На заседании было сказано, что есть большие сомнения в том, что Женералитет выдаст НКТ оружие, и нужно было привыкнуть к мысли, что оружие необходимо было достать силой, как и намечено в плане действий, то есть атакуя казарму Сант-Андреу.

17 июля, следуя повествованию событий в труде Сантильяна, делегация НКТ встретилась с Советником внутренних дел Жозефом Марией Эспаньей и поставила вопрос о выдаче оружия тысяче активистов, которые бы обеспечили разгром военных. Эспанья заверил, что Женералитет не располагалa оружием и что, быть может, в последний момент они могли предоставить несколько пистолетов. В этой связи Сантильян замечает:

«У нас сложилось ясное впечатление, что если политики и страшились фашизма, то больше всего они боялись нас (...). Накануне 19 июля мы были вынуждены собрать в одно всю нашу энергию, чтобы защитить то малое число оружия. Оно у нас было в результате ходатайствования перед полицейскими, которые изъяли оружие у ряда наших товарищей, совершавших ночное патрулирование улиц»484.

В тот день, 17 числа, цензура не пропустила манифест НКТ и ФАИ в выпуске Solidaridad Obrera, где рабочему классу давались руководства к действию. Исходя из того, что манифест нужно было срочно выпустить, его напечатали подпольно и размножили из рук в руки. Этой ночью повсюду ходили слухи (и это были верные сведения), что в Марокко армия подняла мятеж против Республики, но в вечерних газетах не упоминалось об этом; напротив, на страницах прессы можно было прочесть сообщение правительства о «контроле над обстановкой».

Той же самой ночью, с 17 на 18 июля, группа рабочих профсоюза морского транспорта под руководством моряка Хуана Ягуэ захватила ряд торговых кораблей и овладела двумя сотнями ружей, которые тотчас же были распределены среди профсоюзных организаций: среди них — Профсоюз металлургов на Рамбла Санта-Моника. Новость о нападении на торговые суда дошла до Советника внутренних дел, и Эспанья приказал Генеральному комиссару охраны правопорядка капитану Федерико Эскофету немедленно вернуть это оружие. Эскофет поручил эту миссию своему начальнику служб, команданте Висенте Гуарнеру. Гуарнер в сопровождении роты штурмовиков прибыл в здание Профсоюза металлургов, намереваясь занять силой помещение и обезоружить находившихся в нём людей. Бенхамин Санчес, секретарь этой профсоюзной организации, вышел ему навстречу и, узнав о его цели, категорично заявил, что тот не должен предпринимать никаких действий, если не желает столкновения между НКТ и Штурмовой гвардией. Его логика заключалась в следующем:

«Женералитaт отказывается вооружить народ под предлогом, что не располагает оружием; а когда рабочие доказывают, что оружие всё-таки есть, то прибегает к полиции для обезоруживания. В эти трагические моменты для всех нас не кажется ли вам, команданте, что поддержание принципа власти является детским зудом?»485

Правда была на стороне Бенхамина Санчеса, и это было хорошо известно команданте Гуарнеру, который знал последние новости: арест капитана Штурмовой гвардии Вальдеса, имевшего инструкции начать мятеж. И кроме того, он знал, что военный гарнизон Барселоны насчитывал приблизительно 6 тыс. человек, причём не было известно точное число фалангистов или сторонников правых, которые могли бы поддержать восставших военных. Он знал, что всей этой силе Женералитет могла противопоставить всего лишь 1960 гвардейцев безопасности и штурмовиков. И кроме того, ему было известно, что те 3 тыс. гражданских гвардейцев, находившихся в подчинении генерала Арангурена, представляли собой сомнительный контингент, который в любой момент мог перейти на сторону мятежников. Гуарнер знал обо всём этом, но тем не менее приказ есть приказ — он был готов начать бой между полицией и рабочими... Быть может, случайно, а быть может, по оповещению кого-либо, но дело в том, что на сцене появились Гарсия Оливер и Дуррути. Гуарнер подумал: эти «начальники» лучшим образом поймут сложную обстановку и объяснил Гарсии Оливеру, что должен произвести обыск и изъять оружие. Дуррути возмутился и сказал:

«В жизни обстоятельства складываются таким образом, что невозможно исполнить приказ, какого бы высокого ранга ни было лицо, отдавшее его. Человек становится цивилизованнее, когда не подчиняется. В этом случае станьте цивилизованнее, присоединяясь к народному делу. В настоящий момент военная форма уже не имеет никакого смысла. Нет более сильной власти, чем революционный порядок, и он требует, чтобы оружие осталось в руках рабочих»486.

Убедили ли Гуарнера аргументы Дуррути, но была предпринята попытка «спасти престиж властей» — и властям сдали дюжину никуда не годных винтовок.

Висенте Гуарнер и Федерико Эскофет в написанных ими книгах о войне особо упоминают этот факт с винтовками. Первый пишет, что изъял 50 или 60 винтовок, второй — что ему выдали всё количество оружия, то есть 200 винтовок. Правда, простая правда в том, что из здания Профсоюза металлургов была вынесена всего лишь дюжина старых винтовок, и как бы ни обыскал Гуарнер помещение, он не смог бы ничего найти по той простой причине, что оружие сразу же было передано Комитетам обороны рабочих кварталов487.

Суббота 18 июля была отмечена многими событиями и очень напряжённой, нервной атмосферой. Несмотря на все усилия, приложенные НКТ для овладения оружием, они оказались безрезультатными. Правда то, что некоторые молодые активисты смогли вооружиться, отнимая у городских сторожей их ружья; но те «Смиты 38» с шестью пулями более подходили для показухи, чем для боя. В резерве имелась дюжина ружейных магазинов, на которые планировалось напасть. Но что значило всё это по сравнению с ружьями и пушками? Оставалась единственная надежда — атаковать казарму Сант-Андреу, и именно туда было рекомендовано пойти рабочим.

Со своей стороны, Женералитaт принималa, по её мнению, эффективные меры, но они на самом деле более походили на абсурд: был издан приказ, в силу которого солдаты не должны были подчиняться своим начальникам. А это распоряжение входило в силу вместе с другим, не менее абсурдным: со своих постов снимались офицеры, которые, как предполагалось, симпатизировали фашизму. Солдаты находились в гарнизонах, полностью во власти своих офицеров и в рамках поддержки фалангистов, занимавших казармы. Второй приказ вызывал насмешки «смещённых с постов», поскольку именно в эти моменты они предпринимали действия для смещения самого Луиса Компаниса.

В 23:30 Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер находились в здании Отдела внутренних дел, пытаясь в последний раз убедить Эспанью, чтобы тот передал рабочим какую-то часть оружия Гражданской и Штурмовой гвардий. Генерал Гражданской гвардии Арангурен давал присягу относительно лояльности делу Республики его подчинённых. Пока вопрос обсуждался, на Дворцовой площади собирались рабочие, которые приходили из Барселонеты с требованием выдать им оружие. Три роты Штурмовой гвардии, находившиеся на площади, охраняли правительственное здание. Толпа росла за счёт прибывавших; вся площадь и Пасео Колон заполнилась людьми. Советник Эспанья изменился в лице, и его страх уже был очевиден, когда он убедительно попросил Гарсию Оливера выйти на балкон и сказать что-нибудь рабочим, чтобы успокоить их. Гарсия Оливер вышел на балкон и сказал портовикам то же самое, что Женералитет говорила неделю назад: «Нет оружия для рабочих». Эти слова были встречены недовольством, и толпа начала скандировать: «Октябрь! Октябрь!» Эспанья, Компанис и все те деятели, стоявшие у руля правления и контроля над оружием, прекрасно поняли значение этих криков.

Однако становилось ясно, что страх перед рабочими был больше страха фашизма. Вынесет ли рабочий класс достойные для себя уроки, видя позицию правительства в Барселоне ночью 18 июля?

Пока в Отделе внутренних дел продолжался нервный разговор (Гарсия Оливер говорил страстно, а Франсиско Аскасо — с нескрываемым презрением), зазвонил телефон, и Эспанья взял трубку. Новости были не из приятных — его бледное лицо свидетельствовало об этом. Положив трубку, он обратился к делегатам НКТ:

— Этого не может быть, это — беспорядок! Мне сообщают, что люди НКТ угоняют автомобили и маркируют их заглавными буквами своих профсоюзов! Что они атаковали оружейные магазины столицы! Идите, идите и успокойте этих людей!

Дуррути пристально посмотрел на советника Эспанью. Подошёл поближе и на расстоянии всего лишь письменного стола со всей силы стукнул по столу кулаком и сказал:

— Но за кого вы нас принимаете? Мы — представители того народа, который кричит на улице, требуя выдать ему оружие; представители тех, кто угоняет машины и нападает на оружейные магазины; представители того рабочего класса, который не желает идти безоружным в бой, но мы — не прислуга власти! Это ваша обязанность, господин Эспанья, идти «успокоить этот сброд», как вы называете рабочий класс!.. Здесь нам больше нечего делать, друзья! — сказал Дуррути своим товарищам.

И все трое покинули Отдел внутренних дел. На выходе они столкнулись с Диего Абадом де Сантильяном, который вместе с двумя активистами Профсоюза работников строительства, шёл к советнику с требованием оружия. Было бы излишним приводить обширные объяснения, но Сантильян и его сопровождающие настояли на визите к Эспанье. Эта акция Сантильяна не оказалась совсем бесполезной, так как, когда объявили о выходе войск на улицы, один офицер Штурмовой гвардии, не прося разрешения свыше, начал искать по всем комнатам Дворца, пока не нашёл ящик с сотней пистолетов, и отдал их Сантильяну488.

Выйдя на улицу, Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер поговорили с портовыми рабочими. Гарсия Оливер посоветовал им идти к СантАндреу, но Дуррути возразил: он считал, что будет лучше подождать здесь, продолжая требовать оружие и наблюдать за артиллерийской казармой Лос Докс и пехотной казармой в Парке-де-ла-Сьюдадела. Офицером, которому поручили руководить фашистским восстанием в городе Барселоне и остальных областях Каталонии, был генерал Годед; Мола отдал такой приказ в последние минуты. Но генерал Годед находился на Балеарских островах в качестве военачальника на этом архипелаге. Его прибытие в Барселону было объявлено на раннее утро 19 июля. Пока Годед был в пути, руководство восстанием взял на себя генерал кавалерии Буррьель, имевший самый давний срок службы на плацдарме Барселоны. Буррьель находился в кавалерийском гарнизоне на улице Таррагона, руководя полком Монтеса. И именно оттуда, отдавая приказы, поддерживал связь с другими воинскими частями.

Генерал-капитаном этого региона был Льяно-де-ла-Энкомьенда. Этот генерал с самого начала понял, что окружавшие его офицеры в своём большинстве перешли на сторону заговорщиков, и поэтому он мог считать себя их пленником. Тем не менее Льяно-де-лаЭнкомьенда всё ещё мог быть очень полезен Женералитет — в том смысле, что он не объявлял о военном положении, на чём без устали настаивал генерал Буррьель с целью обеспечить более оптимальные манёвры в рамках такого чрезвычайного положения.

В Военном правительстве или Военном штабе — величественном здании на углу улицы Рамблас-Пасео Колон — заседало огромное количество военачальников, служащих бюрократических структур армии, находившихся в подчинении у Рамона Молы (брата генерала, действующего в качестве его представителя в Каталонии).

Проанализируем силы военных, которые готовили восстание на рассвете 19 июля489:

Полк № 10, входивший в состав VII пехотной бригады, под началом генерала Анхеля Сан-Педро. Штаб мятежного полка находился в Педральбес, и его возглавлял полковник Фермин Эспальяргас. Почти весь офицерский состав этого полка участвовал в заговоре. Команданте Лопес Амор после ареста Фермина Эспальяргаса и СанПедро которые не изменили Республике, взял на себя руководство двумя батальонами. Ввиду летних отпусков (пока) не известна точная цифра солдат и офицеров этого полка. Тем не менее их было не менее 600, плюс фалангисты или молодёжь — сторонники правых, которые в этот день примкнули к восставшим. На их вооружении было 17 пулемётов и четыре миномёта.

Полк № 34 (ранее Алькáнтара). Гарнизон Парке-де-ла-Сьюдадела (улица Сицилия). Им руководил полковник Хакобо Рольдан, участник заговора. В этом гарнизоне половина офицеров поддерживала мятеж — то, что позднее превратится в более или менее нейтральность. Его компоненты в отношении личного состава и военного снаряжения приблизительно равны предыдущим.

II кавалерийская бригада под началом генерала Альваро Фернандеса Буррьеля, предложившего свою кандидатуру для руководства мятежом в Барселоне. Оба полка этой бригады имели свои казармы в полке № 4 (ранее Монтеса) на улице Таррагона, под руководством полковника Педро Эскалеры. Номер его компонентов неизвестен, но можно предположить что 600 человек, как и состав пехотного полка; но их вооружение было слабее, так как на счету у них имелось только 6 пулемётов. В этом гарнизоне генерал Буррьель установил свой командный пункт.

Полк № 3 (ранее Сантьяго). Казарма де-Лепанто, командует полковник Франсиско Лакаса. Почти весь офицерский состав, включая полковника, — участники мятежа. Их личный состав и вооружение приблизительно равны предыдущему.

Артиллерийская бригада. Находилась под командованием генерала Хусто Легорбуру, участника заговора. Эта бригада состояла из двух полков. Полк №7 имел свою казарму в Сант-Андреу, и им руководил полковник Хосе Льянас. В его составе — две группы из трёх батарей каждая, в батарее — четыре пушки калибра 10,5 «Викерс» (24 пушки) в каждой группе. Офицерский состав разделён в своих настроениях, но с перевесом на сторону повстанцев, которые установили свои орудия на улице вместе с пулемётами.

В Сант-Андреу также располагались Парке Сентраль де Артильериа (Артиллерийский центральный парк) и генеральный оружейный склад, в котором, по мнению Комитета обороны НКТ-ФАИ, имелось приблизительно 9 тыс. винтовок; затем, после взятия склада, речь пошла о 35 тыс. Тем не менее цифра была значительной, и Комитет защиты Каталонии не ошибался, указывая на этот запас как революционный арсенал.

Авенида Икариа Упомянутая Артиллерийская бригада кроме полка № 7 имела в резерве другой — поблизости от Барселоны (Матарó), в котором насчитывалось 16 орудий.

Горнопехотный полк № 1. Им руководил полковник Франсиско Серра, и он квартировал на (Лос Докс). Имел 24 орудия «Шкода» 10,5 калибра. За исключением полковника, все офицеры участвовали в заговоре. В этом гарнизоне находилось основное ядро конспирации, также участвовал капитан Лопес Варела — представитель Испанского военного союза.

Инженерный батальон. Располагался на улице де-лас-Кортес, около площади Испании. Личный состав — приблизительно 400 человек. База военной авиации Прат-де-Льобрегат под руководством полковника Диаса Сандино, сторонника Республики. Имела на счету три эскадрильи по пять самолётов марки «Брегет» в каждой. Большинство офицеров были верны Республике, некоторые из них поддерживали контакт с Конфедеральным комитетом обороны. Однако на рассвете ряд фашистских офицеров дезертировал на самолётах — наверняка тех, которые находились в более оптимальном состоянии.

Морская авиация насчитывала 10 гидросамолётов марки «Савойя». Вся база, за исключением некоторых механиков, принимала участие в заговоре. Именно отсюда на рассвете вылетели самолёты «Савойя», которые должны были доставить Годеда с Мальорки в Барселону.

Подразделение карабинеров. В составе — 400 человек, казарма — на улице Сан-Пабло. Занимало нейтральную позицию, но склонялось на сторону мятежников. Они не смогли присоединиться к мятежу, так как их окружили, как только наступило 19 июля.

Гражданская гвардия по всей Каталонии насчитывала 3 000 человек под командованием генерала Арангурена, который заявил о своей поддержке Республики. В Каталонии имелись две терции (равнозначные полкам). Терция 19 располагалась в Барселоне, и ею руководил полковник Антонио Эскобар, квартировалa на улице Аусиас Марч. Онa состоялa из двух комендатур (равнозначных батальонам), по четыре роты каждая. Терция номер 3 под началом полковника Франсиско Бротонса распределяла свои силы по всей территории Каталонии, но в Барселоне имела резерв, номер которого нам неизвестен. Кроме этих двух терций имелось также кавалерийское подразделение на улице Консехо-де-Сьенто, в его составе — три эскадрона по 150 человек в каждом. Настроение этого личного состава находилось в полном противоречии с Республикой; и это проявилось в такой степени, что в шесть утра 19 июля был отдан приказ одному из эскадронов, под командованием Суэро, выйти в поддержку штурмовой гвардии; первым долгом они перешли на сторону кавалерийского полка № 3, практически окружённого народным сопротивлением в точке «Синк д´Орс» (в настоящее время Пласа-де-ла-Виктория) на перекрёстке Диагональ — Пасео-де-Грасия. Как и подразделения карабинеров, и даже хуже того, начиная с пяти утра 19 июля до 14:00 их действия представили постоянную угрозу для революционеров. Даже сама Женералитaт, намереваясь взять под прямой контроль эти силу, приказала генералу Арангурену собрать гражданских гвардейцев на Дворцовой площади в 7 часов утра.

Военные части, рассеянные по всему каталонскому региону, в своём большинстве были солидарны с мятежниками; тот факт, что ни одна из этих сил не смогла ответить на призыв генерала Годеда двинуться на Барселону в 15:00, 19 июля, зависел в первую очередь от сильного психологического эффекта головокружительного поражения военных в Барселоне, и во-вторых — что Революционные комитеты, тотчас же организованные, окружили эти подразделения, препятствуя их продвижению.

Что могла противопоставить Женералитaт этим воинским частям? Ответ нам даёт Висенте Гуарнер, начальник служб генерального комиссариата охраны правопорядка в те дни:

«При нашем сравнительном недостатке “железо наших вооружённых эскадронов” было не чем иным, как скромными шипами. Согласно подсчётам, мы должны были противостоять дисциплинированным воинским частям, хотя и плохо управляемым, которые могли составить: приблизительно 5 000 человек, 24 артиллерийских орудия, 48 пулемётов и 20 тяжёлых миномётов; с нашей стороны мы имели 1 960 гвардейцев службы безопасности и штурмовиков при поддержке для уличных боёв, 16 пулемётов и 8 лёгких миномётов. Позиция Гражданской гвардии была неопределённой, и наши старые гвардейцы местных служб безопасности не имели должной военной подготовки (...). Также у нас не было ни ручных гранат, ни слезоточивых бомб (...). Перспектива была самая мрачная»490.

Главный штаб Женералитaт, в состав которого входили Эскофет, Гуарнер и команданте Аррандо, наметил защиту каталонской столицы согласно предположительному наступлению мятежников. Они заняли кардинальные пункты, вокруг которых должна быть построена их оборона: «Эль Синк д´Орс» — куда хотели свести все силы противника — и оборона Отдела внутренних дел, противостоя артиллерийским и пехотным подразделениям в районе Парке-дела-Сьюдадела. Повсюду расставили роты штурмовиков: одниx — на площади Испании; других — в Порту, защищая Таможню и противостоя Атарасанасу; и, наконец, у гарнизонов СантАндреу. Некоторые части заняли оборону Уркинаона и площади Каталонии, Женералитaт и Генерального комиссариата охраны правопорядка. Когда такой план обороны был представлен Диасу Сандино, тот «перед фактом преобладания сил мятежников над нашими порекомендовал, чтобы Председатель Женералитaт и его советники, а также деятели высокого ранга Каталонии перебрались на авиационную военную базу в Прат-дель-Льобрегат...»491. С такими настроениями и ясным пониманием своей сравнительной неполноценности в случае недостатка поддержки со стороны рабочего класса было очевидным повторение ситуации от 6 октября. Тем не менее все действия властей в течение недели, предшествующей 19 июля, были нацелены на деморализацию трудящихся и более того — на борьбу с ними с оружием в руках, как это случилось 18 июля в Профсоюзе металлургов.

Если мы внимательно проанализируем оба плана — разработанный военными Женералитета и рабочими Конфедерального комитета обороны, — то заметим большую разницу. Действия Конфедерального комитета основаны на стратегии с использованием усилий рабочих. Классической военной тактике противостоит городская герилья, которая нацелена на ослабление противника с изоляцией его воинских частей, чтобы поразить каждую в отдельности. С другой стороны, рабочие предполагали, что военные намеревались создать две своего рода преграды, чтобы отделить западные рабочие кварталы от восточных промышленных районов, контролировать центральный сектор города, где находились официальные здания телефонной службы и радиостанции. Для воспрепятствования такому плану группы должны были максимально отвлечь повстанцев, помешав установлению контакта между восставшими силами образом и, кроме того, их гарнизонами.

План Женералитaт ставил перед собой одну цель: «Синк д´Орс». Меры, предпринятые отделом внутренних дел, были направлены только на оборону. А те, задуманные в казарме Сант-Андреу, полностью — на подавление выступлений рабочего класса; другими словами — для того, чтобы любой ценой помешать рабочим занять казарму и овладеть оружием. Эта мера вошла в силу, как только стали очевидными настойчивые запросы Конфедерального комитета обороны в адрес пилотов, чтобы они бомбардировали Артиллерийский парк. На самом же деле авиаторы не сдержали своего слова и, когда приступили к бомбардировке, в ней уже не было необходимости, поскольку в те моменты рабочие держали ситуацию под контролем, и очаги мятежников сопротивлялись без всякой надежды на успех, причём офицеры, предпочитающие умереть в бою, нежели попасть в плен к революционерам, оказывали давление на солдат.

Около трёх часов утра на рассвете Дуррути, Аскасо и Гарсия Оливер посетили Комитеты обороны рабочих кварталов и профсоюзные организации, где должны были собраться рабочие: деревообрабатывающей промышленности — на улице Росалес, Паралело; Профсоюзa транспорта и металлургии — на Рамбла Санта-Моника, центральном пункте Пятого района; а также Профсоюзa фабричных и текстильных работников — в самом центре большого рабочего квартала Сант-Марти. После осмотра позиций они вышли из помещения организации фабричных и текстильных работников по улице Сан-Хуан-де-Мальта, спустились к дому номер 276 на Пасео-де-Пухадас, где на третьем этаже, в центре сбора группы «Мы», жил Грегорио Ховер. Товарищи, увидев новоприбывших, облегчённо вздохнули. Гарсия Оливер и Аскасо, очень уставшие, присели. Только Дуррути, силы которого, казалось, от усталости только увеличивались, остался стоять и даже пошутил: «Эти типы способны на то, чтобы и сегодня не выйти на улицы». Никто не поддержал эту шутку — все были убеждены, что на этот раз им придётся сразиться как никогда. Наступило долгое молчание, только было слышно, как Ховер раздавал бутерброды с колбасой и стаканчики с красным вином. Все принялись за еду, кроме Аскасо, который пил кофе и нервно курил сигарету. Единственным, что оживляло безмолвие, была медленная мелодия, доносившаяся из старого приёмника. Вдруг музыка прервалась и все сосредоточились в ожидании сообщения. Речь шла о тревожных новостях: передавали обращение к французскому народу, предупреждая его о возможной атаке фашистов на улицах городов. Было около четырёх часов утра. Взгляд Дуррути уже не отражал детского оптимизма — он помрачнел и оглядел своих товарищей: Аскасо, нервно затягивавшегося сигаретным дымом, словно спеша поскорее закончить эту сигарету, чтобы закурить другую; Гарсию Оливера, что с удивлением смотрел на Аурелио Фернандеса, как всегда, одетого в элегантный костюм, из верхнего кармашка пиджака которого выглядывал белый носовой платок; Рикардо Санса, жадно поглощавшего свой бутерброд, держа в правой руке полстакана вина; Грегорио Ховера — худого, с вытянутым лицом, всё ходившего туда-сюда с кухни в столовую; Антонио Ортиса, который никак не мог привести в порядок свои курчавые чёрные волосы; и, наконец, «Валенсию» — самого старшего из всех, недавно вошедшего в состав группы, одного роста с Аскасо, и как последний, нервно курившего одну сигарету за другой. Какое впечатление мог вынести Дуррути из такого обзора? В те моменты можно было думать только об одном: кто из присутствующих выйдет живым из рискованной баталии, которая вот-вот должна была разразиться? В тишине прозвучал голос Гарсии Оливера:

«Установили пулемёт?»

То было старое орудие марки «Хотчкисс», которое вынесли по частям из гарнизона Атарасанаса.

«Да, — ответил кто-то, — он уже на грузовике, надо только вынести драндулеты из комнаты».

«Драндулетами» называли два автомата и несколько винтовок «Винчестер» с перезаряжением. Вновь наступило молчание. Тревожное и беспокойное... Послышались осторожные стуки в дверь, и сообщили новость: «Войска начали покидать гарнизон в Педральбес». Все порывисто встали, как будто сработала общая пружина, и стиснули оружие. На улице был виден квартал Побле Ноу, там виднелись два грузовика и дюжина рабочих, охранявших груз. Активисты группы «Мы» поднялись на машины вместе с рабочими. На ехавшей впереди был установлен пулемёт, на кабине развевался чёрно-красный флажок. По мере продвижения грузовиков к центру Барселоны группы рабочих, патрулировавшие всю ночь, приветствовали их восклицаниями, которые вскоре станут едиными лозунгами всего города: «НКТ-ФАИ!»492.

На Дворцовой площади, где тысячи рабочих безрезультатно требовали выдачи оружия, уже узнали о выходе войск из казарм. На минуту шум стих, и все протестующие посмотрели друг на друга. Продолжительные взгляды и глубокое молчание — действительно глубокое, не нарушенное даже выходом из здания Дворца Сантильяна и двух товарищей, к счастью, добывших знаменитую сотню пистолетов. Один из гвардейцев-штурмовиков посмотрел на толпу, потом на самого себя; он стоял с винтовкой в руке, на поясе — пистолет в кобуре. Одно из двух оружий показалось ему ненужным, а вокруг было столько безоружных людей... Этот гвардеец первым нарушил дисциплину, подавая заразительный пример своим товарищам. Он вынул из кобуры пистолет и, вручая его ближайшему соседу в толпе, сказал:

«Возьми, товарищ, — будем сражаться вместе!»493.

На всех часах Барселоны стрелки показывали 4:45; этот день будет самым долгим в жизни тысяч людей. В этот момент, согласно принятому решению НКТ и её Комитетов обороны в рабочих кварталах, на всех фабриках начались гудки: настал час идти в бой...

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава I. Барселона в огне

В пять часов утра1, повстанцы запустили свой военный аппарат под руководством командующих и офицеров, которые прекрасно знали, чего хотели. Тем временем, солдаты думали, что идут на защиту Республики, оказавшейся в опасности.

По улице Таррагона к Площади Испании выступили кавалерийские полки Монтесы; из гарнизона на улице Лепанто, по улице Индустрия к «Синк д´Орс» вышел полк Сантьяго; лёгкая артиллерия седьмого полка Сант-Андреу разделилась на две колонны: одна обошла столицу, a другая прошла в поперечном направлении; обе направились к Площади Каталонии. Горная артиллерия Лос Докс прошла к Дворцовой площади и Порту Барселоны по Авенида Икариа. Пехотный полк Бадахоса, оставив за спиной свой гарнизон в Педральбес, продвинулся по улице Диагональ, с тем чтобы занять центр столицы, и для этого вступил на улицу Урxель. Роты сапёрного батальона вышли из своей казармы на улице Кортес, прошли по этому маршруту к Площади Испании, чтобы там присоединиться к подразделениям Монтесы и взять под контроль важную артерию Паралело — прямую линию к Порту. Пехотный полк Алькáнтара, квартировавший на улице Сицилия, около Парке-дэ-Сьюдадела, был разобщён ввиду различных позиций его офицеров: его полковнику Хакобо Рольдану удалось задействовать одну роту, целью которой являлась радиостанция «Барселона» на улице Каспе. Против кого были брошены все эти войска? Их командующие, ряд которых участвовал в событиях октября 1934 года, без конца повторяют: «Как только весь этот сброд услышит раскаты пушек, то разбежится, как выводок зайцев...»2.

Сброд? Ряд штурмовиков уже проявляли значительные нарушения дисциплины. Они присоединялись к рабочим НКТ и ФАИ — так организовывалась городская геррилья, которая определит результаты сражений. В неё также входили группы ПОУМ (Partido Obrero de Unificación Marxista (POUM) — Рабочая партия марксистского единства) — безоружные, как и НКТисты; активисты ВСТ и наиболее решительные члены «Левых республиканцев» Каталонии; эти последние, хорошо — вооружённые автономным правительством. Весь этот людской конгломерат перед лицом опасности оставил позади свои идеологические споры. Он представлял из себя авангард, оказавший сопротивление милитаризованной машине, провозглашающей на своём пути военное положение.

Где же находились Главные штабы обеих сторон? Штаб повстанцев располагался в Управлении военным округом, и возглавлял его генерал Фернандес Буррьель, после того как генерал-капитан Льяноде-ла-Энкомьенда, покинутый своими офицерами, был отодвинут на второй план. Но где находились командиры другой стороны? Не в здании Департамента внутренних дел, где советник Эспанья, несмотря на помощь генерала Арангурена и наличие Гражданской гвардии в лице 19-й Терции и, кроме того, трёх рот Штурмовой гвардии, был неспособен координировать какое-либо действие или отдать приказ.

Не располагался он и в здании Женералитат Каталонии, где Луис Компанис выразил согласие с борьбой, «каким бы ни был её исход». Однако стоило раздаться первым выстрелам, как, уступая требованиям Генерального комиссара органов правопорядка, капитана Федерико Эскофета, он переехал на Виа Лайетана, так как это место сочли более безопасным для его персоны3.

И уж точно не дислоцировался Главный штаб в Верховной полицейской комендатуре, где комиссар Эскофет, вместе с команданте Гуарнером и команданте Аррандо, намеревался руководить сражениями на карте города и высокомерно обошёлся с Хульяном Горкином, который от имени ПОУМ требовал у него оружие для своих бойцов...

Где же был штаб «сброда»? На самом деле, не было никакого штаба, а всё сводилось к децентрализованной инициативе, вдохновляемой рабочими профсоюзами, Революционными комитетами рабочих кварталов и огромным энтузиазмом многочисленных женщин, мужчин и детей — именно они устраивают засады противнику, тут и там возводят баррикады и в каждый мостовой камень, передаваемый из рук в руки, вкладывают твёрдое намерение покончить с мятежом. В восемь часов утра, под солнечными лучами истинно средиземноморского июля, положение прояснилось. Колонна седьмого полка лёгкой артиллерии, выйдя по улице Бальмес к Диагональ, оказалась парализованной взрывами ручных гранат и пистолетными выстрелами вперемешку с мушкетными, производимыми гвардейцами-штурмовиками. Другое подразделение этого артиллерийского состава, пересёкшее Барселону поперёк, спустившись по улице Кларис, было остановлено группами на улице Кортес Каталанас. Офицеры отдали солдатам приказ на передислокацию, занимая позиции в подъездах домов для укрытия, а потом установили в них пулемёты.

Пехота из Педральбес, защищённая на улице Кортес Каталанас Кавалерийским эскадроном Монтесы, с возгласами «Да здравствует Республика!» продвинулась к Университетской площади; всё это произвело замешательство среди стоявших там на посту рабочих. Некоторые из них были взяты в плен, и вместе с ними часть полка подошла к университету, в то время как остальные солдаты, под началом команданте Лопеса Амор, вели бои за Площадь Каталонии с намерением продвинуться вниз по улице Рамблас. Однако они были встречены яростной стрельбой, их стройные ряды дрогнули, и солдаты разбежались, ища укрытия; заняли отель «Колон», Военное казино, Мезон Дорé, а после стычки со штурмовиками — Телефонную станцию.

Около Площади Испании кавалерийцы Монтесы, руководимые капитаном Санчо Контрерасом, спешились; у них на вооружении было артиллерийское орудие. Солдаты опять провозглашают «Да здравствует Республика!» и сразу занимают позиции. Возникло такое же замешательство, что и в других точках города, и оно ещё больше возросло, когда штурмовики присоединились к солдатам. Вскоре рабочие пришли в себя и начали перестрелку, имея на вооружении всего лишь пистолеты и охотничьи ружья. Офицерыповстанцы воспользовались моментами неразберихи и заняли часть Площади Испании, расставляя свои подразделения на Паралело и улице Кортес, до Университетской площади. Тем временем капитан Санчо Контрерас установил свою пушку и принялся обстреливать баррикаду, которая выросла прямо перед зданием Муниципалитета Остафранкс. Залпы поразили 19 человек, но никто не обратился в бегство, за исключением оказания помощи раненым. Люди оправились после неожиданного оборота дел. Штурмовая гвардия также отреагировала, перейдя на сторону рабочих и оставляя в одиночестве своего командира. Грохот выстрелов и пушечных снарядов привлёк людей, и баталия разрослась. С балконов женщины бросали в солдат всё, что попадало под руку, и кричали: «Убийцы!»: на глазах у всех на дереве висели останки человеческого тела — жертвы пушечного обстрела… Капитан Санчо Контрерас пережил первый удар: «сброд» не разбегался от пушечных выстрелов, а, напротив, восстанавливал баррикаду и стойко продолжал сопротивление. На этот раз не повторились события 6 октября.

Сражение на Площади Испании — быть может, первое в те утренние часы — внесло ужасную сумятицу, чем воспользовались повстанцы для продвижения пехотной роты под началом капитана Лопеса Бельды. Это помогло генералу Буррьелю, быстро проехавшему на автомобиле, взять под контроль в Военной комендатуре генерала Льяно-де-ла-Энкомиенда. Но это была единственная победа повстанцев.

Часть солдат полка Монтесы, вместе с сапёрами, оказавшимися вместе с ними на Площади Испании, заняла Паралело и остановилась перед баррикадой, установленной рабочими профсоюза деревообрабатывающей отрасли на Бреча-де-СанПабло. Перед лицом такого сопротивления офицеры использовали в качестве щита взятых ранее в плен рабочих и таким образом смогли установить на площади несколько пулемётов, которые обстреливали Паралело фактически по всей ширине. Тем не менее, несмотря на жертвы, произведённые орудиями в их рядах, рабочие держали оборону. Линия фронта заняла стабильную позицию. Таким образом, восставшие не достигли своей цели на этом участке.

Горно-пехотная артиллерия, вышедшая из Лос Докс, вскоре столкнулась с большим сюрпризом. Портовые рабочие, взяв из порта электрические тележки и целую кучу тюков прессованной бумаги, использовали эти средства для сооружения огромной засады, за которой портовики Барселонеты с помощью Штурмовой гвардии организовали линию обороны, способную выдерживать пушечные выстрелы, производимые по неистовым приказам капитана Лопеса Варелы и команданте Фернандо Урсуэ. Команданте был весьма удивлён, поскольку он также придерживался мнения, что «сброд», завидя орудия, сразу же улетучится, как произошло 6 октября, когда он приказал обстрелять из пушек здание Женералитат. В этой точке города замешательство было полнейшим. Стреляли отовсюду — не только из-за баррикад, но и с крыш домов. Повстанцы пытались защититься, повсюду слышалось ржание мулoв, нагруженных оружием и оставленных на произвол судьбы: животные в панике носились по улицам, и когда в их груз попадали выстрелы, снаряды разрывали их на части.

Полк Сантьяго под началом команданте Рекаса при поддержке эскадрона Гражданской гвардии, который присоединился к повстанцам, был вынужден остановиться в «Синк д´Орс». Группы рабочих, Штурмовой гвардии и Гвардии безопасности решительно встали у них на пути. Выстрелы исходили отовсюду: с крыш и подъездов домов, из-за стволов деревьев; также, когда бой набрал темп, в мгновение ока выросли баррикады.

Другой точкой столицы, где велись напряжённые бои, были участки, прилежащие к статуе Колумба: Пуэрта-де-ла-Пас, Таможня, гарнизон Атарасанас и Военный штаб; там находился зачинщик фашистского бунта в Барселоне, Рамон Мола — брат генерала, руководившего из Памплоны восстанием на территории всей страны.

Атарасанас и Военный штаб вели перекрёстный огонь, держа под контролем портовую зону и Рамбла-дэ-Санта-Моника, на всю её ширину, вплоть до старого рынка антикварных книг.

Не доходя до Рамбла-дэ-Санта-Моника, рабочие транспортной и металлургической отраслей построили внушительную баррикаду на всю ширину улицы, препятствуя таким образом выходу подразделений из Атарасанаса и Военного штаба.

На Площади Арко-дэль-Театро Комитет местной защиты НКТ и ФАИ установил координационный пункт; таким образом, через связных, он поддерживал контакт с Региональным комитетом НКТ, который обосновался в импозантном здании номер 32 на Виа Лайетана — «Доме Камбó», — где теперь находился Национальный центр развития труда. Улочки Пятого района служили контактом с Паралело, и через Готический квартал — с сектором Дворцовой площади. Контроль НКТ этой главной городской артерии не только будет решающим для эффективности битвы, но и, кроме того, как позднее напишет Гарсия Оливер, станет основным фактором победы рабочих4.

В одиннадцать утра во всех «горячих точках», указанных ранее, события развивались в пользу рабочих:

В 9:30 утра, подразделения артиллерии Горно-пехотного полка, действующего на Дворцовой площади, пришли к выводу, что продвижение представлялось невозможным. Командующий, во избежание огромных потерь, приказал войскам начать отступление с целью занятия гарнизона в Лос Докс. Но такое движение не оказалось лёгким, поскольку, когда солдаты начали отступать, тюки с прессованной бумагой, служившие баррикадами, двигались вперёд под толчками рабочих, в то время как другие стреляли, прикрываясь этими тюками. Отступление при таких обстоятельствах было полным хаосом. И несмотря на то, что пулемёты, установленные повстанцами, простреливали район боя, рабочие и гвардейцы предприняли последний штурм. В результате они захватили в плен несколько офицеров, в том числе Лопеса Варелу, a также несколько орудий. Солдаты, почувствовав свободу, братались с рабочими и присоединялись к борьбе. Всё это происходило примерно в десять часов утра, и Дуррути застал развитие событий: он подъехал к этой точке и выслушал рапорт капитана Штурмовой гвардии, ставшей на сторону рабочих5 . Это была первая победа в те утренние часы. Пушки в руках новоиспечённых артиллеристов — как, например, портового рабочего Леча — должны были ускорить триумф трудящихся над мятежниками... Повстанцы, которым удалось засесть в гарнизоне Лос Докс, заняли оборону. Так началась настойчивая осада Артиллерийского горно-пехотного гарнизона номер 1. Народ, ставший хозяином обстановки на улицах, возводил баррикады по крайней мере на расстоянии ста метров от главного входа. Осада продержится вплоть до конечного штурма гарнизона. Замешательство среди повстанцев было огромным — ведь между их группировками не существовало никакой связи. На рассвете того дня они наладили связь через Францию6 , но когда Рабочий комитет, в субботу ночью занявший Центральный почтамт, обнаружил эти сообщения, то, перехватив их, фальсифицировал их содержание с целью ещё более запутать связь. Повстанцы сражались в полном неведении, абсолютно не имея сведений о положении других группировок мятежников.

Пехотная рота, ранее покинувшая казарму Алькáнтара, в пункте Триумфальной арки на Пасео-дэль-Хуан столкнулась с группами рабочих, которые воспрепятствовали взятию радиостанции на улице Каспе. Ротный капитан Маесту, неся потери в личном составе (часть солдат дезертировали, другие были ранены), постепенно отступал к Площади Уркинаона и, проходя по улице Лауриа, смог укрыться в отеле «Ритц». Однако такой манёвр, произошедший около десяти утра, был не очень приятен капитану Маесту: ведь он заходил в весьма опасную зону, так как на перекрёстке Кларис-Кортес рабочие принимали решение заглушить пулемётную стрельбу седьмого полка путём необычной меры: на пулемётные гнёзда направили три грузовика, которые со скоростью 120 км в час сокрушали на своём пути орудия и людей. Прорвав линию огня, рабочие, находившиеся поблизости, завладели пулемётами и вскоре открыли огонь против своих прежних хозяев.

В это время Барселона была охвачена огнём с четырёх сторон. С церковных колоколен, из окон домов буржуазии, из центров для собраний правых велась стрельба по людям, находившимся на улицах. В этих районах, за пределами активных точек борьбы, тоже поднялись баррикады, и рабочие патрулировали улицы. Так, когда становилось ясным, из какого дома, или церкви, или религиозного центра велась стрельба, люди по собственной инициативе окружали здание и врывались в него. Начались пожары. Когда какая-либо церковь попадала в руки народа, и после того, как стрелявшие в рабочих священники сдавались, стены обливались бензином, и здание поджигалось. Сопротивление полка Сантьяго в «Синк д´Орс» заставило сменить тактику, городская геррилья пошла на отчаянные меры, и когда полковник Лакаса понял, что его подразделения с минуты на минуту будут окружены, то приказал поэтапное отступление, чтобы укрыться в ближайшем монастыре Кармелиток. Там и пришёл конец остаткам полка Сантьяго и эскадрону Гражданской гвардии под началом команданте Рекаса, погибшего при заключительном штурме.

На Площадях: Испании, Университетской и Каталонии, представляющих из себя позиции по прямой линии, упорные бои продолжались без перемен; но где положение было поистине трагичным, так это на Бреча-дэ-Сан-Пабло: хотя войска и не могли продвигаться, но, с другой стороны, их сопротивление делало возможной связь с Площадью Испании и Портом, который в случае высадки войск необходимо было взять под контроль, в случае если бы генерал Годед с Мальорки принял такое решение. Этот важный вопрос обсуждали Гарсия Оливер, Аскасо и Дуррути на Площади Арко-дэль-Театро приблизительно в девять часов утра.

Кроме упомянутых активистов, там также присутствовал Бельмонте, член Профсоюза деревообрабатывающей отрасли. Он давал информацию о положении в точке Бреча-дэ-Сан-Пабло, где военным под началом капитана Штурмовой гвардии, присоединившегося к бунтовщикам, удалось установить пулемёты и отогнать рабочих с баррикады на улице Паралело. «Тем не менее, — говорил Бельмонте, — товарищи не оставили поле боя и сопротивляются: ведут стрельбу с чердаков зданий, подъездов, с любой точки, где возможно остановить противника. Однако положение сложное, и нам нужно избавиться от пулемётов, которые не дают продвигаться в этой зоне»7 . Также там находились сержант Мансана и Гордо, которые потерпели поражение в намерении захватить Атарасанас: они были вынуждены отступить через ворота, выходившие на улицу Монтсеррат. К счастью, им удалось добыть несколько ящиков с ружейными патронами и пулемётными лентами.

К собравшимся присоединились Антонио Ортис и Аурелио Фернандес. Последний где-то оставил свой выглаженный пиджак, и его ранее белая рубашка, сейчас грязная и потная, под воздействием пороха была желтоватого цвета.

«— Стреляют с отеля “Фалькон”, — сказали они, приближаясь к группе.

— Это так, — ответил Дуррути, — и нас поджарят на огне выстрелов, если мы быстро не отреагируем»8.

Отель был взят штурмом, после того как импровизированные стрелки были нейтрализованы. Стоило восстановить спокойствие на Площади Арко-дэль-Театро — как приняли решение перевезти один из пулемётов на террасу дома, где располагался ресторан «Каса Хуан», чтобы оттуда атаковать Военный штаб. Эта операция была поручена сержантам Мансане и Гордо при поддержке группы членов Профсоюза транспорта.

«— Что же нам делать с пунктом Бреча? — вновь спросил Бельмонте. — Мы очистим его, — ответил Аскасо».

Из всех находившихся в этой точке отобрали активистов, вооружённых лучше других, и они разделились на две группы. Одна, под командованием Гарсии Оливера, должна была выйти по улице Сан-Пабло, а другая — последовать по улице Нуэва-де-ла-Рамбла, Аскасо назначался ответственным. Дуррути оставался на площади, отвечая за координацию подразделений и их распределение по мере необходимости9.

Положение на Бреча-дэ-Сан-Пабло было крайне сложным. Повстанцам удалось установить три пулемёта. Один — напротив Театра «Виктория», рядом с кабаре «Мулен Руж»; другой, не жалея боеприпасов, вёл непрерывный огонь на Бреча-дэ-СанПабло. Товарищи, шедшие с Аскасо по улице Нуэва-де-ла-Рамбла, явились прекрасной мишенью при входе на Паралело. Как могли, они прикрывались у косяков дверей и на тротуарах, отбиваясь пистолетными выстрелами; но они бы наверняка погибли, если бы группа Гарсии Оливера не напала на повстанцев сзади. Те, оказавшись между двумя огнями, потеряли всякую ориентацию. Тем временем атакующие быстро отреагировали и в самоубийственном порыве бросились на мятежников. Во время штурма капитан, командовавший повстанцами, был настигнут выстрелом Аскасо. Один из лейтенантов сделал попытку заменить его, но младший сержант кавалерии поразил его, покончив таким образом с сопротивлением на Бреча-дэ-Сан-Пабло. Один из хроникёров этих событий, на стороне повстанцев, так описывает развязку этой картины: «Дарнел, (капитан штурмовиков) и подразделения полка Монтесы удерживали занятые позиции (...) до тех пор, пока толпа черни буквально не смела их — можно сказать, уничтожила эскадрон. Офицеры были взяты в плен, почти всех постигла неблагодарная участь...»10.

Приблизительно к 12 часам того воскресенья можно было сказать, что попытка военного мятежа провалилась. Очаги сопротивления были чётко классифицированы: Отель «Колон-Телефоника», Университет — Площадь Испании, Атарасанас — Военный штаб и к северу столицы — монастырь Кармелиток. Вот и всё.

Полковник Диас Сандино приказал своим самолётам разведать обстановку и сбросить листовки над казармами для оповещения находившихся в них солдат, что попытка военного бунта сорвалась, и они должны сдаться в плен. В тот момент, когда самолёты Диаса Сандино патрулировали голубые просторы Барселоны, на военноморской базе Барселоны приземлялись четыре гидросамолёта из Мальорки; а пятый, с генералом Годедом на борту, совершал быстрый обзор положения в каталонской столице....

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава II. Капитуляция генерала Годедa

Когда гидросамолёт с генералом Годедом на борту приземлился на военно-морской базе, ему навстречу для эскорта вышли офицеры, посланные генералом Буррьелем. Годеда встретили радостными приветствиями: «Да здравствует!», что насторожило помощников этой базы — ведь они считали, что восстание являлось «анархистским движением против Республики». Теперь они ясно понимали, что мятеж носил военный и антиправительственный характер, и это побудило их подготовить ответные действия против повстанцев.

Приём Годеда отвечал, скорее всего, обязательному протоколу, нежели энтузиазму, и хотя генерала привлекали такого рода церемонии, на этот раз, какой бы воодушевлённой она ни была, всё равно не смогла бы стереть впечатление Годеда от осмотра с воздуха ситуации в Барселоне.

Команданте Лáсаро, начальник генеральского штаба, подошёл на минуту к Годеду и тихо сказал ему на ухо:

— Генерал, думаю, мы попали в ловушку...

— Я знаю. Но я дал слово, и поэтому я здесь.

Пока тихим тоном проходил этот диалог, чётко слышались гул боёв, ружейные выстрелы и пулемётные очереди.

Один из офицеров приблизился к Годеду, чтобы предупредить о том, что дорога к Управлению военного округа представлялась опасной.

Вдали послышался взрыв пушечного снаряда.

— Артиллерия на улицах? — спросил Годед.

— Да, мой генерал, — ответил один из офицеров. — Этим утром выступили несколько батарей, но их захватила толпа.

При таких обстоятельствах командующие сели в бронемашину, доставившую их в Управление примерно в 13:00. Годед, увидев Льяно де Энкомиенда, окружённого офицерами, не смог сдержать гнева:

— Изменник!

— Изменник — ты!

Годед взялся за кобуру пистолета, но вмешался Буррьель: — Ваша измена будет рассмотрена на суде.

Льяно де Энкомиенда саркастически улыбнулся11.

Присутствие генерала Годеда подняло дух находившихся в Управлении мятежных офицеров. Они надеялись, что знаменитый генерал сотворит чудо, преобразуя провал в триумф. Но у генерала Годеда почти не осталось иллюзий после того, как он узнал о подробностях боёв. Однако генерал питал глубокое презрение к рабочим и не мог смириться с разгромом своей армии. Так, он сам взбодрил себя, думая, что, привлекая на свою сторону Гражданскую гвардию, сможет изменить курс событий. Первым делом он арестовал Льяно де Энкомиенда, а затем связался с генералом Арангуреном, находившимся в Департаменте внутренних дел:

— Генерал Арангурен! — кричит Годед в телефонную трубку. — Вы поступаете в моё распоряжение!

Арангурен ответил:

— Я подчиняюсь только приказам Республики.

Годед выдохнул:

— Генерал, невероятно то, что вы, видя развал Испании, не в состоянии сказать мне что-либо иное!

Арангурен, не теряя спокойствия, спросил у него:

— Но, Годед, против кого вы восстаёте? Против правительства или самого режима?

— Против правительства. Что касается режима, это другое дело, и оно будет решено в подходящий момент.

— Если это так, — сообщил ему Арангурен, — вы должны знать, что с сегодняшнего утра у нас новое правительство.

— Это не новое правительство, — ответил Годед, теряя терпение, — а те же самые партии.

И, изменив едкий тон на любезный, вновь принялся настаивать:

— Подумайте, генерал Арангурен: армия занимает твёрдые позиции — наша победа неизбежна.

— А вам необходимо считаться с истинным положением дел: правительство контролирует положение, и ваш мятеж потерпел полное поражение...

Годед оборвал злобно:

— Это ваше последнее слово, Арангурен?

— Моё последнее слово, Годед.

— Тогда, хотя для нас будет весьма печальным противостоять Гражданской гвардии, но нет другого выхода, генерал Арангурен12. Выдержка генерала Гражданской гвардии вывела Годеда из себя. Он посмотрел на генералa Льяно де Энкомиенда, мерно шагавшего по огромному залу Управления военного округа, и презрительно бросил:

— Арангурен такой же изменник, как и ты!

Льяно не отреагировал на оскорбление. Буррьель, нервничая, хотел сжаться, чтобы не испытать на себе гнев высокомерного Годеда. Три генерала смотрели друг на друга. Их окружала целая свита полковников и офицеров, которые не знали, что предпринять...

Годед снял телефонную трубку и попросил связать его с полком в Алькáнтара. Полковник Рольдан, уже знавший о прибытии Годеда, ответил на звонок.

— Это ты, Рольдан? Звоню, чтобы поставить тебя в известность: я принял командование Дивизией и начну операцию отвоевания позиций. Какими силами ты располагаешь?

— В моём подчинении почти полный состав полка... но казарма окружена толпой... Две роты попытались прорваться, но понесли большие потери и не добились цели. Солдаты думают, что мы сражаемся за Республику, но такое положение не может продлиться долго, и только одному Богу известно, что произойдёт, если они узнают, что мы восстали против правительства...

— Жди моих приказов, — ответил Годед.

Команданте Лáсаро вновь повторил:

— Я уже вам сказал, генерал: это ловушка...

Его слова напомнили Годеду o гидросамолётах:

— Лáсаро, пошли связного на военно-морскую базу с приказом о задержке самолётов...

Капитан Лекуона прибыл с ответом на этот приказ:

— Мой генерал, как только мы покинули базу, самолёты вылетели в Маон.

Часы показывали 14 часов и 45 минут.

— Команданте Лáсаро, Вы были абсолютно правы. Нас покинули... — сказал Годед своему помощнику.

Однако генерал не сдавался и вновь вышел на связь с Рольданом:

— Вышли подкрепление в гарнизон артиллерийского арсенала Лос Докс. Выйди во главе этих подразделений и там, на месте, ожидай моих приказов, чтобы выступить вместе с батареей под командованием самого команданте Урсуэ.

Затем, позвонив Урсуэ по телефону, распорядился:

— Команданте Урсуэ, срочно выводите две батареи при поддержке пехоты. Они прибудут (или уже прибыли) под командованием подполковника Рольдана.

Команданте Урсуэ ответил Годеду:

— Я подчиняюсь вашим приказам, генерал, но я должен довести до вашего сведения о произошедшем сегодня утром, до вашего приезда. Я вышел с двумя полностью укомплектованными батареями и другими, в сопровождении карабинеров для их охраны, но на нас обрушились группы гражданских лиц и Штурмовой гвардии. В результате батарея авангарда попала в руки противника вместе с офицерами, среди них — капитан Варела. Приложив огромные усилия, я смог отвести вторую батарею. Теперь намного сложнее выйти из казармы, так как толпа подняла баррикаду на расстоянии меньше чем сто метров. Оттуда они контролируют главный вход, и в настоящее время мы под сильным обстрелом, потому что люди на баррикадах и других точках узнали о прибытии подкрепления Рольдана. Могу сказать вам: его подразделения прибыли сюда благодаря какому-то чуду... Такова обстановка, генерал...

Годед:

— Оставайтесь на занятых позициях. Посмотрим, возможно ли организовать что-нибудь.

— Покинут всеми, покинут... — повторял Годед.

Льяно с другого конца помещения, окружённый офицерами, сказал: — Разгромлен, что не одно и то же, Годед.

Годед бросил на Льяно уничижающий взгляд:

— Ещё нет, Льяно. Лáсаро, — приказал Годед. — Отправь радиотелеграмму Пальме, чтобы выслал нам срочно пехотный батальон и Горную батарею. Другое сообщение — в Сарагосу, запрашивая срочную высылку подкреплений. Свяжись с Матарó и Хероной — пусть направят свои части на Барселону.

Через несколько минут команданте Лáсаро прибыл с ответом:

— Генерал, связь по радио прервана... Невозможно связаться с Матарó и Хероной — связи нет...

— Пошли офицера в Матарó — он лично передаст приказ.

Через пять минут посланный в Матарó возвращался в кабинет Годеда:

— Невозможно выйти из здания Управления: мы окружены13.

В залах Управления атмосфера была невыносимой. «Бодрые» офицеры, ещё утром желавшие расправиться с генералом Льяно, сейчас смотрели на него с неким почтением, как бы намереваясь сгладить напряжённые утренние сцены. Они, не обращая внимания на Годеда, неприкрыто перешёптывались. Тот стоял в стороне от групп офицеров и военачальников, разделившихся на два лагеря: одни высказывались за немедленную капитуляцию (среди них — генерал Буррьель), а другие — за сопротивление до конца...

Годед без конца описывал круги по широкому залу, и рядом с ним испуганный команданте Лáсаро продолжал бормотать:

— Ловушка... ловушка...

Приблизительно к полудню того воскресенья революционный энтузиазм невероятно возрос. По мере того, как становилось известно о поражениях военных, толпа на улице увеличивалась — к ней присоединялись даже самые нерешительные. Хотели ли они показать, что тоже присутствовали на поле битвы после того, как миновала опасность? Может быть. Именно такая мысль толкнула на улицы многих, опасавшихся последствий пролетарского триумфа лично для себя. Но в общем масса рабочих, не сделавших ни одного выстрела, чувствовала себя частью победных событий. Люди хотели пережить эти мгновения революционной горячки, принимая участие в великом историческом явлении.

Открылись кафе и рестораны вблизи баррикад. Они превратились в столовые и закусочные, где бойцы могли освежиться после жары и душного воздуха, наполненного пороховыми испарениями.

Проезжали автомобили с надписями «НКТ», информируя людей на баррикадах о превратностях сражений. Говорили, что одна из групп ФАИ, действуя заодно с солдатами, захватила гарнизон в Педральбес — таким образом у защитников появились добротные ружья для скорейшей победы над теми мятежниками, которые всё ещё сопротивлялись.

Эта мгновенно распространившаяся новость была правдой. Анархистская группа из Торассы, в составе которой находился Хосе Пейратс, ближе к вечеру заняла казарму Педральбес, которая стала известна всем под именем «Казарма имени Бакунина». Там создали первый Военный комитет, организуя рабочие милиции. Эта идея вскоре распространилась на другие гарнизоны, переходившие в руки рабочих14.

В войсках также стало очевидно: революционный пыл возрастал. С дисциплиной было покончено — гвардейцы и рабочие превратились в единый организм и вместе провозглашали: «Да здравствует НКТ! Да здравствует ФАИ!» Имена Дуррути, Аскасо и Гарсии Оливера затмили все другие. Эти активисты находились в самых трудных участках баталий, подставляя свои плечи и воодушевляя бойцов в наиболее опасных местах. Всего лишь несколько часов назад они почти умоляли о выдаче оружия для защитников, и всё безрезультатно. Но теперь НКТ не только располагала сотнями винтовок, пулемётов и пушек, добытых в бою и вырванных из рук мятежников, но и, кроме того, народ признавал её как заслуженную предводительницу борьбы, вдохновляющую сражения...

В 2 часа дня пополудни все, кто вступил в бой с самых первых моментов, задавали себе вопрос: почему Гражданская гвардия собралась на Дворцовой площади? Была она с народом или против него? Пришло время сделать выбор, и Арангурен должен был распорядиться: «Гражданская гвардия выходит на участок Каталония — Университет с целью восстановить нормальную обстановку»15. Задача была поручена 19-й Терции под командованием полковника Эскобара. Для выполнения миссии он вышел впереди своих подразделений. Когда колонна тронулась, между первым и вторым командующими, с целью изолировать эти группы, шли подразделения интендантов под началом команданте Нейры, которые, с первых моментов мятежа доказали верность Республике. Колонна продвигалась двумя рядами, открытой линией, прижимаясь к зданиям. Гражданская гвардия продвинулась по Виа Лайетана до Уркинаона, к Площадям Каталонии и Университетской. Рабочие шли по краям колонны, не скрывая своего недоверия. Площадь Каталонии кишела людьми: они расположились на прилежащих улицах и входах в метро. То был момент завершающего штурма. Гражданская гвардия начала жёсткий обстрел, раздались выстрелы пушки портовика Лечи. Пулемёты, установленные в отеле «Колон», косили людской поток, двигавшийся за гвардейцами. Тем временем другие стреляли впереди колонны. Её возглавляли наиболее смелые и сознательные рабочие активисты. Спустя полчаса сражения, в котором победа и поражение чередовались со скоростью мгновений, а площадь покрывалась убитыми, из окон зданий показались первые белые флаги, объявлявшие о капитуляции.

На другом конце площади, между Фонтанелла и Пуэрта-дельАнхель, группы анархистов под началом Дуррути бросились на штурм Телефонной станции, оставляя за собой тела павших в бою, в том числе анархиста Энрике Обрегона16. Пробивались с огромными усилиями к входу, но когда это удалось, поток бойцов хлынул вовнутрь. Сражение в здании было тяжёлым, но, несмотря ни на что, НКТ взяла штурмом телефонную станцию, и с того момента она контролировалась Рабочим комитетом17.

Взятие отеля «Колон» и телефонной станции произошло почти одновременно и в обстановке невероятной сумятицы. Гражданская гвардия, наверняка посланная правительством с целью избежать расправы народа над мятежниками, попыталась воспрепятствовать входу рабочих в здание отеля; но её опередила группа ПОУМ под руководством Хосе Ровиры, с утра находившаяся на этом участке боёв: именно она заняла отель18.

Когда было покончено с очагами сопротивления на Площади Каталонии, военные, державшие оборону в здании Университета, поняв, что любое сопротивление бессмысленно, подняли белый флаг и сдались Гражданской гвардии. После занятия Университета были освобождены пленники, арестованные военными утром, и среди них Анхель Пестанья, которому удалось остаться в живых; вероятно, мятежники его не узнали. В 15:00 того воскресенья немногие центры сопротивления находились в монастыре Кармелиток, Военном штабе и гарнизоне в Атарасанас. Капитуляция Управления военного округа должна была произойти с минуты на минуту.

«Генерал Годед, находившийся в Управлении, более вдохновляемый простой формальностью, чем надеждой на успех, сделал последнюю попытку. Он переговорил по телефону с генералом Арангуреном, напоминая тому о традиционном духе Гражданской гвардии. Но даже если бы генерал Арангурен и поддался внушению, этот звонок был лишён всякого смысла. Во-первых, генерал Арангурен не контролировал положение, а во-вторых, в рядах Гражданской гвардии многие заразились народным революционным энтузиазмом, нарушили дисциплину и, сбросив треуголки и короткие куртки, присоединились к рабочим.

— Генерал Арангурен, вы должны обратиться к Женералитат, чтобы она объявила капитуляцию населения: наши действия увенчались успехом.

— Я весьма сожалею, — ответил Арангурен Годеду, — но мои сведения отличаются от ваших: мне сообщили, что восстание подавлено. Так, я прошу вас прекратить огонь на тех участках, где он всё ещё продолжается, чтобы избежать бессмысленного кровопролития. Кроме того, довожу до вашего сведения, что мы приняли решение дать вам полчаса на капитуляцию. По прошествии этого времени наша артиллерия начнёт обстрел Управления...

Годед наверняка ответил бы ему грубостью, но Арангурен своим старческим голосом, не меняя выражения лица, без какоголибо признака раздражения вновь обратился с предложением о капитуляции с гарантиями сохранить жизнь осаждённых»19.

В 16:30 закончился данный срок, причём Управление не выказало ни малейшего признака капитуляции, и в этот момент начался обстрел — снаряды оказались красноречивее слов Арангурена.

С началом обстрела замешательство среди мятежников возросло. Высокомерие Годеда не имело предела, его «военное достоинство» страдало, ведь он был вынужден капитулировать перед людьми, которых называл «сбродом».

Буррьель, понимая, что сопротивление бесполезно, и не консультируясь с Годедом, который также не воспротивился, сообщил Департаменту внутренних дел о капитуляции Управления военным округом. Департамент приказал: вывесить белый флаг — и тогда будет отдан приказ о прекращении осады. Полковник Санфелис передал Годеду условия, и тот никак это не прокомментировал.

Департамент внутренних дел поручил команданте Интендантской службы Нейре гарантировать безопасность персонала Управления военным округом. Нейра в сопровождении отряда Штурмовой и Гражданской гвардий продвинулся через толпу. Но когда он приблизился к главному входу, с балкона открыли стрельбу из пулемёта — на землю упали первые жертвы. Этот абсурдный поступок возмутил людей. Они, не соблюдая условий капитуляции, бросились к входу с намерением расправиться с зачинщиками стрельбы, не уважающими обстоятельств сдачи в плен. Арестованные избежали линчевания благодаря вмешательству ряда находившихся там активистов. Также сохранили жизнь Годеду, потому что команданте Мосос д´Эскуадра получил приказ от Компаниса доставить генерала в Женералитат.

Когда Годед и Компанис встретились, генерал получил инструкции обратиться по радио к продолжающим сопротивление с просьбой сложить оружие. Поначалу Годед отказался, но Компанис настаивал — и тогда, поразмыслив, генерал произнёс ставшие историческими слова:

«— Судьба не содействовала мне — я попал в плен. Солдаты, сопровождающие меня! Если вы хотите избежать кровопролития, я снимаю с вас ваши воинские обязанности»20.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава III. Гибель Аскасо

Гарнизон Педральбес был первым, сдавшимся рабочим. В 17:30 капитулировала казарма Алькáнтара; в 18:00 — Лепанто; в 20:00 сдалась Монтеса; в 12 ночи — Артиллерийский парк «Сант-Андреу», и немного ранее — Лос Докс. Технический персонал военно-морской базы после ареста офицеров взял под контроль Управление авиации. В крепости Монтжуик восставшие солдаты взяли в плен офицеров и освободили команданте Хиля Кабреру, ранее задержанного мятежными военными. Во всех казармах тотчас же организовались рабочие и солдатские комитеты. Так то, что началось как движение в защиту Республики, через несколько часов превратилось в настоящую социальную революцию. Подтверждались слова Дуррути: «На сей раз революция совершится не из-за народного почина, а как ответная мера на реакционный переворот».

В то время как пролетариат Барселоны укреплял завоёванные позиции, не имелось никаких сведений о событиях в Мадриде и других областях Испании. Но это не могло стать помехой для твёрдого контроля пролетариата в столице и на всей территории Каталонии.

Той ночью вооружённые рабочие патрулировали улицы Барселоны, обезвреживая стрелков, действовавших под покровом темноты. Были укреплены баррикады и установлен строгий контроль въезда и выезда из города. Единым паролем стали слова: «НКТ, НКТ, НКТ».

Осада всё ещё упорствующих очагов сопротивления продлилась всю ночь — поджидали рассвета, чтобы ликвидировать их.

Комитеты обороны рабочих кварталов превратились в Революционные и создали так называемую Федерацию баррикад. Той ночью именно эти структуры пришли к власти в городе. Они взяли на себя обязанность обороны Каталонского региона и послали вооружённых эмиссаров в населённые пункты, чтобы укрепить организованные там Революционные комитеты и покончить с сопротивлением мятежников на местах, если на то была необходимость21.

В ночь на 20 июля приходили радостные вести из других районов Каталонии: в Таррагоне народ установил контроль; в Хероне и Сеу-д´Урхель военные при поддержке реакционных сил заняли населённые пункты, однако, узнав о поражении мятежников в Барселоне, командиры дезертировали, и солдаты присоединялись к народу. В Лéриде утром положение оставалось неясным, но ближе к полудню разрешилось в пользу пролетариата. Там был организован Революционный комитет в составе ПОУМ и НКТ. Менее чем за 24 часа «сброд» разгромил мятежную армию. Но каково было положение в других регионах страны?

В субботу, 18 июля, стало известно, что Кейпо де Льяно22 поднял восстание в Севилье, и там шли уличные бои. То же самое происходило в Кордобе, Кадисе, Лас Пальмас и Марокко. Также было известно — согласно правительственным заявлениям, — что правительство держало под контролем Мадрид. Но как развивались последующие события? Что происходило в Валенсии? Говорили, что из Сарагосы вышли войска на Барселону. А на севере страны?

В Мадриде рабочие не доверяли правительству. С пятницы они собрались вместе и в субботу днём и ночью, так же, как и в Барселоне, требовали выдать им оружие. НКТ находилась в сложной ситуации: она не входила в состав Народного фронта, и именно эта организация, контролируемая социалистами, распределяла то немногое военное снаряжение, которое добыли военные-социалисты из гарнизонов. Арсенал распределялся между социалистами и коммунистами. НКТ не досталось практически ничего. Перед лицом такой ситуации НКТ приняла решение действовать самостоятельно. По инициативе Регионального комитета Центра первой мерой стал созыв местного пленумa. В нём приняли участие не только делегаты, члены мадридских профсоюзов, но и все те, кто смог приехать из городской области. На этом собрании была принята резолюция образовать Комитеты обороны на основе делегатов НКТ, ФАИ и «Либертарной молодёжи». Комитеты в рабочих кварталах должны были работать по принципу федерации, на местном уровне, а находящиеся в населённых пунктах — по регионам. Представителем станет Комитет обороны Центра, состоящий из активистов НКТ, ФАИ и «Либертарной молодёжи». Этот Комитет взялся за исполнение различных задач, таких как координация анархистских сил в Мадриде, обеспечение оружием и требование от правительства освобождения узников, среди которых находились Сиприано Мера, Теодоро Мора и секретарь Национального комитета Давид Антона. После первой аудиенции на эту тему правительство освободило 18 июля Давида Антону, но проявилo неуступчивость в отношении других заключённых. По этой причине НКТ решила пойти на штурм тюрьмы, в случае если правительство продолжило бы упорствовать. Однако теперь наиболее важным было организовать структуры защиты, придавая им наибольшую эффективность. Активисты образовали группы по пять человек каждая. На каждую группу приходились один пистолет и ручная граната. Эти группы поэтапно должны были обеспечить ночное патрулирование и днём поддерживать тесный контакт между собой.

В субботу, 18 июля, весь день прошёл в собраниях и посещениях министерств в поисках оружия, но безрезультатно. Но если правительство Касареса Кироги упорствовало в нежелании вооружить рабочих, то они теряли терпение и давали понять это своими действиями. Пуэрта-дель-Соль традиционно было местом собраний в период наиболее важных политических событий. И именно тaм, среди огромной толпы людей, становились известными последние события:

Кейпо де Льяно контролировал положение в Севилье. В Кадисе и Гранаде по безоружным рабочим мятежники открыли пулемётную стрельбу. В Сарагосе, губернатор-республиканец, договорившись с Региональным комитетом НКТ, что члены профсоюзов соберутся в своих организациях в ожидании приказов, заверил также, что армия стояла на стороне Республики. Однако всё это оказалось ложью: на улице мятежники окружили толпу рабочих и открыли стрельбу из пулемётов. В Вальядолиде фашистское восстание имело успех. А из Марокко намеревались направить подкрепление с высадкой в Альхесирас. Такие вести вносили напряжение в среду рабочих, и люди не хотели попасть в ту же самую ловушку, что и жители Сарагосы23.

В ночь с 18 на 19, ввиду того, что Касарес Кирога не принимал никаких мер, ряд военных-социалистов решили сами раздать оружие, но только социалистам, чтобы затем те распределили его в центре Каса-дель-Пуэбло, среди своих активистов. В отношении НКТ положение не менялось: для неё оружия не было.

Один из грузовиков, нагруженный военным снаряжением, из числа выехавших из арсенала «Артиллерийский парк» по направлению к Каса-дель-Пуэбло, проезжая через Глориета-де-Куатро-Каминос, подвергся нападению групп НКТ, и винтовки были тотчас же розданы НКТистам квартала Тетуан. Это оружие нашло применение на участках, где фашисты держали оборону — Военный лагерь и Горный гарнизон, — где генерал Фанхуль уже основал свой штаб24.

19 июля, примерно после четырёх пополудни, когда портовики и Штурмовая гвардия братались на Дворцовой площади Барселоны, Касарес Кирога объявил об отставке своего кабинета. Асанья назначил Мартинеса Баррио для формирования правительства с тем условием, что он свяжется с генералом Молой и предложит ему пост военного министра. Когда новость была у всех на устах, народ назвал стоящих y власти «правительством предателей». Мартинес Баррио предложил должность генералу Моле, но тот ответил ему, что тут речь не шла о министерстве, и он не вступал в переговоры о возможном соглашении. Через три часа после назначения премьер-министра Мартинес Баррио подал в отставку. В воскресенье 19 июля, в семь утра, Мануэль Асанья поручил Хосе Хиралю формирование правительственного кабинета. На этот раз дело немного изменилось. Хираль начал с того, что освободил наиболее значимых членов НКТ, в том числе Мору и Сиприано Меру. Однако много узников всё ещё оставалось в застенках. Тогда Давид Антона, секретарь Национального комитета НКТ, представил Хиралю ультиматум: «Если через три часа не откроете тюремные ворота, НКТ сама сделает это». Хираль освободил заключённых и отдал приказ распределить оружие, но только среди социалистов и коммунистов. Индалесио Прието присоединился к Хиралю, как если бы он вошёл в состав нового правительства. На самом же деле всё обстояло иначе, потому что в нём не было ни одного социалиста. Ларго Кабальеро, только прибывший из Лондона, где он участвовал в съезде Международной профсоюзной федерации как представитель ВСТ, вступил в должность генерального секретаря этой организации. 20 июля народ Мадрида приготовился к штурму Горного гарнизона и Военного лагеря.

Пока в Мадриде готовились к атаке, утром 20 июля в Барселоне спешили ликвидировать очаги повстанцев для переориентации революционной энергии на другие сферы деятельности: организацию рабочих милиций для действия за пределами Каталонской области — в тех населённых пунктах, где военные установили свой контроль. Первым сдался монастырь Кармелиток. Вo время атаки от рук стрелков, засевших в здании, в частности Гражданской гвардии, было ранено и убито много бойцов, и народ стремился дать выход своему гневу. Гражданская гвардия тоже участвовала в штурме, и полковник Эскобар лично намеревался взять под контроль капитуляцию. В решающий момент понятие офицера Эскобара о дисциплине вошло в противоречие с народной яростью, и он подставил свою грудь под винтовки атакующих. Такое поведение не было необходимостью, потому что народ может держать себя в рамках. Не было намерений линчевания — люди всего лишь хотели показать свою мощь. Такая демонстрация силы не соответствовала самому определению, а действие сдерживалось некой гордостью, не позволявшей проявлять жестокость к раненому. Эскобар, имея представление о народе в стиле Годеда, называвшего простых людей «сбродом», не мог понять поведения тех, кто желал выказать свой гнев: они не хотели ничего иного, кроме как показать высокомерным военачальникам: они, простые рабочие, не имевшие навыков обращения с оружием, смогли взять над ними верх. В то время как монастырь Кармелиток сдавался, Атарасанас и Военный штаб упорно сопротивлялись. Между тем ночью вдохновитель восстания Рамон Мола переживал личную драму. После откровенного разговора с самим собой он пустил себе пулю в лоб. Самоубийство генерала держали в секрете, чтобы воспрепятствовать деморализации солдат и офицеров, всё ещё державших оборону25.

На Площади Арко-дель-Театро Гарсия Оливер, Аскасо, Ортис, Дуррути, Пабло Руис и многие другие активисты обсудили текущую ситуацию. Все думали об одном и том же: необходимо как можно быстрее покончить с сопротивлением Военного штаба и Атарасанас. Кто-то предложил задействовать грузовик, на кабине которого со вчерашнего дня члены анархистской группы “Germen” установили пулемёт. Хорошо защищённый матрасами, грузовик мог продвинуться до этих пунктов, расчищая пулемётными очередями путь для следующих за ними. Идея была неплохой. Рикардо Санс и Аурелио Фернандес присоединились к бойцам, уже сидевшим в автомобиле26.

Грузовик двинулся вниз, по улице Рамблас, но когда подъехал к Рамбла-Санта-Моника, ввиду перекрёстного огня из Атарасанас и Военного штаба, а также из-за выстрелов, исходивших из помещения Профсоюза транспорта, положение усложнилось. Те, кто продвигался под прикрытием грузовика, поняли, что нужно было выйти из угла обстрела. Им удалось занять позицию у стены здания, поблизости к гарнизону. Среди добравшихся до этого пункта находились Аскасо, Дуррути, Гарсия Оливер и Барó. Но положение было очень сложным, так как место хорошо обстреливалось из караульных помещений Атарасанас, выходившего на улицу Санта Мадрона. Это означало, что их всех могли сразить спокойно, одного за другим. Аскасо прыгнул вперёд и в сопровождении нескольких товарищей добежал до задней части деревянных бараков букинистического рынка, намереваясь как можно ближе добраться до караульной будки. Аскасо проделал всё настолько быстро, что никто из друзей не смог остановить его. И когда уже на расстоянии его спросили, зачем он так поступил, то Аскасо жестом показал: покончить со стреляющим из опасной будки. С той точки, где он находился, изучил ситуацию и, по его расчётам, мог спрятаться за грузовиком, стоявшим между улицей Монтсеррат и Медиодиа. Аскасо выбежал, чтобы быстро добраться до убежища, но его манёвр был замечен стрелком из будки — и тот несколько раз выстрелил, не достигнув цели. Затем Аскасо на мгновение задержался, чтобы разрядить пистолет в сторону будки, очень близко от себя. Но в момент, когда другим прыжком он попытался добраться до грузовика, был сражён выстрелом прямо в лоб. Пуля покончила с жизнью революционера, с тридцатью пятью годами полноценной деятельности. Неизвестный стрелок никогда не понял бы, что кусочек свинца лишил испанскую революцию одного из самых постоянных и упорных вдохновителей... Никто из присутствующих не посмотрел на часы, однако было приблизительно 13:00 20 июля 1936 года27.

С момента гибели Аскасо события начали развиваться с бешеной скоростью. Военный штаб прекратил стрельбу, и его защитники сдались. Через несколько минут в Атарасанас подняли белый флаг. Было немногим более 13 часов. За тридцать три часа сражений барселонский пролетариат смог одержать победу над «профессиональными» военными.

Товарищи из группы «Мы» стояли друг перед другом. Пабло Руис спрашивает у Гарсии Оливера: «Что делать с пленными офицерами?» Гарсия Оливер на мгновение смотрит на Пабло Руиса и, долго не раздумывая, отвечает:

— Отведи их в Профсоюз транспорта — пусть там останутся под охраной.

Кто же ответил таким образом? Это был не голос Гарсии Оливера, а голос всего народа, который 33 часа назад терпел преследования, насмешки, а сегодня являлся хозяином пролетарской Барселоны, охваченной сражениями.

Дуррути услышал приказ Гарсии Оливера и нахмурился, сдерживая слёзы, наполнявшие его глаза. Казалось, все онемели. Потеря Аскасо давила на всех, особенно на Дуррути...

Гарсия Оливер устало сказал:

— Пойдём! С этим покончено. Мы победили, и надо думать о настоящем — сегодня начинается новый мир28.

Пошли вверх по улице Рамблас, по направлению к Профсоюзу транспорта. Подойдя к баррикаде на Площади Арко-дель-Театро, один из рабочих встал перед Дуррути и сказал ему решительно:

— Мы не бросим баррикаду.

Дуррути на мгновение задержал взгляд на этом знакомом лице, на его решительных глазаx и винтовке в мозолистых руках:

— Ты должен оставить не баррикаду, а винтовку. Гарантия нашей победы — в том, чтобы мы смогли сохранить оружие и с его помощью повести революцию ещё дальше. Революция ещё не победила — она продолжается. Пока будет существовать мятежный очаг, в любом углу Испании, наша революция — под угрозой...29

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава IV. 20 июля

Столкновение было настолько яростным, что революционный вихрь затянул буквально всех; жизнь в городе вышла из обычной колеи. Даже Solidaridad Obrera, печатный орган НКТ в Каталонии, оказался без директора и редакторов. Номер 20 июля, розданный на баррикадах, был издан группой рабочих активистов — они случайно проходили мимо редакции и, увидев, что там никого не было, по своей инициативе взялись за редакцию, набор и тираж того исторического номера30.

Такой пример инициативы, умноженный на тысячу других, стал основой новой организации, возникающей из развалин старого режима. Повседневная жизнь входила в новое измерение, она порождала первые формы самоуправления в промышленных отраслях, транспортной сфере и в распределении продуктов питания. В этот день власть осуществлялась прямо на улицах, самим вооружённым народом. Армия и полиция как таковые исчезли: солдаты, полицейские и рабочие образовали единый блок. Повсюду чувствовался спонтанный дух солидарности и братства: мужчины и женщины, освобождённые от вековых предрассудков буржуазной идеологии, порвали со старым миром и шли вперёд, к будущему, которое каждый из них представлял, как осуществление своих самых сокровенных идей.

«Новая жизнь начиналась в мятежной и богатой Каталонии, огромные фабричные зоны перешли в руки рабочих, как и плодородные поля, навсегда спасённые от помещиков и священников. Вскоре Барселона превратилась в театр революционных действий. Женщины и мужчины, штурмовавшие монастыри, предавали огню всё, что находили внутри, даже деньги. В тысячах пожаров, которые зажёг народ где только было можно, горели устаревшие категории хозяина и раба, и вместе с ними — религиозные изображения. 20 июля заканчивалось как праздник, высвобождающий энергии и страсти…»31.

Следуя своему собственному ритму, в те дни преобладала описанная нами картина. Она разрушала и одновременно созидала, разрешая проблемы, возникавшие в потоке коллективной жизни, развивающейся на улице с намерением продолжать своё существование на улице. Каким-то образом улица превратилась во всеобщий дом: повсюду баррикады, рабочие патрули и постоянная бдительность перед лицом угроз, зарождающихся в темноте, когда стреляют и убивают с балконов и крыш. Улица и вооружённый народ представляли собой новую силу и революцию, другими словами — авангард.

Ближайшая линия в тылу состояла из Комитетов обороны, ставших Революционными комитетами кварталов. Они, можно сказать, координировали некую федерацию баррикад, за которыми продолжали укрываться их защитники. Делегаты этих баррикад были представителями перед Революционными комитетами. Их непосредственная задача заключалась в гарантии революционного успеха и отражении любой атаки реакционных сил. Но это было не всё. В Барселоне революция победила благодаря силе оружия. Когда противник потерпел поражение, победители не могли совершить ошибку игнорирования борьбы за пределами города и самой Каталонии — напротив, они должны были распространить её, применяя силу, вплоть до полного поражения мятежников.

На этом работа не заканчивалась. В Барселоне проживало более миллиона человек. Её населению было необходимо есть, пить и удовлетворять свои многочисленные потребности. Те звенья, которые сорок часов назад разрешали эти проблемы, теперь были разрушены, и поэтому необходимо было заменить их на другие, способные связать город с деревней, пока первый продолжал производить всё необходимое для обеспечения взаимообмена и обеспечения рабочих групп, не участвовавших в процессе производства и посвятивших себя вооружённой обороне. Из всего этого вытекала необходимость наладить работу других цепочек поставки продовольствия, других общественных отношений между пролетариатом и крестьянами и другого способа производства — одним словом, иной организации, необходимой для обеспечения победы революции.

Но организации какого типа? Вопрос о власти встал на повестку дня. И революция должна была найти свой собственный ответ на этот важный вопрос.

До сих пор революция не дошла до дворца, где Автономное правительство представляло власть, разрушенную её действием, лишившим её репрессивных структур. Было ли этого достаточно, чтобы Правительство (Govern de Generalitat — Говерн де Женералитат) прекратило свою деятельность как символ? Являлось ли оно на самом деле символом? Луис Компанис так пишет об этом: «Государство — это не миф, это машина, которая функционирует за пределами человеческих явлений. Государство составляют живые существа, которые приходят в движение в зависимости от системы с заранее установленным порядком: авторитарной или либеральной иерархии, служащей “цепной передачей”. Президент отдаёт приказ — тот автоматически передаётся министру или советнику, который обязан претворить его в жизнь. У министра есть своя собственная “цепная передача”, она приводится в движение посредством секретарей и вице-секретарей и достигает эшелонов иерархии, которая пожимает руку граждан, направляя их на путь, избранный или указанный Президентом. Именно так действует любое “нормальное государство”.

19 июля, — продолжает Компанис, — я нажимал клавишу звонка в своём кабинете, вызывая своего секретаря. Звонок не мог зазвенеть, потому что не было электричества. Если я выходил из моего кабинета, секретаря не было на месте — ему не удалось добраться до дворца Правительства. Но если он и был на своём месте, то не мог связаться с секретарём генерального директора, так как тот не приехал в Женералитат. Но в случае если секретарь директора, преодолевая тысячу преград, находился на рабочем месте, его начальник не смог добраться до места».

В результате яростных уличных столкновений, вызванных агрессией вооружённых “паршивых” (в историческом смысле этого слова), государство представлялось только в лице Компаниса. Но то была не власть Людовика XIV в полном действии своих органических функций, а государственный аппарат, сведённый до масштаба одного человека: без звонков, без секретарей у дверей министерств и цепной передачи, запускающей в действие его сложный и хрупкий механизм.

«Мы, немногие свидетели драмы Компаниса в те первые дни, — добавляет Хауме Миравитлес, — никогда не забудем его тревогу, его храбрость и его отчаянное усилие направить в должное русло адский поток бушующих страстей»32.

Что мог сделать человек, оставшийся в одиночестве? Очень мало, если бы на самом деле Луис Компанис остался в одиночестве. Но это было не так. Кто же был рядом с ним? Народный фронт. Торжествующая революция в Барселоне сталкивалась с тяжелейшим препятствием, возникшим в результате её собственной неразберихи: она, будучи радикальной в самом прямом смысле этого слова, оставляла действующим сам символ и, следовательно, Народный фронт. Кто мог укрываться под знаменем Народного фронта, с тем чтобы символ восстановил свою реальную власть? Враги революции, иными словами — контрреволюция. Первыми, кто пришёл на помощь Луису Компанису, пока продолжались уличные бои, были представители крошечной коммунистической партии, существовавшей в Каталонии.

«Коммунистическая партия Каталонии, Каталонская федерация ИСРП (PSOE), Социалистический союз Каталонии и Пролетарская партия Каталонии образовали Комитет по связям для основания единой марксистской партии. Официальные историки КПИ продолжают:

“Этот Комитет по связям потребовал от Луиса Компаниса провести собрание с Народным фронтом Каталонии, чтобы подготовить расширенный состав Автономного правительства и ввести в него различные партии, входящие в Народный фронт. Компанис согласился. Собрание было проведено 21 июля 1936 года с участием Видиелы, Комореры, Вальдеса и Сесé — от рабочих партий; Тараделаса и Айгуадера — от левых; Тасиса и Маркоса — от Республиканского действия Каталонии и ПОУМ.

На встрече преобладал климат единства. Идея создания каталонского правительства на базе Народного фронта была встречена одобрительно. Приняли решение основать народные милиции. Уже приступили к обсуждению методов на практике и редактированию декретов.

Неожиданно в зал вошла довольно большая группа анархистских руководителей, перепоясанных ремнями, с пистолетами, а некоторые и с винтовками за плечами: Гарсия Оливер, Дуррути, Васкес, Сантильян, Эролес, Портела. Они имели при себе ультиматум...”»33

Этот абзац неясен до той степени, что непонятно откуда и каким образом явилась эта группа анархистов, предъявляющая свой ультиматум. Чтобы разъяснить упомянутый факт, нам необходимо вернуться назад, чтобы параллельно поставить Луиса Компаниса и НКТ в их соответствующие роли. Тем не менее — и в этом заключается ценность предыдущей цитаты — становится ясным, что с 20 июля, пока шли уличные бои, руководители каталонского коммунизма и буржуазного республиканского народного фронта протягивали свою руку Луису Компанису, чтобы поддержать его в контрреволюционной борьбе, или в том, что Миравитлес называет «направить в должное русло адский поток бушующих страстей».

После того как было покончено с сопротивлением в Атарасанас и Военном штабе, Генеральный комиссар охраны правопорядка Федерико Эскофет, который представляет себя в своих мемуарах творцом триумфа над восставшими военными, не может понять следующего феномена: как он, будучи ключевым деятелем этой победы, после её достижения не располагал минимальным контролем над силами, пошедшими в бой по его приказу на рассвете 19 июля? «Военный мятеж был остановлен, но в Комиссариате охраны порядка мы не знали, что предпринять, потому что восстание против правительства, которое мы считали законным, хотя некомпетентным и довольно слабым, полностью расшатало пружины общественного порядка, за который мы отвечали. Тысячи людей обоих полов, бóльшая часть которых не участвовали в боях, вышли на улицы с оружием, которое было украдено, неся чёрно-красные, красные или каталонские знамёна; некоторые изображали звезду; они ехали на грузовиках и автомобилях, реквизированных партийными комитетами, рабочими организациями или вышедшими из-под контроля людьми. Было практически невозможно восстановить всеобщую дисциплину и порядок в наших структурах Охраны правопорядка, и даже в рядах Гражданской гвардии. Гвардейцы, опьянённые энтузиазмом, заразились атмосферой и, сбросив мундиры, тоже разъезжали на грузовиках со знамёнами и надписями названий организаций, причём преобладали НКТ-ФАИ34».

Таковой была ситуация, когда Федерико Эскофет прибыл во дворец Правительства, чтобы доложить Луису Компанису: мятеж был полностью подавлен. «В его лице, — пишет Эскофет, — перемешались грусть, разочарование и беспокойство.

перемешались грусть, разочарование и беспокойство.

— Президент, я пришёл, чтобы доложить вам официально: восстание полностью нейтрализовано...

Президент ответил мне:

— Да, Эскофет, очень хорошо. Однако ситуация хаотична. Вооружённая и бесконтрольная толпа заполнила улицы и предаётся всевозможным излишествам35.

А с другой стороны, НКТ, мощно вооружённая, контролирует город и имеет реальную власть. Что же можем сделать мы в противовес?»

Ответ Эскофета:

«— Президент, я взял на себя обязанность подавить военный переворот, если таковой имел место. И выполнил своё обещание. Но структура власти должна иметь соответствующие механизмы для принуждения, и такие механизмы на сегодняшний день отсутствуют. Следовательно, власть отсутствует. А я, дорогой Президент, не способен творить чудеса. Я поговорил с генералом Арангуреном, начальником Гражданской гвардии и главой IV Дивизии (Военного штаба), а также с команданте Аррандо, командиром Гвардии безопасности и штурмовиков. Оба, как и я, убеждены, что для восстановления порядка необходимо мощное сражение, как недавно имевшее место, но это невозможно. Как заставить наших гвардейцев, смертельно усталых, но опьянённых и восторженных достигнутым триумфом, идти убивать тех самых людей, с которыми они сражались плечом к плечу против общего противника, за идеалы свободы? Если бы мы совершили глупость и попытались предпринять это, то также ничего бы не добились. По тем же самым причинам и в силу гуманных соображений органы правопорядка не стреляли в толпу людей, заполнивших арсенал в Парке-де Артильериа-Сант-Андреу, заведомо зная, что в результате их бездействия всё оружие будет похищено.

Тем временем все мы, и даже сами руководители НКТ, — в крайнем напряжении. Единственный выход — это поддерживать ситуацию политическими мерами в рамках наших соответствующих структур власти. Если с вашей стороны это удастся, я беру на себя обязательство вновь контролировать город, когда вы мне прикажете, или, когда обстоятельства будут благоприятными. В противном случае вы можете поступать по своему усмотрению и передать комулибо другому должность генерального комиссара “Общественного беспорядка”».

Эскофет пишет в заключение:

«Мы простились под грустным впечатлением. Я никогда не видел президента Компаниса таким разбитым, как под конец нашего разговора. Сможет ли он путём политических мер держать под контролем ситуацию? К сожалению, Президент не знал, каким образом добиться этого, или же не смог. Мог бы кто-нибудь другой, будь он на его месте, решить эту проблему, непосильную для Президента Компаниса, несмотря на его талант, опыт и престиж? Я сомневаюсь. Кроме того, думаю, никто (а я тем более) не имеет право осуждать его поведение и занятую позицию в те трудные дни. Спустя несколько часов после нашего разговора президент объявил о своём желании провести консультацию со всеми политическими партиями и профсоюзными организациями. И естественно, с НКТФАИ»36.

Эскофет меняет факторы местами. В те дни политические партии не принимались в расчёт. Лишь только в том случае, если бы НКТ и ФАИ согласились вести переговоры с Луисом Компанисом.

Когда Луис Компанис решился на встречу с НКТ и ФАИ, то был уверен, что поддержка Народного фронта не являлась для него даже минимальным спасательным плотoм и что те силы, которые ранее верно служили ему, теперь, под воздействием революционной атмосферы, выходили из-под его контроля. Однако положение Компаниса не было похожим на положение любого политика, который в моменты шторма хватается, как говорят в народе, за соломинку. Здесь всё было гораздо сложнее. Чтобы лучше понять беспокойство Компаниса и его сдерживаемую горечь, необходимо вернуться назад, к 10 мая 1934 года, когда он у себя принял деятелей НКТ, о чём мы рассказали во второй части этой книги. Тогда НКТ просила прекращения постоянных агрессий против организации, другими словами — передышки. Луис Компанис от имени Автономного правительства не только не принял этого предложения, но даже, с целью покончить с НКТ, ещё более усилил репрессии. Разрушительный эффект этой политики сказался 6 октября 1934 года. Луис Компанис ранее не хотел признать свою политическую ошибку, но теперь он был вынужден сделать это публично и перед тем же делегатом, который 10 мая просил его о прекращении преследований. Новое положение представлялось в обратном порядке, так как теперь Компанису приходилось просить о передышке с его позиции структур власти. Но предоставит ли НКТ ему такую передышку? И если да, то Компанис был убеждён в том, что НКТ не даст ему не более чем кислородную подушку, так как эта профсоюзная организация или её деятели, такие как Гарсия Оливер, не откажутся от потери завоёванных позиций. Было ясно, что вопрос о власти будет обсуждаться всего лишь косвенно и предварительно подразумевая эту тему. Таким образом, НКТ и Компанис пришли бы к компромиссу под давлением обстоятельств. И такое отношение было настолько сильно в настроениях Компаниса, что даже после разговора президент продолжал считать, что соглашение, достигнутое между ним и НКТ, было не чем иным, как временным пактом37.

Когда было покончено с оплотом мятежа в Атарасанас, группа «Мы» и другие влиятельные активисты НКТ и ФАИ направились в Профсоюз работников строительства, на улицу Меркадерс, где теперь действовал Региональный комитет НКТ. Он переехал из здания на улице Пасахе-дэль-Релох, занимаемого вплоть до 10 часов вечера 18 июля. Они прошли с Лас Рамблас по улице Фернандо, пересекли Площадь республики, оставляя слева дворец Женералитат, и справа здание Муниципалитета Барселоны, чтобы спуститься по улице Хауме I и затем пойти по Виа Лайетана до улицы Меркадерс, где находился упомянутая профсоюзная организация. Во дворе, перед входом в дом номер 32, всё пространство было заполнено автомобилями и вооружёнными людьми. У входа в профсоюз стояла мощная охрана — рабочие с винтовками в руках. Неподалёку — пулемёты, стволами направленные на Виа Лайетана, где располагалась Главная полицейская комендатура. Присутствие Дуррути и Гарсии Оливера произвело всеобщее волнение среди присутствующих, так как многие рабочие, находившиеся там, никогда не видели их вблизи. Комната секретариата, где работал Мариано Р. Васкес, была очень маленькой для числа людей, собравшихся в ней и в зале. Невозможно было работать и принимать товарищей, приходивших за информацией. Франсиско Исглеас предпринял невероятные усилия, чтобы выйти из секретариата. Ему нужно было выехать в Херону для встречи с товарищами и информировать их о положении в Барселоне. При выходе он столкнулся с Дуррути и Гарсией Оливером; крепко обняв обоих, он выразил всеобщий энтузиазм.

Кругом стоял невообразимый шум, повсюду торопящиеся люди с винтовками сообщали последние вести или расспрашивали о них. В таких условиях невозможно не только работать, но и обменяться впечатлениями о произошедшем. Вдруг зазвонил телефон — спросили о Мариано Р. Васкесе. Мариано взял трубку:

— Да, говорит секретарь Регионального комитета НКТ. (...). Все присутствующие почувствовали важность этого звонка и смогли услышать ответ Вáскеса, произнесённый тоном, как бы подшучивая над кем-то:

— Понимаю. Хорошо, мы сейчас же обсудим это. Повесил трубку, повернулся к остальным и сказал:

— Президент Компанис настоятельно просит, чтобы Региональный комитет прислал делегацию. Он хочет начать переговоры38.

После быстрого обмена мнениями решили, что просьбу Луиса Компаниса нельзя было удовлетворить без предварительного обсуждения с членами организации. Тогда через два часа решили созвать собрание. Эмиссары отправились по адресам, и были сделаны необходимые телефонные звонки, с тем чтобы объявить делегатам организаций, Революционным и Региональным комитетам о предстоящем собрании.

Так как «Дом Камбо» (Casa Cambó), где находилась Организация национального развития труда, неподалёку от Профсоюза строителей, был занят анархистской молодёжью, решили, что заседание состоится в одном из просторных салонов здания. Люди начали собираться в «Доме Камбо». А затем обстановка в помещении полностью изменилась, так как в офисах и отделах, всего лишь тридцать шесть часов назад занимаемых крупными финансистами и промышленниками Барселоны и других регионов Каталонии, начали свою работу комитеты и координационные органы профсоюзов Барселоны39.

Произошедшая перемена «Домa Камбо» через несколько минут уже была видна сразу на входе: полукруг входных дверей был завален баррикадой из мешков с песком, установлены два пулемёта, за которыми стоял закалённый рабочий патруль. Вскоре вывесили огромный плакат: «Региональный комитет НКТ Каталонии. НКТМАТ». Здание было тотчас же переименовано: «Дом НКТ-ФАИ». Как только наступил вечер, все оповещённые о пленарном собрании НКТ И ФАИ находились в одном из салонов нового «Дома НКТФАИ».

Заседание началось c того, что присутствующие разделились на группы: не только в силу мнений о встрече с Компанисом, но и ввиду ситуации на улицах города. Хотя было ясно, что ещё невозможно глубоко оценить развязку всего произошедшего, также становилось понятно: роль анархистов в подобных обстоятельствах не могла быть иной, кроме воодушевления народных масс на самые глубокие преобразования с революционной точки зрения. Вставал важный вопрос, и в ответе на него было заложено много аспектов. Проблема требовала спокойного анализа и времени, без спешки. Тем не менее в те моменты положение не обсуждалось в таком ключе — напротив, на скорую руку. В результате тридцати шести часов беспрерывных боёв, нервного напряжения и неизвестности все испытывали смертельную физическую и умственную усталость. Голоса участников были хриплыми, они держались на ногах благодаря кофе и табаку.

При первом обсуждении проблемы чётко выявились различные позиции, хотя было важно одно, что объединяло всех: не дать упустить одержанную победу. На эту тему обсуждались разные критерии: Гарсия Оливер предлагал провозгласить либертарный коммунизм, а Диего Абад де Сантильян настаивал на сотрудничестве с другими политическими секторами, участвовавшими в борьбе. Между такими точками зрения возникала третья, которую Гарсия Оливер считал ошибочной40: её автор — Мануэль Эскорса — предлагал использовать Автономное правительство для коллективизации на селе и обобществления промышленности, превращая синдикализм в решающую общественную силу. Когда такая цель будет достигнута, Женералитат останется без власти, и сама собой сойдёт на нет. Сторонники такой позиции придерживались мнения, что не нужно было добиваться согласия с правительством, так как вопрос власти практически был разрешён, ведь она находилась в руках НКТ-ФАИ. Ошибка такой позиции, с точки зрения анархистов, привлекла наиболее радикальные элементы. Делегация из Бахо-Льобрегат под началом Хосе Хены высказалась против сотрудничества с правительством, но, не объединившись с позицией Гарсии Оливера, приближалась к точке зрения Эскорсы или напрочь отрицала решение существующей проблемы.

В заключение, хотя и к таковому не пришли, было принято решение согласиться на аудиенцию с Компанисом, для того чтобы уточнить намерения Президента Женералитат, причём не идя на уступки и не позволяя никаких запугиваний41.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава V. Луис Компанис перед НКТ и НКТ перед самой собой

Пленарное заседание членов организации назначило комиссию для аудиенции с Луисом Компанисом. Среди них — Гарсия Оливер, Дуррути и Аурелио Фернандес. Мы не знаем, в силу каких причин, но комиссия, несмотря на короткое расстояние между «Домом НКТ-ФАИ» и дворцом Женералитат, предпочла проделать этот путь на автомобиле. Машина подъехала на Площадь Хайме I и проехала по одноимённой улице до Площади Республики. Перед входом во Дворец, находилось подразделение Мосос д´Эскуадра. На перекрёстных улицах расположились гвардейцы-штурмовики, а также гражданские с повязками приверженцев каталонской автономии. Из автомобиля вышли представители НКТ и ФАИ, вооружённые с ног до головы.

«Глава Мосос д´Эскуадра встретил нас у главного входа Женералитат. Мы были вооружены до зубов: ружья, пулемёты и пистолеты. Бедно одетые и грязные от пыли и дыма.

— Мы — представители НКТ и ФАИ, Компанис ожидает нас, — сказали мы командиру. А с нами наша охрана.

Нас любезно поприветствовал командир Мосос д´Эскуадра и сопроводил до Пати-дельс-Таронжерс, где мы оставили охранников. Это место вновь превратилось в военный лагерь.

Заметно взволнованный, Компанис встретил нас стоя. Церемония представления была короткой. Мы сели, сжимая между коленями стволы винтовок. Вот суть сказанного Компанисом:

— Прежде всего я должен сказать вам, что с НКТ и ФАИ никогда не обращались достойным образом — так, как они заслуживают в силу своего значения. Вас всегда жестоко преследовали; и я, ранее беседовавший с вами — с горечью признаю, — также был вынужден по причине политических обстоятельств противостоять вам и преследовать вас. Сегодня вы — хозяева города и Каталонии, потому что именно вы победили фашистов, и надеюсь, вам не покажется неуместным, что в эти моменты я напомню вам о малой или большой помощи со стороны верных сторонников моей партии, гвардейцев и мосос, которые всегда были рядом с вами...

Он на мгновение задумался и продолжил:

— Правда в том, что вы, до позавчерашнего дня терпевшие суровые преследования, сегодня одержали победу над военными. Зная вас, я не могу изъясняться неискренне. Вы победили — и всё в вашей власти. Если вы не нуждаетесь во мне или не желаете видеть меня на посту президента Женералитат, скажите мне об этом сейчас — я стану одним из рядовых бойцов в борьбе против фашизма. Если вы, напротив, считаете, что на этом посту я позволил бы победить фашизму только через мой труп, то я, вместе с моими сторонниками, используя мои имя и авторитет, могу быть полезным в этой борьбе. Сегодня она, может быть, заканчивается в городе, но мы не знаем, когда и как завершится на всей территории Испании. Вы можете рассчитывать на меня и на преданность человека и политика, уверенного в том, что сегодня умирает всё позорное прошлое, и искренне желающего, чтобы Каталония шла во главе стран, достигших наибольшего прогресса в социальной сфере».

Гарсия Оливер пишет: «Нас позвали выслушать. Мы не могли взять на себя никаких обязательств. Кто должен был принять решение, так это наши организации. Мы сказали об этом Компанису (...). Компанис ответил нам, что в другом зале ожидали представители антифашистских сил Каталонии, и спросил, согласны ли мы, чтобы он, как глава правительства, собрал всех нас вместе. Компанис предлагал нам создать в Каталонии соответствующий орган для продолжения революционной борьбы с целью полного достижения победы».

Гарсия Оливер продолжает:

«Исполняя нашу миссию эмиссаров и информаторов, мы согласились пойти на предложенную встречу. Она произошла в другом зале, где, как нам уже сказал Компанис, ожидали представители “Левых республиканцев”, партии Рабассейров, Республиканского союза, ПОУМ и Partit Socialista (cat.) — Социалистической партии42. Я плохо помню имена — быть может, по причине поспешности и усталости тех дней, или потому, что я действительно не знал никого из них. Нин, Коморера и т.д. Компанис изложил перед нами целесообразность образования Комитета милиций, который бы смог направить в определённое русло жизнь в Каталонии, хаотичную после фашистского мятежа, и который приложил бы усилия для организации военных сил с целью противостояния повстанцам, где бы они ни атаковали, так как в те дни беспорядка на всей территории страны ещё не было достоверно известно о положении сражающихся сторон»43.

Искренность, с которой якобы выступает Компанис, есть признание неординарной ситуации, которую он не в состоянии контролировать. А его политический реализм, адаптированный к обстоятельствам, заключался в завоевании доверия делегатов НКТ, когда он признаёт себя убеждённым в том, что пути назад нет. Дальнейшие события покажут, что целью той аудиенции Компаниса было не что иное, как желание выиграть время; это доказывает его разговор с Федерико Эскофетом за несколько часов до собрания и тотчас же после беседы с Коморерой, и официальные распоряжения, отданные им 20 июля, не ожидая при этом решений, которые должна была принять НКТ. Рассмотрим детально эти аспекты, уже отметив факт беседы с Эскофетом — настоящим трактатом политического макиавеллизма. По словам Мануэля Бенавидеса, сторонника каталанского сталинизма, Хуан Коморера настойчиво рекомендовал Компанису, что необходимо провести подрывные действия с целью смещения НКТ и ФАИ с позиций, которые удалось занять обеим организациям. Этот план совпадал с политическим интересом Компаниса:

«Мы должны объединить наши усилия и организовать социалистические профсоюзы ВСТ, с тем чтобы они послужили оппозицией НКТ. Вы, господин президент, ни в коем случае не должны будете применять силу в эти моменты. Они должны попытаться гарантировать революционный порядок и поддержать образование военных подразделений, которые будут зависеть от Женералитат. Мы должны взять на себя задачу создать Армию. Анархисты и троцкисты будут вопить во всё горло, когда узнают об этом. Mы притворимся глухими. Как только у нас будут вооружённые силы, и мы восстановим прочное рабоче-крестьянское движение, то будем командовать на фронте и защитим экономию в тылу, вместо того чтобы совершать революцию, что сейчас не является нашей целью»44.

Ночью 20 июля Луис Компанис подводил баланс своего рабочего дня. Он счёл его настолько положительным, что, собравшись со своими советниками, принял решение согласиться с предложением, которое он сам сделал НКТ на тему образования «организма, способного руководить борьбой». Луис Компанис представлял себе этот орган как нечто вроде хунты политического-военного-народного характера, в подчинении Департамента или Совета обороны Женералитат. Декрет, подготовленный им этой ночью и опубликованный 21 июля в Официальном бюллетене Женералитат Каталонии, не оставил никакого сомнения в его политических намерениях. Создавались Гражданские милиции для защиты Республики. Главой этих милиций должны были бы стать команданте Энрике Перес Фаррáс и его политический советник Луис Прунес и Сато, советник Обороны Женералитат. В качестве декрета Автономного правительства в отношении милиций упомянутый документ — единственный в своём роде. Согласно нашим сведениям, он даёт начало Центральному комитету милиций Каталонии и определяет его прерогативы. Это указывает на то, что официально Центральный комитет милиций Каталонии не располагал законным разрешением Автономного правительства и поэтому представлял из себя не что иное, как орган, установленный революцией. Хайме Миравитлес, говоря об упомянутом Центральном комитете милиций, пишет: инициатива основания этого совета солдат исходила от анархистов. Они не хотели участвовать в правительстве, потому что это шло вразрез с их идеями. Так, они позволили правительству продолжать свою работу. Однако на самом деле в дальнейшем именно милиции и их Комитет осуществляли реальную власть. Правительство продолжало действовать для показухи45. Из всего сказанного мы можем сделать вывод, что именно резолюции исторического регионального пленума НКТ, имевшего место 21 июля, изменили функции декрета Компаниса о милициях, или, выражаясь точнее, полностью игнорировали его.

Всё это подводит нас к описанию работы этого Пленума НКТ, на котором делегация, встретившаяся с Луисом Компанисом, информировала о переговорах между НКТ и Правительством Женералитат.

Об этом Пленуме НКТ, проведённом 21 июля 1936 года, недоброжелательные критики анархизма писали много, однако сами заинтересованные — весьма мало. Этот факт приводит к тому, что любой новый подход к этому вопросу нуждается в документах, которые, когда придёт время, будут опубликованы. Тогда более глубоко будет проанализировано сказанное на этом региональном заседании НКТ. Мы, со своей стороны, попытались на основе первичных документов воссоздать преобладавшую в те моменты атмосферу и характер самих выступлений.

В отношении этого Пленума Федерика Монтсени написала нам следующее:

«С самых первых минут делегаты высказали идею — ошибочную или нет — о поддержке антифашистского фронта, организованного на улицах, в разгар сражений (...). Это заседание проводили не испуганные и нерешительные люди, принявшие решение создать Центральный комитет милиций Каталонии, а те, кто чувствовал себя вправе найти наиболее соответствующий метод продолжить борьбу. Они осознавали, что начатый процесс должен быть продолжен».

Далее Федерика Монтсени пишет:

«...Никому не пришла в голову идея прихода к власти путём революции, даже Гарсии Оливеру, единственному из всех, имевшему убеждения, наиболее близкие к большевистским. Это случилось после того, как стал очевидным размах движения и народных инициатив. Именно тогда начались дискуссии: что можно и что дóлжно делать, идти до конца или нет. Всё это было сказано ясно и категорично»46.

Хосе Пейратс пишет, что вопрос о власти представился как дилемма со стороны Гарсии Оливера: идти до конца или согласиться с политическим сотрудничеством остальных политических сил, оставляя Луиса Компаниса на посту Президента Женералитат. Пейратс избегает критического анализа и пишет в качестве комментария: «Мы не будем здесь анализировать справедливость такой оценки. Без сомнения, большинство влиятельных активистов восприняли создавшуюся реальность одинаково. Голоса несогласных потонули в пустоте; молчание других было настоящей тайной. Среди протестовавших без какого-либо результата и участников пленума, сохранивших молчание из-за недостатка мужества, коллаборационистская идея проложила дорогу (...)». Пейратс завершает неудобную тему, задавая ряд вопросов: «Была ли проанализирована эта сложнейшая проблема анархистами и синдикалистами в должной мере? Были ли исчерпаны все ресурсы при рассмотрении последствий такого рискованного решения? Были ли взвешены спокойно и обстоятельно все “за” и “против”? Были ли использованы в качестве иллюстративных примеров события предыдущих революций? Правда в том, что победил критерий коллаборационизма “все за всё”, или “диктатура анархистов” на самом деле не обязательно является неизбежной47».

Гарсия Оливер — диссонирующая составляющая в этом вопросе, — разъясняя эту непростую ситуацию, пишет нам:

«Считаю необходимым объяснить тебе, что, оценивая значение идеи: идти или нет до конца (красивое иносказание, которое я использовал именно для того, чтобы избавиться от использования термина “приход к власти”, в те дни настолько модного), лучше использовать комплексный термин (имея в виду радикальную революцию), а не тоталитарную, что ошибочно проскальзывало в наших текстах той эпохи (...). Если бы тебе удалось прочесть протоколы того пленума, то ты смог бы ознакомиться с содержанием моего выступления, длившегося более часа, в котором я разъяснил мою идею и скудные аргументы моих оппонентов: Сантильяна, Монтсени и др. Позже была проведена другая пленарная ассамблея, на которой я, после подтверждения моих тезисов и ввиду неясностей Марианета (в то время секретаря каталонской НКТ), относительно “без необходимости идти до конца мы всё равно могли бы контролировать ситуацию с позиций на улицах” был вынужден высказаться, что такого рода мнения не представляли из себя ничего серьёзного (...), так как комплекс проблем революции (на примере России) требовал прихода к революционной власти со стороны НКТ»48.

Тезис Гарсии Оливера не был одобрен, и приняли решение — за исключением голоса делегатов из Бахо Льобрегат — высказаться за сотрудничество с остальными политическими секторами, чтобы «поддержать действия антифашистского фронта, родившегося в уличных сражениях». Сторонники такой идеи сочли, что демократическое сотрудничество спасало революцию от диктаторского тоталитаризма, даже со стороны анархистов.

Наиболее конкретным документом является доклад НКТ на съезде МАТ в декабре 1937 года. Делегация НКТ на этом Чрезвычайном международном съезде состояла из Хосе Ксены, Давида Антоны, Орасио М. Прието и Мариано Вáскеса. В нём говорится следующее: «Был создан Центральный комитет антифашистских милиций Каталонии, координационный орган сражающихся сил на фронтах. Наше анархистское движение одобрило этот Комитет, но до того нужно было разрешить наиглавнейший вопрос нашей Революции: антифашистское сотрудничество или анархистская диктатура. Мы избрали сотрудничество. Но почему? Леванте показал себя нерешительным и колеблющимся, в его казармах войска не прекращали бунтовать, группы рабочих, вооружённые винтовками и серпами, сражались в горах, север страны представлял из себя нечто неизвестное, и остальные регионы Испании, казалось, находились во власти повстанцев. Противник находился в Арагоне, у самих ворот Каталонии, и мы не знали об истинном состоянии его сил как на национальном, так и международном уровне (…). Революция неожиданно появлялась перед самими революционерами — и перед ними вставала задача руководить и направлять её, причём её глубина и размах были скрыты от них. В те решающие мгновения Революции обстоятельства привели нас к решению сотрудничать с другими антифашистскими силами. Нужно иметь в виду, что обстоятельства в этом случае составляют комплекс фактов и политических, общественных, военных, географических и экономических ситуаций, которые мы упомянули. С другой стороны, налицо было нервное напряжение иностранных представительств — оно выразилось в присутствии в наших портах огромного количества военных кораблей, дислоцировавшихся в Средиземном море (французских и английских) (...). С самого начала наша Революция обратила свой взор внутрь нас самих. Другого пути не было. Мы ничего не могли ожидать из-за рубежа. Чтобы избежать риска потерять свободу, жизнь и свои мелочные интересы, ни один из руководителей международного пролетариата не был заключен в тюрьму по причине поддержки испанской Революции. Никто из них не расстался с жизнью из-за проявления солидарности с нами. Благодаря действиям фашистских и демократических правительств не произошло ни одной забастовки, ни волнений для противостояния нашему безвыходному положению. Только вне рамок акций солидарности международного пролетариата в Испанию прибыли тысячи рабочих, чтобы разделить и прожить вместе с нами нашу огромную трагедию (...). Народ, поднявшийся на Революцию, создаёт движение масс и не может остановиться, чтобы просто наблюдать за ним. Либертарное движение избрало единственный путь, уготовленный ему безразличием и отстранением международного пролетариата. Его собственная Революция означает адаптацию к своим возможностям...»49.

Пейратс в завершение своего документа формулирует ряд вопросов, причём не отвечает ни на один из них — быть может, потому, что, как боец и свидетель событий, знает, что не может дать академического ответа. Кропоткин на страницах своих произведений пишет, что необходимо понимать революцию как длительный процесс отсутствия равновесия, в котором, прежде чем достигнуть его, дóлжно пройти через различные формы испытаний. Роль, которую анархисты должны играть в таком процессе, заключается в препятствовании созданию структуры власти любой ценой, структуры, замещающей разрушенную, потому что любая власть, установившаяся сразу же после свергнутой, непременно будет консервативной и контрреволюционной50. Нет никакого сомнения, что Кропоткин прав, и в этом смысле исторический опыт преподаёт нам урок. Однако одно дело — теоретизировать, а другое — находиться перед лицом такого крупномасштабного события, которое происходило в Испании. В нашем случае, считаем, вопрос о власти был решён с чрезвычайной поспешностью, что воспрепятствовало видению «глубины революции», которая указана в докладе. И нет сомнения, что, если бы одобрили тезис Гарсии Оливера, проблема революции тотчас же разрешилась бы. Создание Центрального комитета милиций Каталонии, по сути, не являлось ошибкой. Также не было ошибочным согласиться с сотрудничеством других революционных сил, как, например, социалистических тенденций от ВСТ и ПОУМ. То, что, вероятно, можно считать просчётом, — так это оставить нетронутым Правительство Женералитат, потому что, на первый взгляд, согласно теории Эскорсы, такое решение представляло некое преимущество. На самом же деле, ввиду значимости событий, этот факт должен был превратиться в могильщика революции. Тем не менее, и мы думаем, что в этом заключалось будущее испанской революции, ей не хватало необходимой связки, для того, чтобы она стала заразительной и последовательной на местном и международном уровнях. В силу характерa в основном рабочей организации успех основывался на эффективном и революционном альянсе НКТ и ВСТ — иными словами, говоря с точки зрения географической и социальной, — дополнения: Мадрид — Барселона. И такая связка в действительности не имела место 19 июля в Испании. Пока в Барселоне, как мы далее увидим, пролетариат разрушает все буржуазные структуры и создаёт революционный фундамент, позволивший Центральному комитету милиций Каталонии свести на нет действие правительство Женералитат в течение нескольких месяцев, в Мадриде благодаря влиянию партии социалистов не только не затрагиваются буржуазные структуры, но, напротив, они же укрепляются и придают жизненную энергию почти умирающему государству. Причём даже не имеет место факт двойственности власти, которая могла бы нейтрализовать государственные структуры, как произошло в Барселоне. Вся драма испанской революции состоит, в нашем понимании, в огромном пропорциональном весе анархизма, с одной стороны, и в существовании социал-демократии, одинаково мощной, — с другой. Революция должна была изменить такое соотношение сил путём рабочего альянса, который мог бы найти собственные оригинальные формы организации. Как мы увидим далее, они возникли повсюду, но без должной последовательности.

Побеждёнными на Пленуме НКТ оказались самые мощные вдохновители революции, то есть Дуррути и Гарсия Оливер. Но ни один из этих побеждённых не счёл себя таковым. И хотя они подчинились принятым резолюциям, каждый из них начал действовать, расширяя охват революции в рамках, которые она сама создавала. Гарсия Оливер выйдет за пределы схемы, установленной для Центрального комитета милиций, а Дуррути будет продвигать на территории Арагона либертарную революцию без политических пут.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава VI. Центральный комитет антифашистских милиций Каталонии

Ввиду принятия принципa «демократического сотрудничества» была разработана формула, которую Гарсия Оливер определил так: «Одобрялось создание Центрального комитета милиций и устанавливалась пропорция представителей в его составе; она не была справедливой — ВСТ и Социалистической партии, миноритарным в Каталонии назначили такое же количество мест, как НКТ и ФАИ, одержавшим победу. Это предполагало создание прецедента с целью вывести диктаторские партии на путь лояльного сотрудничества, которое не могло бы быть нарушено самоубийственными конкурентами»51. Намерение неплохое, но ввиду того, что в политике идут на уступки в пользу меньшинств, а когда преобладает результат большинства, играют в политическое превосходство, жертва, приносимая в духе великодушия со стороны НКТ и ФАИ в политике, будет использована их политическими противниками, чтобы превратить её в норму в Каталонии, но не в тех регионах Испании, где НКТ была в меньшинстве.

Что касалось политики, то концепция «демократического сотрудничества» являлась не чем иным, как оживлением Народного фронта и, следовательно, нового органа, который по своему составу будет демократически-буржуазным. Наряду с НКТ, ФАИ и ПОУМ будут сосуществовать партии «Левые республиканцы Каталонии» и «Каталонское республиканское действие», представляющие мелкую и среднюю буржуазию. Имея в виду экономические и промышленные структуры страны, этим партиям будет нанесён наиболее сильный ущерб от экспроприации средств производства в процессе пролетарской революции. Между крайними левыми и крайними правыми установится молодая партия ОСПК (Объединённая социалистическая партия Каталонии) — придаток КП, как «партия порядка», иными словами, контрреволюционного характера. Таковы были зачатки ЦКАМ (Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии).

После проведения Пленума НКТ, c тем чтобы передать ответ на предложение Компаниса, делегация этой организации опять посетила Женералитат. Но между тем, что предлагала НКТ и задумывал Компанис в отношении Комитета милиций, была огромная разница: Компанис отводил ему роль второстепенного организма, однако НКТ считала, что ЦКАМ должен стать народным органом и взять на себя правление в экономической, политической и военной сферах жизни Каталонии, отводя правительству Женералитат бюрократическую функцию легализации всех его решений. Реакция Луиса Компаниса на такой ультиматум НКТ была логичной, но делегация в этом пункте не уступала ни на шаг: Луис Компанис или одобрял образование народного органа с его полномочиями, или же НКТ полностью отстранялась от этого вопроса и позволяла процессy революции, начатой «низами», развиваться до конца во всех его проявлениях. Компанис сдался, так как из двух зол наименьшим являлось быстрое установление власти, способной сдержать революцию. НКТ (Эскорса и остальные), видя отступление Компаниса, сочли, что победа близка, когда в действительности, с революционной точки зрения, речь шла о поражении. Здесь необходимо указать политическое видение Гарсии Оливера, который не обманывался: он видел, что с точки зрения революционеров новая структура являлась контрреволюционной силой52. Тем не менее, противопоставляя желаемое очевидности и в ожидании подходящих обстоятельств, сам факт того, что ЦКАМ реально обладал властью и что в этой организации НКТ и ФАИ имели чёткое превосходство, позволял ожидать решающего удара в случае вступления в битву пролетариата, в частности французского, под влиянием энтузиазма событий в Испании. Одним словом, не всё было потеряно; и именно для того, чтобы не утратить завоёванные позиции, той же самой ночью, 21 июля 1936 года, тотчас же перешли к формированию Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии.

В его состав вошли следующие политические силы: НКТ, ФАИ, ВСТ, партия социалистов, «Левые республиканцы» Каталонии, Каталонское республиканское действие, Союз рабассейров и ПОУМ. Тем же вечером, чтобы чётко отметить независимость этого органа по отношению к правительству Женералитат, упомянутый комитет обосновался в просторном и современном здании на Дворцовой площади, ранее занимаемом Мореходным училищем.

На первом заседании, проведённом вокруг огромного стола центрального зала Мореходного училища, никто из пришедших участвовать в нём по мандату своих партий не представлял себе ясно будущую работу Комитета. Только представители НКТ и ФАИ знали, чего они хотели. Исходя из этого обстоятельства и того факта, что именно они представляли революцию, остальные делегаты ожидали дальнейшего развития событий или, как можно сказать, будущих приказов.

Хауме Миравитлес, представитель Женералитат Каталонии, рассказывает о первом контакте с ФАИ и НКТ:

«Я принимал участие в заседаниях как представитель “Левых республиканцев” — либеральной партии левого толка. Мы приходили в костюмах, обыкновенно принятых среди буржуазных интеллектуалов — галстук, пиджак, авторучка, — и вдруг перед нами появилась группа анархистов: небритых, в военном одеянии, с револьверами, автоматами и ремнями, где они крепили свои гранаты из динамита. Их командиром был человек, который по своему внешнему виду, манере говорить и жизненной силе походил на гиганта, — Буэнавентура Дуррути.

Как-то я написал статью, в которой утверждал, что между фашистами и активистами ФАИ не было большой разницы. Дуррути, яростный воин, слишком хорошо помнил об этой статье. Он приблизился ко мне, положил свои большие ладони мне на плечи и сказал: “Вы Миравитлес, не так ли? Остерегайтесь! Не играйте с огнём! Это может вам дорого стоить”. Так началась работа Центрального комитета антифашистских милиций в атмосфере напряжения и угроз»53.

Мы ранее отметили, что все пребывали в ожидании; такое состояние было естественным. Никто, кроме НКТ, ФАИ и ПОУМ, не испытывал никакого интереса в росте этой структуры и отмене Женералитат. Так как не было никакой спешки, Миравитлес, как бы вступая в приятную беседу, начал дебаты на тему: кто совершил революцию и, согласно ответу, как можно было лучше послужить ей:

«Во Франции, — говорил Миравитлес, — революцию совершили “санкюлоты”54; в Аргентине Перона — “дескамисадос” 55. Но кто же совершил её в Барселоне?56

Я поставил этот вопрос вечером 21 июля, в Мореходном училище, на первом собрании Центрального комитета милиций, в состав которого я входил как представитель «Левых республиканцев Каталонии», наряду с Жозефом Тараделасом, Артеми Айгуадером и Жоаном Понсом.

“Кто совершил революцию?” — спросил я. Ответ был важным, так как от него зависели политическая стратегия и тактика действий. Для деятелей “Левых республиканцев” представлялось важным сократить масштаб исторической панорамы до рамок реальных фактов. Несмотря на название Комитета, в состав которого мы входили, мы считали, что “фашистское” движение не имело место, и поэтому репрессия не могла затронуть слои населения, которые не участвовали в нём. Быть фашистом не означало принадлежать к Лиге и, более того, входить в ряды Федерации христианской молодёжи (Federación de Jóvenes Cristianos-FJC), известных как “фехосисты”, в силу фонетического ляпсуса.

На мой вопрос ответили пожиманием плеч в равной степени деятели ФАИ, ПОУМ и коммунисты. Они рассматривали происходящее как исторический шанс и не имели намерений упустить его.

Аурелио Фернандес, один из самых энергичных деятелей ФАИ, чётко отображая обстановку двух или трёх решающих дней, ответил: “Революцию совершили, как всегда, «паршивые»!”57. Этот ответ Аурелио Фернандеса Миравитлес интерпретирует, применяя термин «люмпен-пролетариат». Тем не менее то, что сказал Аурелио Фернандес, и то, как это истолковали, имея в виду соответствие «политической стратегии и тактики действий», принятой Центральным комитетом, означало, что именно «эти паршивые», благодаря буржуазии и господствующим классам, являлись обездоленными, лишившимися своих сил людьми.

В то время как одни собравшиеся перекидывались словами, другие делегаты размышляли. Среди них от НКТ и ФАИ — Сантильян, Дуррути, Гарсия Оливер, Аурелио Фернандес, Ассенс и Рикардо Санс; со стороны «Левых республиканцев» — ранее отмеченные; от ВСТ и социалистов:58 Дель Баррио, Коморера, Видьела, Мирет, Гарсия, Дуран Роселл; от Союза рабассейров — Торрентс; от партии Республиканского действия Каталонии — Фáбрегас и от ПОУМ — Хосе Ровира.

Диего Абад де Сантильян, во время дискуссии занятый рисованием на листе бумаги, предложил: чтобы придать организму функциональную структуру, лучше всего будет начать с разделения видов деятельности. Он представил на обозрение схему, начерченную на листе. Проанализировав рисунок и разделение функций, ЦКАМ стал работать согласно диаграмме59 (стр. 47):

Генеральный административный секретариат: Хаyме Миравитлес; организация милиций: Сантильян и Рикардо Санс; военный департамент: Гарсия Оливер, при поддержке Дуррути и военных техников — полковника Хименеса де ла Бераса и затем братьев Гуарнер; департамент расследования и обороны: Аурелио Фернандес, Хосе Ассенс, Рафаэль Видьела и Томас Фáбрегас; департаменты поставок и транспорта были поручены Хосе Торрентсу.

Члены каждого департамента образовали отделы — например, статистики, который зависел от генерального секретариата; отделы размещения и вооружения боевых подразделений в подчинении Департамента милиций; и другие, такие как отдел картографии, военной школы, связи, операций и т.д., подотчётные Военному департаменту.

«Главная задача, — пишет Сантильян, — наиболее сложная, естественно, досталась нам — представителям самого значительного и активного сектора пролетариата Каталонии. Мы заняли особо ответственные посты, но они также требовали от нас огромной физической отдачи, угрожая скорым переутомлением. Более двадцати часов в сутки ежедневной и постоянной нагрузки, нервного напряжения, разрешая тысячи проблем, принимая толпы народа, осаждающего приёмные с самыми различными требованиями, — вся эта обстановка далеко не способствовала спокойному течению мыслей»60.

Далее мы приводим первый документ, подписанный этим Центральным комитетом антифашистских милиций. Итак, речь идёт о «Мандате»:

«1. Устанавливается революционный порядок; все организации в составе данного Комитета несут ответственность за его поддержание.

2. Для функций контроля и надзора Комитет назначил необходимые бригады для строгого выполнения всех приказов, от него исходящих; для этого члены бригад будут иметь при себе соответствующий документ, подтверждающий личность.

3. Эти бригады являются единственными, уполномоченными Комитетом. Любые другие структуры, действующие за их рамками, будут считаться мятежными и подвергнутся санкциям со стороны Комитета.

4. Бригады, работающие в ночное время, применят строжайшие меры к лицам, нарушающим революционный порядок.

5. С часу ночи и до пяти часов утра передвижение на улицах ограничивается, за исключением нижеуказанных лиц:

а) всех тех, кто подтвердит принадлежность к структурам, составляющим Комитет милиций;

б) людей, сопровождающих вышеуказанных лиц, которые могут поручиться за них;

в) лиц, способных доказать форс-мажорные обстоятельства, вынудившие их покинуть своё место жительства.

6. С целью мобилизации в ряды Антифашистских милиций структуры комитета уполномочены задействовать соответствующие центры для набора и военного обучения. Условия такого набора будут подробно указаны вo Внутреннем регламенте.

7. Комитет выражает надежду, что, принимая во внимание необходимость установления революционного порядка, для оказания сопротивления очагам повстанцев ему не придётся прибегнуть к принудительным дисциплинарным мерам».

Этот документ подписали уполномоченные делегаты от имени «Левых республиканцев Каталонии», партии Каталонского республиканского действия, Союза рабассейров, марксистских партий (одна сталинистского характера, другая — более или менее троцкистского уклона); со стороны НКТ (Дуррути, Гарсия Оливер и Ассенс); ФАИ (Сантильян и Аурелио Фернандес)61.

По словам писателя Мануэля Бенавидеса, когда закончилось первое заседание Комитета милиций, «Дуррути и Гарсия Оливер сказали Коморере, делегату от соцпартии: “Мы знаем, как поступили большевики с русскими анархистами. Мы заверяем вас, что никогда не позволим коммунистам обращаться с нами подобным образом”»62. На первом заседании одной из резолюций было решение направить делегацию в Арагон для разведки позиций военных мятежников. С другой стороны, также договорились о принятии предупредительных мер для минирования подходов к Барселоне, чтобы воспрепятствовать возможному въезду в город моторизованной колонны противника.

Также была предпринята попыткa нормализации городской и производительной жизни Барселоны; но на самом деле в этой области невозможно было сделать ни одного шага без поддержки профсоюзов и Революционных комитетов рабочих кварталов. Когда Сантильян говорит о том, что главная задача была отведена им, то действительно это было так: лишь анархисты могли иметь дело с профсоюзами.

На этом заседании также была отмечена необходимость организовать рабочих в отряды милиций и выйти на поиски противника. Первая из таких колонн должна была отправиться 24 июля, под началом делегата — Буэнавентуры Дуррути63. Участие Дуррути в Центральном комитете антифашистских милиций явилось больше символичным, чем реальным. Однако для нас представляется интересным привести здесь ряд цитат Миравитлесa, потому что они отражают некоторые черты характера Дуррути, которые не удалось изменить ввиду недавно начавшейся военной кампании:

«Вo дворце правительства продолжал свою работу кабинет — нечто похожее на руководство-призрак, бессильно наблюдающее за революционной обстановкой. Однако имелось одно исключение. Президент Каталонии Луис Компанис был весьма мужественным человеком. Ранее Компанис как адвокат-защитник участвовал в судебных процессах над анархистами, и у него было много друзей в НКТ. Когда он впервые пришёл на заседание Комитета милиций, все мы встали, приветствуя его; но анархисты продолжали сидеть. Часто между активистами НКТ-ФАИ и Компанисом разгорались яростные дискуссии; тот упрекал их в том, что своими агрессивными действиями они ставили под удар триумф революции. Но однажды это надоело Дуррути, и он сказал представителям автономного Правительства: “Поприветствуйте от моего имени Президента, но для него будет лучше больше не появляться здесь. У него могут быть неприятности, если он будет продолжать поучать нас”».

Дуррути тотчас же понял, что Центральный комитет был бюрократическим органом. На его заседаниях спорили, вели переговоры, принимали решения, писали протоколы заседаний, вели бюрократическую работу. Но для Дуррути сидеть долго на одном месте представлялось невозможным. Рядом шли бои. Он не выдержал такого ритма. Организовал собственную дивизию — колонну “Дуррути” — и ушёл с ней на Арагонский фронт»64.

Вплоть до 21 июля казармы и военные крепости находились в руках тех, кто взял их штурмом, — иными словами, членов НКТ и ФАИ. Принятие репрезентативного принципa Центрального комитета антифашистских милиций было большой ошибкой; она заключалась в том, что каждая политическая партия организовывала свои собственные силы, то есть свои милиции под руководством делегатов — членов этих партий. Это означало: в распоряжение политических партий поступали воинские гарнизоны и оружие. Одобрив такую меру, НКТ сделала неверный шаг, так как ранее был основан Главный штаб милиций, и поэтому организация милиций, согласно профсоюзам, должна была зависеть от этого штаба. При таких обстоятельствах захваченное рабочими оружие осталось бы в их руках, то есть вo власти революционеров. Согласие на организацию политическими партиями своих собственных колонн означало начало разоружения рабочего класса, что шло на руку тем, кто на самом деле не участвовал в боях; у них не было оружия, или они припрятывали его, как начали поступать сталинисты, с тем чтобы применить силу, когда, по их мнению, настанет удобный момент начать контрреволюционное наступление.

Такой раздел гарнизонов обеспечил «Левым республиканцам Каталонии» контроль над крепостью в Монтжуик; отдал ПОУМ Кавалерийскую казарму на улице Таррагона; а партии, которая станет ОСПК, — пехотную казарму в Парке-де-ла-Сьюдадела. Иберийской федеральной партии достался бывший монастырь. НКТ и ФАИ — пехотная казарма в Педральбес, Артиллерийский гарнизон Сант-Андреу и арсенал Лос Докс, также Кавалерийский на улице Лепанто. Артиллерийский парк (Парке-де-Артильериа) и Интендантская служба определились для общего пользования.

Сразу же после этого распределения и занятия казарм сталинисты окрестили ее именем «Карл Маркс»; ПОУМ дали своему имя «Ленин»; а анархисты, чтобы не отставать, назвали гарнизоны: «Бакунин», «Сальвочеа», «Спартак» и другие.

После раздела гарнизонов начался раздел зданий. ПОУМ уступил своим соперникам из ОСПК отель «Колон», завоёванный его активистами с оружием в руках. Для работы своего Центрального комитета они заняли гостиницу в Лас Рамблас, также занятую в период боёв. НКТ осталась в Каса Камбó. В рабочих кварталах Комитеты обороны или Революционные комитеты обосновались в подходящих зданиях для исполнения своих задач, и профсоюзы также заняли просторные помещения.

Таверны-закусочные, возникшие в пылу сражений, превратились в рабочие столовые и заняли помещения гостиниц. Таким образом отель «Ритц» преобразовался в гостиницу для «милисьянос».

Всеобщая забастовка продолжалась. Однако вскоре возникла необходимость восстановления наиболее важных услуг, и таким образом, явление «не замеченное 20 июля», сейчас проявилось полностью: рабочее самоуправление. Больницы, лаборатории и центры фармацевтической продукции, занятые в процессе уличных боёв, функционировали под рабочим контролем. Такая же форма организации появилась, как только наладили свою деятельность трамваи, автобусы, метро и железная дорога. На Центральной телефонной станции, которую контролировал рабочий комитет, полностью посвятивший себя устранению повреждений линий во время боёв, а также установке новых телефонных веток в пределах центров, возникших в первые три дня, рабочие на заседании избрали Центральный комитет, который координировал свою работу с другими секциями посредством рабочих делегатов, избранных для этой цели. Профсоюз пищевой промышленности, который с самого начала борьбы основал центры распределения продуктов питания и рабочие столовые, тотчас же расширил свою деятельность для обеспечения питанием всего населения Барселоны; были коллективизированы Центральные рынки фруктов, овощей, рыбы и мяса. Поставщики, привозившие продукцию вплоть до 19 июля, продолжали снабжение рынков. В силу обстоятельств учёт продуктов производился не в рамках коммерции, а по принципу коллективизма. Этот режим аннулировал торговую цепь, и, следовательно, необходимо было прибегнуть к методам кооператива, которые, хотя и действовали в зачаточной форме, всё же немедленно гарантировали питание горожанам. Революция породила явление безвозмездности, легко прижившееся на практике в сфере питания благодаря рабочим столовым. Так, спонтанно, создавалось впечатление, что бесклассовое общество и упразднение денег стали реальностью. Быстрая организация Центрального комитета антифашистских милиций в той ситуации не позволила создать новые и более глубокие формы организации, призванные изменить человеческие отношения невиданным до тех пор образом. Тем не менее и в силу необратимости начатого процесса коллективизация средств производства и цепочек распределения продолжилась, несмотря на меры контроля и торможения со стороны новообразованных структур власти.

Именно после обеспечения победы над восставшими военными, когда возобновилась трудовая деятельность, можно было понастоящему оценить размах пролетарской революции. Хозяева фабрик, технический персонал и директора, принадлежавшие к классу, чувствовавшему себя под угрозой, дезертировали; одни скрылись в надёжных местах, другие сбежали во Францию. Рабочие не обеспокоились по этому поводу — напротив, они взялись за налаживание производства, проводя коллективизацию фабрик, мастерских и всех промышленных центров, существовавших в Барселоне и других областях Каталонии. Фабричные ассамблеи разрешали текущие вопросы, назначая для этого Фабричные комитеты. Наиболее важные металлургические центры, как, например, «Испано-Суиса», «Вулькано», «Ла Макиниста Террестре и Маритима», и др. принялись за блиндаж грузовиков, предпринимая первые шаги для восстановления отрасли, которая вскоре станет военной.

Склады CAMPSA (нефть и бензин), электростанции и фабрики по производству газа, занятые в первые дни, начиная с 22 июля, работали в рамках рабочего самоуправления. Агенты-распределители бензина заливали топливо в баки автомашин по предъявлению талона от профсоюза того Комитета, который использовал данный транспорт. Деньги исчезли из обращения.

В те дни в Барселону прибыл полковник артиллерии Рикардо Хименес де Бераса, которому удалось сбежать из Памплоны. Гарсия Оливер тотчас же задействовал его как советника в Военном департаменте и поинтересовался его мнением о новой организации, появившейся в результате революции. Его ответ был категоричен: «С военной точки зрения, всё это — хаос, но он идёт вперёд. Не предпринимайте ничего, чтобы помешать, дайте ему развиться собственными силами, потому что в конце концов он придёт к равновесию и своей манере организации»65.

Комитеты в рабочих кварталах, принимая различные названия, но все — либертарного характера, объединились по принципу федерации, образуя Местный комитет революционного взаимодействия.

В сущности, власти как таковой не существовало: Женералитат была полнейшим символом, Центральный комитет антифашистских милиций не мог сделать ничего без поддержки профсоюзов, а милиции не могли организоваться без сотрудничества Комитетов обороны и профсоюзов, которые осуществляли контроль над первичными рабочими организациями. 22 июля Комитеты рабочих кварталов открыли универмаг, служащие приступили к работе в режиме самоуправления и распределили одежду среди граждан на безвозмездной основе. Ломбард также был открыт, и людям вернули заложенные вещи. Так, можно было наблюдать возврат швейных машин, матрасов, одеял, курток и пальто, заложенных по окончании зимы. Луис Компанис назвал такие меры «насилием» НКТ.

23 июля Местная федерация профсоюзов НКТ Барселоны выпустила такую листовку:

«Рабочий, вступай в милиции. Не оставляй ни винтовку, ни боеприпасы. Не теряй связи с твоим профсоюзом. Твоя жизнь и твоя свобода — в твоих руках»66.

Эта листовка была ответной мерой на решение Центрального комитета антифашистских милиций, направленного в Комитеты обороны кварталов, с инструкциями о выдаче каждому вооружённому рабочему этого участка картонного билета с именем, видом оружия и названием профсоюза, и что те рабочие, которые не имели намерения продолжать борьбу, должны отдать своё оружие Комитету, и тот, в свою очередь, передаст их в ближайшие гарнизоны. Профсоюзам эта мера показалась нацеленной на разоружение народа. За реакцией профсоюзов последовал ответ Комитетов рабочих кварталов, которые желали сами осуществлять революционный контроль в своей зоне при помощи вооружённых групп. Такие действия отвечали на публикацию «мандата» Центрального комитета антифашистских милиций. Посмотрим, что пишет об этом вопросе Висенте Гуарнер, заместивший на посту Генерального комиссара капитана Федерико Эскофета:

«Я попытался в последний раз прийти к согласию, чтобы по мере возможности восстановить порядок. Вызвал к себе в кабинет Региональный комитет НКТ, имевший в своём подчинении всю сеть организации Комитетов обороны в кварталах столицы. Мне кажется, его председателем были Алькон (Маркос) и Ассенс (Хосе), вместе с другими влиятельными НКТистами. Я выразил необходимость методично организовать и направить в должное русло сопротивление военному мятежу. Комитеты кварталов не должны были осуществлять аресты и обыски без вмешательства Полицейской комендатуры. Один из её инспекторов или агентов при каждом действии должен был составить протокол. Также нельзя было позволить индивидуальных репрессий, абсурдных убийств за рамками закона, поскольку существовало намерение организовать “народные трибуналы”, их регламентация уже была подготовлена. Мне ответили, что военный мятеж вызвал реакцию революционного характера и что народ должен был действовать самостоятельно. В свою очередь, я сказал, что моим долгом были исполнение законов и препятствование любому беззаконному действию. Кажется, Алькон спросил у меня, уверен ли я, что мои агенты безопасности поддерживали меня, и заставил меня выглянуть с балкона на улицу, чтобы я там увидел ряд гвардейцев с повязанными на шее чёрно-красными платками — символом НКТистcкой организации.

Я попрощался с активистами конфедерации, приказал моему секретарю дать инструкции об аресте тех гвардейцев, которые щеголяли в нерегламентированных одеяниях, и счёл своим долгом доложить об этом разговоре президенту Компанису, который принял мою отставку. Он вызвал своего секретаря (в то время — Хуана Молеса) и попросил его подготовить назначение на пост военного советника в Центральном комитете антифашистских милиций Каталонии»67.

В круговороте событий члены группы «Мы» были разбросаны по разным местам. Каждый из них исполнял важную задачу: Аурелио Фернандес вместе с Ассенсом занялись организацией «Контрольных патрулей», основанных рабочими активистами, посланными профсоюзами; они исполняли двойную миссию наблюдения за революционным порядком, согласно инструкциям Центрального комитета антифашистских милиций, но не теряя контакта с профсоюзами и Комитетами кварталов с целью осуществления совместных действий в том случае, если «сверху» поступят приказы подавить революцию. Рикардо Санс с Сантильяном и Эдо взялись за организацию рабочих колонн и отправление их на Арагон. Гарсия Оливер, возглавивший Военный департамент, налаживал военное производство, а также военное и авиационное училищa. Виванкос, Ортис и Грегорио Ховер посвятили себя организации соответствующих колонн для Арагонского фронта.

Несмотря на всеобщую занятость, группа «Мы» смогла собраться, с тем чтобы обменяться мнениями о ходе событий. Их идеи полностью совпадали, они высказались за преодоление альянса, установленного между организациями НКТ и политическими партиями для создания подлинного революционного органа, который бы прямо опирался на Революционные комитеты Барселоны и Каталонии, а также на профсоюзы. В результате нужно было основать Региональную ассамблею, которая явилась бы структурой революционного управления.

Однако революция (или, другими словами, её победа) не исходила всего лишь из таких мер. И это знали все члены группы «Мы». Без поддержки и солидарности международного пролетариата испанская революция не могла выжить, несмотря на все усилия испанских революционеров. В этом заключался самый трагический аспект испанского анархизма. В Испании анархизм постепенно занял стабильные позиции, и ему удалось стать мощной и определяющей силой в стране. Но в остальных странах анархизм ослабевал, вплоть до потери воздействия на рабочий класс, попавший под влияние социал-демократов и сталинистов. Теперь шла речь о том, чтó можно было предпринять для пробуждения сознания международного пролетариата, принимая во внимание, что в Испании имела место первая и наиболее глубокая революция из всех тех, где главным героем выступал рабочий класс. Задача была не из лёгких: существовал Советский Союз, строивший победу своей внешней политики на подчинении пролетариата буржуазным демократиям, с которыми СССР установил альянс. Также не представлялось лёгким взаимодействие с Леоном Блюмом, который, подчиняясь правилам буржуазной демократии, не стоял у власти, а всего лишь управлял ею. Испанская революция с её зарядом анархизма являлась помехой для всех стран. Не приходилось рассчитывать на чью-либо поддержку. Испанские революционеры должны были создать ситуации, которые, нарушая все правила, смогли бы вывести революцию на международный уровень. Именно об этом говорили товарищи группы «Мы». Они располагали взрывным устройством для своей цели — Марокко. В этом регионе Франко установил свой главный штаб и резервы. И в Марокко демократическая Франция, придерживающаяся политики Народного фронта, вела войну против арабских националистов. Если бы испанским революционерам удалось осуществить восстание в так называемом Испанском протекторате в Северной Африке, это означало бы расширить мятеж на всю часть французской колонии и заставить Францию вступить в конфликт в её роли колонизатора, что могло бы привести к пробуждению французского пролетариата, усыплённого Блюмом и Торезом. Гарсии Оливеру была поручена миссия организации восстания в Марокко.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава VII. Наступление Дуррути — Гарсия Оливер

23 июля 1936 года Гарсия Оливер обратился по радио к арагонским рабочим. Он произнёс зажигательную речь — призыв к борьбе:

«Выходите из дома. Бросайтесь на врага. Не ждите ни минуты. Именно сейчас вы должны взяться за дело. Это — особая задача для активистов НКТ и ФАИ. Наши товарищи должны встать в авангарде бойцов. И если надо умереть, мы умрём (...). Мы, Дуррути и тот, кто сейчас обращается к вам, — Гарсия Оливер — выйдем во главе колонн. Мы уже выслали эскадрилью самолётов для бомбардировки казарм. Члены НКТ и ФАИ должны исполнить миссию этого момента. Используйте все ресурсы. Не ждите конца моего выступления. Оставьте ваш очаг, жгите, разрушайте, сражайтесь с фашизмом»68.

Новость об организации рабочих колонн для марша на Арагон вызвала огромную волну энтузиазма в Барселоне. Рабочие приходили в свои профсоюзные организации, чтобы записаться добровольцами, и на футбольных полях и других пунктах Комитета рабочих кварталов по своей инициативе принялись за обучение волонтёров простейшим формам борьбы, а также метанию гранат и обращению с винтовками.

Среди добровольцев были люди всех возрастов: с четырнадцати до шестидесяти лет. Однако преобладали рабочие, активно участвовавшие в революционной деятельности и имеющие опыт. Сразу же стало ясно, что наиболее способные и подготовленные члены НКТ и Либертарной молодёжи выступали на линию фронта. Тыл оставался под контролем присоединившихся к борьбе в последнюю очередь, и это могло навредить процессу самоуправления, осуществляемому рабочими, который разрастался подобно масляному пятну. Необходимо было приостановить такой энтузиазм, принимая во внимание важность участия в сражениях, но одновременно понимая, что триумф коллективной экспроприации являлся жизненно необходимым; успех в этой экономической и социальной сфере определял в конечном счёте победу революции, утверждая политическую и экономическую способность рабочего класса69.

Рабочей мобилизации не было равных. Не существовало специального декрета — всё происходило по инициативе самих людей. Добровольцы обсуждали наилучший способ организации, так как никто не хотел ни возрождения духа милитаризма, ни иерархии командования. Именно в результате этих бесед будущих бойцов родилась структура и организация милиций, которая будет существовать вплоть до всеобщей милитаризации марта 1937 года. Идея организации была проста: десять человек образовывали группу, которая выбирала делегата; десять групп составляли одну центурию, которая, в свою очередь, назначала своего делегата, а пять центурий образовывали группировку, во главе которой находился ответственный. Он вместе с делегатами центурий составлял Комитет группировки70.

Перес Фаррáс, будущий военный и технический советник колонны «Дуррути», которая находилась в процессе формирования, тотчас же высказал своё несогласие с такой формой организации, пессимистически оценивая её полезность в ходу сражений. Дуррути вскоре заметил для себя, что Перес Фаррáс ненадолго останется его военно-техническим советником, и избрал на этот пост сержанта артиллерии Мансану, который лучше понимал психологию анархистов, враждебно относившихся ко всему тому, что означало пирамидальную практику приказов и подчинений. Своим советникам Мансане и Кареньо (школьному учителю) Дуррути поручил задачу снабдить колонну артиллерийскими орудиями, боеприпасами, медицинским подразделением в составе докторов и медсестёр, а также операционной для походных условий.

Мансана, не входя в долгие разъяснения, быстро сообразил, в чём состоят требования Дуррути, и сделал всё возможное, чтобы с успехом выполнить порученную задачу. Он был знаком с рядом солдат и офицеров, вошедших в состав колонны. Так, при поддержке Дуррути и имея в виду, что все они могут служить инструкторами для остальных, их включили в состав уже организованных групп, без какого-либо давления, в атмосфере братского взаимопонимания. Тем не менее Перес Фаррáс не расстался со своими идеями и в конце концов разъяснил свою позицию Дуррути:

«Этот метод не подходит для боя».

Дуррути ответил ему:

«Я уже говорил об этом и сейчас повторю ещё раз: всю мою жизнь я прожил как анархист, и тот факт, что теперь меня назначили делегатом большой группы людей, не может заставить меня изменить мои убеждения. Именно при таком условии я дал согласие взяться за работу, порученную мне Центральным комитетом милиций.

Я думаю — и всё происходящее вокруг подтверждает мои мысли, — что рабочая милиция не может быть управляема по классическим армейским правилам. Так, я считаю необходимыми дисциплину, координацию и осуществление какого-либо плана. Но всё это нельзя рассматривать согласно критериям, которыми пользовался мир, сейчас разрушаемый нами. Мы должны созидать на новых основах. Я и мои товарищи считаем: солидарность между людьми — самый лучший мотив для пробуждения индивидуальной ответственности, которая сможет принимать дисциплину как акт самодисциплины.

Нам навязывают войну, и борьба в ней отличается от той тактики, с помощью которой мы одержали победу, но цель наших сражений — триумф революции. Это означает не только победу над противником, но и то, что она должна быть достигнута путём радикального изменения человека. Для того, чтобы эта перемена произошла, необходимо, чтобы люди научились жить и вести себя как свободные личности. В процессе такого обучения развиваются их способности нести ответственность за собственные поступки. Рабочий на своём посту не только изменяет формы материи, но и путём исполнения этой задачи изменяет самого себя. Боец — не кто иной, как рабочий, использующий оружие как инструмент труда, и его действия должны быть направлены на те же самые цели, что и действия рабочего. В бою нельзя вести себя подобно солдату, исполняющему приказы; люди должны осознавать непреходящее значение своих актов. Я знаю, что достичь этого нелегко, но я также знаю: то, что не является результатом осознания, не может быть получено в результате применения силы. Если наш революционный военный аппарат должен поддерживаться страхом, в этом случае мы ничего не изменили, за исключением цвета самого страха. Только освободившись от страха, общество сможет развиваться свободно»71.

Дуррути выразился предельно ясно, и его целью было не что иное, как объединение теории с практикой и наоборот. Как анархист, он желал сохранить верность своим идеям, несмотря на ответственность руководства рабочей колонны, выступающей на линии фронта Арагона72.

Тем временем подготовка экспедиции в Сарагосу продолжалась. Вскоре на земле Арагона разразятся масштабные баталии — как на военной линии фронта, так и на фронте крестьянской революции. В Сарагосе был дислоцирован общий гарнизон V военной дивизии под командованием генерала Мигеля Кабанельяса. В составе этих сил находились следующие структуры:

«Две пехотные бригады: IX (общий гарнизон, Сарагоса) и X (общий гарнизон, Уэска), кроме того — одна артиллерийская бригада, номер V (Сарагоса), с четырьмя пехотными полками, двумя артиллерийскими, инженерным батальоном и соответствующими службами.

Кроме того, в качестве недивизионных частей — автомобильный полк, кавалерийский; подразделение ремонтного склада, зенитная группа, парк военного корпуса, батальон мостоукладчиков и медицинская служба.

Основные военачальники: генералы: дон Мигель Кабанельяс (V дивизия), Альварес Аренас (IX бригада), Де Бенито (X бригада) и дон Эдуардо Мартин Гонсалес (V артиллерийский полк).

Нельзя забывать о существовании структур охраны правопорядка. Кроме Штурмовой гвардии Сарагосы, были задействованы восемнадцать рот Гражданской гвардии и пять рот карабинеров.

Личный состав армии понёс сильные потери, но в качестве компенсации, можно сказать, начиная с самых высших рангов до самых низших, почти все без исключения были полностью настроены на исполнение планов генерала Молы»73.

Хосе Чуэка, говоря о сдаче Сарагосы, задаёт себе вопрос:

«Смогли ли мы сделать более того, что было сделано? Возможно. Мы слишком доверились обещаниям гражданского губернатора (Вера Коронель) и придали слишком много значения нашим силам; не захотели предусмотреть, что перед лицом возможного натиска фашизма нужно было иметь нечто более мощное, чем тридцать тысяч рабочих, организованных в профсоюзы»74.

А Мартинес Банде пишет:

«Ночью 17-го, как только пришли новости о событиях в Марокко, массы решительно настроенных экстремистов заняли главные улицы. Весь день 18-го прошёл в напряжённом ожидании, многочисленные группы добровольцев явились в гарнизоны, а на рассвете 19-го было объявлено военное положение. В ответ НКТ в тот же самый день объявила всеобщую забастовку, которая была подавлена 22-го числа энергичными действиями военных властей и в результате ряда столкновений.

В Калатаюде, 20 июля полковник Муньос Кастельянос объявил военное положение, без инцидентов; но армейские подразделения и структуры правопорядка вместе с добровольцами должны были освободить значительное число посёлков. На севере Эбро — семь населённых пунктов, в прибережных районах — четыре, а на юге от Эбро — десять, включая Бельчите»75.

Так же, как Сарагоса и Калатаюд, во власти повстанцев оказались Уэска и Теруэль. Барбастро представлялся островком, занятым солдатами-республиканцами под командованием полковника Вильяльбы.

Таковой была картина арагонской земли, когда Дуррути, ведя за собой две тысячи “милисьянос” поставил цель завоевания Сарагосы. 24 июля в десять часов утра колонна «Дуррути» должна была выйти из Пасео-де-Грасия по направлению к Сарагосе, через Лериду. В восемь утра Дуррути выступил по радио, обращаясь к рабочему населению Барселоны с просьбой поддержать снабжение колонны продуктами питания. Такой необычный призыв удивил всех. Конечно, для этого были свои причины. Распределение пищевых продуктов в какой-то степени было задачей Комитетов рабочих кварталов, Профсоюзов пищевой промышленности и Центрального комитета антифашистских милиций. Разве эти организации отказывали Дуррути в возможности организовать интендантскую службу? Вскоре Дуррути удовлетворил любопытство:

«Наиболее мощное орудие революции — энтузиазм. Она побеждает, когда все вокруг заинтересованы в победе и воспринимают её как своё личное дело. Реакция на мой призыв, — сказал он тем, кто выказал удивление, — покажет нам степень интереса со стороны Барселоны в отношении революции и её победы. Кроме того, эта мера поставит каждого перед лицом своей собственной ответственности, она — возможность осознания всеми того факта, что наша борьба — коллективная и что её триумф зависит от усилий всех. Именно в этом, и ни в чём другом заключается смысл нашего призыва», — сказал в заключение Дуррути76.

Незадолго до выхода колонны «Дуррути» её делегат находился в Профсоюзе металлургов, обсуждая вопрос о бронировании грузовиков. Там он дал интервью журналисту Toronto Star Ван Пассену; тот позднее опубликует репортаж под названием «Два миллиона анархистов сражаются за революцию». В этой статье он тотчас же представляет Дуррути читателям:

«Высокий, смуглый человек с арабскими чертами лица. Сын простых крестьян. Его голос — энергичный, почти гортанный».

Ван Пассен спросил, считает ли Дуррути, что повстанцы уже разгромлены:

— Нет, пока мы их не победили, — ответил он честно. И добавил: — Сарагоса и Памплона под их контролем. Там находятся арсеналы и фабрики боеприпасов. Мы должны занять Сарагосу, и затем выйдем навстречу частям Иностранного легиона, которые, посланные генералом Франко, подходят с юга. Через две или три недели мы вступим в решающие бои.

— Две или три недели? — спросил заинтригованный журналист.

— Две или три недели. Или, быть может, месяц, — подтвердил Дуррути. Борьба продлится как минимум весь август. Рабочий народ вооружён.

В этой битве армия не в счёт. Существуют две стороны: люди, сражающиеся за свободу, и те, которые идут в бой, чтобы подавить её. Все трудящиеся Испании знают, что, если фашизм победит, наступят голод и рабство. Но фашисты также знают, что их ждёт, если они потерпят поражение. Поэтому борьба будет беспощадной. Для нас она означает разгром фашизма, и так, чтобы он никогда не смог поднять головы в Испании. Мы твёрдо намерены раз и навсегда покончить с ним, и своими силами, и несмотря на правительство...

— Почему вы говорите: “и несмотря на правительство”? Разве это правительство не борется против фашистского мятежа? — спросил я с удивлением.

— Ни одно правительство в мире не борется с фашизмом до победного конца. Когда буржуазия, — добавил он, — видит, что власть ускользает из её рук, она, чтобы сохранить свои привилегии, прибегает к поддержке фашизма. Именно это происходит сейчас в Испании. Если бы республиканское правительство хотело покончить с фашистскими элементами, то давно могло бы сделать это. Однако оно медлило, шло на уступки и теряло время в поисках компромиссов и соглашений с фашистами. Даже сейчас, в эти моменты, в правительстве есть люди, желающие принятия очень умеренных мер против фашистов. Кто знает, — сказал, смеясь Дуррути, — быть может, правительство всё ещё надеется применить силы повстанцев для подавления революционного движения, начатого рабочими!

— Значит, — спросил Ван Пассен, — вы предвидите сложности даже после победы над мятежниками?

— Это так. Буржуазия будет сопротивляться; она не согласится подчиниться революции, которую мы сохраним во всей её мощи», — ответил Дуррути.

Журналист указал ему на противоречие революции, проводимой анархистами:

«— Ларго Кабальеро и Индалесио Прието утверждают, что задача Народного фронта — в том, чтобы спасти Республику и восстановить буржуазный строй. Однако вы, Дуррути, говорите мне, что народ желает, чтобы революция продвинулась как можно дальше. Как понять такое противоречие?

— Антагонизм очевиден, — ответил он. — Будучи буржуазными демократами, эти господа не могут разделять мыслей, отличных от тех, которые они сами исповедуют. Но простые люди, рабочий класс устал от обманов. Трудящиеся знают, чего они хотят. Мы боремся не за народ, а вместе с народом, другими словами — за революцию в пределах самой революции. Мы осознаём, что в этой борьбе мы одиноки и что можем рассчитывать лишь на самих себя. Для нас ничего не означает существование Советского Союза в какой-то части света, потому что мы заранее знали о его отношении к нашей революции. Для Советского Союза единственно важным является его собственное благополучие. Для этого спокойствия Сталин принёс в жертву фашистским варварам немецких рабочих. До этого он так же поступил с китайскими рабочими, покинутыми им. Мы выучили преподнесённые нам уроки и хотим идти вперёд в наших революционных действиях, потому что хотим перемен сейчас, а не после, быть может, завершения будущей войны в Европе. Наша позиция является примером того, что мы являемся для Гитлера и Муссолини более сильной головной болью, чем Красная армия, потому что они боятся своих народов, которые, последовав нашему примеру, заразятся нашим энтузиазмом и покончат с фашизмом в Германии и Италии. Этот страх также беспокоит и Сталина, потому что триумф нашей революции обязательно отразится на русском народе».

Ван Пассен подводит итог:

«Этот человек говорит от имени профсоюзной организации, в рядах которой приблизительно два миллиона трудящихся и без чьей поддержки Республика не может ничего сделать, даже если предположить, что она одержит победу над мятежниками. Я решил узнать ход его мыслей, так как для лучшего понимания событий в Испании необходимо выяснить, что думают рабочие. По этой причине я взял интервью у Дуррути, потому что в силу его значения и престижа в народной среде он является подлинным и типичным представителем вооружённых рабочих. Судя по его ответам, становится предельно ясно, что Москва не имеет здесь никакого влияния, ни морального права говорить от имени испанских рабочих. По словам Дуррути, ни одно из европейских государств не испытывает симпатий к либертарному духу испанской революции, — напротив, они хотели бы задушить это движение.

— Ожидаете ли вы сейчас какой-либо помощи от Франции или Англии, зная, что Гитлер и Муссолини начали поддерживать военных мятежников? — спросил я.

— Я не жду никакой помощи для либертарной революции от какого бы ни было правительства в мире, — ответил сухо Дуррути. И добавил:

— Может случиться, что конфликты интересов империализма каким-то образом повлияют на нашу борьбу. Это возможно. Генерал Франко делает всё возможное, чтобы втянуть Европу в войну, и ни на минуту не усомнится в том, чтобы бросить Германию против нас. Но, в конце концов, я не жду ничьей помощи, и в конечном счёте — даже от нашего правительства.

— Сможете ли вы победить в одиночку? — спросил я прямо».

Дуррути не ответил. Задумываясь, он прикоснулся к подбородку. Его глаза блестели. Тогда Ван Пассен задал ещё один вопрос:

«— Но даже в случае успеха вы унаследуете лишь груды руин, — заметил я, нарушая молчание.

Казалось, Дуррути прервал какое-то глубокое раздумье и мягко, но уверенно ответил мне:

— Мы всегда жили в нищете и на какое-то время как-нибудь наладим жизнь. Но не забывайте, что только рабочие производят богатства. Именно мы — рабочие — приводим в движение промышленное оборудование, добываем уголь и минералы в шахтах, созидаем города... Почему же мы в более благоприятных условиях не сможем построить и заменить то, что было разрушено? Разруха не страшит нас. Мы знаем, что унаследуем одни лишь развалины, потому что буржуазия в последней фазе своего исторического существования попытается свести на нет всё вокруг. Но я повторяю вам: нас не пугают руины, потому что в наших сердцах живёт новый мир, — сказал он тихо и жёстко. А затем добавил: — Этот мир создаётся прямо сейчас»77.

Приблизительно в десять утра, добровольцы колонны «Дуррути» начали прибывать на заполненную толпами людей, желающих присутствовать при отправлении того необыкновенного каравана: грузовиков, автобусов, такси и автомобилей для туристов. Энтузиазм был огромным. Быстрая победа в Барселоне давала право на такой энтузиазм. И намеченный поход к Арагону представлялся многим короткой прогулкой.

Приблизительно в полдень колонна в составе двух тысяч человек в атмосфере радостных возгласов, поднятых вверх кулаков, революционных песен двинулась в путь. Громче всех звучал гимн НКТ-ФАИ «На баррикады!».

Впереди ехал грузовик с десятком молодых ребят, среди которых выделялась мощная фигура Хосе Эллина, размахивающего красночёрным знаменем. Он погибнет 17 ноября, защищая Мадрид и подрывая гранатами итальянские танки. За ними следовала Центурия под началом делегата, металлурга Ариса. За ними шли пять центурий, которые вскоре отличатся, как настоящие элитные подразделения подрывников: то были шахтёры из Фигольса и Саллента. Также выступали моряки из синдиката Морского транспорта, зарекомендовавшие себя отличными геррильерос. В первых рядах, как всегда, был моряк Сетонас.

Делегатом III центурии был Эль Падре — старый боец, принявший участие в революционном движении Панчо Вильи в Мексике. IV центурия шла под командованием рабочего-текстильщика Хуана Косты; и V, в составе которой находились исключительно металлурги, была представлена делегатом, молодым анархистом 19 лет — Муньосом.

Между двумя автокарами продвигался «Испано», на котором ехали Дуррути и Перес Фаррáс. Дуррути — молчаливый, отчуждённый — не обращал внимания на громкие приветствия и поднятые кулаки. Он переживал чувство ответственности перед лицом обстоятельств. 70% бойцов колонны представляли собой цвет молодых анархистов Барселоны. Юноши и взрослые мужчины 19 июля и до этой даты узнали на себе, что такое уличные сражения и столкновения с органами правопорядка. Однако им не была известна борьба на открытой местности, другими словами — война.

Перед выходом из Барселоны в казарме имени Бакунина Дуррути обратился к составу колонны с речью. Он предупредил всех о разнице между сражениями, известными им на практике, и теми, с которыми они столкнутся в Арагоне. Но Дуррути знал, что слова не могут заменить сам опыт. Он рассказал об авиационной бомбардировке и пушечных выстрелах, предшествующих атакам. О боях врукопашную с применением холодного оружия. И особенно отметил разницу между буржуазной армией и вооружённым пролетариатом, в обращении с крестьянами и населением в тылу.

Проблема командования ещё не была разрешена. Он детально разъяснил свою позицию перед Центральным комитетом антифашистских милиций и позднее повторил её Пересу Фаррасу. Дуррути знал о том доверии, которое испытывали к нему его товарищи, даже если бы он призвал их идти на смерть. Но не смерть являлась целью Дуррути, а сама жизнь. Любой военный может, без всякого зазрения совести, со своего командного поста, послать людей на смерть; впоследствии восполнить людские потери — и делу конец. Но Дуррути знал, что бóльшая часть его людей были революционерами, и таких людей нельзя заменить. В его памяти всплывали слова Нестора Махно:

«Разница между командующим, который отдаёт приказы, и революционером, который направляет, заключается в том, что первый применяет силу, в то время как у второго нет другого авторитета, кроме его собственного примера»78.

Висенте Гуарнер даёт оценку двум мужчинам, возглавлявшим колонну:

«Дуррути — командир, с которым мне довелось общаться, — обладал необыкновенным характером. Около сорока лет, решительный, с проницательным и детским взглядом, роста выше среднего. Он ранее был железнодорожным рабочим. Перес Фаррáс — уроженец Лериды, импульсивный, резкий в суждениях, высокого роста, широколобый. Его природный талант иногда омрачался короткими вспышками...»79

В то время как колонна «Дуррути» шла через Лериду на Сарагосу, Гарсия Оливер не терял времени в Военном департаменте. 23 июля он встретился с Хулио Альваресом дель Вайо, остановившимся в Мадридe проездом из Франции. Он поговорил с ним и настоял — принимая во внимание его влияние в кругах социалистов, в частности близким к Ларго Кабальеро, и тот вес, который имела эта партия на правительство Хираля, — на том, чтобы в Мадриде чётко поняли: победа должна быть одержана в Марокко, а не на территории полуостровной Испании. Необходимо, чтобы республиканское правительство, — настаивал Гарсия Оливер в разговоре с Альваресом дель Вайо, — сделало официальное заявление о независимости испанского протектората в Марокко. Если испанское правительство поступит таким образом, указал Гарсия Оливер, то генерал Франко будет побеждён в своём собственном тылу и контроль над полуостровом установится в считаные дни. Альварес дель Вайо пообещал изложить в Мадриде эту точку зрения, однако «к несчастью — по словам Альвареса дель Вайо, — в Мадриде он не нашёл понимания, и никто не обратил внимания на идею Гарсии Оливера»80.

Тем не менее, Гарсия Оливер не особо доверял Альваресу дель Вайо и тому, что тот мог бы сделать в Мадриде. Он сам принялся за миссию восстания в Марокко:

«За несколько дней до нашей революции товарищ из профсоюза графического искусства, Хосе Мархели, поддерживающий тесный контакт со мной и нашей деятельностью, познакомил меня с человеком по имени Архила81 — египтянином, преподавателем иностранных языков в Академии Берлиц. По словам Мархели, Архила и ранее его отец являлись влиятельными активистами в арабском мире, тесно связанными с Панисламским комитетом, работавшим в Женеве82.

Когда началась революция и когда мы осознали, сколь скудные идеи о Республике имели члены правительств, постоянно подававшие в отставку, я пригласил Мархели и Архилу на заседание Комитета милиций Каталонии, в состав которого я входил и руководил Военным департаментом. Я спросил у Архилы о его отношениях с официальным миром панисламизма в Женеве. Он мне ответил, что являлся их официальным агентом в Испании и что готов сотрудничать со мной. Принимая во внимание важность контактов с главами конспирации арабского мира, я назначил встречу на следующий день, в том случае, если Архила вместе с Мархели были готовы взяться за миссию, с целью подготовки альянсa между нами и арабским миром. С согласия Архилы и Мархели я изложил дело Марианету, секретарю Регионального комитета Каталонии, который одобрил мои действия в будущем. Также я сообщил о возможных результатах этого дела на собрании Центрального комитета милиций, которые мы проводили каждый вечер; все участники одобрили мои действия и дали мне самые широкие полномочия.

На следующий день пришли Мархели и Архила. Я представил им товарища Магринью, моего представителя в Отделе пропаганды Центрального комитета милиций. Все они были широко информированы мной о целях их работы в Женеве, им выдали верительные письма, паспорта, деньги, и они отправились в путь...»83

«Мы вылетели прямым самолётом в Париж, чтобы там сделать пересадку на Женеву. В Женеве мы поселились в отеле “Россия”. Установив контакты, отправились на встречу с пожилым господином в его роскошной резиденции; он пригласил нас на обед в стиле и традициях его страны, с большой долей торжественности и исключительной роскошью.

Во время обеда мой спутник рассказал ему о цели нашего визита, и тот пообещал передать наши предложения националистским лидерам Марокко. Конкретно речь шла о просьбе поддержки дела Испанской Республики в Марокко со стороны Торреса и его организации взамен на независимость или автономию, согласно их пониманию этого вопроса»84.

Пока продолжались эти беседы, переместимся опять в колонну «Дуррути».

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава VIII. Колонна «Дуррути»

По мере продвижения колонны в сёлах, через которые пролегал её путь, у обочин дорог собирались люди, чтобы посмотреть на ход каравана. Многие, узнав Дуррути, восклицали:

«Этот не может быть командиром! У него на форме нет нашивок!» Другие, более осведомлённые, отвечали: «У анархистов нет начальников, поэтому он не носит нашивок».

В других населённых пунктах крестьяне радостно встречали колонну, громко приветствуя её членов и НКТ-ФАИ. Где бы ни останавливалась колонна, крестьяне окружали бойцов. Дуррути выходил из машины, чтобы поговорить с людьми:

«Вы уже организовали коллективное хозяйство? Не медлите! Занимайте земли! Организуйте на них работу так, чтобы не допустить ни начальников, ни бездельников. Если вы этого не сделаете, бесполезно двигаться нам вперёд. Нам надо устроить новый порядок, отличный от того, который мы сейчас разрушаем. Если мы не добьёмся этого, молодёжь будет напрасно погибать на полях сражений. Цель нашей борьбы — революция»85.

Так, пока колонна шла вперёд, на линию фронта, чтобы сразиться с фашистами, зарождался новый мир — именно он являлся целью сражения.

В Каспе состоялся первый бой с фашистами. Капитан Гражданской гвардии Негрете контролировал этот посёлок. С 23 июля значительная группа «милисьянос», на свой страх и риск выступившая из Барселоны, схватилась с противником; среди них находились братья Субиратс. Сражение уже достигло накала, когда к местности подошла колонна и помогла освободить Каспе. После этой победы ряды Колонны пополнились, и она продолжила свой путь, оставляя за собой деревни: Фрага, Кандаснос, Пеньяльба, Ла Альманда и другие. 27 июля вошли в Бухаралос, где временно был организован Военный комитет86.

На следующий день, колонна двинулась по направлению к Эбро. Она должна была пройти через Пину и Осеру, чтобы дойти до Сарагосы. Вскоре, в нескольких километрах от Бухаралоса, колонне впервые пришлось столкнуться с военной действительностью. «Милисьянос» подверглись атаке фашистских самолётов, началась бомбардировка. Ряд бойцов поддался панике, люди в страхе обратились в бегство. Их реакцию можно было понять. Бомбардировка нанесла большой ущерб: двенадцать убитых и более двадцати раненых, среди них — артиллерийский командир Клаудин, под началом которого были три артбатареи колонны.

Группа участников колонны инстинктивно преградила дорогу бегущим и решительно воспрепятствовала распространению паники и возможному отступлению каравана. В результате этого замешательства Дуррути стало ясно, что предпочтительнее было ретироваться, разведать о дислокации противника и таким образом избежать ловушки. Когда колонна двинулась назад в Бухаралос, на одном из грузовиков Дуррути увидел Эмилианне — она вступила в ряды «милисьянос». Улыбаясь, он посмотрел на неё, не говоря ни слова.

Мими пишет об этой встрече:

«Там, в этом местечке (Бухаралос), теперь уже историческом, мы встретились после двух недель разлуки. После первых впечатлений и эмоций тотчас же принялись за организацию штаба колонны. В сырой и тёмной комнате мы начали работу; без какого-либо материала организовали первую административную структуру этой колонны в тысячу человек, которая вскоре быстро увеличит свой состав. Именно в этом маленьком селе, бедном и простом, было положено начало организации нашей колонны, поначалу с большими недостатками, но потом, постепенно, она была готова отвечать огромным потребностям нескольких тысяч бойцов»87.

В целом же республиканские колонны в Каталонии и Арагоне состояли из следующих частей:

1. «Буэно» (маленькая колонна, почти весь её личный состав приходился на каталонцев из партии Левых республиканцев Каталонии).

2. «Ленин» («милисьянос» из ПОУМ и группа интернационалистов).

3. «Аскасо» (важная по значению колонна, состоящая из «милисьянос» НКТ-ФАИ и военных подразделений из Барбастро. Делегат — Грегорио Ховер).

4. «Агилучос» («милисьянос» НКТ-ФАИ. Делегат — Гарсия Виванкос).

5. «Карл Маркс» («милисьянос» ОСПК. Делегат — Хосе дель Баррио).

6. «Маурин» («милисьянос» из ПОУМ, в основном рабочие из Лéриды. Делегат — Хосе Ровира).

7. «Дуррути» (рабочие НКТ-ФАИ. Делегат — Буэнавентура Дуррути).

8. «Сур-Эбро» (рабочие НКТ-ФАИ. Делегат — Антонио Ортис).

9. «Пеньяльвер» (маленькая колонна из Таррагоны, в составе рабочих и военных. Делегат — Пеньяльвер).

10. «Мена» (маленькая колонна из Таррагоны. Делегат — Мена).

Две последние колонны присоединились к «Сур-Эбро» и к «Масиá-Компанис», эта последняя — под командованием Переса Саласа. По возвращении в Бухаралос, Дуррути и Перес Фаррáс впервые поспорили. Профессиональный военный, Перес Фаррáс не одобрял методов Дуррути и, воспользовавшись недавней неудачей, порекомендовал перестроить колонну и пересмотреть план атаки на Сарагосу. Будь эти советы даны при других обстоятельствах, Дуррути согласился бы с такими замечаниями, но тут его гордость была глубоко задета: он понял, что такая критика не была беспристрастной, а исходила из неприятия анархистских методов. Дуррути ответил, что любой человек в этой ситуации поддался бы панике. Однако отличие состояло в том, «что те, которые сегодня бежали, завтра будут храбро сражаться, но в том случае, если их реакция будет понята должным образом: как реакция рабочих, захваченных врасплох, а не солдат, в страхе отступающих перед врагом»88.

С балкона муниципалитета Бухаралоса Дуррути обратился к бойцам своей колонны, собравшимся на площади. Его речь была жёсткой — быть может, как вспоминает один из слушателей, самой суровой за всё время военной деятельности Дуррути.

«Друзья, никто из вас не вступил в эту колонну под принуждением. Вы сами избрали этот путь, и судьба первой колонны НКТ и ФАИ незавидна. Гарсия Оливер сказал об этом по радио, ещё в Барселоне: мы выходили к Арагону с целью взять Сарагосу или умереть в бою. Я повторяю вам то же самое: лучше умереть, чем отступить. Сарагоса под контролем фашистов; и в ней сотни, тысячи рабочих живут под прицелом винтовок, готовых в любую минуту разрядиться и поразить наших братьев. Для чего же мы вышли из Барселоны? Разве не для того, чтобы освободить их? Они ждут нас, а мы обращаемся в бегство при первом натиске врага! Так мы, впадая в панику от штурма трёх самолётов, показываем всему миру и нашим товарищам свою храбрость!

Буржуазия не позволит нам построить либертарный коммунизм только потому, что мы этого сильно хотим. Буржуазия будет сопротивляться, ведь она встаёт на защиту своих интересов и привилегий. Только путём сокрушения буржуазии мы сможем основать либертарный коммунизм. Наша дорога к идеалу верна, но надо идти по ней с мужеством. Крестьяне в сёлах, через которые мы прошли, уже начали претворять в жизнь нашу теорию; они вооружились, думая о защите своего урожая. Если мы освободим путь противнику, то это будет означать, что крестьянская инициатива бесполезна, и хуже всего то, что победители расправятся с ними за их смелые поступки. Именно в этом заключается смысл наших боёв. Наша борьба сурова и не похожа ни на одно из прошлых сражений. Сегодняшнее событие — просто предупреждение. Теперь борьба начнётся по-настоящему. На нас пошлют тонны шрапнели, а мы будем вынуждены защищаться ручными гранатами и даже ножами. По мере того, как противник будет чувствовать себя загнанным в угол, он, как бешеный зверь, попытается нанести удар. И укусы его будут сильны. Но пока ещё не наступил этот момент, и сейчас он сражается, чтобы не пасть разгромленным под тяжестью нашего оружия. Более того, Германия и Италия помогают нашим противникам, а у нас всего лишь есть вера в идеалы, но об эту веру обломали зубы все репрессии. И сегодня она тоже сокрушит фашизм. Мы добились успеха в Барселоне и должны извлечь пользу из этой победы. Если мы не сделаем этого, наш противник с помощью немцев и итальянцев станет сильнее нас и применит к нам суровый закон для побеждённых.

Наша победа зависит от быстроты наших действий. Чем быстрее мы атакуем, тем больше у нас шансов на успех. До сих пор победа была на нашей стороне, но мы не сможем закрепить её, если немедленно не возьмём Сарагосу... Завтра не должно повториться то, что произошло сегодня. В рядах НКТ и ФАИ нет трусов. Мы не хотим в нашей колонне людей, паникующих при первых залпах... Я прошу тех, кто сегодня в страхе отступил, препятствуя продвижению колонны, оставить своё оружие, передавая его в более твёрдые руки... Мы останемся и продолжим наступление. Войдём в Сарагосу, освободим рабочих Памплоны и пожмём руки нашим товарищам, шахтёрам из Астурии. Мы победим и принесём новый мир в нашу страну. А тех, кто вернётся домой после этих боёв, я прошу не говорить никому о том, что случилось сегодня... стыд переполняет нас»89.

Один из присутствовавших в те моменты рассказывает:

«Никто не сдал своё оружие, но те, кто в панике бежал, плакали от злости к себе. Урок был суровым, но тогда эти люди родились заново. Многие из них стали прекрасными геррильерос, и многие погибли в те тридцать два месяца отчаянных сражений»90.

«Колонна “Дуррути” взяла курс на Эбро, после упорных боёв заняла деревни Пина и Осера. Продвинулась до Сарагосы, не доходя до города двадцати километров. Остановилась перед рекой, и также по причине сопротивления воинских подразделений арагонской столицы колонна “Дуррути” укрепила позиции эффективной сетью траншей и пулемётных гнёзд на своей внешней линии. Центральный комитет милиций отдал приказ колонне приостановить наступление и закрепиться, чтобы дать время колонне “Ортис”, на юге Эбро, занять Кинто и Бельчите. Несколько дней до того силы этой колонны форсировали реку и в посёлке Кинто взяли в плен кавалерийское подразделение, его капитана и двух лейтенантов, отражая довольно частые атаки мятежников из Сарагосы.

Информация, полученная этой колонной, оказалась очень кстати. Почти каждую ночь из Сарагосы бежали рабочие, и в город входили вооружённые “милисьянос”. Так мы смогли получить сведения о том, что многие наваррские офицеры получили военную подготовку и что в конце июля генерал Герман Хиль Юсте сменил генерала Кабанельяса на посту командующего V дивизией»91. Важность предыдущей цитаты заключается в том, что она окончательно проясняет, откуда вышел приказ задержать продвижение колонны к Сарагосе и задержаться в 20 км от города. Все военные советники совпадали во мнении: необходимо было подождать подхода колонн, выходящих из Барселоны, чтобы предпринять фронтальную атаку на Сарагосу. Дуррути после обсуждения в Бухаралосе обстановки с полковником Вильяльбой (офицером, доверенным лицом ЦКАМ в Арагоне) и другими военачальниками, видимо, согласился с таким решением, укрепляя тем временем свои позиции после взятия сёл Пина и Осера и занимаясь перестройкой колонны. Тем не менее наиболее выдающиеся активисты Арагона, как, например, Хосе Альберола, высказали мнение: решение приостановить атаку на Сарагосу было ошибкой. Они приводили следующие доводы: первый — использование психологического момента триумфа в Барселоне и Каталонии, и второй — атака не должна быть фронтальной, а через Калатаюд, слева от Сарагосы и через Тардиенту — справа92.

Позднее, когда стала очевидной невозможность взятия Сарагосы, Дуррути пришлось признать свою ошибку. Он оправдывал свои действия тем, что потери колонны при атаке могли бы быть огромными, что делало ненужными жертвы товарищей, входивших в состав колонны.

В Барселоне Центральный комитет антифашистских милиций продолжал работу над организацией колонн. Была готова «Роха и Негра» (также носящая имя «Сур-Эбро») под началом делегата Антонио Ортиса, рабочего-краснодеревщика и члена группы «Мы», и военного советника — команданте Фернандо Салаверы Кампоса. Задачей этой колонны было занятие области на юг от реки Эбро. Она вышла из Барселоны 25 июля, насчитывая приблизительно 2000 человек личного состава и три артбатареи.

26 июля вышла колонна «Дель Баррио» (ОСПК)93, под началом делегата — Дель Баррио — и командира пехоты — военного советника Саканеля. Его личный состав также равнялся приблизительно двум тысячам солдат, и на вооружении былo три артиллерийские батареи. Её задача, согласно Центральному комитету антифашистских милиций, состояла в занятии участка между городом Тардиента и горной цепью Алькубьерре и организации командного пункта в Граньене. Кроме того, она должна была занять Уэску на юге и войти в Суэру. Эта колонна обладала особой чертой: в ней сражалась группа иностранцев, то были немцы-антифашисты, вынужденные мигранты, которые приехали на открытие Народной олимпиады, планируемое на 19 июля. Эта немецкая группа называлась «Тельман», и ею руководил Ханс Баймлер, известный активист немецкой компартии.

25 июля также вышла колонна «ПОУМ», под командованием Хосе Ровиры и с военным советником, бывшим капитаном, итальянцем Руссо. Её личный состав насчитывал 2000 человек и то же самое артиллерийское снаряжение. Она заняла позиции на севере от колонны «Дель Баррио» и организовала командный пункт в селе Лесиньена.

Кроме упомянутых колонн, также были организованы другие, не столь важные. Одна из них была создана в местности, где намечалось действие Антонио Ортиса. В её состав входили арагонцы, сбежавшие из Сарагосы; ею командовал Сатурнино Карод, член НКТ. Наряду с этой группой существовала другая, под руководством анархиста Иларио Саморы, прибывшая из Лериды. Эти две группы присоединились к колонне «Ортис». Также немного погодя поступили 600 солдат, прибывших из Таррагоны, под началом полковника Мартинеса Пеньялвера; тот в конце концов решил вернуться в Барселону, так как, по его словам, не нашёл общий язык с анархистом Ортисом.

Тем временем в Уэску прибыли маленькая колонна «ПОУМ» и колонна «Аскасо», с делегатами — Грегорио Ховером и Доминго Аскасо, братом Франсиско. Эти части вместе с колонной из 3000 солдат под началом полковника Вильяльбы с командным пунктом в Барбастро начали осаду Уэски94.

Колонна «Дуррути», практически парализованная, слегка продвинула свои позиции до Пины и Осеры, расположив свой командный пункт в магазинчике под названием Санта Люсия, на главном шоссе Сарагосы, в самом сердце Лос Монегрос, житницы Арагона. К первым числам августа колонна «Дуррути» имела такую структуру:

Военный комитет. Дуррути, Рикардо Рионда, Мигель Йолди, Антонио Кареньо и Луис Руано. Главное подразделение — группировка — состояла из 5 центурий, по 100 человек каждая, разделённые на четыре группы по двадцать пять. Каждая из этих структур возглавлялась делегатом, избранным по коллективному принципу, который мог быть отозванным в любой момент. Ответственность представителя не давала ни права на привилегии, ни иерархии в управлении.

Военно-технический совет. Его составляли военные (офицеры), состоящие в рядах колонны. Их представителем был команданте Перес Фаррáс. Задачей этого Совета было оказание поддержки Военному комитету. Не располагал никакими привилегиями, а также иерархией правления.

Автономные группы. Группа Интернационалистов (французы, немцы, итальянцы, марокканцы, англичане и американцы) насчитывалa приблизительно 400 человек. Её делегатом, действующим в контакте с Военным комитетом, был капитан артиллерии француз Бертомьё; в сентябре он погибнет в бою.

Группы геррильерос. Их целью была линия противника. В их состав входили: «Дети ночи», «Чёрная банда», «Динамитчики», «Металлурги» и другие.

Стратегия. Недостаток оружия и боеприпасов ограничивал деятельность Колонны; линия обороны на подступах к Сарагосе тянулась на 78 км, от Велильи-де-Эбро до Монте-Оскуро (Лесиньена). Она действовала как линия наступления посредством вылазок геррильерос, которые нападают неожиданно и, захватывая позиции противника, обеспечивают постепенное укрепление оборонной линии Колонны. К середине августа насчитывала приблизительно 6000 человек.

Вооружение. 16 пулемётов (большинство были захвачены у противника), 9 миномётов и 12 артиллерийских орудий. 3000 винтовок — это означало, что не мог быть задействован весь личный состав.

Образ жизни. Колонна представляла собой образ бесклассового общества, за которое и шла борьба. Около колонны создавались крестьянские коллективные хозяйства, которые упразднили деньги, оплачиваемых работников и частную собственность. Члены колонны, которые из-за нехватки оружия не могли участвовать в боях и ожидали своей очереди в траншеях, помогали крестьянам в их труде. Так боролись с паразитизмом, присущим солдатской жизни.

Дисциплина. Она основывалась на понятии добровольного вступления в колонну: на основе обоюдного согласия и классовой солидарности. Приказы отдавались товарищами. Делегаты не имели никаких привилегий. Принцип прав и обязанностей понимался одинаково. Моральное принуждение социального окружения заменяло наказания военных законов.

Культурная работа. Отделы культуры гарантировали общее образование. Существовала радиостанция, которая распространяла тексты и лекции на различные темы, а также передавала призывы солдатам, сражающимся в рядах франкистов. Брошюра, выпускаемая в походной типографии, установленной на грузовике, информировала о жизни колонны и одновременно служила своеобразным ящиком для рекомендаций и критических замечаний.

Вокруг Военного комитета образовались различные отделы и службы, например, административные, где работало несколько человек, среди них — Эмилианн Моран. Пекарня обеспечивала хлебом всю колонну, она работала под началом братьев Субиратс. Автомобильный парк и обслуживание техники, ответственный — делегат Антонио Рода. Прекрасная санитарная служба, в её составе работали врачи Сантамария и Фрайле, а также команда медсестёр, некоторые из них прибыли из-за границы, — в знак солидарности с испанской революцией.

Структура и организация колонны возникали по мере её деятельности; отметалось то, что не подходило, и на его месте создавали структуры, которые лучше исполняли нужные функции. Это был экспериментальный процесс, начатый 22 июля, когда наметились первые контакты между добровольцами, приходящими в профсоюзы. Невозможно было определить автора, так как колонна создалась в процессе всеобщего творчества, в нём каждый привносил свою инициативу95.

Далее мы излагаем описание разделения на сектора и группы, а также список соответствующих делегатов на протяжении всех 78 километров линии фронта: от Велильи вплоть до Алькубиерре:

Первый сектор. Делегат Руано.

1. Группировка (пять центурий). Делегат Хосе Мира.
2. Группировка (пять центурий). Делегат Либерто Ройг.
3. Группировка (пять центурий). Делегат Хосе Эсплугас. Второй сектор. Делегат Мигель Йолди.
4. Группировка (пять центурий). Делегат Хосе Гомес Талон.
5. Группировка (пять центурий). Делегат Хосе Тарин.
6. Группировка (пять центурий). Делегат Х. Сильвестре. Третий сектор. Делегат Мора.
7. Группировка (пять центурий). Делегат Субиратс.
8. Группировка (пять центурий). Делегат Эдо.
9. Группировка (пять центурий). Делегат Р. Гарсия.
Группа Интернационалистов. Делегат Луи Бертомьё.

Состав: 5 групп по 50 человек. Всего: 250.

Делегаты: Ридель, Фортан, Шарпентье, Коттан и Карлес.

Заключение

Генеральный делегат центурий: Хосе Эсплугас; группировок: Мигель Йолди; секторов: Рионда (Рико); артиллерии: Мигель Ботет; танков (бронемашин): Бонилья.

Военные советники: команданте Перес Фаррáс и сержант Мансана.

Генеральный делегат колонны: Буэнавентура Дуррути.

Военный комитет: Мигель Йолди, Хосе Эсплугас, Рионда, Руано, Мора и Дуррути.

Ответственный за информацию Военного комитета: Франсиско Кареньо.

Военные советники: команданте Перес Фаррáс и артиллерийский сержант Мансана, капитаны артиллерии Ботет и Карсильер96.

Глубокий революционный процесс в Испании привлёк в страну огромное количество самых разных людей: активистов, интеллектуалов, журналистов, политиков, историков, и, конечно же, интриганов и авантюристов. Большинство из них мыслили по шаблону, в рамках которого намеревались оценивать события в Испании. Поэтому, совсем не зная ни истории нашей страны, ни причин этой войны, они судили обо всём свысока, наблюдая за испанцами, как за редкими насекомыми. К этому предрассудку прибавлялся тот факт, что анархизм, захиревший во всём мире, в Испании находился в бодром состоянии. Таким образом, в силу того, что ошибочное понимание анархизма было широко распространено, представлялось невозможным, что в Испании он мог играть такую важную роль и быть преобладающей организационной силой. Кроме того, по причине исторического совпадения в Испании возродился давний спор Карла Маркса и Михаила Бакунина, начавшийся семьдесят лет назад. Было логично, что последователи Карла Маркса стояли за сектаризм и исполняли приказы Сталина очернять всё, что не было создано именно ими, в особенности если воплотителями идей являлись анархисты. В конкретном случае линии фронта в Арагоне по отношению к организации милиций элементы, подчиняющиеся линии сталинистов или троцкистов, попытались придать милициям военный характер, но были вынуждены отказаться от этой идеи в силу сопротивления самих «милисьянос», хотя они и не были добровольцами. ПОУМ предпринял попытку ввести жизнь милиций в рамки военного свода законов, однако должен был отступить97.

Арагон, его четыреста сельскохозяйственных кооперативов и шестнадцать тысяч бойцов НКТ-ФАИ изменили лицо своей земли в том, что касалось общественных отношений, и не было пути назад. «Военная» структура милиций не удовлетворяла иностранных посетителей, которые считали её неэффективной и обречённой на провал. Кольцов98, русский корреспондент большевистской газеты «Правда» из Москвы, посетивший Арагонский фронт в середине августа, поднимет на смех систему пролетарских милиций, равно как и его буржуазные коллеги. Тем не менее писатели и другие деятели, обладающие более серьёзным пониманием проблем Революции, отдали должное этим революционным силам, которые заставили отступить мятежные войска.

Среди таких важных по значению свидетельств самым примечательным является рассказ Джорджа Оруэлла, который сражался в Арагоне, и не обязательно в рядах анархистов:

«Журналисты, подшучивавшие над системой милиций, не всегда помнили, что именно “милисьянос” сдержали натиск противника, в то время как Народная армия подходила подготовку в тылу. И сам тот факт, что милиции постоянно находились на линии фронта, является данью мощи революционной дисциплины, так как вплоть до июня 1937 года только верность своему классу было единственным чувством, заставлявшим их оставаться на боевых позициях».

Оруэлл мог бы даже задать этим журналистам более конкретный вопрос: «Что могло произойти, если бы эти “милисьянос” в первые моменты военного мятежа, вместо того чтобы выйти на Арагон, собрались бы в гарнизоне с целью обучения “военному делу” и маршировке. Не надо иметь семь пядей во лбу, чтобы понять следующее: 20 июля, после роспуска армии Республикой и перехода трёх четвертей офицерского состава на сторону противника, мятежники заняли бы территорию Испании в 24 часа, так как не существовало какой-либо армии для воспрепятствования этому. Именно милиции, как смогли, сдержали натиск повстанцев. Когда уже через год сражений была более или менее организована армия с просочившимися в неё сталинистами, тогда, как пишет Оруэлл, начались нападки не на сами милиции, а на те основы, которые послужили их организации.

«Потом вошло в моду критиковать милиции и утверждать, что просчёты по причине нехватки вооружения и военной подготовки являлись результатом уравнительной системы... На практике революционный стиль дисциплин заслуживает большего доверия... В армии из рабочих дисциплина должна существовать на добровольном начале. В рядах милиций злоупотребления, обычные в армии, не прижились бы ни на минуту... Военные наказания имели место, но их применяли лишь в самых крайних случаях... Революционная дисциплина зависит от политического сознания, от понимания, “почему” должно подчиняться приказам; нужно время для укрепления такой дисциплины, но также нужно время для того, чтобы в казарме из человека сделать автомата... В милициях попытались создать нечто, похожее на бесклассовое общество...»99.

В первые дни августа, хотя тут и нельзя говорить о бездействии, предпринимаемая деятельность не удовлетворяла Дуррути. Не для него было сидеть на месте, или проводить время в безобидных разговорах, которые обычно имеют место, когда ожидают нечто, а оно всё не наступает. Он переезжал с одного пункта на другой, посещая авангардные позиции и интересуясь всеми подробностями, которые могли донести информацию о передвижениях противника. Рассвет был для Дуррути самым важным моментом, потому что в эти часы прибывали товарищи, ранее отправившиеся в разведку в лагерь противника или в Сарагосу. Их сведения служили для укрепления линии обороны, а когда носили общий характер, то их направляли в Центральный комитет антифашистских милиций100.

Вылазки во вражеский стан также приносили свои плоды: иногда удавалось захватить языков, подорвать динамитом позиции противника или добыть оружие и боеприпасы, которых катастрофически недоставало. Однако этого было мало, чтобы удовлетворить Дуррути. Именно в те дни он обратил внимание на крестьянские коллективы, которые возникали с удивительной быстротой на всей освобождённой арагонской земле. Между крестьянскими кооперативами на той местности, где расположилась колонна, и бойцами установились самые братские отношения101.

Крестьяне приходили в колонну. Они приносили продукты или просили Дуррути посетить их хозяйства, чтобы составить мнение о ходе работы. Дуррути в основном охотно соглашался и, когда ему не удавалось, посылал Кареньо или другого товарища из колонны, с тем чтобы те могли рассказать об успехах посещённого кооператива. Во время таких визитов в различные крестьянские общины Дуррути понял важность коллективного труда для хода революции и также оценил опасность для коллективистской экспансии в случае неудачи в образовании единой силы. Он посоветовал крестьянам создать федерацию, которая бы включила все кооперативы, организованные в Арагоне. «Такая федерация, — сказал он, — не только придаст вам организационную силу, но также позволит вместе создать планы для основания социалистической либертарной экономики». Для Дуррути это представлялось очень важным, так как участники сталинистских колонн делали всё возможное, чтобы помешать существованию кооперативов. Дуррути считал, что, создав федерацию, он получит новые условия, в которых солидарность между крестьянами станет наилучшим оружием против врагов кооперативизма.

Однажды, вернувшись из одного из таких коллективов, он предложил Военному комитету рассказать «милисьянос» об их работе, чтобы они, вместо сидения сложа руки, помогли крестьянам в уборке урожая пшеницы. Кроме того, наиболее подготовленные товарищи могли бы обсудить с крестьянами идеи либертарного общества и его экономических организаций. Собрали воедино ряд инициатив и направили их в формате листовки на обсуждение в Центуриях, с тем чтобы все осознали новое дело, зарождающееся в Арагоне. Результаты этой инициативы оказались весьма положительными. Первыми пришли группы молодёжи, чтобы добровольно приступить к работе бойцов и одновременно производителей. Так начиналось то, что вскоре определится как Федерация коллективов Арагона, в рамках Совета обороны Арагона.

Но не всё было идиллией. Война существовала со всей её жестокостью, и Дуррути был первым, кто осознал это в большей степени, потому что тот образ жизни, который навязывает война, в конце концов разлагает даже самого убеждённого революционера. «Человек создан не для засады и убийства, а для жизни, да, жизни! — иногда восклицал Дуррути, делая громадные шаги по залу, где расположился Военный комитет. — Если такая ситуация будет продолжаться, она покончит с революцией, потому что человек, выживший в этой борьбе, больше будет походить на зверя, чем на человека... Нам надо спешить, действовать быстрее, чтобы покончить со всем как можно раньше»102.

Эти размышления порождали в Дуррути всепоглощающее нетерпение. Много раз бессонными ночами он вставал со своего тюфяка и «шёл к постам авангарда, часами стоял рядом со сторожевыми, пристально созерцая огни Сарагосы. Не один раз рассвет заставал его за таким занятием»103.

К этим волнениям прибавлялись другие, связанные с работой делегата колонны. Выслушивать жалобы крестьян, которые сетовали на поведение некоторых членов колонны в их сёлах. В сущности, таких случаев было крайне мало, но они составляли очевидный признак пороков, которые война порождает в солдатах, даже если они и “милисьянос”. Когда имели место такие происшествия, он старался сделать выговор солдату в присутствии наибольшего числа людей, как метод заставить задуматься весь коллектив.

Но иногда дело не заканчивалось одним выговором. Однажды Дуррути встретил одного из делегатов центурии за пределами его сектора. На вопрос, что он там делал, тот ответил, что пятеро бойцов его центурии покинули посты и их разыскивали. Наконец людей обнаружили в соседней деревне, увлечённых распитием вина. Дуррути обратился к ним: «Вы осознаёте всю серьёзность вашего проступка? Вы не подумали о том, что фашисты могли бы пройти около поста, который вы оставили, и учинить расправу над вашими товарищами, которые доверили вам свою безопасность? Вы не достойны входить в ряды колонны, а также НКТ! Дайте мне ваши членские билеты!»

Задержанные сунули руки в карманы и отдали свои билеты. Это было полной неожиданностью для Дуррути:

«Вы не НКТисты, ни рабочие; вы — говнюки, и ничего, кроме этого! Из-за вас колонна теряет бойцов! Отправляйтесь по домам!»

Типы никоим образом не выказали беспокойства — напротив, их лица выражали удовольствие. Их поведение ещё больше возмутило Дуррути: «Знаете ли вы, что одежда на вас — народная собственность? Снимайте штаны!»

И в трусах их отвели в Барселону104.

Дуррути, в силу его простодушного характера, обладал способностью переходить от состояния крайнего раздражения в самое полное спокойствие. Прибыв в Военный комитет, он попросил Мору позвонить в Барселону по телефону, так как хотел поговорить с Рикардо Сансом:

— Рикардо, ты знаешь, что в Сабаделе есть маленькая политическая партия, и она прячет в своём помещении восемь пулемётов? Я даю тебе сорок восемь часов для того, чтобы эти пулемёты были посланы мне... Послушай, пошли мне с ними и трёх агрономов105.

Затем, к полному удивлению Моры, он повесил телефонную трубку, и, наверное, ещё больше удивился Рикардо Санс, который не понимал связи между пулемётами и агрономами.

В тот день Дуррути посетил ряд крестьянских коллективов, и все они пожаловались на нехватку технического персонала. Одни просили агрономов, а другие — техников для помощи в посеве новых культур. Ещё были жалобы о том, что наиболее способные активисты оставили хозяйство, чтобы пополнить ряды колонны. Дуррути записал имена активистов, записавшихся в колонну. Затем вызвал их на заседание Военного комитета. Когда они явились, сказал:

— Колонна не нуждается в ваших услугах.

Видя эффект его слов, произведённый на крестьян, он сменил тон и с улыбкой сказал:

— Речь не о том, о чём вы думаете. Я знаю: вы — хорошие бойцы. Мужественные и великодушные, но товарищи из ваших деревень затребовали вашего возвращения, они нуждаются в вас, чтобы продолжать начатое вами дело... Что останется от наших выстрелов, когда придёт конец войне? То, что вы делаете в ваших сёлах, намного важнее, чем убивать фашистов, потому что ваше дело разрушает буржуазную систему. А то, что нам удастся создать в этом смысле, будет тем единственным, что останется на страницах истории»106.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава IX. «Подпольная революция»

Немногим более, чем в двухнедельный срок военных действий, уже можно было считать, что ружейные боеприпасы на арагонском фронте закончились. Но это было не всё: ружья старой модели 94 нужно было часто посылать на починку ружейным мастерам, и их то и дело приходилось оставлять из-за негодности. Артиллерия, которая также познала тяготы нехватки боеприпасов, была вынуждена экономно использовать орудия, а авиация, весьма скудная, иногда совершала боевые вылеты — единственно для того, чтобы подразнить фашистов, у которых на вооружении имелись итальянские и немецкие самолёты.

Колонна, действующая на участке «юг — Эбро» (Sur-Ebro), несколько раз предприняла попытку взять штурмом фашистскую позицию в Бельчите, но безрезультатно. Фашисты не прекращая посылали подкрепление и боеприпасы из Сарагосы и Калатаюда с целью ещё больше укрепить ключевую точку, находившуюся в зоне «юг — Эбро». А это значительно уменьшало возможности победы колонны «Ортис». В секторе Алькубиерре дела «милисьянос» обстояли не лучше: их атаки на линии коммуникаций между Уэской и Сарагосой наталкивались на упорное сопротивление повстанцев. Стойкость мятежников в обороне Алькубиерре и Бельчите объяснялась тем, что сдача этих пунктов привела бы к потере Сарагосы, так как открывала доступ революционным милициям.

Так как военные действия осуществлялись на крайних точках линии фронта, фронтальный участок Сарагосы, где находилась колонна «Дуррути», должен был непременно оказаться бездеятельным или вступать лишь в мелкие бои, провоцируемые партизанскими группами колонны. Тем не менее нельзя было оголить эту линию фронта, потому что любая атака повстанцев ставила под угрозу важную зону Лос Монегрос и, что хуже всего, могла привести к разрыву контакта между милициями Уэски и Теруэля, таким образом освобождая фашистам дорогу на Лериду. Несмотря на бездействие, колонна «Дуррути» выполняла жизненно важную функцию, и для её большей эффективности затишье было использовано для укрепления стратегических точек. Вместе с тем такой штиль представлялся мукой как для бойцов, так и для самого Дуррути, и он, чтобы не зачахнуть от бездействия, решил поехать в Барселону, чтобы вместе с Центральным комитетом антифашистских милиций проанализировать более оптимальный способ выйти из паралича, который во многом объяснялся нехваткой оружия и боеприпасов.

Путешествуя по маршруту Бухаралос — Барселона, он смог прекрасно удостовериться в переменах, произошедших в людях и вещах. Водоворот первых дней борьбы, захлестнувший сограждан, уже практически не существовал. Крестьяне и рабочие направляли свой энтузиазм на изменение их жизни, создавая новый тип общественных отношений. Народ (иными словами — рабочие и крестьяне) всё ещё был вооружён. Они организовывали проверочные пункты на въезде и выезде своих посёлков. На таких контрольных участках никаким образом не присутствовала Штурмовая или Гражданская гвардия — сами рабочие гарантировали революционный порядок.

В одной из деревень провинции Лéрида Дуррути остановил автомобиль на контрольном пункте, представился как «милисьяно», который едет с фронта в тыл, и запросил бензин для заправки. Так он хотел увидеть перемены в поведении крестьян этого села, насчитывавшего три тысячи жителей. Один из «милисьянос» на контроле указал ему, где в здании прежнего муниципалитета находился Революционный комитет, и объяснил, что там ему выдадут талон на получение бензина. Дуррути пересёк площадь посёлка. Было примерно двенадцать часов. Площадь пустовала, не считая женщин, выходивших из церкви с корзиной продуктов. Дуррути спросил у них, как пройти к Комитету, а также о том, проходила ли служба в церкви.

— Нет-нет, — ответили ему. — Священника нет. Он работает в поле с остальными мужчинами деревни. Убить его? Зачем же убивать? — сказали они. Он не опасен; даже говорит о том, чтобы жить с одной из деревенских девушек... А кроме того, — заверили его, — ему весьма по душе всё, что сейчас происходит.

— Однако, — говорит Дуррути, — церковь стоит на месте.

— Ах да, церковь. Зачем поджигать или разрушать это здание?

Люди вынесли фигуры и сожгли их на площади. Так Бога уже нет — его выгнали из этой деревни. А так как Бога уже нет, на собрании решили заменить слово «прощай»107. В церкви обосновался кооператив — поскольку всё стало общим, народ обеспечивает себя через кооператив108.

Когда Дуррути зашёл в здание Комитета, то встретил там одного старика. Он был давнишним учителем в этом селе, и за два месяца до революции, его заменил молодой коллега из Лéриды. В течение этих двух месяцев пожилой учитель ничего не делал, но после революции попросил назначить его, как добровольца, для исполнения административных обязанностей в Сельском комитете. Другие сельчане, члены Комитета, днём работали в поле, а вечером собирались, чтобы обсудить задачи на следующий день или срочные вопросы текущего дня. Сбор урожая нельзя было откладывать на потом. Деревенские парни ушли добровольцами на линию фронта, а пожилые сельчане работали на полях за двоих.

— Не думайте, что нам работа в тягость, — сказал Дуррути старый учитель, — потому что сейчас мы работаем на себя, для всех нас... Дуррути спросил, каким образом был избран Комитет. Простой стиль общения Дуррути придал смелости наставнику — он принял его за одного из любознательных «милисьянос» из города, которые интересуются событиями на селе.

— Мы провели общее собрание, — рассказал учитель, — и на нём оценили способности каждого, особенно поведение до революционных событий, и назначили Комитет.

— А как же политические партии? — спросил Дуррути.

— Партии? Здесь есть старые республиканцы — такие как я — и несколько социалистов, но политические партии не играют никакой роли. На ассамблее мы приняли в расчёт способность и поведение людей и избрали самых лучших, по нашему мнению. Комитет представляет народ и должен держать ответ перед народом за выполненные задачи на пользу всего коллектива.

Однако Дуррути вновь спрашивает о партиях.

— Партии? — спрашивает учитель, удивлённый такой настойчивостью. — Для чего нам политические партии? Мы работаем, чтобы прокормить себя, и едим хлеб, чтобы работать. Политику партий не посеешь, как зерно, не соберёшь урожай оливoк и не вылечишь скот. Нет-нет; наши проблемы — общие, и мы вместе должны найти решение. Политика разделяет, а наш народ хочет жить мирно, в своей общине.

— Вижу, что в этом селе все довольны. Но что же сталось с прежними хозяевами? — спрашивает Дуррути.

— Ясно, что прежние землевладельцы недовольны. Они не говорят об этом, потому что боятся, но по их лицам это видно. Некоторые из них вступили в нашу общину, другие избрали путь, как сейчас говорят, «индивидуализма». Они сохранили свои земельные участки, но обязаны сами работать на них, потому что у нас на селе уже нет эксплуатации человека человеком, и поэтому вы не найдёте наёмных работников.

— Но если землевладельцы не могут сами обрабатывать свои земли, что тогда? — спрашивает Дуррути.

— Всё просто: значит, у них излишек земли, и община заботится о необрабатываемых участках, потому что оставлять эти земли пустующими означало бы наносить ущерб коллективу109.

Дуррути попрощался с учителем, и, когда подошёл к контрольному пункту, дежурные рабочие спросили его, выдали ли ему талон на заправку. Улыбаясь, ответил: «Да». Уже в машине он попрощался с ними: «Салюд!» и быстро отъехал по направлению к Барселоне.

Эпизод контроля, происшедший в этой деревне, повторился во всех посёлках, лежавших на пути; это ясно показывало, что именно вооружённые рабочие повсюду гарантировали контроль и наблюдение110.

В более крупных посёлках жизнь была сложнее, но глубина перемен — той же. Разница состояла в том, что Революционный комитет взял на себя роль политического представительства Центрального комитета антифашистских милиций и в его составе были представители политических партий и рабочих организаций. Но контроль со стороны первичных организаций над членами Комитета там был прямым, а не таким, как в Барселоне, где делегаты Центрального комитета антифашистских милиций контролировались комитетами политических партий или рабочих организаций, которые их и выдвинули. Эта разница замечалась в документах этих комитетов. Бумаги Центрального комитета антифашистских милиций несли на себе печать коллектива, и поначалу, для вхождения в силу, они должны были быть заверены печатью Регионального комитета ФАИ. В документах, издаваемых в деревнях, каждая организация или партия должна была ставить свою собственную печать на документе. Каким-то образом эти Народные комитеты заменили муниципалитеты и осуществляли нечто похожее на политикоадминистративную власть, хотя и весьма ограниченную. Тем не менее ввиду того, что все структуры производства были обобществлены, настоящая экономическая власть принадлежала Рабочим комитетам на фабриках и других производственных центрах, имевших точку соприкосновения в профсоюзах, которые также видоизменились, и можно было говорить о Локальных союзах рабочих.

В Барселоне рабочий контроль был более мощным; и присутствие вооружённых рабочих у фабричных ворот означало, что средства производства находились в руках рабочих. Дуррути был глубоко поражён тем, насколько быстро вошла в русло каждодневная жизнь в Барселоне. Городской транспорт и метро работали как рабочие коллективы. В сфере транспорта экспроприация была полной. Рабочие комитеты трамвайной, автобусной сферы и отрасли метрополитена, избранные на широких собраниях, являлись ясным доказательством существования коллективной собственности. В таком же режиме находились отрасли морского и грузового транспорта. Уже не существовали железнодорожные компании — ими управляли железнодорожники, члены НКТ и ВСТ. Подобным образом коллективизм затронул производства текстильной отрасли, металлургии, продуктов питания, электрохимии, газовых услуг, электроснабжения, нефти, бензина и нефтепродуктов, деревообрабатывающей промышленности, кино, театров и т.д.

Перемены характера собственности отразились на людях, изменяя общественные отношения и в большинстве случаев разрушая давние различия между мужчинами и женщинами, а также затрагивали традиции буржуазного представления о семье. Революция, подобно вулкану, порождала путём конфликтных взрывов вещества, которые приобретали новые формы под давлением энергий, выплеснувшихся на волю в процессе революции. Когда Дуррути сказал Ван Пассену, что нарождался новый мир, то он не ошибался в своей оценке: новые события представляли из себя глубокую революцию.

Лидеры от парламентарного социализма и особенно сталинисты никоим образом не влияли на процесс, начатый революцией. И в своём стремлении задушить его посвятили себя фальсификации, пытаясь в заявлениях для зарубежной прессы представить имевший место процесс как нечто ограниченное и анормальное, и, в общем, преобладала энергичная поддержка Республиканского правительства со стороны народа. Именно так в августе в интервью корреспонденту La Dépeche Тулузы, высказался Хесус Эрнандес, член Центрального комитета Коммунистической партии Испании. Но надо было быть слепым, чтобы не замечать огромных перемен в обществе и людях. Дуррути видел всё это. Перед визитом Комитетов НКТ-ФАИ он посетил рабочие центры для оценки их повседневной деятельности.

И где бы он ни появился — на текстильных фабриках или металлургических заводах, службах транспорта или больницах, — повсюду рабочие источали революционный энтузиазм, который был способен решить неразрешимое. На этот раз революция была подлинной.

Наконец, после посещения промышленных центров и профсоюзных организаций, Дуррути направился в «Дом НКТ-ФАИ». И на входе, как и на фабриках, удостоверился в существовании рабочего контроля, вооружённого винтовками и пулемётом, дуло которого показывалось в отверстии мешков с землёй, служивших преградой на входе в штаб Комитетов НКТ и ФАИ. Зайдя в вестибюль, увидел плакат с надписью: «Товарищ, будь краток: революция совершается не словами, а делами»111.

Вверх и вниз двигались лифты, перевозя посетителей, ожидавших в вестибюле, чтобы добраться до многочисленных кабинетов, где должны были решиться их проблемы. Другие в нетерпении большими шагами поднимались по широким мраморным лестницам. Дуррути почувствовал себя непривычно, хотя и как у себя дома. Казалось, «Дом НКТ-ФАИ» был жизненным нервным центром Барселоны и Каталонии. В толпе людей он прошёл незамеченным, и это порадовало его, так как ему не пришлось столкнуться ни с одним из его знакомых. Всего несколько дней назад вся Барселона приветствовала его, как будто бы люди были знакомы с Дуррути всю жизнь, а спустя какое-то короткое время его никто не узнавал...

Когда он зашёл к Мариано Р. Васкесу, то сказал ему:

— Тебя не страшит весь этот механизм? Поглотит нас бюрократия? Марианет не смог сразу дать ответ.

— Неожиданно НКТ стала необходимой для разрешения проблем местной и региональной жизни. Центры производства находятся под контролем рабочих, и профсоюзам нужно анализировать проблемы, возникающие в процессе коллективного управления. В результате стало необходимостью создать эту структуру, которая родилась сама по себе и укрепилась по причине потребностей. В действительности, — признал Марианет, — весь этот аппарат, который ты видишь, не подчиняется какому-либо центру. Каждую организацию контролирует её профсоюз. Товарищи, которые обслуживают посетителей, продолжают работать на своих фабриках, и на собраниях их деятельность подвергается контролю. До сих пор не утерян контроль над членами профсоюзов.

Из этого разговора с Марианетом Дуррути понял, что секретарь НКТ Каталонии осознавал опасность, которой подвергалась революция. И это убеждение укрепилось, когда Марианет в заключение сказал ему:

— Революция поставила анархизм перед испытанием. Годами мы предвещали революцию, а теперь, когда она настала, мы не можем избежать ответственности направлять её. Мы надеемся, что наша природа анархистов сможет преодолеть личную деградацию. Теперь как никогда, обстановка требует, чтобы первичные слои организации контролировали руководителей, то есть нас, даже если они и не хотят делать этого. Единственным способом избежать замены низов комитетами является энергичный контроль активистов, волей революции поставленных на руководящие посты...112

Расставшись с Марианетом, Дуррути пришёл к выводу, что до сих пор победа не вскружила головы активистам, которые внезапно превратились в главную ось новой ситуации. Размышление Марианета было тому примером. Но были ли у Дуррути причины чувствовать себя оптимистом? Анархисты, стоящие у власти, не могут считать себя в безопасности от искушений такого положения. Они — люди и, независимо от личности каждого, также могут попасть в западню и запутаться в сетях, расставляемых властью. Конечно, Марианет был прав: теперь как никогда низы должны были контролировать руководителей, но Марианет и сам Дуррути не знали, или не задумывались о том, что первый шаг к пропасти был сделан 19 и 20 июля, когда группа активистов заменила первичные организации и приняла за них решение. С того самого момента, в силу немедленного действия рабочего класса, между низами и руководителями произошёл развод: народ хотел развивать революцию, но верхи, намереваясь контролировать, ограничивали её. Эта борьба была едва ощутимой, но она существовала. Разница между Дуррути и Марианетом состояла в том, что первый жил в постоянном контакте с низами, в то время как второй был отчуждён он них. Некто, посетитель колонны с намерением запутать одного из «милисьянос», «сказал тому, что люди подчинялись Дуррути, потому что он был командиром; однако его собеседник возразил: “ему не подчинялись как командиру, а потому, что он отвечал за руководство колонны, но когда он перестанет исполнять волю членов колонны, его снимут с этого поста”»113. Наверняка в те моменты Дуррути не смог оценить эту сложную ситуацию, хотя не пройдёт много времени, когда он осознает её.

Выйдя из «Дома НКТ-ФАИ», Дуррути отправился к Дворцовой площади, чтобы поговорить с Гарсией Оливером, который, как мы знаем, устроился в здании Мореходного училища, резиденции Центрального комитета антифашистских милиций. Объём его работы был огромным, и ему едва удавалось поспать несколько часов в перерывах между собраниями. Сантильян признаёт физическую силу Гарсии Оливера, когда пишет, что на ночных заседаниях Центрального комитета антифашистских милиций все делегаты НКТ и ФАИ пришли к общему мнению оставить за Гарсией Оливером ответственность защищать на этом комитете позиции двух этих организаций, в силу того, что он был единственным, кто, несмотря на усталость, мог сохранять ясность ума и необъяснимую умственную энергию114. Гарсия Оливер принимал делегатов НКТ и ФАИ, которые приходили за разрешением военных вопросов в Центральный комитет антифашистских милиций, потому что никто из них не хотел доверить своё дело никому другому; все были уверены, что Гарсия Оливер обязательно сдержит данное слово. Гарсия Оливер взялся за организацию Военного училища, рекрутируя для этой цели профессиональных военных. Они должны были проводить среди делегатов центурий и группировок быстрый инструктаж о базовых понятиях военной тактики. В рамках Военного училища, организовали отдел партизанской борьбы, где он сам читал лекции молодёжи. Пользуясь поддержкой ряда авиаторов, он заложил основы Лётного училища, используя для учебных целей устаревшие самолёты базы в Прат-де-Льобрегат. Отправил эмиссаров во Францию, чтобы наладить контакты с производителями оружия для закупки их продукции, и в этой миссии участвовали Комитеты обороны рабочих кварталов и посёлков, которые передали в распоряжение Военного секретариата экспроприированные драгоценности. Обсудил с Эухенио Вальехо, активистом профсоюза металлургов, его немедленную задачу организации военной промышленности, включая в неё профсоюзы Химической отрасли и шахтёров Сальента, производителей калия, с целью получения пороха и взрывных устройств в кратчайшие сроки. Его деятельность была многосторонней, так как от него такжезависели военные операции на Арагонской линии фронта. И, наконец, нужно прибавить к этой обширнейшей деятельности приём иностранных деятелей и консулов, имевших коммерческие и промышленные интересы в Каталонии, которые, в силу коллективной экспроприации, оказались под контролем рабочих.

Когда Дуррути вошёл к Гарсии Оливеру, то едва узнал его. Революция позволила ему развить и претворить в жизнь его организаторские способности и одновременно преобразовала его. Это был другой человек. Он жил для революции. В углу его кабинета стояла раскладушка, на которой он иногда отдыхал, всего несколько минут. Его одежда и внешний вид выглядели заброшенными, несмотря на то что он обычно следил за собой.

— Ты изменился, — сказал Дуррути.

— Ты тоже, — ответил Гарсия. А затем добавил: — Кого не изменила революция? Не стоило совершать её, чтобы остаться прежними.

Оба умолкли, размышляя, прежде чем приступить к темам, которые необходимо было обсудить, как оба ранее планировали: взятие Сарагосы, проблема вооружения и боеприпасов, перестройка Военного комитета Арагона, проблема полковника Вильяльбы и др. Гарсия Оливер смотрел на Дуррути в ожидании его реакции на недобрую весть, которую должен был сообщить. Для него самого эта новость не была приятной, но капитан Байо переделал всё, и созданное им положение не могло быть изменено. Речь шла о десанте на Мальорке. Организация высадки требовала особого внимания и, естественно, наносила ущерб арагонскому фронту. Дуррути это сообщение покажется предательским ударом:

— Нужно отложить штурм Сарагосы. Во-первых, потому что даже колонны, действующие на участке «юг — Эбро» и Алькубиерре, не выполнили своих задач, а нужно было сделать это до фронтальной атаки. А во-вторых — потому что мы занимались организацией высадки на Мальорке. Эта операция крайне важна, и не только в силу её военных целей, но и потому, что вынудит Италию вмешаться с целью сохранить позиции, завоёванные на архипелаге Балеарских островов. Англия не сможет спокойно наблюдать за энергичными действиями Италии на Мальорке. Вмешательство Англии придаст новый аспект войны в Испании. Судьба испанской революции, — сказал в заключение Гарсия Оливер, — решается за пределами Испании. И мы должны не спускать глаз с Мальорки и Марокко.

Дуррути возразил, излагая своё видение этого проекта: французы и англичане могут прекрасно найти общий язык с итальянцами, избегая расширения конфликта. Также операция на Мальорке может потерпеть фиаско, в этом случае драгоценное время в Арагоне будет потеряно, и, без сомнения, враг сумеет воспользоваться этой передышкой и укрепиться на этой линии фронта, так как ему было хорошо известна важная роль Сарагосы для будущего войны. Если удастся восстановить связь с северной частью страны, война будет выиграна, так как все усилия будут сосредоточены против войск, высаживаемых Франко в Андалузии. Как только мы возьмём под контроль весь полуостров, то сможем противостоять любой блокаде международного капитализма.

Налицо были два тезиса. Один был связан с государственной стратегией и включал дипломатическую игру с целью столкновения интересов империалистических держав. С военно-стратегической точки зрения этот план имел рациональное зерно, однако основным его недостатком был тот факт, что упомянутая стратегия исходила не от республиканского правительства, а от революционных сил, и именно против этих сил выступала коалиция — как англичан и французов, так итальянцев и немцев. Второй тезис, предлагаемый Дуррути, был ближе к революционному реализму. Он был согласен с тем, что существовала блокада и борьбa против капиталистического мира, однако, чтобы противостоять всему этому, необходимо было как можно скорее покончить с военными повстанцами на полуостровной территории Испании. Любое растягивание войны являлось прямой угрозой революционным завоеваниям, и существовала опасность преобразования революции в войну, и для этой цели необязательно нужно было идти на смерть. Вокруг этих двух идей будет сосредоточена трагедия революции и самого анархизма. С того момента революция оказывалась в подчинении войне.

Гарсия Оливер напомнил Дуррути, что настоящее положение дел являлось фатальным следствием решения, принятого НКТ и ФАИ 20 июля, то есть сотрудничества с буржуазной демократией.

— Так, — добавил он, — когда осталось Правительство Женералитат, и мы согласились на сотрудничество с политическими партиями, то отказались от революции. Что могло бы произойти, если бы мы заняли экстремальную позицию? Положение прояснилось бы. Тогда бы мы взяли всю ответственность на себя, и все проблемы разрешились бы другим способом. Мы не совершили бы ошибки Парижской коммуны и не изолировались бы в Барселоне, потому что наши планы уже предусматривали действия в двух регионах: Арагоне и Леванте, открывая путь на Андалузию... Но это решение было отклонено Пленумом. И была одобрена позиция коллаборационизма, что в будущем приведёт к гибели революции.

Как можно одержать победу над противником, снабжённым превосходной военной машиной и, кроме того, поддерживаемым Италией и Германией? В Каталонии не имелось сырья, необходимого для военной промышленности. Кроме того, она нуждалась в валюте для закупки необходимой военной техники. Золото, или государственный запас, хранилось в Банке Испании, в Мадриде. А в испанской столице 19 июля НКТ находилась в меньшинстве. В Мадриде основной силой являлась партия социалистов, и вскоре она нашла поддержку среди республиканцев и коммунистов. Так Мадрид принял решение сохранять власть республиканского правительства Хосе Хираля. Как при таких обстоятельствах завладеть золотом Банка Испании? Был только один выход: Ларго Кабальеро был недоволен деятельностью правительства Хираля и считал, что оно не предпринимало ничего для скорейшего триумфа народа. Ларго Кабальеро был секретарём ВСТ, и его престиж возрос, когда он пошёл на конфликт с Индалесио Прието — ярым сторонником поддержки Хосе Хираля. Единственным путём для прогресса революции был союз между НКТ и ВСТ, а также организация этими двумя силами Национального совета обороны, который бы взял на себя задачу руководить борьбой во всех сферах. Можно ли было убедить Ларго Кабальеро в том, что победа революции проходила через союз НКТ и ВСТ? В этом заключалась единственная надежда в те дни. Но Гарсия Оливер и Дуррути не вполне доверяли тому, что социалдемократ Ларго Кабальеро приблизится к позиции пролетарской революции. Если Кабальеро когда-нибудь и задумывался над такой возможностью, то некто, уже прибывший в Испанию, поставил перед собой задачу воспрепятствовать осуществлению такого плана профсоюзного соглашения: Михаил Кольцов, исполняя поручение своего хозяина — Сталина, — сделает всё возможное и невозможное, чтобы оставить Ларго Кабальеро в его роли социал-демократа115.

Гарсия Оливер приходил к выводу, что при таком положении дел не оставалось ничего иного, кроме как следовать ходу событий и постараться контролировать их. Необходимо было продолжать работу в Центральном комитете антифашистских милиций, не оставлять руководящие посты, занимаемые НКТ и ФАИ, поддерживать Комитеты обороны и использовать вооружённые силы народа в качестве постоянной угрозы перед лицом возможной попытки восстановить старую власть. Также нужно было организовать экономику под контролем народа и создать вооружённую структуру в тылу, подчинённую профсоюзам. Но всему этому надо придать законный характер с позиций Центрального комитета антифашистских милиций. Другими словами, надо было вести революцию вперёд, но подпольным образом.

Дуррути показался забавным этот термин: получалось нечто вроде подпольного существования ФАИ во времена Республики, когда все вокруг знали её основных активистов. В конце концов, Гарсия Оливер, запутавшись в создавшихся обстоятельствах, защищал те же позиции, что и Мануэль Эскорса на Пленуме от 20 июля. Дуррути возразил, что теперь никто не мог бы никого обмануть. Когда рабочие экспроприируют капиталистическую собственность, когда стоит под угрозой иностранная собственность, когда общественный порядок находится под контролем трудящихся, когда милиции контролируются профсоюзами, когда на самом деле всё, что делается, является истинной революцией, как можно придать всему этому законные рамки и при этом сохранить породившую этот процесс силу?

— Чем больше мы будем узаконивать, — добавил он, — тем сильнее укрепим Правительство Женералитат, так как именно оно издаёт декреты и ставит печать. И чем сильнее будет Правительство Женералитат, тем более ослабнет Центральный комитет антифашистских милиций. Это будет означать, что НКТ укрепит правительство, и когда оно будет контролировать интегрированную экономику, мы пойдём прямо к своего рода государственному экономическому социализму.

Последний пункт об экономике, затронутый Дуррути, имел прямое отношение к созданию Экономического совета, в котором Сантильян от имени НКТ играл главенствующую роль. А этот экономический орган, в конечном счёте, включит в Каталонское государство все экономические сферы. Другими словами, открывался путь к государственному капитализму. Гарсия Оливер признал, что замечание Дуррути было справедливым и что он особо отмечал противоречие тезиса, защищаемого Сантильяном. Нужно было максимально противостоять победе концепции легализма в экономике. Тем не менее оба прекрасно видели ресурс вооружённого столкновения. Но для того, чтобы он был эффективным, нужно было сохранить в рабочих массах революционный пыл, противопоставляя эти массы действующей власти Центрального комитета антифашистских милиций и пассивной — со стороны Женералитат. Это было нечто вроде революции в рамках самой революции. Но Дуррути не остался доволен таким неясным и противоречивым положением дел и считал, что вопрос непременно и прямо должен быть поставлен на ближайшем пленуме, объявленном НКТ в Каталонии. Оба товарища пришли к согласию, что на пленуме вновь нужно было поставить членов организации перед лицом их собственной ответственности. На этом региональном пленуме НКТ в первых числах августа 1936 года имелись причины для осознания двойственности положения: с одной стороны — правительство, которое не правит, и с другой — НКТ с каждым днём всё более погружается в революционный процесс, и, как следствие, реальное управление событиями. Гарсия Оливер и Дуррути прямо поставили вопрос: необходимо было выйти из этой двойственности и покончить с политикой политического коллаборационизма, которое дезориентировало революцию, поглощало энергию и не давало революции двигаться вперёд.

Фракция коллаборационистов, несмотря на негативные результаты этой теории и под предлогом, что раскол антифашистского фронта спровоцирует гражданскую войну между самими антифашистами, не изменила своей позиции. Драматический тон некоторых ораторов парализовал многих делегатов, и в результате не представилось возможным пересмотреть соглашения Пленума 20 июля. Было принято решение о революционном союзе с ВСТ и образовании Национального совета обороны, на чьи недостатки мы указали выше.

На пленуме набрал большинство голосов этот критерий, и в результате фракция экстремистов, оказавшаяся в меньшинстве, вновь оказывалась перед обязанностью «святой ответственности членов перед лицом принятых всеобщих резолюций». Имелся способ выйти из этого замкнутого круга путём нарушения «ответственности членов» и решения вопроса на улицах, против мнения самой организации. Но ни один из членов, включая Дуррути и Гарсию Оливера, не был способен на такое; во-первых, потому что для этого нужно было подготовиться и направить революцию так, чтобы её не смогла подавить контрреволюция; во-вторых, практика организации много значила для них и требовала уважать резолюции, принятые большинством. Кроме того, даже самые смелые не имели сведений о происходящем в других регионах Испании. В Каталонии была налицо уверенность в революционном действии благодаря влиянию в этой области НКТ и ФАИ. А что другие территории страны, особенно Мадрид? Тем не менее обе группировки — коллаборационисты и экстремисты — были уверены, что вооружённое столкновение в антифашистском лагере было неизбежным, и поэтому первые делали всё возможное, чтобы отдалить его.

Дуррути срочно вызвали в Бухаралос, и он незамедлительно выехал из Барселоны, но для него была ясна его линия: несмотря ни на что придерживаться своих идей, придать координированный характер Конфедеральным милициям с целью создания мощной вооруженной группировки и продолжать вести революцию вперёд.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава Х. Кольцов посещает колонну «Дуррути»

Как мы уже писали, когда Дуррути выехал в Барселону, деятельность на его участке фронта уменьшилась. Самыми продвинутыми позициями колонны были «Калабасарес Альтос» — своего рода балкон, с которого можно было обозревать Сарагосу. Революционеры заняли посёлки Агилар, Осера де Эбро, Монегрильо, Фарлете и осаждали Пину. Но из-за нехватки боеприпасов не приходилось задумывать масштабные операции. Именно тогда возросла интенсивность партизанских вылазок:

«Однажды интернационалисты116, воспользовавшись переправой вблизи Агилара, переправляются через Эбро и застают противника врасплох в его траншеях. Они нападают и берут в плен защитников укреплений. В другой раз, “Ла Банда Негра” форсирует реку и нападает на командный пункт фашистов в Фуэнтес-де-Эбро, захватывая в плен 59 солдат (несколько офицеров) и значительное количество вооружения. Позднее “Дети ночи” (Los hijos de la noche), внедрившись на несколько километров за линию противника, возвращаются усталые, но довольные: они привели с собой несколько тысяч голов скота»117.

Срочный звонок в адрес Дуррути в Барселону исходил от Военного комитета Арагона118, где полковник Вильяльба занимал пост главного советника119. Изучив обстановку, создавшуюся в Арагоне, Военно-технический совет разработал военную операцию крупного масштаба в Уэске, но для претворения её в жизнь было необходимо перевести подкрепления из других пунктов, и колонна «Дуррути» не столь загруженная, была востребована для поддержки в этой операции. В те дни, когда Дуррути подготавливал своих «милисьянос» к попыткe наступления в местности Уэска и очистки зоны Пина-де-Эбро, в Бухаралос прибыл корреспондент газеты «Правда» Михаил Кольцов.

Он приехал в Барселону 8 августа. После посещения своих товарищей-коммунистов в отеле «Колон» 10 августа встретился с Гарсией Оливером. Рассказ об этом интервью очень живописен, в стиле журналиста Кольцова, который был «глазом Москвы в Испании»:

«В полдень я посетил Гарсию Оливера. Ему сейчас подчинены все каталонские милиционные части. Штаб в здании Морского музея. Прекрасное здание, широкие галереи и залы, стеклянные потолки, художественно исполненные огромные модели старинных кораблей, множество народа, оружие, ящики с патронами…

Сам Оливер — в богатом кабинете, среди ковров, статуй; тотчас же предложил огромную “гавану”, коньяку. Смугл, красив, со шрамом на лице, кинематографичен, хмур, огромный парабеллум за поясом. Сначала молчал и показался молчаливым, но вдруг прорвался огромным страстным монологом, изобличавшим оратора, опытного, знойного, ловкого».

Речь Гарсии Оливера, по словам Кольцова, имеет два направления: поначалу тот восхваляет НКТ и ФАИ, и достаточно пространно. «Потом, — пишет Кольцов, — он начинает нервно, что-то чересчур уж нервно опровергать.

— Неправда, — со слов Кольцова говорит Гарсия Оливер, — что анархисты против Советского Союза (…).

Пусть Советский Союз в своих расчётах не пренебрегает такой силой, как испанские анархистские рабочие, и т.д. В конце, пишет Кольцов, Гарсия Оливер советует поговорить с его другом Дуррути, хотя тот стоит у ворот Сарагосы. Думаю ли я поехать на фронт?» Кольцов отвечает ему, что поедет на арагонский фронт, и просит у него пропуск:

— Не может ли Оливер дать мне пропуск?

— Да. — Оливер охотно соглашается дать мне пропуск. Он говорит адъютанту, и тот здесь же пишет на машинке бумагу. Оливер подписывает. Он жмет руку и просит, чтобы русские рабочие получали достоверную информацию об испанских анархистах»120.

12 августа Кольцов, в сопровождении некого Хулио Хименеса Орге, русского полковника артиллерийской службы, «очень таинственного», которого он встретил в Барселоне, и прибывшего из Франции, чтобы «помогать красным», уже приехал в Арагон, в зону действия Вильяльбы и в селе121 решил задать вопросы капитану, профессиональному военному из частей Вильяльбы:

«— Кто ваш противник?

— Мятежники.

— Конкретно кто, какие силы? Сколько орудий, пулеметов? Есть ли кавалерия?

Капитан пожал плечами. Противник потому и называется противником, неприятелем, что не сообщает о своём расположении, о своих силах. Иначе он был бы не неприятель, не энемиго, а приятель, амиго! Все кругом засмеялись познаниям и остроумию капитана».

Не смеётся лишь Кольцов, и только потому, что не обладает чувством юмора. Как могло Кольцову прийти в голову задавать такого рода вопрос 12 августа 1936 года?! И самое любопытное, что впоследствии он напишет, что делал это вполне серьёзно. Оруэлл, когда писал свой очерк, наверняка имел в виду корреспондента «Правды».

Перед встречей с Дуррути Кольцов посетил Труэбу и дель Баррио в Тардиенте. Естественно, там он обнаружил наилучшую организацию, эффективность и даже «бронепоезд». Труэба, узнав, о том, что Кольцов намеревался посетить Дуррути, предложил сопровождать, «потому что он хочет посмотреть анархистскую колонну». «Рассказ корреспондента “Правды” об этом интервью с Дуррути имеет такую же историческую ценность, как и весь “Испанский дневник”, — напишет его коллега из «Известий» Эренбург, — он не носит никакого исторического характера»122.

В тот день, 14 августа, Дуррути находился в магазинчике Монсона или Санта Люсия. По словам Кольцова, «за два километра от линии фронта», что означало «безрассудство», и поэтому предпочёл взять у него интервью в Бухаралосе.

Кольцов описывает посёлок, заполненный, по его словам, приказами и декретами, подписанными Дуррути. А затем приступает к делу:

«Знаменитый анархист встретил сначала невнимательно, но, прочтя в письме Оливера слова: “Москва”, «Правда», сразу оживился. Тут же, на шоссе, среди своих солдат, явно привлекая их внимание, он начал бурный полемический разговор».

Так описывает Кольцов знаменитого Дуррути. Перейдём теперь к рассказу на страницах «Испанского дневника».

Дуррути сначала спросил у Кольцова: «Что намеревался предпринять Советский Союз для поддержки испанской революции?» Русский журналист вспомнил причины международного порядка, запрещающие СССР вмешиваться непосредственно. Но он не исключал возможности помочь Испанской Республике косвенно. Что касается русских рабочих, то они через свои профсоюзы организовали сборы средств. Первый денежный перевод был послан премьер-министру, господину Хиралю123.

Этот ответ не удовлетворил Дуррути, и он живо ответил:

«Борьба с фашизмом — дело рук не правительства Асаньи, а испанских рабочих: они в ответ на атаку военных совершили революцию. Республиканское правительство не только не вооружило рабочих, но даже не предприняло ничего, чтобы воспрепятствовать мятежу. При таких обстоятельствах, — возразил Дуррути Кольцову, — не имеет смысла, чтобы деньги, собранные русскими рабочими, попали не в руки испанских рабочих, а были вручены такому правительству, как у нас: оно, имея доступ к национальным запасам, не заботится о вооружении революционных милиций. Смысл нашей войны ясен: речь идёт не о поддержании буржуазных структур, а об их разрушении. Если русский народ не знает о содержании нашей борьбы, то долг корреспондентов российской прессы — проинформировать их об этом».

Таков был ответ Дуррути Кольцову, но тот забывает привести его в своей книге. Такая забывчивость вполне понятна, так как Сталина не интересовало донести до русского народа правду о событиях в Испании.

Скрывая истинный ответ Дуррути и вкладывая в его уста бессмыслицу, Кольцов продолжает создавать образ анархистовреволюционеров, который сталинисты желают представить на суд публики.

После отступления, в котором Кольцов говорит об огромном желании Советского Союза помочь испанскому антифашизму, беседа сосредоточилась на военных темах, которые Кольцов настойчиво использует как возможность преподать урок.

«Дуррути указал, что было бы очень важно приложить все усилия на линии фронта в Сарагосе и предпринять решающую атаку на эту столицу, но признал, что фронт передвигался в другие точки, о чём он сожалел».

«Он объяснил, что бездействие в его секторе отвечало стратегии военных техников; те считали, что перед штурмом Сарагосы необходимо было укрепить позиции фронта на юге и севере. Тем не менее после атаки на Фуэнтес-де-Эбро положение улучшится». Что касается проблем, связанных с «дисциплиной» и «командованием», то их в колонне не было.

Дуррути сказал Кольцову, что Военный комитет и Технический совет колонны действовали по обоюдному согласию и что между профессиональными военными и «милисьянос» не существовало разногласий, что управление Колонной осуществлялось в духе самодисциплины и солидарной ответственности. «Этот дух ответственности и самодисциплины, — указал он, — делает ненужными воинские уставы».

Дуррути объяснил подробно, как функционирует колонна, однако его слова не были напечатаны на страницах газет достоверно. Корреспондент «Правды» пишет, что дезертирство было значительным и что в колонне оставалось всего лишь 1200 бойцов, когда на самом деле в те дни в ней насчитывалось 6000 человек, из них 4500 имели оружие.

Что касается обстановки с вооружением солдат колонны, Кольцов заверяет, что Дуррути сказал ему: «Всё прекрасно, и у нас много боеприпасов». В действительности же Буэнавентура сказал, что «на счету были только старые ружья, и их недостаточно, чтобы вооружить всех, и поэтому воевали поочерёдно, чередуя военную деятельность с сельскохозяйственными работами, где было занято 1500 человек, а другие работали на дороге, соединявшей деревни Хельса и Пина».

О боеприпасах Дуррути заметил: «Это настоящий кошмар, и всё настолько серьёзно, что “милисьянос” вынуждены сохранять пустые патроны, чтобы затем посылать их на зарядку в Барселону».

Кольцов поднял вопрос о «военной подготовке». По этому вопросу Дуррути также говорил конкретно: «Мы обучаем бойцов обращению с оружием, стрельбе, как укреплять позиции, как уберечься от бомбардировок, как внезапно напасть на противника и, в общем, каким образом одержать победу в рукопашном бою. Но здесь мы не учим людей ни маршировать, ни приветствовать, потому что у нас нет ни высших, ни низших чинов. Отношения между делегатами и “милисьянос” тёплые. Дуррути считает, и “милисьянос” думают, как и он, что для военных действий не обязательно чеканить шаг на манер прусской армии». Такой ответ послужил причиной мнения Кольцова, что «с военной точки зрения колонна — это катастрофа». Прощание Кольцова и Дуррути, по словам первого, было сердечным и завершилось знаменитой фразой:

«До свидания, Дуррути. Я приеду к вам в Сарагосу. Если вас не убьют здесь, если вас не убьют в драке с коммунистами на улицах Барселоны, вы, может быть, лет через шесть станете большевиком». Дуррути усмехнулся и тотчас же повернулся широкой спиной, заговорив с кем-то случайно стоявшим.

Тот, «кто случайно там стоял» был не кто иной, как Мора, секретарь Военного комитета. Он вместе с Франсиско Кареньо и Франсиско Субиратсом присутствовал при беседе124.

Михаил Кольцов не был единственным журналистом, посетившим арагонский фронт. В этой экскурсии на линии фронта посещение колонны «Дуррути» и интервью с её ответственным лидером считались необходимым для того, чтобы журналистская работа была выполнена в полной мере. На войне или в испанской революции оригинальным считалось участие анархистов, как говорит Ван Пассен, «в качестве необходимой силы». Огромное большинство журналистов, приехавших в Испанию, имели мнение об анархизме под влиянием, по словам Ноама Хомского, «либеральной культуры», или же они были сталинистами, или «товарищами по путешествию»125.

Ни от одних, ни от других нельзя было ожидать восприятия испанской действительности без упомянутых очков — по той простой причине, что за их работу платили хозяева и им нужно было угодить. К тому же необходимо было иметь в виду идеологию этих журналистов, считавших анархизм своим смертельным врагом.

Отношение этих интеллектуалов и их влияние в большой прессе в результате должно было привести к мистификации фактов и, что ещё серьёзнее, оставить для будущих читателей сфальсифицированные произведения, способные привести исследователей к неверным выводам в отношении исторического баланса событий, произошедших в Испании в период с июля 1936 года по 1 апреля 1939 года.

Перед приездом Кольцова в Бухаралос этот сектор посетил специальный корреспондент L’Intrasigeant Ги де Траверсе, который помечает статью, написанную в Барбастро, 13 августа 1936 года. Он пишет:

«Я — рядом с Дуррути, он сказал мне на своём живописном французском: “Французский язык? Я научился ему в тюрьме La Santé. Альфонс XIII приказал твоему правительству посадить меня туда. Задавай мне любые вопросы — я отвечу на них по мере моего понимания, потому что о военных вопросах мы не можем говорить подробно, чтобы не сработать на противника. Ты сможешь поехать на те участки фронта, где знание о занимаемых позициях не будет связано с риском оглашения”.

Ги де Траверсе посетил различные точки сектора колонны и обсудил с Дуррути аспекты, связанные с милитаризацией милиций. Дуррути защитил свою известную уже точку зрения. Однако, естественно, хотя Траверсе и смог сам на практике увидеть реальное положение вещей, он не убедился в военной эффективности той системы. Этого следовало ожидать. В его статье бросается в глаза упоминание о том, что повсюду он видит установление нового порядка, при котором отменяется частная собственность.

«Но всё это делается как надо, — пишет журналист, — решения принимают сами крестьяне, на собрании. Сжигаются реестры собственности, и у буржуазии отнимают материальные ценности, которые затем посылают в Барселону, в Центральный комитет милиций. И всё это совершается таким образом, чтобы не происходили акции мародёрства, что крайне жёстко наказывается». Ги де Траверсе заканчивает статью так: «Разгромят ли военных бунтарей, или же за кулисами с ними найдут общий язык — всё это трудящиеся взвесят на весах, вместе с неподкупными в стиле Дуррути. Человек, считающий Ларго Кабальеро безобидным и мягким оратором, не даст так просто украсть у него победу. Правда, большинство не на его стороне, но я знаком с некоторыми лицами, которые надолго задумаются, прежде чем вступить в сражение с армией анархистов».

После Ги де Траверсе и Кольцова в Бухаралос приехали журналисты Альберт Суильон из La Montagne и Хосе Габриэль126 от аргентинской прессы. Они высказали Военному комитету желание присутствовать при атаке Фуэнтес-де-Эбро, расположенного на берегу реки Эбро. Французский журналист описывает взятие этого посёлка, но высказывает свой страх, пережитый во время этой операции, что ему не мешает чувствовать гордость за то, что он присутствовал на этом победном сражении колонны «Дуррути». После боя Суильон побеседовал с Дуррути:

«А что Франция?» — спросил внезапно Дуррути.

Французский корреспондент пишет: «Дуррути весьма интересуется положением дел во Франции. Он сожалеет о позиции правительства (политика невмешательства Леона Блюма, чтобы устраниться от испанского вопроса) и поэтому не одобряет её. Он понимает такое решение, потому что у него ясный ум, но не может согласиться с ней, потому что он храбрый человек, который сам сражается и видит, как погибают его люди под бомбами немецких и итальянских трёхмоторных самолётов.

“Я бы обратился по радио к французскому народу, — говорит мне Дуррути, — но ваше правительство нуждается в его среднем классе... Напишите ясно в своей хронике, скажите в Париже, что мы сражаемся за нас и за вас. Подчеркните нашу необходимость в самолётах, чтобы побыстрее покончить с этой войной. Подчеркните также, что мы — анархисты, организовавшие многочисленные колонны «милисьянос», — не преследуем иной цели, кроме как сокрушить фашизм. Ещё скажите французам, что мы здесь, в Испании, сражаемся все вместе, как братья, и что когда после победы придёт час запустить в ход новые экономические и социальные структуры, те, кто на самом деле сражался бок о бок, смогут найти общий язык и решить все проблемы по-братски»127.

Анархистка Эмма Гольдман в те августовские дни также посетила колонну «Дуррути»:

«Я была наслышана о сильной личности Дуррути и его революционном престиже среди бойцов колонны. Кроме того, мне было интересно узнать, каким образом Дуррути поддерживал сплочённость людей. Дуррути удивился, когда я, анархистка со стажем, задала ему такой вопрос.

Дуррути ответил мне: “Всю мою жизнь я был анархистом и надеюсь в будущем придерживаться тех же идей. Поэтому мне было бы очень неприятно превратиться в генерала и применять к моим товарищам тупую военную дисциплину. Те, кто пришёл сюда, сделали это по своей воле и готовы отдать жизнь за дело. Я верю, как всегда верил, в свободу, как её можно понять в рамках ответственности. Я считаю, что дисциплина необходима, но она должна быть самодисциплиной, движимой совместным идеалом и крепким чувством товарищества”. Конечно, для Дуррути не всё было просто — под его началом было шесть тысяч человек, и их задача была непростой, их нужно было повести в бой. К тому же не все участники колонны обладали одинаковым уровнем братской солидарности и коллективной ответственности. Некоторые из них в самые трудные моменты просили об отпуске. Тогда Дуррути терпеливо говорил бойцу: “Подумай, товарищ, эта война, которую ведём я, ты и все мы, служит для победы революции, а революция совершается для того, чтобы изменить жизнь людей, положить конец моральной и физической нищете”.

Никакая военная суровость, никакой приказ, никакое дисциплинарное наказание, — пишет Эмма Гольдман, — не служили для поддержания сплочённости колонны. Существовала только огромная энергия Дуррути, который своим поведением давал пример всем, и таким образом весь коллектив действовал и чувствовал в унисон»128.

Некоторые видели в Дуррути воспитателя масс. Нам кажется, что этот термин недостаточно ясно выражает мотив действий Дуррути. Мы считаем, что лучше признать факт: Дуррути был убеждён в том, что если сама революция не преобразовывала человека, пробуждая в нём чувство ответственности, то она попадала в руки кастовой группы, которая превратила бы её в нечто обратное, насаждая свою диктатуру под предлогом лучшего служения народу. Сделать так, чтобы все поняли, что революция — это всеобщее дело, — мы думаем, именно это было истинным намерением и целью Дуррути, это стало осью либертарного Арагона. В этом смысле мы считаем уместным привести случай, описанный в Guerre di Clase:

«Однажды Дуррути обедал вместе с “милисьянос”, под началом которых была артбатарея. Один из них попросил разрешения отлучиться в Барселону. “Невозможно в данный момент”, — сказал тот. “Милисьяно” настаивал. Тогда Дуррути принял решение. Он обратился к остальным и предложил им проголосовать поднятием руки “за” или “против” такого разрешения. Большинство высказалось “за”. Так “милисьяно” смог поехать в Барселону»129.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XI. Ларго Кабальеро восстанавливает республиканское государство

4 сентября Ларго Кабальеро нарушил таинственное молчание и сообщил испанцам, что займёт пост премьер-министра и будет руководить военными действиями. В его правительство войдут пять министров-социалистов (Хуан Негрин — министерство финансов; Хулио Альварес дель Байо — министерство иностранных дел; военный флот возглавит Индалесио Прието). Коммунисты получали два министерства: сельскохозяйственное (Висенте Урибе) и министерство образования (Хесус Эрнандес). Остальные министерства возглавляли республиканские политики, тесно связанные с Мануэлем Асаньей.

Ларго Кабальеро брал на себя задачу восстановить расчленённое государство, подвергнувшееся атаке военных мятежников и взятое под защиту народом. Задачу возрождения государства не мог исполнить никакой другой политик, кроме Ларго Кабальеро. Он не только был идеальным кандидатом для этой миссии, но и, кроме того, пользовался престижем в рядах рабочего класса. Агенты Москвы в Испании, руководимые итальянцем Тольятти, именно так позиционировали его в среде руководителей Коммунистической партии; Кабальеро — испанский Ленин: этот слоган нужно было опять вернуть в обращение и подчеркнуть соперничество Кабальеро-Прието. А кроме того, покончить с игрой ВСТ-НКТ. В самом деле, в середине августа 1936 года Ларго Кабальеро пришёл к мысли, что лучшим способом избавиться от правительства Хосе Хираля былo заключение альянса с НКТ и образование этими организациями рабочего правительства. Когда это намерение стало известно агентам Москвы, то они задействовали все свои ресурсы, чтобы воспрепятствовать Ларго Кабальеро сделать этот шаг. Приезд сначала Кольцова, а потом Марселя Розенберга в качестве посла Советского Союза в Испании в последних числах августа мог показаться московским дождём с целью помешать старому лидеру ВСТ совершить оплошность. Эти два деятеля организовали всё таким образом, что заставили поверить секретаря ВСТ в его историческую роль в Испании, подобно Ленину в России. У того проснулся аппетит к величию, управлению государством и верховным командованием военными действиями; то был зенит политической славы Кабальеро. Ларго Кабальеро возлежал в прокрустовом ложе, приготовленном ему Коминтерном. Тот факт, что со временем Ларго Кабальеро восстанет против этой диктатуры, анекдотичен; важно то, что в сентябре Кабальеро был подобен испанскому Носке.

Марсель Розенберг стал политическим советником главы испанского государства.

Глава государства не может быть таковым, если не располагает контролем над государственным аппаратом, но ввиду того, что такой структуры не существовало, создание её представлялось неотложным. Государство не может существовать без армии и полиции. Государство, для того чтобы управлять, должно иметь широкую власть. В Испании государственная власть была раздроблена и разделена среди тысяч комитетов, которые исполняли её в своём личном радиусе действия. Представлялось естественным, что поначалу, ввиду беспорядка, возникшего в результате военного мятежа, рабочие встали на защиту Республики. Но впоследствии, после тех первых дней, всё должно было войти в рамки демократической буржуазной республики, где налицо уважение к частной собственности и в особенности к интересам иностранных капиталистов. В данный момент самым важным была победа в войне с Франко, и эта война не могла быть выиграна без поддержки английской и французской демократии. А эти буржуазные демократии никогда не помогли бы такой Испании, которая, по примеру Каталонии, низложила бы правительство Женералитат, а рабочие экспроприировали собственность испанской и иностранной буржуазии. После такого рода размышлений Розенберг передал Кабальеро аспекты политической науки Сталина:

«Испанская революция во многих аспектах идёт другим путём, отличным от русской революции. Это происходит в силу общественного положения, исторических и географических особенностей, а также нужно принять во внимание международную обстановку, отличную от той, с которой столкнулась русская революция. Возможно, путь парламентаризма станет в Испании более эффективным способом, нежели в России».

Для претворения в жизнь этой политики Сталин предоставил следующие правила:

«1. Нужно иметь в виду, что крестьяне составляют в Испании, преимущественно сельскохозяйственной стране, большинство населения. Необходимо продумать возможные аграрные и налоговые реформы, которые бы отвечали их чаяниям. Нужно привлечь крестьян в армию и создать партизанские отряды для действия в тылу фашистских частей. Принятие декретов в пользу крестьян могло бы содействовать набору в армию.

2. Нужно привлечь в правительство мелкую и среднюю буржуазию, и если это не станет возможным — по крайней мере нейтрализовать её в пользу правительства. Для этого необходимо защитить эти слои населения от любой конфискации их собственности и гарантировать им, насколько будет возможно, свободу торговли.

3. Не следует отвергать лидеров республиканских партий — напротив, нужно привлечь их для сотрудничества с правительством. Нужно непременно гарантировать сотрудничество Мануэля Асаньи и его группы, предпринимая всё возможное, чтобы помочь им преодолеть колебания. Всё это необходимо для того, чтобы не дать почувствовать друзьям Испании, что страна стала коммунистической республикой.

4. Можно найти удобный момент для того, чтобы испанское правительство сделало официальное заявление, в том смысле, что не допустит нанесения ущерба собственности и интересам иностранцев, проживающих в Испании, гражданам тех стран, которые не поддерживают повстанцев»130.

Ларго Кабальеро принял близко к сердцу эти мудрые советы и продолжил политику Хосе Хираля: удушения революционной Каталонии и более активного бойкота на арагонской линии фронта. 11 сентября 1936 года в секторе Уэски развивалась энергичная военная деятельность, речь шла о занятии важных позиций в Сьéтамо и Эстречо Кинто; контроль над ними не только позволял отрезать снабжение питьевой водой Уэски, но и взять сам город, в решительной атаке “милисьянос”, которые сражались у её ворот. Полковник Вильяльба командовал своей колонной, в составе которой сражалось три тысячи солдат. Между Дуррути и Вильяльбой с самого началa существовали разногласия; их причиной являлось недоверие Дуррути к этому профессиональному военному. Милиции организовали в Сариньене Военный комитет, в котором были представлены все Колонны “милисьянос”; однако Вильяльба, хотя и был сторонником единого правления, настоял на организации собственного Военного комитета, или Военного штаба в Барбастро, в оппозиции комитету в Сариньене. Такая двоякость создавала немало сложностей в организации генеральных наступлений, так как, пока один сектор действовал, другой оставался бездеятельным. Необходимость последовательности военных операций вынудила Дуррути пойти на конфликт с Вильяльбой. Спор был рассмотрен на заседании Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии, от которого зависели колонны «милисьянос» арагонского фронта. Одним из обвинений Дуррути в адрес полковника была сдача Сьéтамо в августе. За несколько дней до того Вильяльба запросил у Дуррути поддержки для штурма Сьéтамо. Колонна выделила несколько центурий из группировки Хосе Миры. За три дня трудных боёв «милисьянос» заняли указанную позицию, и после её взятия она осталась под контролем сил Вильяльбы, причём он принимал на себя ответственность защищать этот пункт, так как имел решающее значение для взятия Уэски. Понял ли Вильяльба, всю важность этой позиции или нет, нам неизвестно, но случилось так, что фашисты предприняли контратаку и разгромили подразделения Вильяльбы, и те были вынуждены оставить Сьéтамо.

Таким образом, эта точка превратилась в настоящий кошмар для подразделений, атакующих Уэску, и в первых числах сентября было принято решение вновь взять Сьéтамо, но на этот раз бой был намного суровее, так как враг значительно укрепился, вводя в это село для обороны пехотную роту, группу фалангистов и значительные подразделения Гражданской гвардии. Этo была укреплённая и защищённая позиция; кроме того, она находилась на высокой точке, с шестью стратегически установленными пулемётами и артиллерийской батареей. Вильяльба вновь запросил поддержки у колонны «Дуррути», и Военный комитет вновь послал Хосе Миру и несколько центурий. 4 сентября они начали сражение под ударами немецкой авиации, которая беспрестанно вела обстрел из пулемётов и бомбардировала атакующих.

«Как только мы предприняли атаку, — пишет Мира, — “Алас Неграс” ни на мгновение не прекратили нападение, превращая в развалины все сёла в нашем тылу (...). Также они летали над нашими “племенами”131, расстреливая наших “геррильерос” и сбрасывая бомбы без счёта и без меры (...). После трёх дней титанической борьбы нам удалось занять крайние дома в Сьéтамо; где бои шли жесточайшие: каждое жилище превратилось в неприступное убежище, и из всех домов раздавались направленные на наших бойцов смертоносные очереди»132.

Свидетельство Миры подтверждено команданте Висенте Гуарнером, которого ЦКАМ послал в качестве наблюдателя в этом сражении:

«Сопротивление было суровым — я лично мог в этом удостовериться, так как находился рядом с полковником Вильяльбой 4 и 5 сентября. Авиация (вполне возможно, немецкая) из сарагосского поля Гаррапинильос достаточно эффективно подвергла бомбардировке командный пункт, принося большие потери, сражённых насмерть и раненых (...). Огонь из Сьéтамо достигал нашего пункта, и бои шли за каждый дом, так как внутри посёлка также укрепили как последнюю линию обороны церковь и замок графа Аранды. Положение защитников было безнадёжным, 12 числа они эвакуировали жителей и отступили к укреплениям Эстречо Кинто, находившимся на 6-м километре шоссе на Барбастро, река Элумен представляла из себя ров (...). Наши фотографии с воздуха показывали, что траншеи противника протягивались с Лопорсано и Монте Арагон до холма под названием Плано Лопорсано, перед посёлком Тиерс; они покрывали этот участок и Кисену, на другой стороне дороги, артиллерийскими орудиями, пулемётами, зенитными орудиями и приблизительно одним батальоном личного состава, занявшим выгодные позиции (...). Предпринялась попытка обойти с севера и с юга эти укреплённые линии Эстречо Кинто. 15 и 18 сентября противник оказал довольно сильное сопротивление. 30 сентября в результате блестящей атаки колонны “милисьянос”, заняли Лопорсано, одновременно сдался Форнильос, находившийся севернее, а на юге велась атака на Тиерс и напрямую наступали на Эстречо Кинто, которому не оставалось ничего другого, как эвакуироваться со всеми укреплениями, покрывавшими Уэску на востоке. Части полковника Вильяльбы нанесли большие потери противнику: мёртвые, раненые, взятые в плен; двенадцать пулемётов, два орудия калибра 75, одно 155 и два зенитных орудия, не считая грузовиков. Дорога на Уэску была свободной...»

В этом рассказе Гуарнер упоминает «колонну милисьянос», не называя их имени. Однако подчёркивает личность Вильяльбы133.

Продолжим рассказ Миры. Он был не простым наблюдателем, а участником этих военных действий.

«Придавая себе сил криками “Да здравствует ФАИ!”, анархисты бросились на улицы. Натиск первых минут был суровым, и часть наших войск почти достигла церкви, где засели большинство солдат противника, чувствовавшие моральную поддержку оврага Сьéтамо (...). Тем не менее атака на этом пункте не остановилась — напротив, мы усилили её при действенной поддержке колонны “ПОУМ” под началом Мануэля Гросси (...). Наши товарищи забрались без какоголибо прикрытия на холмы Эстречо Кинто и за пять дней сражений для нашей революции мы заняли Лопорсано, Эстречо Кинто и Монте Арагон (...). Среди орудий, захваченных у противника, было: в Сьéтамо — две пушки калибра 10,5; четыре миномёта 81; восемь пулемётов и триста ружей; а также сто пятьдесят пленников. В Лопорсано приблизительно так же, а в Монте Арагон и Эстречо Кинто — шесть артиллерийских орудий (четыре калибра 7,5 и два 10,5), двенадцать миномётов и тысяча ружей (...). Что наиболее вдохновило тех бойцов, то это поведение Дуррути за всё время сражения, стойко переносившего трудности войны...»134.

С целью пропаганды было решено рассказать о победах в Сьéтамо, Монте Арагон и Эстречо Кинто; сочли уместным выступление по радио одного из делегатов колонны с обращением к испанским трудящимся. Такая задача была поручена Дуррути. Профессиональные военные ожидали, что Дуррути в своей речи придаст наибольшее значение темам, существенным для них самих: дисциплине среди солдат и единственному централизованному командованию. Но Дуррути волновало совсем другое. Он видел намерения правительства Ларго Кабальеро; также осознавал, что контрреволюция уже поднимала голову в тылу, в частности в Барселоне, где ОСПК, неизвестная до 19 июля, начинала проявлять себя как политическая сила; к ней обратились все экспроприированные в ходе революции, и деятели «Левых республиканцев Каталонии» с целью создать общий фронт против рабочего класса Каталонии, то есть рабочего фундамента НКТ и ФАИ. Таким образом, то, что едва пятнадцать дней назад никому не приходило в голову, сейчас озвучивалось под некоей маской: не выступали ни против революции, ни против НКТ и ФАИ, но говорили о рабочем классе как о людях «вне контроля», а об их завоеваниях и экономических экспериментах отзывались, применяя унизительные термины, как, например, «сумасшедшие экономические эксперименты, которые саботировали своим “утопизмом” национальную экономику». Выступление Дуррути обязательно должно было затронуть эти фундаментальные для революции темы и угрозы, подстерегающие её в результате образования кабинета министров Ларго Кабальеро135.

«Товарищи, на Арагонском фронте рабочие милиции не бездействуют: они атакуют, громят противника и продвигаются вперёд с целью победы революции; но всё это является прелюдией сильной атаки, которую готовят милиции на всём Арагонском фронте. Перед вами, трудящимися Испании, стоит тоже важная задача, потому что революция совершается и закрепляется не путём выстрелов, а путём производства. Не существует фронта и тыла; мы все образуем единый блок, который должен совместно бороться для достижения одной и той же цели. А наша цель не может быть иной, кроме как построить новую Испанию, представительницу рабочего класса.

Рабочие, которые сегодня сражаются на фронте и в тылу, не сражаются для того, чтобы защитить привилегии буржуазии, — они борются за право жить достойно. Подлинная сила Испании — в её рабочем классе и её организациях. После победы НКТ и ВСТ обсудят и придут к соглашению относительно форм и направлений экономической и политической жизни в стране.

Мы, сегодня сражающиеся на поле боя, делаем это не ради наград. И не для того, чтобы стать депутатами или министрами. Когда мы придём к победе и вернёмся с фронтов в города и сёла, то займём наши места на фабриках, в мастерских, полях и шахтах, откуда мы и вышли. Нашей великой победой будет та, которую мы завоюем на наших рабочих местах...

Мы — крестьяне и сеем наперекор бурям, которые могут разразиться и подвергнуть опасности наш урожай; мы стоим начеку и знаем, как избежать их. Урожай созрел. Сохраним же зерно! И его достаточно будет для всех, при разделе нет привилегий. В момент распределения ни Асанья, ни Кабальеро, ни Дуррути не будут иметь право на бóльшую часть. Урожай принадлежит всем, кто трудится постоянно, честно, отдавая свой ум, волю и силу для того, чтобы этот урожай не был похищен.

Трудящиеся Каталонии, несколько дней назад, из Сариньены, я обратился к вам, чтобы засвидетельствовать мою гордость представлять вас на фронте Арагона. Я также говорил, что мы будем достойны вашего доверия к нам и нашему оружию. Но для того, чтобы это доверие и это братство продолжались, необходимо, чтобы мы полностью посвятили себя этой борьбе, до такой степени, чтобы перестали думать о самих себе. А больше всего, товарищи женщины, не следуйте порывам своего сердца и дайте мужчинам сражаться на арагонском фронте. Не пишите им о плохом, терпите сами все трудности. Дайте нам сражаться. Думайте, что от всех нас зависят будущее Испании и судьба наших детей. Помогите нам быть сильными в этой войне, которая требует от нас всей нашей воли, если мы желаем победить!

Товарищи! Оружие должно быть на фронте. Нам нужно оружие, чтобы поднять железный барьер перед врагом. Верьте в нас! Милиции никогда не будут защищать интересы буржуазии. Они есть и всегда будут пролетарским авангардом в этой борьбе, которую мы начали против капитализма. Мировой фашизм полон решимости победить в бою, а мы должны быть полны решимости не проиграть этот бой. Вам, рабочим, находящимся за линиями фронта противника, мы говорим: час вашей свободы близок. Либертарные милиции идут вперёд, и никто и ничто не сможет остановить их, потому что воля всего народа движет ими. Сотрудничайте с нами в нашем деле, саботируйте военное производство фашистов, образуя центры сопротивления и “геррильяс” в городе и в горах. Боритесь все, кто может, до последней капли крови в ваших венах!

Трудящиеся Испании, будьте мужественными! Если написано о том, что в жизни человека наступает момент, когда надо рискнуть, скажем же, что этот момент наступил!

Товарищи! Будем оптимистами! С нами — наш идеал, это наша сила. Вперёд, смелее! С фашизмом не вступают в спор, его разрушают, потому что фашизм и капитализм — это одно и то же!»136.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XII. Гарсия Оливер, Ларго Кабальеро и марокканская проблема

Когда прессе стало известно о выступлении Дуррути, то газеты приняли его по-своему, в зависимости от их политического направления. Коммунисты и социалисты заметили в этой речи всего лишь призыв Дуррути о «поставке оружия на фронт». И вокруг этой темы, в частности, пресса ОСПК развязала настоящие атаки на «бесконтрольных»: они якобы бойкотировали линии фронта, удерживая в тылу винтовки и боеприпасы, когда в них нуждались в траншеях для борьбы с фашизмом. После нападок на Комитеты обороны, хотя и не называя их, принялись за профсоюзы и процессы коллективизации, объявляя, что сейчас не время для «утопических экспериментов» на экономической почве и что необходимо гарантировать производство путём эффективных методов управления. «Также не говорилось о том, что настал час не для революции, а для защиты республиканской законности, оказавшейся в опасности по вине фашизма»137.

Первыми, кто отреагировал на эту кампанию, были Комитеты обороны Барселоны, которые провели широкое собрание и опубликовали манифест:

«Пока революция не решит проблему политической власти и будут существовать вооружённые силы, подчиняющиеся правительству Мадрида и не стоящие под контролем рабочих, группы обороны не сложат оружие, потому что они составляют защиту и гарантию завоеваний революции»138.

Solidaridad Obrera, со своей стороны, не отреагировала на нападки на Комитеты обороны, однако выступила в защиту коллективных хозяйств. В газете говорилось, что применение политики атак на рабочие завоевания не приведёт ни к чему иному, кроме как к поражению, так как противостояние фашизму основывалось на революционном энтузиазме рабочего класса. Если войну лишить революционного характера, ни один рабочий не пожелает рисковать жизнью за правительство, стоявшее у власти до 19 июля139.

Именно в дни развязавшейся полемики рабочие Сабаделя, посёлка в окрестностях Барселоны, обнаружили склад оружия в здании ОСПК этой местности. Оно ранее принадлежало гарнизону «Карл Маркс» каталонской столицы. Профсоюзы, предостережённые предупреждением Дуррути, послали в Бухаралос комиссию на переговоры с Военным комитетом и оповещение его о находке. Новость широко распространилась среди «милисьянос», и Комитеты центурий приняли решение послать ультиматум Центральному комитету антифашистских милиций Каталонии, с тем чтобы этот организм возвратил военное снаряжение, вывезенное с линии фронта.

В колонне «Дуррути» положение было взрывоопасным. Военный комитет позвонил Сантильяну и Рикардо Сансу, ответственным в Центральном комитете антифашистских милиций Каталонии, требуя, чтобы это оружие немедленно былo возвращёнo. Сантильян, знавший, что угроза Комитетов центурий прибыть в Барселону и самим разрешить этот вопрос не была пустыми словами, а представляла из себя огромную опасность, сразу же связался с комитетом гарнизона «Карл Маркс». Он предупредил, что если оружие, привезённое с линии фронта, не будет возвращено, налицо была опасность вооружённого столкновения. В силу ли того, что на самом деле они испугались, или же не предусмотрели военного столкновения, вернули восемь пулемётов, хранившихся в Сабаделе140.

Таковым было положение в Барселоне, когда 15 сентября Испанию впервые посетил Генеральный секретарь МАТ (Международной ассоциации трудящихся), в состав которой входила НКТ. До тех пор Пьер Беснард с позиции секретаря МАТ ограничивался принятием и разрешением вопросов, которые поднимала НКТ перед лицом Международного секретариата. Но когда он констатировал регрессивный характер революции в Испании, то отказался от прежней тактики рекомендаций в переписке, с тем чтобы лично вмешаться в испанские события. Прибыв в Барселону, Беснард встретился с Региональным комитетом НКТ в Каталонии и членами этой организации в Центральном комитете антифашистских милиций Каталонии. Он заявил, что единственным способом высвободить испанскую революцию из болота, в которое его затянул Леон Блюм, была интернационализация её борьбы. Для этого он в подробностях изложил план восстания племён в Марокко (Испанский протекторат), которое должно было начаться после побега Абд-эль-Крима141, с 1926 года пребывавшего на острове Реуньон в изгнании благодаря французам.

Этот план должен был претвориться в жизнь вместе с революцией в Португалии, союзницы Франко. Что касается Португалии, то Беснард сказал, что поддерживал контакт с оппозицией в этой стране и что она имела план выйти на улицы с протестами. Что среди заговорщиков также находилась Всеобщая конфедерация трудящихся, входящая в состав МАТ. Она предлагала, вместе с политической оппозицией, восстать против диктатуры Саласара. Пьер Беснард придавал большое значение этим двум инициативам и считал, что они окажут благоприятное влияние на испанскую революцию. В заключение Беснард указал, что перед тем, как выехать из Парижа, он встретился с Леоном Жуо и другими социалистами, бывшими в оппозиции политике «невмешательства» Леона Блюма, и что они попросили от их имени поговорить с Ларго Кабальеро и убедить его сделать официальное заявление, в котором испанское республиканское правительство объявило бы о независимости ЭрРифа и всего испанского протектората142.

Гарсия Оливер сказал Пьеру Беснарду, что надо проанализировать эти данные и что он рекомендовал пригласить Дуррути для обмена мнениями. Он позвонил по телефону Дуррути, и тот сразу приехал в Барселону. На собрании Гарсия Оливер сообщил о своих действиях и контактах с марокканцами с июля месяца и что они шли в оптимальном ритме. Марокканский комитет действия (МКД) намеревался послать в Барселону делегацию для обсуждения сотрудничества этой организации с республиканским правительством с целью борьбы против повстанцев.

Пьер Беснард в своих свидетельствах на эту сложную тему, проконсультированных нами, заострял внимание на разногласиях Дуррути и Сантильяна с Гарсией Оливером в отношении Марокканского вопроса, ничего не упоминая о работе Гарсии Оливера с комитетом под началом Эль Фасси. Согласно документам, которыми мы располагаем, нам трудно прийти к выводу, что генеральный секретарь МАТ ничего не знал об этих действиях, и поэтому мы указали выше, что на том собрании Гарсия Оливер изложил о проделанной работе. В силу того, что свидетельство Беснарда не всегда достаточно ясно, мы думаем: когда он утверждает, что Дуррути и Сантильян склонялись к варианту с участием Абд-эль-Крима, то мы понимаем это в том смысле, что участие марокканского лидера в изгнании считалось более действенным, чем деятелей из Феса, но это не означает, что вариант с Абд-эль-Кримом был предпочтительнее Эль Фасси. Причина была очевидной. Деятели Феса находились на свободе и за час на самолёте могли добраться до Барселоны, в то время как Абд-эль-Крим находился под надзором и за тысячи километров от Рифа. Принимая во внимание позицию французов по отношению к Марокко, и более конкретно, к Абд-эль-Криму, проект Пьера Беснарда, несмотря на симпатии среди социалистов, стоящих в оппозиции политике Леона Блюма, оставался в рамках желанияхимеры, с весьма маловероятными шансами на успех.

Важным достижением упомянутого собрания (и это является действительно значительным в нашем случае) являлось то, что был обозначен фундаментальный аспект: участие Абд-эль-Крима, как и Марокканского комитета действия, было связано с декларацией испанского правительства о независимости Марокко. Принимая во внимание характер Пьера Беснарда и поддержку французских социалистов и самого генерального секретаря ВКТ Франции, если бы удалось добиться интереса Ларго Кабальеро к марокканскому вопросу, то это продвинуло бы проект восстания племён Эр-Рифа. Для оптимального результата встречи Беснарда с Ларго Кабальеро Гарсия Оливер осведомил Луиса Компаниса о предстоящей беседе и её целях, а тот информировал Ларго Кабальеро о теме встречи с Беснардом и о том, что эти вопросы имели большое значение для дела республики.

16 сентября Пьер Беснард вылетел в Мадрид, но ввиду плохой погоды самолёт сделал вынужденную посадку в Валенсии и смог подняться в воздух лишь 17 сентября. Он прибыл в столицу Испании приблизительно в полдень, то есть со значительным опозданием по отношению к указанному Ларго Кабальеро времени встречи. Действительно, задержка была налицо, но нужно было иметь в виду обстоятельства, а не искать предлога для упрёков. Как мы увидим, именно так поступил Ларго Кабальеро с намерением уклониться от встречи.

Как только Пьер Беснард прибыл в Мадрид, он пришёл в министерство обороны. Ему доложили, что председатель Совета Министров не сможет принять его ввиду отсутствия. Тогда Беснард обратился в Национальный комитет НКТ, и там назначили Федерику Монтсени, как сопровождающую. В 17:00 Ларго Кабальеро принял Федерику Монтсени и Пьерa Беснардa, но весьма в плохом настроении — по причине «недавних разногласий с НКТ». Намерение Ларго Кабальеро представлялось ясным, так как под предлогом плохого настроения он пытался избежать обсуждения проекта в Марокко. Федерика Монтсени также резко ответила Ларго Кабальеро, в том смысле, что жизненно важные вопросы не терпели промедления под предлогом «каких-то разногласий». Такая позиция Федерики подействовала на лидера социалистов, и на первый взгляд он успокоился, но беседы не продолжил, а назначил встречу на 18 сентября, 16:00.

18 числа в 16:00 Пьер Беснард, на этот раз в сопровождении Давида Антоны, ожидал в приёмной. Оба были вынуждены ожидать до 17:00, пока их примут143. Приём был холодным и даже невежливым. Без предисловий Ларго Кабальеро отказался обсуждать что-либо с секретарём МАТ, добавляя, что его ужасали осложнения. Беснард, отвечая, прибегнул к такому же тону и сказал, что НКТ — организация рабочих такой же степени важности, что и ВСТ, и, быть может, даже более значительная, — входила в состав международного союза, и он являлся её секретарём. Наверное, в силу того, что Ларго Кабальеро не ожидал подобного уточнения, а также отдавая себе отчёт в собственном высокомерии, но успокоился и изменил тон, однако всё же было ясно, что такой важный разговор требовал иной психологической атмосферы. Было ли всё это случайным и непредсказуемым? Есть причины считать, что со стороны Ларго Кабальеро поведение было преднамеренным. В силу того, что собеседники даже не приступили к обсуждению темы, и если кто-либо из его французских коллег и упрекнул бы его, он всегда смог бы сослаться на полное невежество в отношении вопроса. «Мы расстались, — пишет Беснард, — после едкосладкого обмена словами». Присутствовавший при встрече Давид Антона информировал остальных членов Национального комитета об инциденте, которые по словам Беснарда, «взяли произошедшее на заметку без особой реакции». Принимая всё это во внимание, Пьер Беснард отредактировал открытое письмо в адрес Ларго Кабальеро, и Национальный комитет обязался опубликовать его. Оно не затрагивало ключевых пунктов, но ставило точки над «и», что касалось отношений взаимного уважения между НКТ и ВСТ144. Возвратившись в Барселону, Беснард рассказал Гарсии Оливеру о поведении Ларго Кабальеро. Его рассказ крайне озаботил Гарсию Оливера, так как именно в те дни в Барселону прибыла делегация Комитета Марокканского действия для обсуждения вопроса об испанском протекторате.

Когда Беснард сел в кресло самолёта курсом на Париж, то сделал в своём дневнике такую запись о визите в Испанию:

«Революция делает шаг назад по вине не народа, так как он сражается с невиданным энтузиазмом, а его руководителей, которые буксуют события, показывая своими действиями, что потеряли революционную инициативу и согласны с унизительным обращением, подобным тому, которое я пережил с Ларго Кабальеро. Если анархизм совершит глупый поступок сотрудничать с Ларго Кабальеро или просто поддерживать его, революция погибнет безнадёжно. Единственным способом для анархизма выйти из этого зловещего круга является испытание на прочность. Однако я задаю себе вопрос: сегодняшние руководители НКТ — те же самые люди, кто действовал 19 июля? Единственный, кто не входит в круг таких сомнений, — это Дуррути, настоящий революционер, который во многом напоминает мне Нестора Махно. Как и тот, он действует вместе с народом, не отделяясь от него, чем отличается от других анархистских руководителей».

Во многом Беснард считает Дуррути «выше украинца», особенно в «его самообладании»145.

Читая написанное Беснардом, мы видим, что перед тем, как возвратиться во Францию, он смог побеседовать в Барселоне с Дуррути, хотя и весьма немного. Эта спешка была связана с тем, что в секторе, занимаемом колонной, перед Сарагосой атаковал противник, и Дуррути срочно вызвали на линию фронта. Тем не менее Дуррути уделил достаточно времени, чтобы обсудить с Беснардом вопрос вооружения колонны, и поручил секретарю МАТ сделать всё возможное, чтобы наладить контакт с каким-либо ружейным производителем, готовым поставить им современное оружие в большом количестве.

В то время как Дуррути выехал на линию фронта Арагона, Гарсия Оливер посвятил себя работе на дипломатическом фронте, встречаясь с лидерами националистического арабского движения, представителями Комитета Марокканского действия, которые прибыли в Барселону.

Первый контакт с арабскими националистами, как мы ранее писали, произошёл в конце июля. Националистский центр в Женеве установил связь с Фесом и Тетуаном (два центра МКД). В то время как лидеры арабского националистского движения обсуждали предложение Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии, в Фесе произошла случайная встреча двух французов — Роберта Лузона и Давида Руссе. Первый являлся делегатом НКТФАИ для установления контактов, а второй находился в Фесе в качестве делегата французского отдела IV Интернационала146.

Влияние этих двух активистов ускорило отправку первой делегации МКД в Барселону под началом молодого деятеля Абдельялка Торреса. Вот что пишет об этом Гарсия Оливер:

«Я помню, что одного из марокканских делегатов, с которым мы так хорошо поладили, что он даже посылал мне ежегодное поздравление с Новым годом, звали Торрес; думаю, он был сыном одного из марокканских лидеров. Я объяснил им мой план, они выслушали внимательно: Центральный комитет милиций предлагал оружие и деньги для всеобщего восстания в Марокко против военных Франко и с целью восстановления независимости страны; они могли в любой момент запросить у меня любые гарантии, какие могли счесть необходимыми. Они не обсудили ни одного из пунктов, сказав мнe, что их миссия состояла в том, чтобы выслушать мои пожелания и предложения и что она завершилась; что теперь им нужно было возвратиться к себе, чтобы доложить обо всём в МКД, который в этом вопросе являлся представителем Панисламского комитета, так как Марокко было первой ступенью в испанской проблеме».

На 20 сентября наметили третий этап этих переговоров, и ответственным за их проведение был Гарсия Оливер, только что проводивший Беснарда из Испании. Однако вернёмся к тому же источнику информации:

«Делегаты МКД вернулись и высказали свою точку зрения на мои конкретные предложения по поводу экономической помощи и поставок вооружения для борьбы в Марокко с военными и защиты своей страны. Они изложили свою позицию и идеи:

1. В эти моменты они не соглашались с независимостью Марокко, потому что, по их словам, эта независимость повлечёт за собой господство Италии или Германии над Марокко, которое они считали хуже, чем испанское.

2. Следовательно, они желали для Марокко статуса автономии, похожего на тот, который Англия предоставила Ираку после Первой мировой войны.

3. Если мы принимали два предыдущих пункта, то они были готовы подписать соответствующий документ о Пакте, причём он входил в силу после того как мы добьёмся следующего:

а) Правительство Испанской Республики одобрит упомянутый пакт;

б) Правительство Испанской Республики добьётся, чтобы этот договор был одобрен правительством Франции.

Естественно, — продолжает Гарсия Оливер, — эти предложения изымали из сферы нашего революционного влияния саму проблему — как марокканскую, так и панисламскую. Они ставили её в существенно консервативную и легалистскую область. Я неоднократно выразил им мою точку зрения: обстановка в Испании носила революционный характер, и в случае победы, как все мы ожидали, она непременно повлияла бы на наши международные отношения, включая Марокко. Поэтому я посоветовал делегатам МКД встать на революционную позицию и тотчас же одобрить сам факт, а затем законное право сыграет свою роль. Однако представители арабского мира, который всё ещё отдыхал на извечной сиесте подчинения западным державам, застряли на консервативной ориентации данного им мандата: сначала законное право, а уж затем — сам факт.

Тем не менее я счёл нужным сохранить робкие надежды на какуюлибо возможность в результате непредвиденных обстоятельств в будущем и не пошёл на провал переговоров. Напротив, я ускорил их, дав согласие на подписание документа, содержащего все точки зрения и условия, причём устно выразив мои соображения, что содержание пункта б) полностью аннулировало весь договор; это условие откладывало sine die возможность независимости Марокко. Было принято решение: на следующий день подписать документ Пакта в трёх оригиналах: один для ЦКАМ Каталонии, который я взял бы на хранение; другой — для правительства республики и третий — для МКД. Церемония прошла в обстановке торжественности, о чём я позаботился, в Тронном Зале здания Военного губернаторства Барселоны, в присутствии трёх делегатов МКД, полного состава делегатов ЦКАМ Каталонии и всех генеральных секретарей и председателей организаций и партий, входящих в состав ЦКАМ, которые также подписали соглашение. Была сделана фотография всей группы участников, на ней стояли подписи, и она хранилась у меня»147.

Предполагая, что правительство Испанской Республики могло бы одобрить это соглашение, МКД брал на себя обязанность организовать восстание в Марокко против Франко, воспрепятствовать набору арабов в подразделения повстанцев на территории протектората и, наконец, организовать кампанию деморализации среди арабских частей, которые сражались на полуостровной Испании против Испанской Республики.

С целью донести эту информацию до сведения правительства Мадрида Центральный комитет антифашистских милиций назначил делегацию, которая не только должна была информировать о подписанном пакте, но и привести доводы в его пользу. Такими делегатами были: Аурелио Фернандес от НКТ-ФАИ, Рафаэль Видьела от ВСТ и ОПКС; Хауме Миравитлес — от «Левых республиканцев Каталонии» и Хульян Горкин — от ПОУМ. В Мадриде делегация сразу встретилась с министром морского флота Индалесио Прието. Когда он узнал о произошедшем, то сказал:

«Я согласен с подписанным договором и готов защищать его на ближайшем заседании Совета Министров. А также просить о принятии займов для закупок оружия для этих марокканцев. И если их борьба в испанском Марокко повлияет на положение во французском, тем лучше».

Встреча с Ларго Кабальеро не была столь оптимистичной. Родольфо Льопис, занимавший должность генерального секретаря главы правительства и министра обороны, взял на себя обязанность представить делегацию премьер-министру:

«Кабальеро встретил нас стоя и после моего краткого изложения ситуации лаконично воскликнул: “Но вы представляете автономный регион, и у вас нет полномочий ни для ведения переговоров, ни для подписания договоров и пактов. Идите за этими марокканскими делегатами, и пусть они поговорят со мной, а там посмотрим”148.

Речь тут не шла о самолюбии, защищая которое могли бы сойти на нет все усилия. Мы передали марокканской делегации, что Ларго Кабальеро желал вести переговоры напрямую с ними». Марокканская делегация встретилась с Ларго Кабальеро, и затем сами марокканцы сообщили о результатах этой встречи Давиду Руссе. Он рассказывает:

«В Мадриде (марокканская делегация) встретилась с Ларго Кабальеро, на него было оказано сильное давление со стороны Парижа и Лондона. Париж и Лондон, которые уже были осведомлены (как? Я не знаю, но это являлось естественным и неизбежным) об этом проекте, были крайне враждебно настроены. Что касается Парижа, то это вполне понятно, потому что правительство Леона Блюма наверняка задавалo себе вопрос о том, что могло бы произойти если бы Эр-Риф на самом деле добился бы независимости. Таким образом, испанское правительство объяснило арабской делегации, что оно не могло ратифицировать соглашение, подписанное в Барселоне, но было готово предоставить денежные средства и оружие, с тем чтобы на территории испанского протектората велись действия против Франко. Здесь, — комментирует Давид Руссе, — мы сталкиваемся с поведением марокканской делегации. Если бы я был в те моменты рядом с ними, то, должен сказать, попытался бы уговорить их на принятие средств для таких действий, но такого не случилось. Марокканская делегация повела себя как представительница буржуазного движения, которая не желает предпринимать никаких мер, если ей не дают все необходимые политические гарантии. Они ответили Ларго Кабальеро, что “не являлись агентами Второго бюро. Что были готовы тотчас же перейти к действиям в рамках договора, подписанного в Барселоне”, что он не являлся ничем иным, кроме как пактом подобному франко-сирийскому договору»149.

Завершим эту важную и неизвестную главу в истории испанской революции, где различные свидетели, опрошенные в разные моменты, совпадают почти полностью в изложении одного и того же факта, что весьма редко встречается в истории. Итак, вот свидетельство Аллаля Эль Фасси — одного из марокканских делегатов:

«...Делегация испанских республиканцев прибыла в Женеву с целью наладить контакт с эмиром Шакибом Арсалане и проанализировать вместе с ним этот вопрос. Эмир сообщил им, что только наш комитет (МКД) был в состоянии осуществить этот проект — естественно, в том случае, если его требования удовлетворялись. Наша делегация была принята в сентябре 1936 года каталанским правительством, в стиле официального приёма профессиональных дипломатов. Беседа прошла в духе взаимопонимания и уважения (...). Однако усилия каталонских представителей оказались бесполезными, и соглашение осталось мёртвой буквой».

Причины этого объясняет сам Аллаль эль Фасси:

«После совместного обсуждения вопроса министр иностранных дел Мадридского правительства (наша заметка: Хулио Альварес дель Байо) выказал весьма сдержанное отношение и попросил отложить решение до тех пор, пока не проведут должные консультации с правительством Франции. Позднее, — продолжает Аллаль эль Фасси, — нам стало известно, что испанский министр переговорил с французским правительством, а тот — с генералом Ногесом (представителем Франции в Марокко — французская зона), и последний отклонил принятие какого-либо соглашения в отношении этого сложного проекта. Мсье Эрриот пригрозил самыми худшими репрессиями, в случае если Испания придёт к соглашению, которое он считал безрассудством». В заключение Аллаль эль Фасси пишет: «Испанское правительство предоставило свои устные извинения нашей делегации по той причине, что не может объявить независимость Марокко при сложившихся обстоятельствах, и просила нашу делегацию МКД принять сумму в 40 млн песет для организации пропаганды в пользу испанской демократии. Кроме того, было обещано, что после триумфа Республики будут предприняты действия в пользу Марокко (...). Наша делегация почувствовала себя обиженной по причине такого низкого предложения и в знак протеста покинула зал переговоров»150.

С того момента испанская революция попадала в осаду.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XIII. Антонов-Овсеенко и Гарсия Оливер

151

С самого начала гражданская война в Испании вышла за национальные границы страны и обрела характер международного конфликта. Первыми, кто вмешался, были Италия (Муссолини) и Германия (Гитлер). Затем — Франция, как поставщик оружия республиканскому правительству. Французское правительство было вынуждено определить свою позицию, когда 19 июля получило от премьер-министра Испании Хосе Хираля телеграмму. В ней он напоминал о соглашениях обоих государств и срочно просил о поставке определённого количества самолётов, пушек и боеприпасов (существовал договор о продаже военного снаряжения, подписанный в 1932 году Алькалá Саморой со стороны Испании и Эдуардом Эрриотом — от Франции).

Леон Блюм, получив в тот же день сообщение из Мадрида, проконсультировался с коллегами по партии: одни из них не поставили под сомнение необходимость выполнения договоров с Испанской Республикой; другие, однако, сочли, что такие меры приведут к риску вступления в войну с Германией. Последняя точка зрения нашла поддержку премьер-министра Блюма. Венсан Ориоль, напротив, считал, что не только нужно было исполнить взятые перед Испанией обязательства в отношении поставок оружия, но также и содействовать в Марокко, потому что в обоих случаях того требовали подписанные договорённости: «Генерал Франко — не кто иной, как мятежник, нарушающий установленный порядок в Марокко»152.

Полный сомнений, Леон Блюм отправился за советом в Лондон. Ответ, полученный лидером социалистов в Англии, был таковым: не вступать в конфликт на иберийской земле, «пусть испанцы сами перережут себе горло». Леон Блюм с целью успокоить свою «совесть социалиста» придумал «политику праведника» — «невмешательство»153.

«Невмешательство» на самом деле привело Испанскую Республику к ограничению источников поставок оружия, а Франко предоставило все шансы на успех благодаря постоянной поддержке Италии, Германии и самой Англии. Именно последняя помогала под предлогом защиты своих интересов в горных разработках Альмадена (руда ртути)154.

Советский Союз, наблюдая за реакцией «западных демократий» по отношению к испанской войне, со своей стороны занял позицию выжидания. И когда стало ясно, что CCCP может вступить без особого риска и потерь, тот так и поступил. Именно об этом ведёт речь один из его агентов:

«Сталин вмешался в конфликт с мыслью превратить Мадрид в кремлёвского послушника. Таким образом, с одной стороны, он укреплял отношения с Парижем и Лондоном, а с другой — усиливал свою позицию для принятия договора с Берлином и Римом. Если бы он смог стать хозяином в Испании, ключевой стратегической позиции для Франции и Великобритании, его государственный корабль обрёл бы желанную безопасность, и тогда он смог бы превратиться в державу, с которой считаются и союзником которой желают стать».

Тот же самый агент продолжает:

«Однако Сталин, в отличие от Муссолини, хотел играть с Испанией без риска для себя. Советское участие в определённые моменты могло бы стать решающим, если бы Сталин поставил под угрозу риска с правительственной стороны то, что сделал Муссолини на стороне Франко. Но Сталин не стал рисковать ничем. До тех пор, пока с точностью не осведомился, что в Банке Испании хранилось достаточное количество золота, чтобы с лихвой покрыть стоимость его материальной помощи Мадриду. Сталин любыми средствами старался избежать втягивания Советского Союза в конфликт. Его действия шли под лозунгом “держаться вне угрозы артиллерийского огня”. Такой девиз определил нашу линию в течение всей кампании»155.

Первый этап советского вмешательства начался в августе 1936 года, когда установились дипломатические отношения между Испанией и Советским Союзом (СССР).

Испанская Республика послала в Москву Марселино Паскуа, а Советский Союз — в Мадрид Марселя Розенберга, настоящего бюрократа, работающего при поддержке Ильи Эренбурга и Михаила Кольцова.

Второму этапу советского вмешательства в войну в Испании способствовала Испанская Республика, когда в конце августа в Россию прибыли три испанца с задачей конкретно договориться с СССР о закупке оружия. Эти деятели уже провалились в попытке пробрести оружие у компании «Викерс» (Англия), «Шкода» (Чехословакия) и «Шнайдер» (Франция). Прибыв в СССР, они обсудили ситуацию с одним из официальных в лиц Одессе и заверили его, что Испания была готова заплатить золотом за любое военное снаряжение. Этот официальный представитель подыскал им в Одессе гостиницу, где они находились под постоянным наблюдением секретных советских служб — ГПУ.

В любом случае СССР должен был принять решение по этому вопросу. Так и произошло: в четверг, 28 августа 1936 года, Сталин подписал декрет, посредством которого комиссар иностранных дел СССР запрещал «экспорт, повторный экспорт или транзит по территории Испании какого-либо вооружения, боеприпасов, военного снаряжения, аэропланов и военных кораблей».

Посредством этого декрета, Сталин позиционировал Советский Союз среди держав, подписавших акт о «невмешательстве». Но это являлось своего рода алиби, потому что в сентябре, после формирования в Мадриде правительственного кабинета Ларго Кабальеро, Сталин собрал заседание Политбюро и там заявил о немедленном действии в Испании. Он подчеркнул, что помощь Испании со стороны Советов должна была осуществляться в полнейшем секрете с целью избежать любой возможности раскрытия участия его правительства в военном конфликте.

«Через два дня после этого собрания, — продолжает Кривицкий в упомянутом произведении, — один спецагент прибыл в Голландию для передачи мне инструкций из Москвы. Приказы были следующие: “Немедленно разверните свои действия в отношении гражданской войны в Испании. Мобилизуйте всех возможных агентов и создайте все условия для скорейшего создания систем закупки и транспортировки оружия для Испании. В Париж выезжает агент для оказания Вам помощи в этой операции. Он найдёт Вас и будет работать под Вашим руководством”.

Одновременно, — продолжает русский агент, — Сталин отдал приказ Ягоде, бывшему в то время руководителем ГПУ, установить сеть советской тайной службы в Испании:

“14 сентября Ягода созывает срочное заседание на Лубянке, его центральном офисе в Москве, на котором присутствовали генерал Уритаки из Главного штаба Красной армии; Фриновский — комиссар Военного флота в настоящее время, а в те дни — командир военных частей ГПУ, но, согласно близким к власти кругам, один из наиболее многообещающих сотрудников Сталина; и мой коллега Слульский, начальник Иностранного отдела ГПУ. На этом заседании назначили офицера для организации сети ГПУ в республиканской Испании; его звали Никольский , псевдонимы: Швед, Лёва, Орлов”. Собрание на Лубянке поставило под контроль секретных советских служб деятельность Коминтерна в Испании. Было решено наладить координацию совместных действий Компартии Испании с ГПУ.

Другим решением этого заседания, — пишет в заключение Кривицкий, — было взятие под контроль со стороны ГПУ потока добровольцев в Испанию. В Центральном комитете любой компартии вo всём мире есть один человек, который исполняет секретную миссию ГПУ. В рамках таких инструкций началась интервенция Сталина в Испании».

Пока в Советском Союзе имели место все описанные события, Розенберг вместе с Эренбургом и Кольцовым устанавливали контакт с ключевыми деятелями организаций и политических партий с целью убедить их в необходимости вернуться к республиканской стабильности, существовавшей до 19 июля. Наибольшей «обработке» подвергся Ларго Кабальеро. Эренбург настоял при посредничестве Розенберга, чтобы Москва послала в Каталонию «влиятельного» консула, который бы мог найти общий язык с анархистскими руководителями. Москва прислала Антонова-Овсеенко.

В начале второй половины сентября Эренбург встретился с Овсеенко в Париже. Тот выезжал в Барселону, уже в качестве советского консула столицы Каталонии. Эренбург напишет об этой встрече:

«Овсеенко — Эренбургу: “Мне был отдан приказ в Москве образумить анархистов, чтобы те приняли участие в обороне...”

Комментарий Эренбурга:

“Как же повезло, что консулом в Барселоне выбрали именно Овсеенко! Он сможет повлиять на Дуррути, потому что ничем не похож ни на дипломата, ни на служащего высокого ранга: скромный, простой, и ещё продолжает жить в атмосфере октябрьских событий (1917). Он не забыл дореволюционного подполья. Я оказался прав: Антонов-Овсеенко быстро выучил каталонский язык и подружился с Компанисом и Дуррути”»156.

Мы не располагаем свидетельствами о встрече Овсеенко и Дуррути, но это естественно. Тем не менее Хаyме Миравитлес написал об отношениях между Овсеенко и Гарсией Оливером, и мы сочли этот факт достойным внимания:

«Сталин посылал деятеля высокого ранга в Мадрид и революционера в Барселону. Почему такая разница? Задачи обоих отличались. Антонов-Овсеенко прибывал в Барселону, столицу испанского анархосиндикализма и европейского центра революционной идеологии, враждебной марксизму. В Каталонии никогда не существовало маломальски масштабного социалистического движения. Испанская рабочая социалистическая партия всегда была незначительной организацией, без какой-либо силы. Партия “Социалистический союз Каталонии” наверняка имелa авторитетных руководителей, однако без предвыборного альянса с “Левыми республиканцами” никогда не была бы представленa ни одним депутатом, ни членом в муниципалитете. Компартия была промосковской и на самом деле практически не существовала, а партия “Союз рабочих и крестьян” представляла из себя молодую и динамичную организацию, но не обладала влиянием на рабочие массы страны.

Двумя мощными народными организациями были НКТ — анархосиндикалистских корней — и “Левые республиканцы” — сторонники каталанской автономии. Задача советского генерального консула была действительно сложной, более опасной, чем штурм Зимнего дворца: она должна была притянуть, нейтрализовать или разрушить эти две силы.

Несколько дней после его прибытия в Барселону и наверняка следуя советам знатоков каталонского политического сценария, АнтоновОвсеенко познакомился со мной и Гарсией Оливером, одним из ярких представителей каталонского анархо-синдикализма.

Поначалу советский консул поселился в гостинице “Мажестик” на Пасео де Грасия. Два или три раза он пригласил нас — Гарсию Оливера и меня — пообедать с ним, чтобы просто “поговорить о ситуации”.

Он преследовал две цели: узнать поближе нас, наши идеи и таким образом определить шансы привлечения нас на его сторону.

В те дни споры шли на тему выбора: “война-революция”. Анархисты защищали идею революции. “Когда военный переворот 18–19 июля 1936 года обретает характер гражданской войны, — говорил Гарсия Оливер, — победа республиканских сил может произойти только в результате энергичных действий рабочего класса. Именно поэтому необходимо вести “революционную войну” — физическое, социальное и экономическое волеизъявление революционного пролетариата».

Тезис советского консула был совсем другим. В нём шла речь не о рабочей революции, а о национально-освободительном движении, в котором могли участвовать все антифашистские силы, начиная с рабочих и вплоть до либеральной буржуазии, включая средний класс и интеллигенцию. Ожидая победы революции, необходимо приостановить все социальные реформы, способные акцентировать антагонизм некоторых деятелей из народных слоёв. Сейчас нужно заняться войной, а потом уже приступить к революции.

«Такого рода диспут, — комментирует Миравитлес, — (который остаётся актуальным во многих нынешних ситуациях) имел насущное значение, в особенности в силу его последствий. Анархисты хотели поддерживать существование милиций как военной силы; коммунисты выступали за образование народной армии с сильной системой централизованного командования; анархисты принялись за коллективизацию промышленности и сельского хозяйствa; коммунисты были сторонниками сохранения старых общественных и экономических структур, хотя и адаптированных к нуждам войны; анархисты стояли за образование “Региональных советов” — наподобие Совета Арагона, истинного народного правительства; коммунисты предлагали “демократический централизм” и радикально ограничили, во имя необходимости военного контекста, круг полномочий Женералитат».

Такое схематичное объяснение представляло идеи коммунистов более «логичными» и «эффективными», и именно так их защищал Овсеенко. Но Гарсия Оливер, который не страдал отсутствием интеллекта и способностью убеждать, отметал один за другим доводы собеседника. «Бесполезно скрывать, что гражданская война на самом деле приняла характер революции. Единственными силами, которые спонтанно приняли участие в борьбе на стороне республиканцев, оказались рабочие. Буржуазия — как либерального толка, так и реакционная — настроена враждебно и останется таковой; средний класс не участвует и не будет активно участвовать в борьбе; они пассивно согласятся с результатом, каким бы тот ни был. Уступки этим двум группам не смогут добиться их активного участия в революции, а, напротив, уменьшат революционный энтузиазм рабочих масс. С другой стороны, всё, о чём вы мне говорите, мы можем оценить и знаем, к чему эти меры привели саму Россию: к уничтожению подлинных революционных элементов и насаждению тирании Коммунистической партии на фальшивом фундаменте «диктатуры пролетариата».

Антонов-Овсеенко — худощавый, энергичный, с проницательным взглядом и седой шевелюрой — слушал Гарсию Оливера сo всё возрастающим интересом. Ленин в своё время не применил в отношении к демократическому правительству под началом социалиста Керенского тактику «народного союза», которую он сейчас вынужден был защищать перед Гарсией Оливером (...) Большевики вначале совершили революцию, а потом — войну, и победили в ней именно благодаря тому, что революционеры были полностью преданы той структуре власти, которая установилась после революции.

«Я видел, — пишет Миравитлес, — в его взгляде и голосе уже утомлённого и состарившегося бойца, как он заражался энтузиазмом своего анархистского собеседника, его молодостью, его участием в революционном событии, которое отделяло ему вечное место в истории. “Старый революционер” заставлял отступать “нового дипломата”. И постепенно Антонов-Овсеенко попадал в сети красноречия и горячей экзальтации Гарсии Оливера (...) “Искуситель” сам оказывался соблазнённым. В те моменты ни он, ни мы даже не подозревали, что то справедливое видение каталонской реальности, которое мы помогли ему понять, должно было стоить ему жизни...

Именно при таких обстоятельствах мы получили известие о прибытии в Барселону первого в истории Испании русского судна (...). Комитет невмешательства из Лондона сделал всё, что мог, чтобы республиканская Испания не смогла добыть за границей оружие и боеприпасы. Центральный комитет антифашистских милиций отдал приказ штурма Уэски (речь шла о боях, описанных нами в Сьéтамо), недостача в боеприпасах была столь огромной, что “милисьянос” едва располагали лишь одной патронной обоймой. Русский пароход носил имя “Зырянин”. Все в Барселоне ожидали, что он прибудет с грузом оружия или по крайней мере, боеприпасов.

Профсоюз НКТ портовых рабочих принял меры для мобилизации максимального числа портовиков, для быстрейшей разгрузки этого судна, принимая предупредительные меры, чтобы избежать налёта авиации и бомбардировки порта, что могло повлечь за собой потерю долгожданного груза. Народ хлынул в порт поприветствовать русских моряков, прибывших под красным флагом с серпом и молотом, так как энтузиазм не замечал сталинизма — в сердцах жили воспоминания об Октябрьской революции».

Корабль пришвартовался за пределами порта для приветствия морякам и последующего причала в порту. Навстречу на лодке отправились Овсеенко, персонал из консульского отдела и ряд членов Центрального комитета милиций. Миравитлес входил в состав этой привилегированной группы, которой первой удалось приветствовать русских матросов. Он так описывает эту историческую встречу:

«На борту “Зырянина” эмоции били через край. “Да здравствует Республика!” — кричали моряки. “Да здравствует Советский Союз!” — отвечали анархисты. Вдруг Антонов-Овсеенко не смог сдержать свой энтузиазм и крикнул: “Да здравствует ФАИ!” Наверняка это приветствие наложило печать на его дальнейшую судьбу.

Я, хорошо знакомый с сухим и безапелляционным механизмом официальных русских структур и агентов ГПУ, — пишет Миравитлес, — почувствовал, что у меня в жилах стынет кровь. Инстинкт заставил меня оглянуться по сторонам: кто из присутствующих тайно возьмёт на заметку этот факт, чтобы затем занести его в обвинительный акт против старого революционера, штурмом бравшего Зимний дворец»157.

Вечером того же дня организовали приём для моряков и членов Генерального консульства СССР, на который прибыли Луис Компанис, деятели правительства Женералитат и естественно, Центральный комитет антифашистских милиций.

Тем временем под огромным секретом портовики НКТ с помощью русских матросов и под защитой кордона «милисьянос» приступили к разгрузке. Под напором нетерпения открыли несколько ящиков, чтобы удостовериться в их содержимом. Там увидели банки со сгущёным молоком и мясными консервами.

«Эта новость настигла нас, — пишет в заключение Миравитлес, — в состоянии полнейшей революционной эйфории в гостинице “Мажестик”. Анархисты возмутились и пригрозили, что покинут приём. Я сам был свидетелем и посредником в жёстком диалоге между Гарсией Оливером и Ильёй Эренбургом. В перепалке анархист из Рéуса, говоря на каталанском, назвал собеседника дураком. Эренбург бесстрашно спросил у меня, могу ли я перевести ему это выражение. Стараясь не терять присутствия духа, я ответил, что сходство между каталанским estúpid и французским estupide было столь большим, что едва ли была нужна моя помощь»158.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XIV. Испанское золото на пути в Россию

В последних числах сентября 1936 года атмосфера далеко не походила на эйфорию 19 июля. Хотя речь и не шла о провале революции, однако, можно было смело говорить о том, что Москва и Мадрид взяли её в осаду. Мадрид контролировал доступ к государственной казне, а Москва благодаря политике «невмешательства» превращалась в попечительницу Испанской Республики. Но война была реальностью. Где бы ни проходили войска Франко, в качестве психологического оружия применялась репрессия. Во многих местах борьба прежде всего была связана с выживанием. Трагедия Андалузии и Эстремадуры живо свидетельствовалa об этом. A пока военные действия принимали больший размах вместе со всеми подобными фактами, продвигаясь с юга и севера к Мадриду, в высших эшелонах власти, казалось, единственным представляющим интерес была не борьба против повстанцев, а установление сильной структуры власти, способной положить конец завоеваниям рабочих. Последним действием такой контрреволюционной политики было поведение недавно созданного правительства Ларго Кабальеро: потеря Ируна означала изоляцию этого северного района страны.

Милиции Ируна были готовы пролить последнюю каплю крови, защищая столь стратегический пункт революции. Но им недоставало оружия и боеприпасов, и нам совершенно непонятно, почему их не получали из Бильбао, ведь там располагались самые крупные военные заводы. Делегация рабочих прибыла в Мадрид в поисках поддержки и уехала с пустыми руками и, конечно же, множеством обещаний. Всем ясно, что война не может быть выиграна одними посулами, — а сталью и свинцом. Та же самая делегация выехала в Барселону. Комитеты обороны и военная индустрия Каталонии передали ей несколько сотен ружей и пулемётов, которые отправили наземным путём, через Францию. Однако французские власти, соблюдающие режим «невмешательства», не позволили въезд партии оружия в Ирун и задержали грузовики. Центральный комитет антифашистских милиций выделил из своего скудного запаса тридцать тысяч патронов для Ируна, однако, принимая во внимание задержку грузовиков, принял решение отправить боеприпасы по воздуху. Срочно запросили самолёт в Мадриде, и оттуда им пообещали прислать один, марки «Дуглас», но тот так и не приземлился в Прат-де-Льобрегат, где ожидали ящики с боеприпасами, в то время как жители Ируна, использовав последние патроны, подожгли город и искали убежища в Андае159. За Ируном 15 сентября, последовал Сан-Себастьян. Вся северная часть страны оказалась под угрозой генерала Молы. Можно было прийти к выводу, что правительство жертвовало северной областью для защиты столицы. Если бы такая стратегия являлась ошибочной, то можно было бы найти смягчающие обстоятельства. Но всё складывалось иначе. Талавера уже попал в руки к Ягуэ, и его подразделения могли свободно продвигаться на Мадрид, напрямую, без какихлибо укреплений и препятствий. Генерал Асенсио, сражавшийся на стороне республиканцев, считал, что всё потеряно, и уже видел Мадрид под контролем повстанцев.

На севере Мадрида также происходила перегруппировка войск. «Милисьянос», хотя упорно защищались, всё же были вынуждены отступить. Франко мог бы спокойно продвигаться вперёд и занять Мадрид, но с политической точки зрения это не входило в его планы, потому что ещё не была образована Хунта де Бургос, которая станет его первым шагом для прихода к власти. Он предпочёл занять Алькасар де Толедо. Москардó сражался за этот город со шпагой в руках, вручённой ему реакционным L‘Echo de Paris за «доблесть»160.

Операция в Алькасаре была не военной, а политической и стратегической. Генерал Франко тем самым уже доказывал, что «войну выигрывают не на полях сражений, а в кабинетах министерств иностранных дел», как написал некто, чьё имя ускользает от нас. Пока повстанцы постепенно изменяли в свою пользу географию страны, которую в первые дни сопротивления реакция народа изменила в свою пользу, республиканское правительство сосредоточилось на подавлении революции, раня её в самое сердце — Барселону. А в Барселоне революция переживала глубокий кризис, в котором резко обозначалось расторжение союза между первичными организациями и верхами. Путь, навязанный НКТ 20 июля, заставлял её идти гигантскими шагами к краху революции. То, чего никогда не существовало в НКТ, возникло почти что спонтанно: бюрократизм, руководящий аппарат и покорность большинства её состава, по причине «членской ответственности»161.

В этом кораблекрушении не поддавались шатанию только Комитеты обороны НКТ и ФАИ, представляющие из себя подлинную основу. Однако по причине войны они также находились в состоянии паралича. Кроме того, одна часть наиболее мужественных активистов, солидарных с этими комитетами и занимавших ответственные посты, доверялась реакции организаций на пленарных заседаниях и плановых собраниях; в то время как другие, сражаясь на линии фронта Арагона, полностью посвятили себя взятию Уэски и Сарагосы, чтобы потом заявить Комитетам, «что уступкам пришёл конец и необходимо решить проблему контрреволюции и провозгласить либертарный коммунизм»162.

Тем временем Комитеты НКТ и ФАИ, подменяя своими членами базовые организации, которые они сами представляли, поступали «реалистично» и принимали политическую игру как средство не для роста революции, а сохранения власти, которую они, благодаря действию рабочих и крестьян — всеобщей экспроприации, имевшей место сразу же после победы над бунтарями в Барселоне, — постепенно сконцентрировали в своём аппарате. Первый контрреволюционный акт со стороны комитетов НКТ и ФАИ состоял в согласии обеих c роспуском Центрального комитета антифашистских милиций, с тем чтобы впоследствии, 26 сентября 1936 года, их члены вошли в состав правительства Женералитат в качестве советников-«консельерс». Рядовые члены профсоюзов отреагировали на такое грубое нарушение со стороны бюрократии против НКТ; но наиболее ответственные активисты, такие как Гарсия Оливер, Аурелио Фернандес, Северино Кампос, Хосе Хена, Маркос Алькон и другие, хотя неохотно, но согласились с этой мерой, что означало участие в предательстве. Почва поплыла под ногами НКТ, и всё её тело наклонялось к пропасти...

В Бухаралосе Дуррути возглавлял колонну в шесть тысяч человек. Они бы пошли за ним на Барселону, чтобы покончить с контрреволюцией, но он, скреплённый гарантией коллективного обязательства, сражался не с целью прихода к власти, а за победу революции, иными словами, за управление обществом свободными и прямо участвующими в революционном процессе людьми. Дуррути избирал наиболее трудный путь. И знал это. Но так как всю свою жизнь он был анархистом, то сейчас не мог отказаться от своего мировоззрения163. Он следовал тактике максимального развития революции и сведения на нет контрреволюции в самом процессе преобразований. На каждый удар реакции он будет отвечать революционным ударом...

Дуррути предавался такого рода размышлениям, когда ему по телефону позвонил Гарсия Оливер и сообщил радостную новость: Пьеру Беснарду удалось наладить контакт с предприятием по производству оружия. Оно выразило готовность поставить Республике вооружение согласно её запросу и нуждам. Дуррути нужно былo срочно прибыть в Барселону, чтобы совместно обсудить наиболее оптимальный способ проведения этой операции.

Через несколько часов, ночью 28 сентября, он приехал в Барселону. Гарсия Оливер и Сантильян были крайне возбуждены: наконец у бойцов будет современное и эффективное оружие, чтобы совершить в Арагоне заключительный натиск и взять под контроль Сарагосу и Уэску.

Эту возможность нельзя было упустить. «До сих пор, — сказал Сантильян, — все запросы Каталонии перед правительствами Мадрида, будь то Хираля, или Ларго Кабальеро, потерпели поражение. Эмиссары возвращались с добрыми обещаниями, однако на практике Мадрид не выделял валютные средства, находившиеся под контролем Банка Испании»164.

Фабрики по производству оружия, организованные в Барселоне, не работали на полную мощность, так как их станки устарели и не хватало сырья. В Мадрид сообщили о необходимости обновления оборудования. Но и этого не удалось добиться. Уже не приходилось сомневаться в том, что Мадрид никогда не даст согласия на предоставление рабочим тех средств, которые могли обеспечить победу революции. Если бы каталонцы выразили готовность отложить революцию после победы в войне, то Мадрид пошёл бы навстречу. Всё это было ловушкой. Комитеты НКТ попали в западню, когда распустили Центральный комитет антифашистских милиций и вошли в состав правительства Женералитат, но рабочие не последовали за комитетами и не собирались прекращать контроль над производством. Ситуация была сложнейшей. Тем не менее, Сантильян и Гарсия Оливер считали, что по причине асфиксии, вызванной политикой «невмешательства», и в связи с этим — нехваткой оружия для Республики Ларго Кабальеро будет вынужден использовать этот шанс под угрозой, что министр обороны предпочтёт победу франкистских войск. Конечно же, представлялось вполне возможным, что если правительство и закупило бы оружие, то оно любыми средствами воспрепятствовало бы его доставке в Барселону. Но это уже было другим вопросом, и нашлись бы пути, чтобы завладеть какой-либо частью груза. «Самым главным, — настаивали друзья Дуррути, — было приобретение оружия со стороны правительства.

Мы решили, что именно ты, как боец и представитель Арагонского фронта, должен поехать вместе с Пьером Беснардом в Мадрид. Твоё присутствие в кабинете Кабальеро будет решающим»165.

Дуррути не был в уверен в этом, подобно его друзьям. Он считал, что Кабальеро мог на всё отвечать утвердительно, но затем не сдержать слова. Дуррути думал, что нужно было покончить с расплывчатостью и определиться: стоишь ли ты на стороне революции или против. Если речь шла о первой позиции, то необходимо было начать кампанию информации на линиях фронта и в тылу, ясно объясняя политику, проводимую правительством, и что трудящиеся определят свою позицию; во втором же случае даже не стоило говорить, так как он — Дуррути — не собирался предавать рабочий класс... Как всегда, когда дискуссия доходилa до этого места, спорящие не находили общий язык, пока не проводилось собрание НКТ, и тогда.... Дуррути уже надоели все эти «и тогда...». Именно при таких спорных обстоятельствах встал вопрос о нападении на Банк Испании.

Что делать? Сантильян отвечает другим вопросом: «Должна наша война стать первой проигранной из-за недостатка оружия, тем временем как имелись средства казны для его покупки?

Мы задумали план взятия из казны Банка Испании той суммы, которая нам причиталась. Эти средства не могли зависеть от решения правительства, которое не принимало правильных решений и терпело поражение в войне. Удалось ли бы нам закупить оружие? По крайней мере, мы были уверены в том, что сможем достать сырьё и оборудование для военного производства и сами сфабрикуем оружие. При минимальном пособничестве была разработана идея доставить в Каталонию часть золотого запаса Банка Испании. Заранее было известно, что необходимо будет использование силы, и в Мадриде заняли позиции приблизительно три тысячи надёжных бойцов; также подготовили все детали транспортировки в специальных поездах. В случае чёткого исполнения плана операция заняла бы немного времени, и прежде, чем правительство приняло бы меры, часть золота уже находилась бы на пути в Каталонию, и это означало бы лучшую гарантию того, что война смогла бы принять совсем иной оборот...»166.

Кто же были эти три тысячи человек, о которых говорит Сантильян? Они входили в состав анархистской колонны «Тьерра и Либертад» («Земля и свобода»). Она была организована не так, как другие колонны. Её члены тщательно подбирались. Все они принадлежали к анархистским группировкам Каталонии. Когда завершился набор в колонну, обстановка, сложившаяся в Мадриде, потребовала её присутствия на этой линии фронта. Но ввиду того, что колонна была задумана как щит революции, в Мадриде она должна была быть настороже и немедленно выступить, реагируя на любую диктаторскую попытку правительства. Также был обсуждён вопрос национальной казны, и необходимо было заранее подготовить все условия, чтобы, когда придёт время, осуществить намеченный план. Эти детали, полученные нами из различных источников от бывших участников «Тьерра и Либертад», наилучшим образом объясняют, что уже можно было немедленно приступить к действию, как пишет Сантильян167.

Когда этот план обрёл конкретную форму, речь шла уже не об ожидании Беснарда, а об отправлении в Мадрид, с тем чтобы начать операцию «Банк Испании». Той же самой ночью Дуррути вылетел на самолёте в Мадрид благодаря Андре Мальро, который находился на аэродроме Прат-де-Льобрегат, готовый к вылету в испанскую столицу. Дуррути летел неофициально, то есть без необходимого пропуска. Ему пришлось приложить немало усилий, чтобы добиться вылета, и затем в поисках места на борту он встретился с Андре Мальро, который предложил ему свой самолёт. Это была их первая встреча168.

Сантильян также отбыл в Мадрид; у него были необходимые официальные документы, и он без проблем нашёл место на одном из самолётов, отбывавших в столицу Испании. Гарсия Оливер в Барселоне должен был встретить Пьера Беснарда и затем представить его Совету Женералитат. Был ли Гарсия Оливер осведомлён о плане, разработанном Сантильяном и Дуррути? В личном письме к нам Гарсия Оливер указывает, что никогда не знал об этом плане. У нас нет причин сомневаться в его словах, и мы в этом труде теперь исправляем написанное во французском издании данной биографии. «Я прибыл в Барселону, — пишет Беснард, — и Гарсия Оливер представил мне “консельерс” Женералитат; я изложил перед ними шансы закупки вооружения для Испанской Республики (...). На следующий день в Барселону приехали представители оружейного консорциума. Они подтвердили мои слова (...) Луис Компанис по телефону изложил ситуацию Ларго Кабальеро, и тот срочно пожелал встретиться с нами. Он попросил, чтобы два ответственных за этот вопрос лица прибыли к нему в сопровождении “консельерс” Женералитат и Пьера Беснарда»169.

«...Когда подошло время действовать, — пишет в своей книге Сантильян, — инициаторы плана не захотели взять на себя ответственность за действие, которое оставило бы огромный след в истории. Национальный комитет НКТ и ряд наиболее ключевых активистов были осведомлены о плане. Друзья почувствовали на себе дрожь ужаса; наиболее весомым аргументом против плана, который должен был осуществиться с минуты на минуту, было: такая мера приведёт к возрастанию неприязни в отношении к Каталонии. Что можно было сделать? Идти против собственных организаций не представлялось возможным, и пришлось отступить. Золото несколько недель спустя170 отбылo из Мадрида, но не в Каталонию, а в Россию; 25 октября 1936 года груз отправился из Картахены на Одессу. Более 500 тонн попали в руки Сталина и содействовали нашему поражению в войне и укреплению контрреволюционного фронта во всём мире»171.

«Как только мы прибыли в Мадрид, — добавляет в отношении этого вопроса Беснард, — нас немедленно принял Ларго Кабальеро, и после краткой беседы, в которой Дуррути указал президенту Совета Министров на его собственную ответственность, согласился представить этот вопрос на обсуждение в Совет Министров.

Этим же вечером, Совет Министров принял решение о закупке военного снаряжения стоимостью 800 млн песет; но на следующий день сумма удвоилась; итого пришли к соглашению об инвестиции в 1 млрд 600 млн. Было оговорено, что треть закупок останется в Каталонии и Арагоне.

Командующий Главным штабом — Кабальеро — отдал необходимые приказы посольству Испании в Париже для быстрого заключения сделки. 3 октября в министерстве морского флора составили список для закупки, в присутствии Дуррути, продавцов и лично меня.

Подписание этого контракта сразу же вызвало ответную реакцию, так как имел место первый случай вмешательства русских агентов в официальные вопросы испанской политики. Так и случилось: в ночь с 3 на 4 октября сам Розенберг, русский посол в Москве, в 3 часа утра позвонил по телефону в гостиницу “Гран Виа” Дуррути и мне. Он выразил желание как можно быстрее встретиться с нами. Так как у нас не было тем для разговора с послом Советского Союза, мы сообщили ему, что наши и его желания не совпадали, и отклонили его приглашение. 4 октября утром мы отбыли из Мадрида в Барселону»172.

Спустя два дня местная пресса сообщала о посещении Дуррути Мадрида, и НКТ, печатный орган Конфедерации, опубликовал интервью Дуррути, которое, считая его очень важным, приводим полностью.

ГОВОРИТ ТОВАРИЩ ДУРРУТИ

«Мы совершаем войну и революцию одновременно. “Милисьяно” должен знать, что сражается за землю, за фабрики, за хлеб, за культуру...; мотыга и лопата столь же ценны, как и ружьё. Победа будет за нами, товарищи!»

Дуррути побывал в Мадриде. Мы пожали его руку — пролетарскую, широкую, пораненную и сильную ладонь. Мы слушали его — искреннего, храброго, как лев, опытного в социальных сражениях, дальновидного бойца, жизнерадостного человека. О нём слагают легенды, и он действует как храбрый боец, прочный, как сталь. Он живёт в атмосфере жёсткой и трудной борьбы; его час в Испании пробил, и его отличие было несомненным, со всеми его качествами, на трагичном фоне этой войны.

Он пробыл с нами целый день. Сильный, крупный, высокий; обожжённый солнцем Арагонского фронта. В его глазах, стальном взгляде уже светится победа. Он приехал полный надежд, и его посещение наполнило нас оптимизмом. Его кожаная куртка и альпинистское кепи придают ему вид выдающегося бойца революции.

Это так и есть. Но Дуррути — и это необходимо отметить — не похож на Панчо Вилью173. Мексиканский авантюрист сражался для самого сражения; он воевал без цели и причин, не имея никакой политической или социальной программы; а Дуррути — анархист, ведущий постоянную борьбу и обладающий ясным социологическим мировоззрением, мощным революционным импульсом; всё это ставит его выше Вильи. Тот был бойцом со старой душой и довольно жестокий; наш товарищ — революционер, его дух обращён в завтрашний день; он образован, стремится к новой жизни.

Депортированный вчера...

Дуррути руководит в Арагоне многими тысячами товарищей, вместе с ними он добился целого ряда побед над фашистами. Его колонна — пример организации, и мы возлагаем на неё наши самые большие надежды. Наш товарищ — один из наиболее ценных бойцов против фашизма, и, зная это, мы не можем забыть, что четыре года назад те деятели, которые не смогли защитить Республику, депортировали его на Вилья Сиснерос. Сейчас мы находимся на этапе исправления ошибок, и фальшивая монета пустых людей уже выходит из обращения. Сейчас, когда Касареса Кирогу никто не помнит и его имя не вызывает отклика в душе народа, имя Франсиско Аскасо покрытo героизмом, а Дуррути зажигает надежду в душе испанского пролетариата, особенно сарагосского, который под ужасом расстрелов, ожидает часа народной справедливости.

Дуррути приехал в Мадрид с целью решить вопросы чрезвычайной важности и в основном достиг своей цели. После уверенной победы над фашизмом, когда мы сможем говорить без предосторожностей, народ узнает о цели этого срочного и эффективного визита, благодаря которому наши действия на различных линиях фронта вскоре приобретут огромный размах.

Наступление на Мадрид

Мы воспользовались этой возможностью, чтобы затронуть с нашим товарищем различные темы сегодняшней борьбы, и вот что он нам сказал в отношении линий фронта в центральной части страны:

“Если у нас есть минимальное представление о здравом смысле, тотчас же становятся ясными манёвры противника. Сейчас чётко видно, как настойчиво он пытается предпринять наступление на Мадрид; но это не означает, что его общее положение в стране улучшилось, — совсем наоборот. Давление со стороны Каталонии и Леванте на Арагонских фронтах растёт с каждым днём, и фашисты знают: каким бы упорным ни было бы их сопротивление, Уэска, Сарагоса и Теруэль скоро перейдут к нам. Со стратегической точки зрения эти три пункта чрезвычайно важны. Как только мы возьмём их — а это несомненно, — фронт противника развалится от Калатаюда до Бургоса, и осада Сигуэнсы обвалится, точно так же, как из наступление в области Сьерры.

С другой стороны, мы сможем поставить рядом с нами, на наши боевые позиции, армию численностью в сто тысяч человек. Кроме того, нужно иметь в виду положение в Овьедо. Через несколько дней Астурия будет освобождена от фашистов, и наши товарищи по ту линию фронта, которые так мужественно сражались в октябре 1934 года, знают, что им делать в отношении Галиции и Кастилии. Посмотрите теперь, что происходит в Гранаде и Кордобе: с часу на час наши люди займут их. Таким образом развивается кампания, и ясно: в таких условиях противник должен бы быть глупцом, чтобы не думать о спасении путём взятия Мадрида. Он видит столицу Испании как некое наркотическое средство; но он потерпит поражение на фронтах Центра; так как для такой отчаянной атаки ему нужно будет оголить другие линии фронта. Сопротивление на этом участке, совместно с нашим наступлением на других участках, покончат с ним. Вот и всё.

Укрепления

Итак: сопротивление может быть достигнуто не словами, а укреплениями. Мотыга и лопата столь же ценны, как и ружьё. Повторяйте без устали эти слова. В тылу Мадрида насчитывается огромное количество профессиональных бродяг и бездельников. Нужно мобилизовать их всех, и также необходимо строго контролировать потребление бензина. Наша сила на Арагонском фронте состоит в том, чтобы все наши достижения, какими бы маленькими они ни казались, были обеспечены незамедлительным сооружением траншей и парапетов. Наши “милисьянос”, которым хорошо известна подготовка поля сражений, теперь уже понимают, что во время любой атаки их спасение в том, чтобы не отступать. Инстинкт самосохранения силён чрезвычайно; но неверно то, что в силу следования ему можно проиграть войну. Нет, мы сражаемся за жизнь, и нужно воспользоваться инстинктом самосохранения для ведения боя. Товарищи из моей колонны, в силу инстинкта сохранения жизни, без какого-либо движения дают отпор атакам противника. А этого, поймите, можно добиться лишь путём укреплений.

Следовательно, в отношении вашего вопроса по поводу этих линий фронта в Центре я категорически настаиваю, что необходимо организовать сеть траншей, парапетов и проволочных заграждений. Весь Мадрид должен жить ради обороны и войны, с уверенностью, что, если так будет сделано, попытка фашистов, сейчас занимающая нас, почти что послужит на пользу всеобщей кампании, потому что враг приложит на этом участке все усилия, а они будут бесполезными — усилия, в которых он нуждается, чтобы отразить нашу атаку на других участках фронта.

Мы — революционеры

— Что ты нам можешь сказать о твоей колонне?

— Я доволен своими людьми. У них есть всё необходимое, и в момент сражений они ведут себя как слаженный аппарат. Не хочу при этом сказать, что “милисьянос” теряют человеческое лицо. Это не так. Наши товарищи знают, за что и зачем они сражаются. Они чувствуют себя революционерами и не идут в бой за пустые слова, ни за более или менее обещающие законы, а за землю, фабрики, мастерские, транспорт, хлеб, за новую культуру... Они знают, что их жизнь посвящена победе.

Кроме того, я думаю, мы, в зависимости от обстоятельств, ведём войну и одновременно совершаем революцию. Революционные меры в тылу не принимаются всего лишь в Барселоне, а идут вплоть до линии огня. Каждый посёлок, занятый нами, начинает действовать революционно. Это самое лучшее в военной кампании. Ребята, это придаёт мне огромный энтузиазм! Иногда я, оставшись наедине с собой, начинаю размышлять о нашем общем деле, и именно в такие моменты я наиболее глубоко чувствую мою ответственность. Разгром моей колонны был бы ужасeн, потому что наше отступление не походило бы на отступление никакой армии. Нам нужно было бы взять с собой всех жителей деревень, через которые мы прошли, всех без исключения! С первых линий огня и до Барселоны, по нашему маршруту, там только бойцы, все работают на войну и революцию.

И в этом наша сила.

О дисциплине

Перейдём к насущному вопросу в эти дни: дисциплине.

Друг мой! Я очень доволен. Сейчас много говорят об этом, но я понимаю, что немногие попадают в точку. Для меня дисциплина — это уважение к собственной и чужой ответcвенности. Я против казарменной дисциплины, которая ведёт всего лишь к отупению, ненависти и автоматизму; но я также не могу согласиться с плохо понимаемой свободой, к которой прибегают трусы, желающие увильнуть от работы, потому что против такого понимания говорят сами нужды войны. В нашей организации, в НКТ, дисциплина самая лучшая; она выражается в том, что члены конфедерации доверяют своим товарищам, занимающим посты в Комитетах. Они подчиняются и исполняют их распоряжения. Во время войны делегатам необходимо подчиняться — в противном случае невозможно исполнить никакую операцию. Если люди не согласны с руководителями, на собраниях можно рассмотреть их замену.

В моей колонне прошли все трюки и уловки Великой войны: „мать на смертном ложе, жена рожает, ребёнок болен, лицо опухло, болят глаза...“ У нас имеется прекрасная команда врачей и санитаров. Кто уличён во лжи... тому предписывают дополнительный рабочий наряд c мотыгой и серпом! Кто пишет пессимистические письма? К корзине для сбора урожая! Кто хочет вернуться домой, так как говорит, что прибыл добровольно и так же добровольно желает уйти? Тот должен выслушать ряд моих соображений о вымогательстве в отношении всех нас, потому что мы рассчитывали на его участие; затем, когда у него уже забрали оружие (оно принадлежит колонне), ему позволяют уйти, но пешком, потому что транспорт тоже служит военным целям. Почти никогда мы не доходим до таких крайностей. Самолюбие “милисьяно” вскоре восстаёт, и, как правило, со словами “Надо мной никто не смеет насмехаться, будь то сам командир колонны!” он возвращается на линию огня и храбро сражаeтся.

Я скажу по всей правде: я доволен товарищами, которые идут за мной. Надеюсь, они тоже довольны мной. Здесь есть всё необходимое. Их подруги могут посещать их и оставаться два дня на фронте; по истечении этого срока они возвращаются в тыл. Газеты приходят ежедневно, питание прекрасное, есть огромное количество книг, и в свободное время лекции пробуждают и поддерживают живой революционный дух всех товарищей. Безделье не приветствуется.

Необходимо занять себя. А в условиях войны — в основном сооружать укрепления. Который час? Час ночи? Да, сейчас мои львы на линии фронта Арагона, под прикрытием мешков с землёй, с большим энтузиазмом роют траншеи...

(Дуррути улыбается, вспоминая своих боевых товарищей. Здесь, в Мадриде, он чувствует эмоциональную связь со своей далёкой колонной.)

— Они не знают, что я здесь, — говорит он самому себе.

Он поднимает взгляд к ночному небу Мадрида. Вскоре реагирует. Встаёт на ноги, сильный и с улыбкой на губах. Под козырьком его кожаного кепи блестит проницательной взгляд революционера, полный оптимизма. Он кладёт нам на плечи свою сильную руку — руку пролетария — и, закончив интервью, говорит:

Победа будет за нами, товарищи!»174

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XV. Арагонская либертарная конфедерация

В предыдущей главе мы привели рассказ Пьера Беснарда о его совместных действиях с Дуррути. В своём отчёте он подводит итог работы:

«Ларго Кабальеро не нравилась наша инициатива. Наверняка он поддался влиянию какого-то деятеля, или же Розенберг смог убедить его в том, что важнее будет ожидать безвозмездной помощи со стороны России (...). Становится очевидным, что если бы Испания, обладая запасом золота, своими силами сумела бы обеспечить себя оружием, совершая закупку за границей, Россия никогда не сыграла бы никакой роли в стране: ни в те дни, ни после (...). Розенбергу удалось убедить упрямого Кабальеро, и с того момента стало ясно, что контракт на закупку оружия и боеприпасов на сумму в один миллиард шестьсот миллионов не войдёт в силу. Так и произошло на самом деле: какая-то доля ответственности лежит на продавце, бóльшая — на покупателе, а наибольшая — на русских, которые представили продавцов как агентов Франко (...). Именно таким образом свободная Испания не получила оружие, в котором так нуждалась, и которое Россия могла поставить, получив оплату наличными. Военный товар сомнительного качества поступал весьма скупо, причём было оговорено заранее: оружие не будет вручено колоннам НКТ, и Коммунистическая партия могла расти и действовать в самых наилучших условиях»175.

Наличие сельскохозяйственных коллективов, которые создавались в ходе военных действий, присутствие на территории Арагона вооружённых революционных подразделений, а также откат революционного процесса в Барселоне — всё это привело к концентрации внимания анархистских активистов на этой области, и у всех на глазах Арагон превратился в маяк испанской революции. Это явление не происходило отдельно от личности и позиции Дуррути. С самого начала он превратился не только в ось сопротивления фашизму, но и в активного пропагандиста коллективистского движения. Однако Дуррути чётко осознавал, что если эта сила не обретёт последовательности благодаря своей собственной организации, то она станет уязвимой перед лицом нападений подразделений «милисьянос» марксистского толка, так как даже ПОУМ выступала против коллективных хозяйств.

Из различных посёлков и деревень свободного Арагона в Военные комитеты либертарных колонн приходили крестьяне, чтобы пожаловаться на произвол со стороны сталинистских или каталонистких176 милиций. Нападения на сельчан совершались разными способами. В одних случаях местные советы, избранные на всеобщем сходе, разгонялись manu militari; в других — под предлогом военных нужд грабили склады с провизией, угоняли тракторы, поставленные в коллективы подразделениями анархистов. Дуррути без устали указывал всем крестьянским делегатам, приходившим с жалобами, что они должны были найти силы в самих себе, а не в анархистских колоннах, потому что по мере продвижения линии фронта они были вынуждены оставить позади арагонскую землю. Крестьяне должны были наладить координацию между собой; но их также предупреждали о политическом антифашистском фронте, который вошёл в моду в Испании. Необходимо было воздержаться от уже совершённой ошибки. В Арагоне не было политических партий и не было нужды создавать их, чтобы доставить удовольствие антифашистам. Народное собрание должно быть единственным активным фронтом177.

Когда 5 октября 1936 года Дуррути вернулся из Мадрида, он радостно отметил для себя тот факт, что на 6 октября НКТ созвала в Бухаралосе Региональную ассамблею. Там будет создан Совет обороны Арагона и Конфедерации либертарных коммун того региона178.

На следующий день, когда Региональная ассамблея приступила к работе, в ней были представлены 139 делегатами все населённые пункты Арагона. Кроме того, принимали участие такие анархистские колонны как: «Культура и Аксьон» (Cultura y Acción), «Роха и Негра» (Roja y Negra), «Куарта агрупасьон де Хельса» (Cuarta Agrupación de Gelsa), «Сентурия Малатеста» (группа итальянцев из Уэски), колонна «Сур-Эбро» (Ортис), конфедеральные колонны из Уэски (Альдабальдетреку) и колонна «Дуррути».

Ассамблея началась с устного доклада секретаря Регионального комитета НКТ Арагона, информируя собравшихся о достигнутых соглашениях на Национальном пленуме региональных комитетов, проведённом в Мадриде 15 сентября. На том пленуме было предложено образование Национального совета обороны на основе ВСТ и НКТ, и в пункте 2 говорилось следующее: «Местный федерализм на уровне провинций, регионов и всей национальной территории, действующий в двух сферах — политической и экономической, — организация Советов обороны, а также упразднение Муниципалитетов, Провинциальных советов и Гражданских правительств. Регионы получают полномочия определять пропорции антифашистских организаций в Региональных советах обороны с целью введения изменений на местном уровне, в зависимости от обстоятельств и контекста».

«Это предложение, — сообщил Региональный комитет, — не получило одобрения со стороны ВСТ (...). Ввиду такой реакции Пленум (речь идёт о другом национальном пленуме, проведённом 30 сентября) принял решение “минировать” влияние центральной власти, и для этого наиболее оптимальным представляется организация Регионального совета обороны».

После завершения доклада начались дебаты с делегатами из Барбастро: «...Мы считаем чрезвычайно необходимым образовать вышеназванную структуру, так как такая мера уменьшит влияние определённых военных элементов, которые, пользуясь случаем, пытаются противостоять достижениям народа в социальной сфере. В доказательство приводится статья, которyю намечали опубликовать в Orientación Social, но её запретила военная цензура, так как в ней упоминалась автономное управление в Арагоне».

Все последующие выступления совпадают в необходимости образования такого организма, но между ними есть некоторые различия: одни считают, что Совет должен заняться экономическими и административными вопросами региона, не вмешиваясь в военные аспекты ввиду того, что колонны зависят от решений, принятых в Каталонии. Другие высказываются за то, что Совет должен принимать участие в военных вопросах, так как колонны действуют на арагонской земле, и что аспект с Каталонией можно разрешить путём делегации в эту организацию представителя Совета обороны Арагона. Нужно отметить, что делегации, выступавшие за участие в принятии военных решений, так или иначе должны были вступить в конфликт со сталинистcкими милициями или с Военным комитетом Альто Арагон, образованным Вильяльбой, который существовал в оппозиции Комитету в Сариньене179.

Во время работы Ассамблеи от имени своей колонны выступил Дуррути:

«Необходимой и также срочной является организация Регионального совета обороны Арагона. Мы сможем при этом объединить наши усилия, решить вопрос о едином командовании и в конце концов выиграть войну (...). Нужно иметь в виду ход событий в стране. Я только приехал из Мадрида, там встретился с министром обороны и без обиняков изложил ему наше положение. У него не было иного выхода: он принял нашу очевидную реальность как должное, но этого недостаточно, чтобы всё шло своим путём, — нужно исполнять на практике решения Национального пленума НКТ. Если не организуем Национальный совет обороны, мы рискуем потерять всё, что имеем. Поэтому фашизм надо победить, но для этого необходимо оказать давление на центральную власть. И чтобы онa принялa наши предложения, мы должны основать в Арагоне Совет, который бы регулировал всю нашу деятельность».

В это выступление Дуррути можно добавить, что он был сторонником участия Совета обороны Арагона в принятии военных решений.

В заключение и для подведения итога всеобщего мнения было сказано следующее:

«Принимая во внимание, что революционные события в стране являются следствием борьбы с фашизмом, и исполняя последние соглашения, принятые на Пленуме региональных комитетов НКТ, мы одобряем образование Регионального совета обороны, который возьмёт на себя задачу политического, экономического и социального развития Арагона.

Совет состоит из следующих отделов: Правового, Строительного, Промышленности и торговли, Сельского хозяйства, Информации и пропаганды, Транспорта и коммуникаций, Охраны общественного порядка, Здравоохранения, Образования и Экономики и снабжения. Все отделы разработают план, который будет рассмотрен для его дальнейшего принятия представителями. После одобрения плана его исполнение будет обязательным во всех аспектах.

Действие различных населённых пунктов будет заключаться в исполнении экономического и социального плана, так как в нём в целях построения новой общественной структуры будут представлены временные или постоянные меры; в отличие от настоящего момента, когда существуют проекты и действия, во многих случаях противоречивые.

Что касается военного аспекта, то мы сочли нужным не образовывать особый отдел с целью создания ещё одного органа, который мог бы привести к путанице вместе с уже существующими структурами. Однако с целью осуществления более эффективной работы мы постановляем:

1. Назначить делегатов, которые будут представлять Региональную организацию Арагона в Военном отделе Барселоны.

2. Создать Военный комитет на основе сил, действующих в Арагоне, который будет нести ответственность за единое управление всей деятельностью колонн.

3. Данный Комитет будет иметь такой состав: oдин представитель от колонны “Дуррути”, один — от колонны “Ортис”, три — от сектора Уэски и два — от Совета обороны Арагона.

Этот состав будет временным до тех пор, пока колонны, действующие в Теруэле, не назначат другого делегата для его вхождения в Военный комитет.

Этот доклад после его одобрения делегациями будет представлен на рассмотрение Региональных организаций Каталонии и Валенсии».

Указанное выступление было предложено и подписано следующими деятелями: Областной комитет Ангуеса — Франсиско Понсáн; профсоюз в Утрильяс — Хиль Гаргальо; Мас-де-лас-Матас — Макарио Ройо; Провинциальный комитет Уэски — Грегорио Вильякампа; Региональный комитет — Франсиско Муньос; Комитет оккупированной зоны Теруэля — П. Абриль-Онорато Вильянуэва; колонны Арагонской линии фронта — Франсиско Кареньо и Хоакин Аскасо.

Выступление единодушно одобрено, и местом нахождения Комитета обороны Арагона был назначен Альканьис180.

В продолжение дебатов на этой Ассамблее в Бухаралосе высветились проблемы Арагона на линии фронта и в тылу. Они было настолько взаимосвязаны, что было трудно различить, где начинались одни и заканчивались другие. Эти проблемы обострялись ещё больше в силу различных политических сил, стоявших за каждой из колонн: они хотели организовать экономическую деятельность крестьян на свой манер. Неясность ситуации в Арагоне не имела иной причины. Образование Комитета обороны явилось важным шагом, но с тем условием, что функции каждой Колонны и полномочия самого Совета должны были чётко определиться, как и роль правительства Женералитат в Арагоне. Но всё это представляло столкновение огромного количества интересов; ни в каком другом месте борьба революции с контрреволюцией не представлялась такой ясной.

Преобладающей силой в Арагоне была НКТ. ВСТ в местах, где он был представлен, являлся настолько мизерным, что не мог выступать как определяющая сила. Анархисты Арагона не захотели совершить ту же ошибку, что и НКТ Каталонии, и по этой причине не отвели ВСТ той же роли, что и НКТ. Народное собрание являлось верховной властью и выбирало членов местных комитетов. Избранные активисты из ряда наиболее опытных революционеров со стажем борьбы хорошо знали друг друга. После проведения таких собраний определилась анархистская конфигурация Арагона.

В местностях, где действовали колонны НКТ, практически не существовало проблем: «милисьянос» хорошо понимали крестьян, и те, в свою очередь, отвечали тем же. Однако всё менялось, когда либертарные коллективные хозяйства должны были действовать в зонах, где на линии фронта присутствовали колонны ОСПК или ПОУМ. Они соперничали между собой, но в силу своих антианархистских настроений объединились, чтобы противостоять НКТ. Такое противостояние имело наиболее сильное влияние в областях Уэска и Барбастро. Полковник Вильяльба вёл себя как военный. Между тем колонна ОСПК под началом Дель Баррио, выставляя себя поборницей политического реализма, провозглашалa, что «теперь время не для революции, а для войны», превращая себя в защитницу тех, кто в одночасье входил в ряды ВСТ. Благодаря такому спонтанному существованию ВСТ Дель Баррио чувствовал себя вправе распускать либертарные коллективные хозяйства. Но крестьяне — сторонники НКТ не поддавались. Вся эта ситуация приводила к вооружённым столкновениям. Подобная борьба в тылу препятствовала подразделениям в области Уэски овладеть столицей этого региона в результате решительного натиска. Такое состояние дел представлялось нестерпимым, и когда на Ассамблее в Бухаралосе разговор шёл о «едином командовании», то имелись в виду описанная ситуация и, кроме того, существование двух Военных комитетов, которые работали в автономном режиме.

Поначалу был организован Военный комитет в Сариньене, в котором были представлены все колонны при содействии военно-технического совета. Но теперь, в силу преобладания и влияния НКТ, упомянутый Военный комитет представлял для сталинистов проблему. Такая реакция становится понятной, принимая во внимание тот факт, что бойцы — члены НКТ — насчитывали приблизительно 15 тыс. человек, а ОСПК едва располагалa 2 тыс. Такое же количество бойцов были членами ПОУМ. Полковник Вильяльба аргументировал свою позицию стратегическими соображениями; ему удалось разделить Военный комитет и организовать другой — в области Северного Арагона. К нему присоединился Дель Баррио. Оба нашли общий язык настолько успешно, что даже при меньшем составе бойцов ОСПК, когда Вильяльба намеренно покидал командный пункт, именно Дель Баррио возглавлял этот Комитет. Во время таких отлучек Дель Баррио пользовался положением, чтобы, применяя manu militari, атаковать некоторые населённые пункты и разгонять коллективные хозяйства. При таком положении вещей состоялась Ассамблея в Бухаралосе. Информация об организации Совета обороны в Арагоне раздалось в Барбастро, как пушечный выстрел, причём его эхо дошло и до Барселоны. Газеты ОСПК назвали этот акт «местническим и фашистского толка». Правительство Женералитат также не совсем было согласно с ним, так как считало Арагон своей колонией181. К этим противникам добавился сам Национальный комитет НКТ, который после отказа Ларго Кабальеро образовать Национальный совет обороны направил свою политику на переговоры о вхождении НКТ в правительство Мадрида. Из всех этих вместе взятых факторов выделялось революционное бесстрашие Совета обороны Арагона. Когда была получена информация о его составе, все участники являлись членами НКТ. Впервые в истории один регион брал на себя груз революционной деятельности за рамками политических партий, причём её основой являлось народное собрание, как высший орган власти. Таким образом, структура, зарождающаяся в Арагоне, более всего походила на либертарный коммунизм. Степень проявленной храбрости была велика: в то время как революция отбивалась, отступая по всей Испании, Арагон проявлялся как её наиболее продвинутый полюс. Повторится ли в Арагоне то же самое явление, что и в России в отношении Украины? Образ Дуррути неизбежно вызывал в памяти личность Нестора Махно.

Одновременно с проведением Ассамблеи в Бухаралосе — 4 октября — фашисты начали атаку на всей линии фронта ПердигераЛесиньена, наступая в этой точке на авангард колонны «Дуррути», рядом с подразделениями ПОУМ. Это наступление и действия колонны для его отражения мы осветим в последующей главе. Теперь же мы продолжим описание реакции в Барселоне в отношении Совета обороны Арагона. Мы уже писали, что в правительстве Женералитат, образованного 26 сентября, полковник Фелипе Диас Сандино возглавлял Департамент обороны, и Гарсия Оливер занимал пост секретаря.

Когда Диас Сандино приступил к своим обязанностям, его наибольшей заботой стало воплощение в жизнь декретов относительно милитаризации милиций, которые диктовались из Мадрида. Но он знал: такой шаг не мог быть сделан на линии фронта в Арагоне вдруг, внезапно, а необходимо было действовать с большой осторожностью во избежание жесткой реакции со стороны анархистских колонн. Натянутые отношения между анархистами и Вильяльбой предоставили ему такую возможность. Прикрываясь тенью Вильяльбы, действовал Дель Баррио, максимально бойкотируя крестьянские кооперативы в секторе Тардиенты и Барбастро. Проблема в Арагоне была не военной, а политической. НКТ была готова продвигать в Арагоне дело революции, однако ОСПК, используя свои милиции, также выражалa готовность воспрепятствовать этому процессу. Контрреволюция в Арагоне была налицо, она маскировалась в одежды военных операций, и её можно было чётко осязать. Полковник Вильяльба представлялся как республиканский военный, «не вмешивавшийся в политику»; на деле же он содействовал миссии ОСПК, создавая натянутые ситуации на линии фронта и доходя до крайности создания на севере Арагона автономного Военного комитета в Сариньене. Таким образом, взятие Уэски откладывалось, a на первый план выходил бойкот коллективных хозяйств. Центральный комитет антифашистских милиций направил в этот сектор миллион патронов, с тем чтобы мобилизовать все подразделения и закончить успешно атаку на Уэску. Но Уэску не взяли, а миллион патронов был использован для операций в тылу или послан в Барселону. Ввиду создавшегося положения, Диас Сандино и Гарсия Оливер решили созвать делегатов колонны на собрание в Сариньене с целью совместного анализа начала работ Главного штаба в Арагоне. Это собрание состоялось 8 октября, во время разгара наступления мобильного подразделения Арагона под командованием полковника Густаво Уррутии, который бросил на колонну «Дуррути» 4500 солдат при поддержке авиации и артиллерии.

В этом собрании участвовали: от Департамента обороны — Диас Сандино, Хоан Молес и Гарсия Оливер, а от колонны Арагона — полковник Вильяльба, Дель Баррио, Антонио Ортис, Хосе Ровира, Дуррути и Перес Салас. Эти имена указывают, что на данном собрании должен был разрешиться спор: Вильяльба — Дуррути versus Дуррути — Ортис.

Полковник Диас Сандино начал выступление с описания трагичной ситуации, сложившейся в Мадриде после сдачи Сан-Мартин-деВальдеиглесиас, Сигуэнсы и Навас-дель-Маркес. Продвижение фашистов на столицу Испании вынудилo правительство мобилизовать армейские призывы 1932 и 1933 годов и перейти к милитаризации милиций. По мнению Сандино, становилось необходимым укрепить дисциплину на фронте и объединить командные посты, нужно было организовать Главный штаб, который будет возглавлять команданте авиации Рейес при поддержке капитанов Гуарнера и Батета. К этому штабу также присоединялись командиры колонны. Дель Баррио сразу высказался против такого плана, аргументируя, что «определённая группа милиций объявила войну полковнику Вильяльбе». Его интересовало не образование Штаба, а выяснение: по какой причине велась война против Вильяльбы. Полковник Диас Сандино сказал, что в этот момент приходится не ворошить прошлое, а взяться за серьёзную организацию, которая могла бы привести к тому, что милиции вновь заняли бы прежние позиции. Дель Баррио настаивал на том, что «он не может забыть прошлое».

«Политические разногласия между вами, — указал Диас Сандино, — могут быть разрешены после победы на войне. Теперь главное — прийти к единому командованию».

Ровира от имени ПОУМ заявил, что «можно по-разному понимать принцип единого командования» и что поэтому он оставляет за собой право иметь особое мнение об этом аспекте.

Дель Баррио настаивает на том, что «необходимо разрешить вопрос не о едином командовании, а о других вещах». Ввиду таких настроений и противоречий, возникших вместо того, чтобы объединить усилия, Диас Сандино говорит:

— Если мы не будем действовать сообща в этом деле, то ничего не добьёмся — и тогда, конечно, нас победят. У нас нет оружия, нет ничего; мы сражаемся с большими сложностями. Они же хорошо организованы, и у них есть оружие и боеприпасы. Если мы не желаем объединить наши усилия, тогда лучше разойтись по домам, и пусть фашисты займут Барселону.

Дель Баррио воскликнул:

— Оставим споры. Приступим к делу, но давайте выскажемся, потому что всё это приведёт к последствиям. Всегда существовали различия между линией фронта и Барселоной.

Гарсия Оливер ответил:

— Мы постарались наиболее объективно действовать в выборе командира. Если бы мы назначили Дуррути, вы бы сказали, что мы проводим свою партийную политику, а если бы мы предложили Ортиса, то вы сказали бы то же самое. Нужно было остановиться на военном, из ряда отличившихся на фронте, и этим человеком мог бы быть Вильяльба, но его кандидатура отпадает ввиду споров между вами. По этой причине мы подыскали человека, который отвечает всем требованиям: с моральной и технической точки зрения (...). Но если вы одобрите кандидатуру с оговорками, я не беру на себя такую ответственность и ухожу с поста.

Дель Баррио ответил:

— Создалась напряжённая ситуация... На фронте имеется группа, которая противостоит полковнику Вильяльбе.

Ортис:

— Я говорю открыто и прямо о себе. Я — анархист и думаю, что мы будем сражаться, пока возможно. Но теперь оставим споры, будем действовать честно, и я исполню всё, что мне будет приказано. Я так поступаю и ранее поступал так же.

Что касается Дуррути, то он сказал следующее:

— Я пришёл к выводу. Самое трудное положение на линии фронта Арагона, что касается разногласий и споров — Барбастро. Барбастро — гнездо сбоев (...) Нужно иметь в виду создавшееся положение. Силы с севера потеснили нас; так происходит и на других участках линии фронта Арагона. Я их вижу впереди нас с расстояния ста метров. Мы видим огромное число солдат и ждём их крепкого объятия. Если бы вы спросили у меня, каким образом мы провели оборону Фарлете и Монегрильо, я ответил бы вам: мы защищались как могли. Я уже представлял, как мы бежали по направлению к Фраге и теряли эти две позиции. С этим надо покончить. Надо покончить с проблемами в Барбастро, чтобы восстановить доверие на линии фронта.

Затем Дель Баррио сказал:

— Я недавно, в отсутствие полковника, взял на себя полномочия, которые, как казалось, принадлежали мне по праву, как члену Военного комитета: я послал двадцать пять карабинеров в Граус, чтобы арестовать весь комитет этого посёлка. И если бы мы не послали двадцать пять карабинеров в Граус, товарищи из НКТ расстреляли бы семнадцать человек. Они не все были социалистами, некоторые — республиканцами. К несчастью, карабинеры не выполнили приказа, но я отдал его, на нём стоит моя подпись. Я не послал Гражданскую гвардию, чтобы потом опять не говорили о репрессиях со стороны Гражданской гвардии против народа (...).

Вступил в разговор полковник Вильяльба:

— Есть один неразрешённый вопрос, одно обвинение.

Дуррути отвечает:

— Военные должны быть советниками, настоящими советниками и не вмешиваться в разногласия сторон и ни во что другое. Пусть эту ответственность несут политические представители колонн (...).

Дель Баррио:

— Народ уважает военных, которые встали на его сторону и поддерживают нас. Это было видно, когда я говорил о полковнике Вильяльбе на митинге, — народ энергично приветствовал полковника.

Дуррути:

— Что касается декретов и приказов, то народ не переваривает военных. Когда какой-либо военный подписывает декрет или приказ, он будет действовать, но тотчас же вызовет подозрения. Их принимают, потому что они сражаются, и не более того.

Дель Баррио:

— Я уже изложил мои сомнения в отношении единого командования, представлю их перед моей партией, и поступлю так, как она прикажет (...).

Ортис:

— С моей стороны оговорки всегда являются недостатком честности.

Дуррути:

— Теперь мы не можем принять ваши оговорки. С нашей стороны не было никаких. В Мадриде сформировали правительство, но нас не волновало, социалистическое оно или нет, — мы пошли сражаться. Если вы сейчас говорите, что сохраняете за собой право на другое мнение, то вы не правы. В настоящие моменты мы считаем, что такая позиция — фальшивая. Я, со своей стороны, никогда ничего не просил у моей организации.

Гарсия Оливер спрашивает у Дель Баррио:

— Как ты понимаешь единое командование?

Дель Баррио:

— Я всегда был сторонником единого командования, но, как следствие ситуации, создавшейся ранее, и естественно, единое командование, которое сейчас устанавливается, — ненормально.

Гарсия Оливер:

— Я более всех противился единому командованию на линии фронта, и Сандино знает причину такого сопротивления. У проблемы единого командования — одна сложность: командовать. На этой войне имеет место феномен: когда фашисты атакуют в городах, они держатся долго, а наши совсем не держатся; повстанцы окружают какойлибо город и через два дня занимают его. Когда мы окружаем его, то осада длится целую вечность. Сейчас мы потеряли Лесиньену, но это не должно повториться. Никто не может так просто оставить ранее занятую позицию. Можно понять, когда во время атаки бойцы оставляют траншею...

Ровира:

— Оставили населённый пункт из-за нехватки боеприпасов. У нас не было связи.

Гарсия Оливер:

— Речь не идёт о Лесиньене, это просто пример. Любой город и любое село защищают, потому что в противном случае так дойдёт и до Мадрида, и после серии натисков мы окажемся дома. Теперь, если примут единое командование, если город занят, его не оставят и подошлют подкрепления откуда бы ни было. Задача командования — привлечь другие силы».182

Из приведённого здесь краткого содержания разговора видны разногласия ОСПК и НКТ. Такое соперничество убавляло сил для ведения войны и объясняет в большей степени парализованное состояние на фронте Арагона. Альянс Вильяльбы и ОСПК не только бойкотировал действия вокруг Уэски, но и представлялось непонятным, как подразделения Дель Баррио на расстоянии нескольких километров от Лесиньены допустили потерю этого населённого пункта, потому что эту позицию защищала ПОУМ. Позиция Дель Баррио, стоявшего против образования единого Военного комитета, несущего ответственность за весь Арагонский фронт, контрастировала с демагогической позицией ОСПК, которую она защищала в своих газетах, высказываясь за армию и единое командование.

Перед лицом всех этих фактов становится более ясным правильно принятое решение Ассамблеи в Бухаралосе, когда была принята резолюция об образовании Совета Обороны Арагона, который должен был покончить с «мексиканизацией» войны на участке Арагона.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XVI. Тень Сталина над Испанией

Ассамблея в Бухаралосе и заседание военных в Сариньене прошли под давлением наступления фашистов на участке, обороняемом колонной „Дуррути“. 4 октября подполковник Уррутия, возглавляя многочисленную колонну, в состав которой входили 19-й пехотный батальон, три автомобильные роты, «Терция дель Пилар», три пулемётные роты полка Хероны, пулемёты «Палафокс», пять рот фалангистов, два эскадрона и две батареи — всего четыре тысячи пятьсот человек, поддерживаемые авиацией, — проводил разведку боем севернее Осеры и Вильяфранки, и ещё одну около Фарлете. Точка отправления — Вильямайор, и до участка, находившегося в трёх километрах от того посёлка. 10 числа вышли значительные подкрепления к местностям: Пердигера, Суэра, Вильянуэва и Кинто, а ночью того дня, выйдя из Пердигеры, одна группировка под командованием того же подполковника поднималась на высоты, которые с востока подходят от Пердигеры к Лесиньене. В то время другие силы, также из Пердигеры, занимали более далёкие высоты Сьерры Алькубиерре, чтобы затем атаковать порт под таким же названием. Операция завершилась 12 числа, когда войска повстанцев входили в Лесиньену после нанесения противнику больших потерь183. На эту атаку противника колонна «Дуррути» ответила, согласно данным её хроники, таким образом:

«Мобильная колонна атаковала нас 4 октября, выходя из пункта Вильяфранка, на наших позициях: Калабасарес — Ла Пунтаса; она преследовала цель перерезать шоссе Осера — Монегрильо и занять первый из упомянутых посёлков. Поначалу ей удалось добиться небольшого продвижения, но затем натиск был сдержан, и колонна была отброшена, несмотря на постоянную активность новой авиации, которая обстреливала наших бойцов пулемётными очередями на предельно малой высоте. Через два дня (8 числа) начала более мощную атаку, новыми силами. Основная часть подразделений противника, с артиллерийскими орудиями и танками, продвигаясь по шоссе Вильямайор — Фарлете, подошла к окрестностям Фарлете. Правый фланг действовал на участке предыдущей атаки, его контингент в основном состоял из кавалерийских подразделений. Левый строился на оси: шоссе Пердигера — Фарлете.

«Бой был чрезвычайно жёстким, и наши скудные подразделения на этом участке сражались мужественно. Однако, в силу огромного превосходства противника, они отступали. Со стороны других участков подошли резервы, организовали артиллерийскую колонну для контратаки, однако вскоре понадобились боеприпасы. Для снабжения бойцов были переброшены запасы боеприпасов с других участков колонны; в местах, где не велись сражения, “милисьянос” остались с десятью патронами на человека.

Когда противник стоял на расстоянии менее чем один километр от Фарлете, и его кавалерия обходила село с южной стороны, подошло подкрепление на этот участок. Наша батарея лёгкой артиллерии, установив орудия прямо на шоссе, у грузовиков, открыла эффективный огонь против кавалерии противника; удалось остановить натиск и вынудить его начать отступление. Кроме того, наши бронированные грузовики двинулись за бегущим противником, тесня его и превращая отступление в настоящий беспорядок и хаос. Вследствие предпринятой контратаки на правом фланге противник в замешательстве приостановил своё наступление. Тем временем наши бойцы предприняли успешную контратаку. Противник тотчас же начал отступать; в то же самое время появилась наша бомбардировочная эскадрилья, которая с низкой высоты произвела мощную атаку на скопления противника, что привело к значительным потерям. Таким образом, до того частично организованное отступление противника потерпело провал. Его части рассеялись, оставили на поле боя оружие и боеприпасы; было захвачено большое количество пленников — почти все члены Фаланги и рекетéс. Кроме того, было отмечено большое число дезертиров из рядов националистов, которые перешли на нашу сторону вместе с оружием.

После завершения боя наши части полностью контролировали положение, несмотря на их бесспорное преимущество в личном составе и вооружении. Мы погнали противника до Пердигеры, на расстояние 15 километров.

Несколько дней спустя (12 числа) противник возобновил провалившееся наступление на нашем участке, на позиции, занятой нашими действующими частями (ПОУМ), на север от Сьерра-деАлькубиерре, причём фашисты прорвали линию фронта, заняв Лесиньену и своим продвижением ставя под угрозу всю безопасность нашей линии фронта. Удалось сдержать действие в окрестностях Алькубиерре благодаря многочисленным подкреплениям. Чтобы разрядить напряжение на линии фронта в результате атаки на Лесиньену и поддержать контратаку, наша колонна подготовила (14 числа) наступление для того, чтобы установить контакт с противником, который не появлялся с момента разгрома в Фарлете, и создать опасную для него ситуацию на шоссе Вильямайор — Пердигера — Лесиньена.

В те моменты наши “милисьянос” проявили сплочённость и слаженность своих действий, которые прошли в строгом соответствии с приказами командования. Однако наши части, занимающие правый фланг и продвигающиеся по направлению к Пердигере (Группа Интернационалистов), ввиду излишнего боевого энтузиазма зашли слишком глубоко и потеряли контакт с остальными частями, оказавшись в изоляции от остальных подразделений Колонны.

Подойдя к окрестностям Пердигеры, Группа Интернационалистов, используя ручные гранаты, предприняла атаку на части националистов, стоящие в обороне (16 числа); им удалось войти в село и занять казарму противника. Однако силы повстанцев, подоспевшие из Сарагосы на грузовиках (всего более двух батальонов), окружили населённый пункт, где наши интернационалисты мужественно отбивали атаку. Одна часть смогла прорвать осаду и отступить к нашим позициям; однако другие, захваченные врасплох, укрылись в крестьянских домах и сражались насмерть до последней минуты. Были взяты в плен три медсестры разных национальностей из Международного Красного Креста; их расстреляли прямо в деревне. В попытке прийти на помощь несколько наших центурий продвинулись к Пердигере, но одновременно из Сарагосы подходили новые силы, более многочисленные, чем наши, и мы не смогли достигнуть намеченных целей.

Наконец, согласно приказам Военного комитета Колонны, линия фронта была восстановлена. Мы заняли позиции к северу, вплоть до горного массива Монте Оскуро, наиболее высокой точки горной цепи Сьерра Алькубиерре, откуда нам удалось отбросить почти не оказавшего сопротивление противника; так, мы установили связь с соседней колонной (ПОУМ), которая предприняла ряд контратак своими патрульными группами»184.

Что касается интернационалистов, то Корман пишет:

«Бертомьё и сорок его бойцов действовали очень эффективно. В результате стремительного продвижения они оторвались от основного состава Колонны. Противнику стало известно об этом, и он атаковал их частями арабской кавалерии.

Окружённые в нескольких домах, сорок человек оказали сопротивление силам, в двадцать раз превосходящим их самих. Вскоре у них закончились боеприпасы. Два “милисьянос” — Ридель и Шарпантье — взяли на себя рискованную миссию пробраться через позиции марокканцев, чтобы выйти на связь с Дуррути.

Однако только им, из группы сорока, вошедшей в Пердигеру, удалось спастись. Оставшиеся погибли в бою. Среди них — Бертомьё, Жиралт, Тронтан, Бурдом, Эмиль Коттан, Жоржетте (девушкаактивистка из парижского журнала Revista anarquista), Гертруда (немецкая девушка, троцкистка) и ещё две медсестры, чьи имена остались неизвестны.

Наша линия фронта продвинулась на восемь километров. Тем не менее ввиду потерь колонны такое продвижение вперёд не было оправданно. Только один Бертомьё стоил более, чем все достигнутые цели.

Если война пожирает людей, сейчас она добралась до самых ценных. Самые мужественные и великодушные пали первыми»185.

Когда в этом пункте боёв всё стихло, Дуррути вернулся в лавку Вента де Монсона (штаб), и Беснард сообщил ему, что Ларго Кабальеро нарушил договорённость186.

Для Дуррути это было превыше его сил и терпения. Он проклял Сантильяна за то, что тот из-за его щепетильности не дал исполниться плану, а также проклинал самого себя за то, что поверил на слово Ларго Кабальеро. (Напомним, что речь шла о нападении на Банк Испании.) Но это было ещё не всё: также ему сообщили новость о декрете милитаризации или, другими словами, о восстановлении иерархии командования и входа в силу прежнего Военного кодекса до тех пор, пока не будет принят новый. Многие бойцы из колонны «Дуррути» заявили о выходе из неё, так как не хотели подчиняться указам правительства. Что им мог ответить Дуррути? Чтобы они подчинились? Чтобы остались в рядах колонны? Он ничего не сказал. Первый раз в жизни сила духа покинула его, он понимал: всё идёт к пропасти, и ничто, и никто не предотвратят катастрофу. Быть может, ему отказаться от борьбы? Ему, который никогда не отступал от намеченных целей?! Как же ему не хватало друга Аскасо!

В ту ночь Дуррути не ночевал в гарнизоне — он пошёл на встречу с группой «Ихос де ла Ноче» (Hijos de la Noche), которые собирались сделать вылазку на территории противника...

Декрет о милитаризации стал первой победой русских. Они насаждали свою политическую линию. Ларго Кабальеро был в их руках. Кроме всех упомянутых новостей Дуррути сообщили, что принятие декрета совпадало с датой отсылки в одесский порт золотого запаса Банка Испании. Не было сомнений, что Кабальеро, следуя политике Сталина, отдавал в залог своё будущее. Но кто в те дни мог знать, что ростовщики самого разного толка запрут в своих кассах свободу Испании?

Влияние СССР в рамках обещаний поставки оружия увеличило силу испанской Коммунистической партии. Неожиданно она превратилась в хозяйку положения. До сих пор её лидеры только на словах совершали нападки на анархистов и троцкистов, но тут уже перешли к действиям. Принятый декрет с его формулировкой позволял им это. «Милисьянос» сражались за революцию изо дня в день, не думая об интересах партии, однако партия боролась за себя. Пока солдаты погибали на линии фронта, Компартия, следуя приказам сталинского агента Карлоса Контрераса, создала «школу командиров» — «Пятый полк», — что было не чем иным, как печью, где готовилось «тесто» для будущих командиров Народной армии. Профессиональные военные, которые для «милисьянос» были всего лишь советниками, направлялись в «Пятый полк», ища поддержки в лоне Компартии, которая превращалась в представителя буржуазного склада, и это становилось очевидным. «Пятый полк», кроме того, привлекал целый ряд интеллигентов, прежних служащих и чиновников государственного аппарата. Коммунистическая партия представляла себя как «партию порядка» ввиду социального положения её членов — она превращалась в партию среднего класса187.

Русские с каждым днём становились всё требовательнее в сфере политики. Ларго Кабальеро в качестве их заложника делал уступку за уступкой, не думая о том, что такие меры являлись шагами к его собственному политическому краху.

В Каталонии положение представлялось более трагичным, чем в Мадриде. Русские поставили перед собой цель: сначала разрушить ПОУМ, а потом обескровить НКТ-ФАИ. Операции русского консула Антонова-Овсеенко в этом смысле проводились поэтапно, однако их быстрота едва позволяла это заметить. Слабой стороной НКТ были Арагонская линия фронта и каталонская промышленность. Для снабжения фронта было нужно оружие, а для работы фабрик — сырьё. Если бы пошли на уступки и шаги назад в прогрессе революции, то Овсеенко обещал и то, и другое. Комитеты НКТ и ФАИ поверили обещаниям и пошли на максимальную уступку: роспуск Центрального комитета антифашистских милиций. Однако, когда в механизм попадает всего один палец, в конце концов всё тело оказывается в опасности. Так и получалось на деле. Союз единых действий между НКТ и ВСТ, а также ОСПК с ФАИ, при поддержке Марьяно Р. Васкеса и Рафаэля Видьелы, вошедший в силу 25 октября 1936 года, означал исключение ПОУМ из правительства Женералитат и прелюдию майских событий 1937 года.

Луис Компанис и «Левые республиканцы» Каталонии, для того чтобы избавиться от давления на них НКТ и ФАИ, попытались добиться альянса с ОСПК, но сталинисты сразу поставили условие: исключить Андреу Нина, советника по делам юстиции, из правительства Женералитат. Луис Компанис согласился и симулировал правительственный кризис. В составе нового правительства уже не было ПОУМ, а ОСПК укрепила свои позиции. И укрепила их настолько, что её лидер Хоан Коморера мог прямо совершать нападки на милиции Арагона, сравнивая их форму их борьбы с племенными сражениями. Начиналась атака милитаризации на милиции.

Комитеты НКТ и ФАИ думали, что смогут спастись от надвигающихся опасностей посредством принятия формул, чтобы обеспечить военный контроль над своими милициями. Правительству Ларго Кабальеро и самой Коммунистической партии ничего не стоило пойти на такого рода уступку, так как они знали: как только укрепятся структуры армии, НКТ потеряет влияние. Что касалось Комитетов НКТ-ФАИ, то они полностью отдались политической деятельности — случилось, что называется, «дерево заслонило целый лес». Но «милисьянос» видели дальше и лучше, чем Комитеты. Первыми, кто поставил вопрос «революция или война», были интернационалисты из колонны «Аскасо» на линии фронта в Уэске.

«Если мы исключим из войны всю революционную веру, все идеи социальных преобразований и смысл всеобщей борьбы, то не останется ничего, кроме войны за национальную независимость. Хотя она и ставит нас перед вопросом жизни или смерти, но она также показывает, что уже не идёт речь о войне, по сущности, революционной, с целью установления нового общественного порядка. Нам скажут: ещё не всё потеряно, но мы утверждаем: всё под угрозой, и мы не добьёмся победы, разве только произойдёт нечто нами не предвиденное»188.

Конфедеральные милиции Центрального региона поставили на повестку дня тот же самый вопрос:

«Под прикрытием какого права, после того как рабочие сбросили с себя оковы, сегодняшнее правительство куёт новые цепи для пролетариата, не позволявшие ему достичь своих целей? По какому праву возрождается милитаризм, под игом которого мы страдали? Нам хорошо известно, что это означает. Мы считаем, что милитаризм — составная часть фашизма. Армия — типичный инструмент авторитаризма. Отменить армию — значит исключить возможность авторитаризма угнетать народ. Мы ведём войну, которая не была объявлена государством. Это — народная реакция против сил, которые намереваются подавить наше человеческое достоинство. Именно поэтому только народ должен избрать подходящий способ и ту тактику, которая позволит претворить цель в жизнь. Рабочий класс не хочет терять то, что ему стоило столько крови. Основание армии является шагом к прошлому, с которым было покончено 19 июля».

Колонна «Дуррути» в интервью газете L’Espagne Nouvelle также ответила на упомянутый декрет. Заявления её лидера были напечатаны после изложения обстановки на фронте:

«Перед лицом альтернативы — подчиниться новому закону или оставить оружие и выйти из рядов милиций — бойцы считают, что и то, и другое наносит вред революции, которую они намереваются вести вперёд, и несмотря на то, что они должны подчиняться приказам, большая часть не сделает ни того, ни другого. Но это наносит вред боевой готовности “милисьянос”. Бойцы колонны “Дуррути” решили не подчиниться, хотя и исполнять некоторые положительные аспекты приказов. Таким образом, колонна давала повод для упрёков в нарушении дисциплины. В этом смысле проявлялся персональный реализм Дуррути, его моральное влияние на людей колонны и по всей стране. Речь идёт о некого рода крестьянском лукавстве. Мы увидим его проявление в хитрых и неуступчивых ответах на наши вопросы:

— Правда, что в милициях восстановятся Кодекс и иерархия прежней армии?

— Нет! Это совсем не так. Передвинуты некоторые роты, и установилось единое командование. Дисциплина, которая была достаточной для уличных боёв, не подходит для ведения долгой и трудной военной кампании. Необходимо было убрать этот недостаток.

— В чём состоит укрепление дисциплины?

— До сих пор мы имели большое количество различных подразделений со своими собственными начальниками и личным составом (но их смена происходила чрезвычайно быстро), со своим вооружением, транспортными средствами, снабжением, его особой политикой по отношению к местным жителям, и часто у них была особая форма видеть саму войну. Так больше не могло продолжаться. Мы внесли некоторые изменения, и наверняка нужно будет ещё поработать над этим.

— А что же звания, военные приветствия, наказания, награды...?

— У нас нет необходимости в такого рода мерах. Мы — анархисты.

— Прежний Военный кодекс — разве он не вошёл в силу после недавнего декрета Мадрида?

— Да, и такое решение правительства произвело печальный эффект. Там у них нет никакого чувства реальности. Налицо полный контраст между духом Мадрида и наших “милисьянос”. Мы обладаем характером миротворцев, но знаем, что одно из двух настроений должно уступить другому.

— Ты не думаешь, что если война продлится долгое время, милитаризм как следует обоснуется и станет опасным для дела революции?

— Хорошо! Только для этого и нужно победить в войне как можно быстрее!

Сказав это, товарищ Дуррути улыбается, и мы пожимаем друг другу руки»189.

Со своей стороны, НКТ и ФАИ опубликовали следующее:

«Было бы инфантильным оставить пролетарские силы под полным контролем правительства. Мобилизованный рабочий — это не солдат, а работник, сменивший своё орудие труда на винтовку. Таким образом, сражение на поле боя — то же самое, что и работа на фабрике. Именно поэтому наши организации призваны контролировать свой личный состав. НКТ, не ожидая приказов ни от кого, берёт на себя ответственность и отдаёт рабочим, членам организации, которые мобилизованы на фронтах, следующие приказы: “Тотчас же явиться в казармы, контролируемые НКТ, или в свои организации и комитеты обороны, где вам выдадут карточку «милисьяно», которая укажет членство в Конфедеральных колоннах” Такое решение ещё раз подтверждает веру рабочего класса в ход революции»190.

Принимая такую резолюцию, НКТ пыталась гармонизировать позицию анархистских активистов и правительственных декретов. Но она ещё не знала, что государственный аппарат в руках Ларго Кабальеро был ненасытен, и это зависело не от него самого, а от того, что он сам был пленником машины, которую восстанавливал. З а декретом о милитаризации последовал закон о национализации военной промышленности, что означало вырвать из рук рабочих администрацию и контроль этой промышленности, чтобы передать её в управление бюрократии, которая только и стремилась к возврату прежним хозяевам экспроприированных революцией предприятий. Камило Бернери со страниц газеты Guerre di Classe — печатного органа итальянцев, вынужденно мигрировавших в Испанию, — разоблачал контрреволюцию. Он так свидетельствовал о днях, о которых мы пишем сейчас: «В атмосфере чувствовался как будто бы запах Носке»191. Разоблачение не являлось достаточным — нужно было противостоять. Но как?

Становилось ясным, что вся политика Ларго Кабальеро была направлена против рабочего класса и, следовательно, против НКТ. Но разве Ларго Кабальеро мог бы проводить иного рода политику? Разве его правительство не было образовано для восстановления прежнего государственного аппарата буржуазной республики?

А разве НКТ, соглашаясь с сотрудничеством буржуазнодемократических кругов и других антифашистских сил, также не действовала в том же направлении...? Революция встала на мёртвую точку, и не существовало иного выхода, кроме как бороться с контрреволюцией с оружием в руках в рамках антифашистского течения и одновременно сражаться с войсками Франко. Но было ли такое возможно...?

Один из национальных пленумов НКТ принял формулу, которая могла бы стать действенной, если бы Советский Союз не вмешался в дела Испании и не имел бы в своих руках испанскую казну. В силу проникновения советской власти в Испанию и позиции Ларго Кабальеро — пленника этого влияния — план НКТ был обречён на провал. Этот план состоял в образовании рабочего государства на основе НКТ и ВСТ, в котором политические партии занимали бы второстепенную роль. Такому правительству дали имя: Национальный совет обороны. В какой-то момент Ларго Кабальеро понравилось предложение. Но лёгкое указание со стороны русского посла Марселя Розенберга вернуло чувство политического реализма узнику СССР. Кроме того, забитый гвоздь ещё более закрепился благодаря кампании, начатой КПИ, разоблачая «конспирацию НКТВСТ». Всё про-сталинистское крыло партии социалистов, во главе с Индалесио Прието, восстало против такой попытки «исключить политические партии из руководства войной».

Начиная с того момента Ларго Кабальеро почувствовал, как почвa начала рушиться под его ногами192. А Коммунистическая партия, не придавая значения возможности развязывания гражданской войны в антифашистском течении, принялась за прямые нападки на рабочий класс. Висенте Урибе — министр сельского хозяйства от Компартии — опубликовал декрет о сельскохозяйственных коллективизациях, в котором говорилось, что не входят в рамки экспроприации те земли, где нельзя представить неопровержимые доказательства, что их прежние владельцы являлись фашистами. В силу этого декрета тысяча пятьсот крестьянских коллективных хозяйств, организованных НКТ в Леванте, Арагоне, Андалузии и Кастилье, оказались под смертельной угрозой. Но контрреволюция не остановилась на этом — напротив, она таким же образом атаковала сферу транспорта, шахт и других производственных центров, которые были заняты рабочими. Все завоевания рабочего класса находились под угрозой. Так, становилось очевидным, что подобная политика призывала к проверке на прочность. И таковой являлась победа франкистских войск...

Ночью 20 июля все революционеры как один были согласны в том, что испанская революция не может идти вперёд без поддержки международного пролетариата. Или, по крайней мере, французского. В октябре не только не оставалось никакой надежды на помощь международного пролетариата испанским трудящимся, но и сама испанская революция была вынуждена сражаться не только с фашистскими державами и буржуазными «демократиями», но также и с СССР, «родиной пролетариата».

Социалистическая федерация Сены организовала пролетарский митинг, чтобы потребовать у правительства Народного фронта Франции оказать эффективную помощь испанской революции. Хотя Леон Блюм и не был приглашён, он решил принять участие, рискуя вызвать народный гнев своим присутствием. На самом деле его встретили возгласами: «Пушки — Испании! Пушки — Испании!» Спустя несколько минут генеральный секретарь французской соцпартии обратился к толпе с такими сентиментальными словами: «Вы хорошо знаете меня — вы знаете, что я не изменился. Вы думаете, я не одобряю и не разделяю ваших чувств? Вы слышали на Зимнем велодроме вечернее выступление делегатов испанского Народного фронта? Я говорил с ними утром того же дня. Вы думаете, я слушал их с меньшей эмоцией, чем вы? (Аплодисменты). Необходимо сделать всё для того, чтобы предотвратить войну»193.

Во имя мира ничего не значат страдания и гибель испанского народа! Именно это сказал Леон Блюм толпе рабочих 6 сентября в Луна-парке. Принимая во внимание, что толпа быстро меняет своё настроение, Леон Блюм оказался на высоте. Все встали с мест с возгласами, скандируя: «Да здравствует Леон Блюм!» Тем временем звуки Интернационала смешивались с приветствиями в адрес французского премьер-министра. От криков «Пушки — Испании!» переходили к приветствиям в адрес «невмешательства», что равнялось возгласам: «Да здравствует Блюм!» Печальная сцена, предвещающая поражение испанских революционеров! Но в Испании битва шла не на жизнь, а на смерть, и хотя осада контрреволюции с каждым днём усиливалась, борьбу нельзя было остановить...

Принимая во внимание невозможность создания Национального совета обороны и сражаясь на политической арене, как поступала НКТ, её вход в состав центрального правительства был неизбежным. После роспуска Центрального комитета антифашистских милиций и вход в состав правительства Женералитат последним этапом являлся Мадрид. Избрав этот путь, НКТ следовала наихудшим маршрутом, который она только могла бы выбрать, так как за борт были выброшены не только её антигосударственные концепции, но она также лишалась своих собственных сил — простых членов организации, которые сопротивлялись такому «виражу». Кроме того, желая избежать столкновения в лагере антифашистских сил, не происходило ничего иного, кроме как откладывание на будущее посредством превентивной войны, в которой ослаблялась её боеготовность194.

Агенты Сталина с предельным вниманием наблюдали за внутренним кризисом в рядах НКТ и самого анархизма с целью использовать это положение как можно выгоднее для себя. Так, Антонов-Овсеенко в Каталонии играл значительную роль. Он без устали повторял, что «товарищ Сталин не имел политических амбиций в отношении Испании и искренне желал победы испанской революции». Подобное наступление сталинистской пропаганды проникло даже внутрь НКТ-ФАИ. Русский консул сказал по секрету Луису Компанису, что присутствие делегата Каталонии высокого уровня на праздновании годовщины Октябрьской революции произвело бы глубокое впечатление. Он даже намекнул, что приезд Дуррути имел бы огромный эффект... Луис Компанис передал рекомендацию Овсеенко Региональному комитету НКТ, который одобрил включение представителей НКТ в состав делегации и послал в Бухаралос комиссию, чтобы убедить Дуррути.

Когда прибыли посланники НКТ в Бухаралос и изложили ему цель поездки в Москву, он быстро ответил:

«Быть может, в целях пропаганды было бы правильным включить делегата НКТ в эту коллективную делегацию; но думать, что мой приезд послужит для выражения в адрес русского народа всего того, что представляют из себя наша революция и её потребности, значит полностью игнорировать советскую реальность. Испанская делегация будет окружена структурами власти и агентами ГПУ. Празднования будут следовать одно за другим, и делегаты станут всего лишь плакатом на официальной трибуне. Таким образом русскому народу продемонстрируют благодарность Испании. Я думаю, что ошибочно посылать делегатов НКТ и, конечно же, бесполезно направлять делегатов от колонны. Тем не менее Военный комитет примет решение»195.

От имени колонны для празднования годовщины Октябрьской революции в Москве Военный комитет решил послать Франсиско Карреньо. Однако Дуррути оставил за собой свободу самому написать приветственное письмо в адрес русских трудящихся, которое озвучил бы Карреньо в столице советского государства. Если мы поместим текст Дуррути в рамки исторического контекста тех лет, когда культ личности Сталина достигал самых абсурдных крайностей, мы уверены, что это приветствие не было озвучено в Москве и что ГПУ не забыла бы о бесстрашии Дуррути. Текст в адрес русских трудящихся, не содержащий ни упоминаний о «славном» Сталине, ни роли руководителя героической партии большевиков, ни признаний Советского Союза в его качестве «партии пролетариата», должен был быть встречен сталинистской бюрократией как оскорбление. Приведём текст обращения:

«Товарищи! Эти строки передадут вам братский привет с Арагонского фронта, где тысячи ваших братьев сражаются так же, как двадцать лет назад сражались вы за освобождение униженного и угнетённого на протяжении многих столетий класса. Двадцать лет назад русские трудящиеся подняли на Востоке красное знамя, символ братства международного пролетариата. В нём выражалось всё ваше доверие, что вас поддержат в том великом, начатом вами деле. Трудящиеся всего мира смогли ответить на это доверие и ответили на него самоотверженно, всеми возможными в тот момент силами.

Сегодня революция возрождается на Западе, и также развевается знамя как символ идеала. Оно, победоносное, свяжет братскими узами два народа, которые угнетались царизмом с одной стороны и деспотической монархией — с другой. Сегодня, русские трудящиеся, уже мы вкладываем в ваши руки защиту нашей революции. Мы не доверяем никому из политиков демократического или антифашистского толка; мы доверяем нашим братьям по классу, рабочим — именно они должны защитить испанскую революцию, как поступили и мы двадцать лет назад, когда встали на защиту русской революции.

Верьте в нас; мы — истинные рабочие и ни за что на свете не изменим нашим принципам и никогда не изменим орудию труда — символу трудящихся.

Привет всем от имени рабочих, борющихся с фашизмом, с оружием в руках на фронте Арагона!

Ваш товарищ Б. ДУРРУТИ

Линия фронта, Осера, 23 октября 1936 года»196.

В центре военная обстановка с каждым днём становилась всё напряжённее. Войска повстанцев с юга, занимая посёлки и города, приближались к Мадриду. Правительство, уже как должное принимая взятие Мадрида мятежниками, серьёзно подумывало о переносе резиденции в другой город, а также о переезде руководящих структур политических партий и профсоюзных организаций. 18 октября Ларго Кабальеро созвал заседание представителей Народного фронта и НКТ, хотя на самом деле, что являлось парадоксальным, НКТ не входила в состав этого политического конгломерата, хотя и действовала заодно с ним.

На собрании 18 октября НКТ представлял Орасио Мартинес Прието, недавно вступивший на пост генерального секретаря, что означало завершение работы на этой должности Давида Антоны. Ларго Кабальеро выступил с патетической речью, посредством которой он пытался убедить присутствующих, насколько эффективными станут военные действия после перемены резиденции правительства. Ни один из представителей, даже делегат Коммунистической партии, не счёл предложенную меру неразумной, и когда уже казалось, что все одобряли её, делегат НКТ заявил, что народ примет смену резиденции правительства как оставление города или беззастенчивое бегство из Мадрида; и что ввиду постоянных поражений эта мера могла нанести моральный удар боевому духу милиций. Единственным ответом Ларго Кабальеро на такие замечания было: «НКТ не располагала реальным видением ситуации». Но Орасио Прието настоял на своём положении и добавил: «В случае переезда НКТ останется в Мадриде, и Национальный комитет не последует за правительством». Ввиду такой позиции лидер соцпартии был вынужден отказаться от плана перемещения в другой город, что послужило причиной для антипатии со стороны политических представителей, которые уже видели себя «за линией огня», и что «ирреализм НКТ» топил их по горло в войне197.

Так, Орасио М. Прието победил Ларго Кабальеро в первом раунде. Однако лидер социалистов не одобрял автономию НКТ перед лицом правительства, поэтому он начал оказывать давление, с тем чтобы вынудить эту организацию также взять на себя ответственность за решения, принимаемые правительством. Мерами давления со стороны Ларго Кабальеро могут считаться декреты: милитаризации, национализации промышленности и резолюции в области сельского хозяйства. Ларго Кабальеро знал, что Орасио М. Прието был сторонником входа НКТ в состав правительства, и его позиция 18 октября более походила на политическое давление, нежели на желание передать волю народа. Таким образом, глава правительства истолковал всё по-своему: речь шла о распределении министерских постов, чтобы НКТ участвовала в кабинете министров. Ларго Кабальеро и Орасио М. Прието начали тайные переговоры о входе НКТ в правительство. Наконец пришли к соглашению, что организация возглавит четыре министерства; причём НКТ сама должна была выбрать своих министров, хотя и пообещала послать Дуррути в Мадрид. С того момента операция завершилась быстро.

Орасио М. Прието знал, что наилучшим способом добиться принятия входа в правительственный кабинет со стороны простых членов профсоюзной организации было избрание на министерские должности наиболее ключевых деятелей её левого крыла — иными словами, «фаистской» тенденции. А наиболее представительными активистами этой тенденции были Федерика Монтсени и Хуан Гарсия Оливер. При выборе кандидатов Орасио ни с кем не проконсультировался, даже с товарищами по Комитету. Он повёл себя как настоящий партийный командир. Он предупредил по телефону умеренных — Хуана Лопеса и Хуана Пейро, — информируя их, что они возглавят министерства коммерции и промышленности соответственно. Что касалось Монтсени и Оливера, то тут дело обстояло совсем иначе, потому что нужно было победить не только «анархистские принципы», но и «тактические соображения». При таких условиях недостаточно было телефонного разговора, и поэтому Орасио выехал в Барселону, чтобы лично заняться этим вопросом. Когда Федерике сообщили, что она должна была занять министерское кресло, по её словам, она вошла в состояние настоящего кризиса. Поначалу отказалась, аргументируя, что другие товарищи лучше справятся с этой работой, затем посоветовалась со своим отцом, старым анархистом Федерико Уралесом, и, несмотря на то что тот дал ей совет согласиться с предложением — ввиду сложной обстановки, — она сопротивлялась и не дала согласия до тех пор, пока Орасио, пользуясь всеми полномочиями своего поста, не призвал её к «членской ответственности». Вдохновлённый одержанной победой, Орасио встретился с Гарсией Оливером. Однако тут ситуация была намного сложнее. Для Гарсии Оливера вопрос о входе в правительство не представлялся неразрешимой проблемой. Более всего перевешивали причины тактического характера, и, в сравнении с аргументами Орасио, они вынуждали Гарсию Оливера отказаться. Он считал, что нервным центром революции и войны являлась Барселона и что если НКТ потеряет влияние и политический контроль в Барселоне, она потеряет всё. По его словам, роспуск Центрального комитета антифашистских милиций уже явился ошибкой, но эта ошибка компенсировалась контролем Департамента обороны, где он сам занимал ключевой пост и держал под прямым контролем милиции Арагона, военное училище и авиационную школу, недавно организованную им. Полиция всё ещё контролировалась Аурелио Фернандесом и Дионисио Эролесом, а «Контрольные патрули» — Хосе Ассенсом. Со всех этих позиций можно было сдержать ОСПК, которая укреплялась благодаря слабым местам в лоне Регионального комитета НКТ. Гарсия Оливер приводил доводы в том смысле, что он являлся важным звеном для поддержания столь хрупкого равновесия, и в этом он был прав. Если ему придётся выйти из Департамента обороны, его подмена не будет иметь такого же влияния, и постепенно Диас Сандино навяжет свою волю. Таким образом, позиции, которые с трудом поддерживались, будут сданы одна за другой или попадут под влияние ОСПК. Анализ Гарсии Оливера был логичным, и не следовать его аргументам каким-то образом означало поставить под угрозу революционные завоевания. Но Орасио, который на самом деле не верил в революцию и преследовал только одну цель — преобразовать анархизм ФАИ в политическую партию, причём НКТ послужила бы ему трамплином в избирательном процессе, — оказал давление на Гарсию Оливера, и тот в конце концов принял предложение. Однако при этом он указал на ответственность Национального комитета в отношении этого ошибочного решения. С нашей точки зрения, здесь Гарсия Оливер совершил большую ошибку, потому что, исходя из ситуации, создавшейся после роспуска Центрального комитета антифашистских милиций, он должен был категорически отказаться от участия в политическом манёвре Орасио М. Прието. Обвинение в адрес Гарсии Оливера в том, что он был «анархо-большевиком», вновь подтверждалось, хотя и без основания, потому что одним из серьёзных недостатков этого «анархо-большевика» было уважение к решениям, принимаемым в лоне НКТ, и подчинение резолюциям организации.

Для того чтобы Орасио М. Прието мог считать, что его линия победила, ему не хватало всего лишь убедить в этом Дуррути. С этой целью он поехал в Бухаралос. Однако Дуррути уже знал от Гарсии Оливера о намерениях Орасио. Как только речь зашла о сущности его визита, Дуррути отрезал: «Нет, я не оставлю линию фронта Арагона, и тем более теперь, когда Совет обороны Арагона находился в шатком положении: его не признавала даже сама НКТ, коммунисты называли его “не поддающимся контролю”, а Центральное правительство попросту игнорировало». Орасио настаивал, и напомнил Дуррути о «членской ответственности». Говорить с Дуррути на эту тему и упоминать «дисциплину» после всего пережитого означало вывести его из себя:

— Я не признаю иной дисциплины, кроме той, которая исходит из самой Революции.

Что касалось темы «органической ответственности», то он ответил ещё более жёстко, говоря, что в тылу заменили прежний принцип членской ответственности на пагубную «бюрократическую ответственность»198.

Орасио не оставалось ничего другого, как выехать из Арагона, проклиная «безответственность фронтовых бойцов».

Что же случилось с Дуррути и почему он занял такую позицию перед лицом НКТ? Думая о своей непокорности, ему пришла на память одна из фраз, произнесённых Франсиско Аскасо перед Мануэлем Буэнакасой, когда тот, от имени НКТ и будучи на посту секретаря организации, сказал: «Организация всегда права», на что Аскасо ответил: «Не всегда, и в этом случае прав именно я»199. Тот факт, что сейчас Дуррути, ранее подчинявшийся решениям организации, сказал «нет» её генеральному секретарю, может быть понят как «восстание» против бюрократизма комитетов, которые, злоупотребляя особыми обстоятельствами, действовали от имени НКТ, заменяя самих членов. Можно было сказать, что его бунт начался уже 19 июля и ещё более определился, когда он превратился в шатуна НКТ на революционной оси Арагона200. Три месяца войны заставили Дуррути понять многое. Но самый главный урок, вынесенный из этого периода, состоял в полном подтверждении политической способности рабочего класса осуществлять на практике самоуправление и то зло, которое несло бюрократическое командование комитетов...

Как только Орасио М. Прието прибыл в Мадрид, он тотчас же оговорил все детали и формальности входа НКТ в правительство. Позиция Дуррути могла пустить всё насмарку, если бы Гарсия Оливер пошёл на попятную и созвали бы региональный пленум в Каталонии, где на повестку дня поставили бы и обсудили всю тяжесть мер, принимаемых за кулисами Национальным комитетом НКТ. Так, 4 ноября подавляющее большинство членов НКТ и ФАИ пришли в недоумение от новости, опубликованной в газетах: в состав правительства Ларго Кабальеро входили четыре новых министра. Однако сюрприз коснулся не только членов НКТ, но и всего «сознательного мира буржуазии», когда те узнали, что подвергавшийся преследованиям «хорошо известный бандит» управлял Министерством юстиции в кабинете министров. Речь шла о Гарсии Оливере.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XVII. Да здравствует Мадрид без правительства!

В день, когда министры НКТ сели за стол с другими членами правительственного кабинета Ларго Кабальеро, Мадрид практически осаждали четыре фашистских колонны, которые поставили перед собой цель взять город штурмом. Многие деятели из лагеря республиканцев, и даже социалисты, среди которых — Индалесио Прието, считали, что сдача Мадрида была вопросом времени, максимум — два или три дня. В государственных учреждениях все сосредоточились более на эвакуации в Валенсию, нежели на организации обороны. Министры, объятые паникой, торопили Ларго Кабальеро дать приказ о выезде, говоря, что, если «безумцы» хотели превратить Мадрид в новую Нуманцию201, это их дело, но только после того, как они сами будут на безопасном расстоянии, вдали от огня202.

В Барселоне хотя и не царила атмосфера войны, и залпы пушек не слышались на площади Каталонии, как в Мадриде на Пуэрта дель Соль, тем не менее всех объяло нервное напряжение, только другого рода: думали не о бегстве, а о том, как помочь Мадриду. Становилось предельно ясно: если столица страны попадёт в руки фашистов, иностранные посольства всего мира признают правительство генерала Франко, и, таким образом, войну можно было считать оконченной. Для того чтобы обсудить создавшееся положение, Департамент обороны Женералитат созвал всех делегатов колонн, сражающихся в Арагоне. Многие из них, согласно недавнему декрету о милитаризации, уже щеголяли военной формой с соответствующими нашивками. Единственными, кто не изменил внешнего вида, оставались ответственные за колонны НКТ и Ровира, делегат милиций ПОУМ. Диас Сандино, а затем Сантильян доложили о тяжёлом положении Мадрида, а в итоге призвали к направлению подкреплений для обороны столицы. После их выступления воцарилась тишина, и взгляды присутствующих обратились к Дуррути; он, как и все, молчал. Тем не менее мысли и сердца участников заседания занимала одна забота — быстро прийти на помощь столице, которой угрожала опасность. Но они не приняли конкретных решений и не определили ни того, какие именно подразделения будут посланы, ни того, какого именно числа. Дуррути было предложено выступить по радио с обращением к защитникам города для поднятия их духа. Предполагалось, что такое выступление также положительно подействует на самих мадридцев. Наметили для радиовещания число — 4 ноября 1936 года.

Выйдя из зала заседания, Дуррути отправился на встречу со старым товарищем 20-х годов Маркосом Альконом. Они решили поужинать вместе с другими давними друзьями тех героических лет. О чём могли беседовать революционеры, оставшиеся верными делу? Все они, каждый по-своему, боролись с тенденцией бюрократизма в комитетах. Дуррути сказал своим друзьям, что его пугали: быстрое продвижение контрреволюции и вред, наносимый бюрократизмом в рядах НКТ И ФАИ. Он сказал, что собирался изобличить эту тенденцию в выступлении, которое ему предложили сделать. Маркос Алькон добавляет:

«Я прекрасно помню, как подействовало это выступление на многих товарищей, “ответственных” в НКТ и ФАИ, и тем более запомнилась мне та паника, которую почувствовали политические круги Каталонии. Дуррути заставил их подпрыгнуть от страха, когда, используя весьма суровую лексику, объявил: какие бы попытки удушения революции они ни предприняли под предлогом действия бесцветного антифашизма, им это не удастся. Я не преувеличиваю — многие свидетели показывают: напечатанный в газетах текст, хотя и сохранил жёсткий тон, был подвержен цензуре, включая конфедеральные печатные органы. Я могу заверить, что опубликованное выступление совсем мало походило на слова, произнесённые Дуррути; они звучали как настоящие пощёчины в адрес тех, кто использовал революцию в собственных целях. Такие обрезки и аранжировки текста местами превращают его в нечто нелогичное, но всё равно остаётся его дух — жёсткий, суровый и, несмотря на всё, — обдуманный»203.

Ниже мы приводим упомянутое выступление:

«Трудящиеся! Я обращаюсь к каталонскому народу — этому великодушному народу, который четыре месяца назад смог разрушить заслон военных, желавших подмять его своими сапогами. Я привёз вам приветствия братьев и товарищей Арагона, стоящих в нескольких метрах от Сарагосы, им оттуда видны башни Пиларики204.

Несмотря на угрозу, нависшую над Мадридом, нельзя забывать: народ, как один, встал на борьбу, и ни за что на свете его не заставят отступить.

Мы будем стойко бороться на линии фронта Арагона, отражая атаки фашистов, и обращаемся к нашим мадридским братьям, чтобы сказать: не сдавайтесь! Милиции Каталонии смогут выполнить свой долг, как и в те дни, когда все разом вышли на улицы Барселоны, чтобы покончить с фашизмом.

Рабочие организации не должны забывать о настоятельном долге в эти моменты. На фронте, как и в траншеях, живут лишь одной мыслью, одной целью. Взгляд устремлён только вперёд, с единой целью — победить фашизм.

Мы просим народ Каталонии покончить с интригами, с внутренней борьбой; станьте выше обстоятельств; оставьте склоки и политику и думайте о войне! Долг народa Каталонии — соответствовать усилиям тех, кто сражается на фронте. Нет иного выхода, все должны быть мобилизованы! И пусть не думают некоторые, что будут мобилизованы, как всегда, другие. Если трудящиеся Каталонии должны взять на себя ответственность бороться на линии фронта, пришёл момент каталонскому народу потребовать жертвы от жителей городов. Необходимо эффективно мобилизовать всех трудящихся тыла, потому что мы, уже сражающиеся на линии фронта, хотим знать имена тех, кто стоят позади нас.

Пусть сейчас никто не думает ни об увеличении заработка, ни о снижении продолжительности рабочего дня. Долг всех рабочих, в особенности членов НКТ, — жертвовать собой, работать по мере необходимости.

Я обращаюсь к организациям и прошу их оставить споры и взаимные подножки. Мы — фронтовики — просим об искренности, а особенно просим об этом НКТ и ФАИ. Мы просим руководителей быть искренними. Эта война ведётся при отягчающих обстоятельствах современной войны, и Каталония платит большую цену. Руководители должны понять: если эта война затянется надолго, нужно приступить к организации экономики Каталонии.

Если правда то, что борьба идёт за высшие цели, вам докажут это “милисьянос”, которые краснеют, когда видят в прессе сообщения о сборe средств для них, когда видят эти листовки с просьбами помощи для них. Они краснеют, потому что, когда пролетают фашистские самолёты, они сбрасывают фашистские газеты, в которых можно прочесть о таких же сборах средств и таких же советах.

Если вы хотите устранить опасность, всем нужно создать гранитный забор.

Мы, сражающиеся на фронте, хотим иметь позади себя ответственных людей и гарантию. Мы требуем, чтобы именно организации заботились о наших жёнах и наших детях.

Если декрет о милитаризации был принят для того, чтобы насадить железную дисциплину, то тут совершена ошибка, и мы приглашаем тех, кто составил этот декрет, прийти к нам и посмотреть на наши моральные устои и нашу дисциплину, и потом мы сравним её с моралью и дисциплиной в тылу.

Можете быть спокойны: на фронте нет ни хаоса, ни нарушений дисциплины. Мы все несём ответственность и осознаём ценность доверенного нам. Можете спать спокойно. Но мы покинули Каталонию и доверили вам экономику. Возьмите на себя ответственность, будьте дисциплинированными. Давайте не будем нашей безответственностью провоцировать кроме этой войны, ещё одну гражданскую войну… уже между нами.

Если каждый из вас думает, что его партия — наиболее мощная для того, чтобы диктовать свою позицию, то ошибается, потому что перед лицом фашистской тирании мы должны противопоставить одну силу, должна существовать одна организация, с единой дисциплиной.

Ни за что на свете фашистские тираны не пройдут по нашей земле. Это наш фронтовой лозунг. Мы говорим им: “Не пройдёте!” А вам: “Они не пройдут!”»205

Речь Дуррути имела, как все его выступления, двойной эффект: рабочим ещё раз было доказано, что Дуррути не изменял своей революционной сущности; a что касается бюрократов и политиков, их представления освежились — в том смысле, что если было много таких, как Дуррути, то, что бы они ни предпринимали, революционеры возьмут верх. Как говорят в народе, имея в виду неразрешённую ситуацию, «мяч всё ещё лежит на крыше».

Что касалось Мадрида, то там «мяч тоже всё ещё лежал на крыше». 4–5 ноября колонны фашистов приближались к Мадриду. Генералу Вареле были сданы населённые пункты: Леганес, Алькоркон и Хетафе. «Хунта де Бургос» (иными словами, правительство, сформированное фашистами) была уверена в сдаче Мадрида и уже приготовила список деятелей для будущего управления столицей Испании. Мартинес Анидо, занимавший в Хунте пост министра внутренних дел, заявил, что в Валенсии, Мадриде и Барселоне вместе взятых будут расстреляны два миллиона «красных». Но ни заявления Мартинеса Анидо, ни пушечные раскаты возле Мадрида не явились причиной психологического феномена среди «милисьянос». До сих партизаны, хотя и сражались храбро, терпели поражение от современно вооружённой армии фашистских генералов. И бежали, бежали, воображая какую-то чудесную преграду, которая вдруг встанет между атакующими и обороняющимися. В таком бегстве они подошли к Мадриду, и отступать уже было некуда... А кроме того, перед ними вставал невозможный сценарий: женщины, дети, старики бросились на строительство баррикад, что означало: никто не собирался покидать Мадрид.

Такая массовая реальность, казалось, служит упрёком всем беженцам. Все силы, которые до этого отступали, приготовились к сопротивлению. А так как нужно было умереть, то лучше было умереть, убивая. Ожидаемое чудо наступило.

В зале Совета Министров царила паника. Ларго Кабальеро, приняв патетическую позу, предложил немедленное отступление в Валенсию. Это было первое заседание Совета Министров с участием конфедеральных министров НКТ. Приступить к карьере министров, поспешно покидая Мадрид, никому не представлялось хорошим началом деятельности: ни министрам НКТ, ни даже умеренным. Все они, согласившись вступить на эти посты, переживали внутренний раскол; даже Пейро позднее напишет, что «для НКТ, перед тем как пойти на такие меры, существовал другой выход». Кроме того, они знали: их назначение поднялo много шума в рядах НКТ, потому что проведённая процедура была не совсем правильной. А если ко всему этому добавить бегство из Мадрида, то они знали: простые члены организации никогда не простят им. Впоследствии НКТ для оправдания своего входа в состав правительства заявила: «Мы абсолютно уверены: товарищи, избранные для того, чтобы представлять НКТ в правительстве, смогут выполнить свой долг и справятся с возложенной на них миссией. В них нужно видеть не простых людей, а бойцов, революционеров на благо победы антифашизма...»206.

Бойцы и революционеры после первой атаки покидали поле боя, участвуя в карнавале вместе со всеми персонажами, крупными и мелкими, которые при залпах пушек не знали куда себя девать от страха? Ни за что!

«Уйти? Нам? — задал вопрос Гарсия Оливер в адрес Ларго Кабальеро от имени четырёх членов организации. — Но мы только что прибыли! Нет! Правительство должно оставаться в Мадриде, а министры, как истинные уполномоченные комиссары, должны вдохновлять всех на борьбу и даже сражаться на баррикадах».

Все без исключения министры, и среди них — коммунисты с ужасом посмотрели на этого безумца, который просил их выйти на баррикады... Затем они обратили свой взгляд на премьер-министра: выражение его лица ясно говорило об раздражении. Ларго Кабальеро опять взял слово, призывая министров от НКТ «вести себя разумно». Гарсия Оливер подтвердил ранее сказанное, его позиция ставила правительство в мёртвую точку. Что делать? Ларго Кабальеро предложил четверым министрам НКТ переговорить наедине: он повторил: голосование должно быть единогласным. Четвёрка министров НКТ покинула зал, чтобы посоветоваться в отдельном помещении.

Все поддерживали уже высказанную позицию, она не подлежала изменениям. Однако, так как необходимо было найти выход из создавшейся ситуации, решили позвонить в Национальный комитет НКТ, чтобы посоветоваться с организацией. Орасио М. Прието ответил: «Не сдавать позиции, но, если создастся угроза кризиса, уступить...» Вновь Гарсия Оливер подтверждает указанную позицию, Ларго Кабальеро отвечает; переговоры зашли в тупик... В помещении сгустился воздух... Как покончить с этими сумасшедшими из НКТ? Министры выходили из себя, и представители партии Мануэля Асаньи уже в полный голос упрекали Ларго Кабальеро в том, что он ранее настойчиво требовал включения анархистов в правительство.

«Смотрите, каких невменяемых вы ввели в кабинет!»

Опять министры, члены Конфедерации, уединились на совещание. Снова позвонили Орасио М. Прието, он на этот раз ответил:

«Голосуйте “за” и потом сразу же возвращайтесь в Мадрид».

Когда Гарсия Оливер встал, чтобы сообщить о результате совещания, воцарилось глубокое молчание. Тишину нарушило его заявление: «НКТ — за эвакуацию правительства». В зале ясно послышался всеобщий вздох облегчения207. С того самого момента всё завертелось в сумасшедшем ритме. Одержимость была общей: уехать, и как можно скорее.

Обстановка на улицах города контрастировала с жалкой атмосферой заседания Совета Министров. НКТ и ВСТ опубликовали манифест, который вкратце выражал: «Свобода или смерть!» Радиостанции по нескольку раз передавали импровизированные выступления, призывающие к обороне. В городе выступали ораторы, они горячо убеждали взять в руки оружие, и многие требовали выдать им винтовки. Энтузиазм превратился в коллективную горячку, и когда дело доходит до этого, идёт в расчёт не отдельно взятый человек, а вся толпа. Дыхание было единым, общим, потому что в воздухе предчувствовалась угрожающая всем погибель.

Как только начало темнеть, правительство организовало свой побег; причём это было не организованной эвакуацией, а настоящим бегством. Ларго Кабальеро приказал командующему его Главного штаба передать необходимые приказы генералу Миахе, которого назначили ответственным за площадку Мадрида, а генерала Посаса — за армию Центра. Эти приказы в письменном виде были запечатаны в отдельные конверты с сургучными печатями и сопровождались инструкцией: «Не открывать ранее 6 часов утра 7 ноября».

Правительство бежало по шоссе на Валенсию, через Таранкон — посёлок, расположенный в 40 км от столицы. Там находились остатки подразделения, которое вело бои в Сигуэнсе. Ответственным делегатом там был анархист Вильянуэва. Ни он, ни его люди не знали ничего о том, что происходило в Мадриде, но ранее получили строгие приказы от Комитета обороны: препятствовать выезду автомобилей из столицы и обезоружить всех проезжающих через этот контрольный пункт.

«Из Мадрида выезжает длинный караван машин. В них едут трусы, бегущие от опасности. В Таранконе “милисьянос” с винтовками в руках останавливают автомобили. Между ними происходит такой диалог:

— Куда вы направляетесь?
— В Валенсию.
— Зачем?
— Спецзадание!

Именно сейчас время для спецзаданий. Все слабые духом нашли для себя особое задание. “Милисьянос” не уступают:

— Вы — трусы! Возвращайтесь в Мадрид!

Некоторые, пристыжённые, поворачивают назад. Другие настаивают на проездe.

— Ладно, только оставьте оружие. В Валенсии оно вам ни к чему. В одном из автомобилей подъезжает Педро Рико. Он сидит в машине сжавшись в комок, на лице — паника. “Милисьянос” смеются над ним:

— И ты хочешь сбежать, трус!”

Педро Рико — мэр Мадрида. Он пытается оправдаться, но один из “милисьянос” перебивает:

— Нам надо бы поставить тебя лицом к стенке!

Ему удаётся сбежать. Разворачивается к Мадриду, вслед ему слышны смех и язвительные шутки. Когда он прибудет в город, попросит убежищеа в одном из иностранных посольств.

Глубокая ночь. Хосе Вильянуэва командует контрольными группами. Это худощавый, решительный человек. Он сражался в гарнизоне Монтанья, в Гвадалахаре и Сигуэнсе. Когда рассветёт, он отправится со своими бойцами к Мадриду для поддержки в его обороне. Он будет сражаться в Каса дель Кампо и погибнет в суровой битве при Теруэле.

Подъезжает караван машин. “Милисьянос” останавливают их. Слышен крик:

— Пропустить! В автомобилях едут министры!

Все пассажиры должны выйти из машин. Один из них подходит к Вильянуэве:

— Это недопустимый произвол. Я — министр иностранных дел и направляюсь в Валенсию.

Вильянуэва отвечает:

— Ваш долг министра — быть рядом с народом в тяжёлые для него моменты. Ваше бегство деморализует бойцов.

Обнаружили ещё троих или четырёх министров. Речь идёт о коммунистах Хосе Эрнандесе, Висенте Урибе, и также с ними Хуан Лопес — министр от НКТ. Вильянуэва забирает у них оружие и проводит в отдельную комнату. Один из них с испугом спрашивает:

— Что вы будете делать?

— Если бы зависело от меня, — отвечает Вильянуэва, — то я повёл бы завтра всех вас вперёд, в атаку...

— Это варварство!

— Хуже было бы поставить вас к стенке — именно этого вы заслуживаете»208.

Сиприано Мера, следовавший через Таранкон в Мадрид, остановился там, чтобы поговорить с Фелисьяно Бенито (тот возглавлял командный пункт в этом посёлке), но там ему доложили, что Фелисьяно выехал по требованию Эдуардо Валя в Мадрид. Именно тогда он решил узнать у Вильянуэвы, что нового:

«Вильянуэва сообщил мне, что арестовал несколько человек, бежавших из Мадрида в Валенсию: генерала Асенсио209, заместителя секретаря Министерства обороны; социалиста Альвареса дель Вайо — государственного министра; нашего товарища Хуана Лопеса — министра торговли; генерала Посаса, который сказал, что ему приказано установить командный пункт в самом Таранконе210, и ряд других...

(…)

Там я вышел на связь с Валем, в Мадриде... рассказал ему о совершённых арестах и спросил, что делать с задержанными... Валь ответил, что немедленно выезжает в Таранкон.

(...)

Где-то в два часа ночи в Таранкон прибыл товарищ Валь вместе с генеральным секретарём НКТ Орасио М. Прието, который тоже был одним из эвакуирующихся (...) Валь сказал нам, что в связи с положением, в частности в Мадриде, каждый должен занять соответствующий пост. Иными словами, он говорил об арестованных деятелях; пусть они едут в Валенсию — там теперь будет находиться кабинет министров. Кроме того, он информировал нас о том, что товарищи, представляющие нас в правительстве, высказались против эвакуации из Мадрида и переезда в Валенсию, но ввиду того, что большинство придерживались другого мнения, нужно было согласиться с ними. Он добавил:

— Так что, товарищи, опять нам придётся уступить. Пусть едут»211. Важность только что поведанного эпизода состоит в том, что в нём выделяются факты несоблюдения дисциплины, благодаря которым Мадрид был спасён. Это ясно указывает, что в реальной жизни люди не могут вести себя как автоматы, они обязаны думать. Вернёмся к ранее описываемым событиям.

Миаха получил приказ не открывать конверт ранее, чем в 6 часов утра 7 ноября. То былo явно абсурдное распоряжение, принимая во внимание ситуацию в Мадриде и новый пост генерала Миахи, который он должен был немедленно занять. Этот офицер ничего не предпринимал — проклятый конверт так и оставался нераспечатанным. Но наконец он решил, что его пассивность не имела никакого смысла, когда уже шли бои в Карабанчеле, и в любой момент фашисты могли прорвать оборону и занять Пласа дель Соль. Тем временем Миаха назначил Висенте Рохо Луча командиром своего главного штаба. Однако по его первым шагам уже можно было судить о полнейшем беспорядке: никто ничего не знал, и даже с точностью не было известно о местонахождении защитников Мадрида. Нужно было организовать всё с нуля. Ввиду создавшейся ситуации Миаха не стал ожидать и в 23:00 открыл упомянутый конверт. К его великому удивлению, письмо в конверте предназначалось не для него, а для генерала Посаса. Таким образом, генерал Посас также получил не тот конверт. Но где же был Посас? Посас находился в Таранконе, под арестом Вильянуэвы, но Миаха ничего не знал об этом. И именно тогда — после того, как Сиприано Мера сообщил Эдуарду Валю, что Вильянуэва задержал генералов Асенсио и Посаса, — Валь, с целью информировать Миаху о случившемся, также довёл до его сведения, что Посас находился в Таранконе. Благодаря инциденту Миаха смог обменяться конвертами с Посасом212.

В ту ночь 7 ноября борьба была суровой, и впервые «милисьянос» сражались упорно, не отступая. По громкоговорителям пeредавались обращения к бойцам, вдохновлявшие их: «Мадрид станет могилой фашизма». Местная профсоюзная федерация НКТ по радио передала призыв:

«Мадрид, свободный от министров, уполномоченных и “туристов”, чувствует себя уверенным в своей борьбе (...). Народ, мадридский рабочий класс не нуждается во всех этих туристах, которые отправились в Валенсию и Каталонию. Мадрид без министров станет могилой фашистов. Вперёд, “милисьянос”! Да здравствует Мадрид без правительства! Да здравствует социальная революция!» В Валенсии заявление НКТ и ФАИ звучало ещё более радикально: «Наш очаг, наш хлеб — женщинам, детям, старикам и раненым Мадрида. Но трусам и дезертирам, прогуливающимся в Мадриде, щеголяя оружием, — наше презрение. Товарищи, объявим им бойкот и превратим их жизнь в ад!»213

Реакция НКТ в Мадриде, Валенсии и Барселоне отвечала революционному настроению самого народа, который во время всех ключевых моментов истории занимает более левую позицию, чем его руководители.

Именно в этой атмосфере всеобщего недовольства Дуррути обратился по радио к народу (мы привели его речь в тексте). Его настроение совпадало с настроением рабочих масс, и такое совпадение могло лишь способствовать более радикальной позиции народа. За несколько часов популярность Дуррути стрелой поднялась вверх, превращая его в деятеля, разделяющего мысли простых людей. Дуррути говорил вслух о том, что чувствовал рабочий класс: «Война, которую мы сейчас ведём, служит для подавления противника на линии фронта. Но только этого противника? Нет! Враг также тот, кто препятствует революционным завоеваниям, и кто находится среди нас; его тоже надо разрушить».

Многие использовали те же самые слова и выражения, что и Дуррути, но имелось одно различие, и народ уловил его. У Дуррути теория и практика шли бок о бок. Дуррути говорил «нет» милитаризму и оставался верен этому принципу, не маскируясь в военного. Он говорил «нет» привилегиям и жил среди «милисьянос» как один из них. Он боролся за бесклассовое общество, и каждодневная жизнь в его колонне более всего соответствовала этой модели. Авторитет Дуррути заключался в его последовательности революционера.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава ХVIII. Переправа через реку Мансанарес

В этой главе, как и в других, описывающих жизнь Дуррути, мы приведём противоречия информантов о его деятельности в Мадриде. Первая неточность заключается уже в определении точного дня и способа прибытия колонны «Дуррути» в Университетский городок. Эта неверная информация не была бы столь значительной, если бы за ней не стоял политический интерес. Тот факт, что Колонна «Дуррути» вошла в Мадрид 13 ноября 1936 года, очень важен для сторонников странной теории: атакующие Мадрид смогли вступить на территорию Университетского городка по той причине, что каталонские анархисты из Колонны «Дуррути» «испугались натиска противника и дали ему продвинуться». Признавая достоверность этого факта, «приходят к выводу, что действия конфедеральных милиций в Мадриде были негативными, и в результате сопротивление захватчикам оказали Интернациональные бригады и Пятый полк, иными словами — Коммунистическая партия Испании». Такое заключение можно найти в исследованиях неисчислимых «объективных историков», в их уже ставших «классическими» произведениях. Но а если Колонна «Дуррути» действовала бы в Мадриде не в упомянутый день, а после полночи 15 ноября, то есть в первые минуты 16 ноября 1936 года?

Эта простая информация вынудила бы проверить — при наличии исторической честности — всё, что было написано на эту тему, и найти других ответственных за упомянутый «просчёт». Становится более чем очевидно, что такого рода исследование уже ставит под сомнение «героическую легенду о генерале Кеблере» и ту решающую роль, которую желают придать «пикетам Пятого полка», когда необходимо обратить большее внимание на оставшихся неизвестными рабочих, членов Профсоюза строителей, истинных героев обороны Мадрида. Мы намерены предпринять ревизию истории, заинтересованную в создании мифов. Мы, как иконоборцы, не принимаем вымыслы.

Перед тем как определить, каким образом Колонна «Дуррути» продвигалась к Мадриду, нам представляется благоразумным собрать некоторые данные в отношении Колонны и затем привести ряд фактов, связанных с обстановкой в столице в период с 10 по 15 ноября.

3 ноября Регуларес под командованием Ягуэ (одна из колонн, атаковавших Мадрид) заняли Хетафе, расположенный в 13 километрах от столицы. Затем они продвинулись вплоть до первых домов посёлка Карабанчель Альто и расположились там. Ларго Кабальеро не хотел выезжать из Мадрида до тех пор, пока НКТ не войдёт в состав правительства. Он спорил по этому вопросу с Мануэлем Асаньей и почти настоял на своём мнении, заставляя его пойти на попятную о вопросе входа НКТ в правительство. 4 ноября в состав второго правительства Ларго Кабальеро входило четверо министров от НКТ. 5 числа Ларго Кабальеро ставит вопрос об эвакуации правительства из Мадрида, и 6 ноября все министры выезжают в Валенсию. Генералу Миахе поручена оборона испанской столицы. Этой же ночью Миаха назначает подполковника Висенте Рохо командующим Главным штабом. Так приступили к обороне столицы, используя все бывшие под рукой средства для противостояния колоннам повстанцев. С другой стороны, дополняя военную оборону, росло сопротивление жителей Мадрида. Вместе с тем, как видно из последующего повествования, тут зарождается легенда:

«На рассвете 8 ноября части генералов Варела и Ягуэ перешли в наступление. Колонна Асенсио — в направлении Каса де Кампо, — а также колонна под началом Кастехона (которого впоследствии ранило) и части Дельгадо Серрано; тем временем военачальники Телья и Баррон совершали диверсионный натиск в направлении мостов Толедо и Сеговиа. В тот момент ХI Бригада интернационалистов маршировала по Гран Виа в сопровождении неистовых оваций. В её состав входили: батальон «Эдгар Андрé» (немецкий), «Парижская Коммуна» (французский) и «Домбровский» (польский); начальником Бригады был генерал Клебер, комиссаром — Николетти (Де Витторио); итого — приблизительно две тысячи человек. Части заняли позиции в Парке дель Оэсте, но ряд подразделений зашли в Каса дель Кампо, где натиск противника был жестоким, а вражеские самолёты не прекращали бомбардировки.

Однако атака Варелы не достигла намеченных целей: единственное, чего добились его колонны, — это продвинуться на участке Каса дель Кампо.

На следующий день на этом участке принял командование сам Мола. Его подразделения, занявшие в Каса дель Кампо важную позицию на холме Гарабитас, где установили артиллерийские орудия для обстрела Мадрида, подошли к Мансанарес по Французскому мосту — Пуэнте-де-лос-Франсесес».

Этот избитый шаблон, который нам предлагает Туньон де Лара214, не принадлежит ему самому, а скопирован у других авторов, так же, как и другие копировали его самого. И так будет продолжаться описание исторических фактов о сопротивлении Мадрида в те первые сорок восемь часов. В общих чертах описание верно, единственное, в чём ошибка, — так это в теме ХI Интернациональной бригады. К счастью, подполковник Висенте Рохо в точности излагает, в каком месте находился Клебер с его бойцами:

«Что бы ни писали, более или менее одинаково, во всех книгах об этих фактах, или же рассказывали новоиспечённыe журналисты с парапетов мадридских отелей, они ещё тогда объявили о неизбежной сдаче Мадрида; но правда то, что Клебер и его люди (которые несколько дней спустя мужественно и эффективно проявили себя вместе с другими двадцатью или двадцатью пятью тысячами человек, уже вставшими на защиту города) в тот день просто загорали на солнышке в одном из сёл долины Тахо или Тахунья, куда даже и не доносилось эхо сражения...; и что автор этих строк не встретился ни с Берзинoм, ни с Клебером или генералом Миахой ни 8, ни 10, ни 12 (даты, приведённые Хьюгом Томасом на 271 странице), ни в другой, для того чтобы узнать о пункте, где нужно ожидать повторную атаку на день, как утверждают столицу»215.

Только 12 ноября ХI Интербригада займёт позиции и, несмотря на храбрость в бою, отступит на линии фронта, которая станет ахиллесовой пятой Университетского городка:

«Именно 13 ноября колонна противника смогла установить первое укрепление на реке Мансанарес, между “Французским мостом” и Ипподромом; мятежники заняли линию фронта приблизительно в тысячу метров, хотя и не переправились через реку. Со своей стороны, 4-я Колонна смогла продвинуться к западу и северу, не дойдя до ограды. В этих боях храбро сразилась ХI Интербригада»216. Сразилась храбро, однако отступила, в чём нельзя упрекнуть ХI Бригаду, но этот факт превратился бы в тяжкое обвинение, если бы речь шла о воинских частях, принадлежащих к другой политической тенденции. Каковы же первые упоминания историков о присутствии Колонны «Дуррути» в Мадриде? Роберт. Г. Колодни весьма ярко описывает её:

«14 ноября в Мадрид вошла Колонна “Дуррути”, сформированная из каталонских анархистов. Три тысячи бойцов, хорошо вооружённые, одетые в прекрасную военную форму, маршем прошли по Гран Виа, вызывая своим воинственным видом такие же воодушевлённые возгласы, с какими горожане приветствовали Интернациональную бригаду шесть дней тому назад. Рохо и Миаха также радостно приветствовали прибытие суровых каталонских бойцов. Им трудно было тогда представить, что каталонцы вскоре понапрасну растратят всё, что с таким трудом завоевали “милисьянос” Мадрида и интернациональные батальоны.

Гарсия Оливер, анархистский министр юстиции, сопроводил Дуррути в Министерство обороны, где тот встретился с генералом Миахой и подполковником Рохо. Лидеры анархистов попросили, чтобы Колонне “Дуррути” назначили отдельный участок линии фронта, во избежание в будущем присвоения другими их побед. Миаха принял предложения и отдал Дуррути ключевую позицию — Каса де Кампо.

Дуррути сказал, что спасёт Мадрид, чтобы вернуться к сражениям у стен Сарагосы. Он принял решение атаковать повстанцев утром и отбросить их с позиций, на которых они ещё находились в Парке. Анархистский командир запросил у Интернациональных бригад военного советника. Этот пост был занят Санти — членом Главного штаба Гориева.

15 ноября Дуррути запросил, чтобы вся авиация и артиллерия города поддержала действия Колонны. Мадридское командование сконцентрировало всю артиллерию, распределённую в различных районах города, и те немногие самолёты, находившиеся в распоряжении Главштаба, прикрывали каталонцев. Но пулемётный огонь фашистов деморализовал анархистов, и они, несмотря на угрозы их мужественного командира, отказались пойти в атаку217. Дуррути, рассерженный и сконфуженный, пообещал Миахе, что на следующий день возобновит наступление. Председатель Хунты обороны Мадрида совершил трагический просчёт — он позволил каталонцам остаться в Каса дель Кампо, на участке напротив Университетского городка»218.

Роберт Колодни после акклиматизации на «библии» от Кольцова в совершенстве владеет техникой фантастического повествования. Путает и намеренно смешивает события, а также людей. Так, воинственно марширующие бойцы входили в состав Колонны ОСПК «Либертад-Лопес Тьенда»; эта часть хотя и была сформирована каталонцами, но не в Колоннy «Дуррути», которая (как мы далее увидим в последующей главе) в тот день, 13 ноября, всё ещё находилась в Барселоне и 15 ноября, в день, когда «каталонцы понапрасну растратили всё, что с таким трудом завоевали “милисьянос” Мадрида и интернациональные батальоны», в Мадриде находились не «каталонские анархисты», а марксисты из ОСПК, что мы сейчас и докажем.

В предыдущей главе мы писали, что Департамент обороны Женералитат созвал командиров колонн на заседание, чтобы обсудить, как помочь обороне Мадрида. На этом собрании постановили, что Дуррути обратится по радио к трудящимся Испании. 4 ноября Дуррути выступил с речью и затем вернулся в Арагон. Но 11 ноября Департамент обороны вновь организовал заседание военачальников, о котором мы подробно расскажем в следующей главе. Между тем произошло много важных событий, на которых основывается целый ряд предвзятых «недоразумений», касающихся «переправы через реку Мансанарес».

В те дни Коммунистическая партия (в Каталонии — ОСПК) уже вела жёсткую борьбу против НКТ, под мудрым руководством ГПУ, которое в Барселоне возглавлял «Педро»219.

Одним из таких советов был опередить направление бойцов в Мадрид, следуя решению, принятому Департаментом обороны Женералитат. А это, согласно советнику-коммунисту, делалось намеренно, чтобы нейтрализовать влияние возможного прибытия в столицу Дуррути220 с его «милисьянос».

ОСПК организовала, или точнее сказать, импровизировала колонну, которую назвали «Либертад-Лопес Тьенда». Один из участников этой колонны разъяснит нам раз и навсегда тему о переправе через Мансанарес:

«Колонна “Либертад-Лопес Тьенда”, организованная в срочном и поспешном порядке в казарме, контролируемой ВСТ-НКТ, вышла из Барселоны на Мадридский фронт 9 ноября, согласно запросу высылки подразделений со стороны Министерства обороны Мадрида, ввиду сложившихся военных обстоятельств; она в основном состояла из следующих элементов:

— большинство членов марксистских партий (или, по крайней мере, имеющих членский билет ВСТ или ОСПК);

— остатки других ранее существовавших колонн той же тенденции и истоков, которые рассеялись на Арагонском фронте, а затем вернулись в Барселону и вошли в состав новых колонн;

— личный состав резервных подразделений 1935 года и ему подобных, которые при распаде армии в июле 1936 года не смогли вернуться к своим семьям и бродили по Барселоне; они вошли также в эту Колонну; кроме того, в силу заранее известной новости, что будет произведён набор запасников, чтобы обнаружить в них ранее служивших офицеров;

— группа профессиональных офицеров (...), которые в силу опасного характера пребывания в Барселоне, не имея никаких документов, кроме военных (в те дни это было подозрительно), склонились к участию в этой Колонне. ВСТ, со своей стороны, не воспрепятствовала такому пополнению, — быть может, потому, что в них была нужда, или по приказу Лопеса Тьенды, который пользовался среди этих офицеров некоторым престижем.

Как уже было сказано, колонна организовалась поспешно и была разделена на батальоны (...). Её личный состав имел немногим более 2500 человек. Почти все батальоны, центурии и подразделения возглавлялись профессиональными военными.

Бойцы не получили никакой военной подготовки. Им выдали военное снаряжение и обмундирование, довольно посредственные. (Но их не вооружили, хотя они и получили оружие по дороге к Мадриду.) Это была первая военная структура и, я думаю, единственная, которая имела нашивки офицерских чинов (то есть звёзды)».

В Валенсии эта колонна получила чешское военное оружие и довольно малое количество боеприпасов:

«Колонна проследовала к Альбасете, где, как указали Лопесу Тьенде в Валенсии, её снаряжение будет пополнено».

Согласно свидетельству, в Альбасете им не выдали никакого оружия, но обязали офицеров поменять «звёзды» на «полоски», которые являлись новым отличительным знаком армии в процессе формирования.

После ряда непредвиденных обстоятельств на пути из Альбасете в Мадрид часть колонны рассеялась(...).

После постоянных сообщений в адрес Лопеса Тьенды от его прямых командиров — Миаха и Рохо — на следующий день, 13 ноября с утра, колонна промаршировала по мадридской Гран Виа, сопровождаемая овациями публики, приветствующей «каталонцев — защитников Мадрида!» (...) Сразу же после полудня эта колонна заняла позиции на высотах Монклоа-Парке-дель-Оесте, а именно — в траншеях, заранее вырытых на всю длину Пасео-де-Морет-и-Росалес.

«Весь день 14 ноября колонна не была задействована. (Но) Лопесу Тьенде и его прямым сотрудникам пришлось поработать. Как точно отмечает господин Мартинес Банде221, тот получил приказ отдать свою колонну под начало Дуррути, который подошёл с основным составом своей колонны (эта точно состояла из анархо-синдикалистов) с линии фронта Арагона; наверняка колонна “Паласиос” получила такое же распоряжение. Однако этот приказ остался на бумаге. Колонна “Либертад-Лопес Тьенда” не подключилась к частям под началом Дуррути (...). Личное несогласие Лопеса Тьенды подчиниться Дуррути, что означало отречение от единого командования в “его Колонне”; недовольство профессиональных военачальников исполнять приказы командира милиций; и категорический и абсолютный отказ комиссаров и (марксистской) части колонны слушаться такого анархиста, как Дуррути, послужили причинами неисполнения этого распоряжения, и, таким образом, Лопес Тьенда продолжал получать приказы непосредственно от Хунты обороны, то есть от Рохо и Миахи».

Откроем здесь скобку:

Дуррути оставил своих людей в Валенсии и, чтобы выиграть время, отбыл вместе с Мансаной, Йолди и наверняка Гарсией Оливером в Мадрид. Скорее всего, он объявил о прибытии своей колонны, и, так как Рохо планировал контратаку на 15 ноября на рассвете, а Дуррути приезжал в Мадрид в качестве генерального делегата каталонцев, Рохо в его приказе (отданном 14 числа, как правильно указывает Мартинес Банде, включил колонну «Либертад — Лопес Тьенда» в содержание обязанностей Дуррути. Но так как уже замечено: Лопес Тьенда и марксисты из состава колонны не захотели подчиниться командованию анархиста, и так как, кроме того, как мы рассмотрим далее, колонна «Дуррути» вошла в Мадрид утром 15 ноября и не приступила к сражениям вплоть до рассветных часов 16 числа, всё это позволяет прийти к выводу, что ни Дуррути, ни его колонна не имели ничего общего с событиями 15 ноября. Иными словами, когда фашисты под началом генерала Асенсио переправились через Мансанарес. Банде категорически утверждает следующее:

«15 ноября командиры колонны получили приказ от Лопеса Тьенды: “Продвигаться вперёд и занять позиции по всей длине берега реки Мансанарес, в частности перед Французским мостом”, где повстанцы отчаянно атаковали с целью установить предмостное укрепление, что позволило бы им стремительно продвинуться и затем войти в город. У них были в наличии, согласно приказу, мощные контингенты авиации, бронемашины и подразделения марокканцев. Нельзя было позволить им пересечь реку в любой точке, и менее всего — по мосту.

На плане Мадрида отметили позиции, которые приблизительно должен был удерживать каждый батальон. Пересекли территорию Парке дель Оесте очень комичным и абсурдным с военной точки зрения образом (не надо забывать, что, несмотря на командование профессиональных военных, у колонны не имелось никакой военной подготовки), что привело к первым потерям ещё до занятия намеченных позиций.

Нет никакого сомнения ни в энергичных атаках мятежников, ни в твёрдом закреплении на местности и обороне республиканцев. Действительно, имея в виду опасность, что во время одной из атак фашисты достигнут своей цели, был отдан приказ взорвать Французский мост, предварительно уже обложенный динамитом. Я могу свидетельствовать, что в момент совершения подрыва почти на середине моста находились два танка с марокканцами на борту, готовые форсировать прорыв, так как это позволял слабый огонь республиканских частей, ввиду скудости снаряжения и оружия, а со стороны артиллерии имелось намерение сражаться не на том же участке фронта, а против частей, находившихся в Каса дель Кампо.

Странное, анекдотичное происшествие; небольшая группа Гражданской гвардии (в те дни — Национальной гвардии), занимавшая позиции на правом фланге этой колонны (Лопеса Тьенды), немного ранее до подрыва моста и в передышке между боями покинула свой участок и спокойно направилась к мосту. Они пересекли его без какого-либо затруднения ни со стороны повстанцев (быть может, они были заранее предупреждены об этом?), ни республиканцев, которые, хотя и были удивлены, не предприняли ничего для пресечения, думая, что “этот манёвр выполнялся по приказу командиров”. Перейдя мост, гвардейцы заорали патриотические лозунги и, присоединившись к “насионалес”, принялись обстреливать своих прежних соратников.

Всё описанное продолжение боёв, немного утихших со стороны фашистов после взрыва моста, за исключением, немного позднее, яростной атаки под его обломками, — это всё, что я могу поведать как непосредственный очевидец. Я был ранен в самом начале второй половины дня; меня, как и других, вынесли с линии фронта; затем быстро обработали рану, госпитализировали и эвакуировали... Таким образом закончились мои отношения с колонной “ЛибертадЛопес Тьенда” и мадридским фронтом.

Однако, “как мне кажется” и из того, что мог “услышать” вплоть до самой эвакуации, и согласно “рассказу” одного из участников этой колонны, встретившимся мне на протяжении всей войны, колонна “Либертад-Лопес Тьенда” по завершении 48 часов её действий существовала всего лишь на бумаге»222.

Имея в виду приведённое свидетельство, уже легко читать и понимать объяснение, данное Висенте Рохо о переправе через Мансанарес:

«В идеале ту атаку нужно было остановить сразу же, используя те средства, которые имелись под рукой; их у нас было больше, чем в каком-либо другом месте, до самого сражения. Но в этом случае атакующие направили всю свою мощь на очень узкой линии фронта, и кроме того, им повезло в том смысле, что они посеяли панику в одной из наших импровизированных частей, которая, в силу прибытия с других участков фронта и не пережив морального подъёма, случившегося 7 ноября, ещё не вошла в атмосферу борьбы Мадрида.

Это подразделение отступило в полном беспорядке, притянув за собой другие группы; врагу удалось смять их, войти в Университетский городок, занять ряд зданий и даже добраться до Клинического госпиталя как наиболее продвинутой позиции»223.

Несомненно и очевидно, что колонна «Дуррути» не была этим «импровизированным подразделением», так как с 25 июля сражалась на линии фронта Арагона и, согласно тексту Рохо, можно прийти к выводу, что он не имеет в виду колонну «Дуррути». Тем не менее его свидетельство неясно, особенно когда он путает «каталонцев». Теперь же эти строки проясняются по той причине, что показания Франсиско Идальго точны и категоричны, так как он несколько раз настойчиво упоминает о характере импровизации в организации колонны «Либертад-Лопес Тьенда».

Алькофар Нассаес был одним из первых, кто разобрался в этом вопросе. Он пишет:

«На сегодняшний день нам известно, что Французский мост защищала колонна “Ромеро”, в неё входили бойцы, раннее сражавшиеся в Колонне “Франсиско Галан”; справа от неё стояла IV Смешанная бригада Арельяно, который в тот день погиб в Университетском городке, и Ромеро принял командование его частями. Там также находилась каталонская колонна ОСПК “Либертад-Лопес Тьенда”. Честно говоря, мы считаем, что эти две последние военные структуры несут ответственность за переправу первых мятежных группировок на другой берег реки. В этом случае где же находилась колонна “Дуррути”? Вполне возможно, в резерве, в Мадриде, и она вступила в бой лишь той же ночью»224.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XIX. Колонна «Дуррути» в Мадриде

Первыми, кто запросил присутствия Дуррути в Мадриде, были члены НКТ Центра. 9 ноября на собрании, перед лицом военной беззащитности столицы и учитывая, что психологическое оружие могло внести огромный вклад в дело сопротивления, они решили выдвинуть на поле битвы имя Дуррути, легендарной личности, для того чтобы возродить боевой дух населения и его защитников. Для поездки в Бухаралос назначили делегатов — Давида Антону и Мигеля Инесталя, — с тем чтобы убедить Дуррути. Когда оба делегата прибыли в Валенсию, там они узнали: такого же мнения придерживалось и правительство, и Федерика Монтсени взялась уговорить Дуррути225.

В Барселоне в отношении Дуррути действовали в том же духе, что и в Валенсии и Мадриде. Советский консул Овсеенко заявил Департаменту Обороны правительства Женералитат, что если удавалось быстро послать подкрепление в Мадрид, то русские были готовы вооружить защитников столицы Испании. Диего Абад де Сантильян, занявший в Департаменте обороны пост Гарсии Оливера, срочно созвал всех делегатов колонны Арагона на военную конференцию в Барселону. Она состоялась в ночь с 11 на 12 ноября. Военачальникам и делегатам колонны была изложена ситуация: кто из них наиболее подходящая кандидатура для командования в Мадриде каталонскими войсками, с целью поддержки в обороне столицы? Приняли решение послать в Мадрид 12 000 человек, и мнения всех совпали: командующим нужно назначить Дуррути:

«Но единственным стоявшим против такого назначения был сам Дуррути, он не хотел уезжать. Взволнованный, он просил оставить его на Арагонском фронте.

— Если бы ты, как и я, видел трамваи Сарагосы, — сказал он Сантильяну, — то не уехал бы в Мадрид.

Я возразил ему: в связи со сложившейся ситуацией представлялось бесполезным думать об атаке Сарагосы. Тогда он сказал мне, чтобы послали другого, Мигеля Йолди, поскольку он больше подходил для этой цели. Тот ответил, что даже если бы утверждаемое было правдой, Мигеля Йолди не звали Дуррути, и что в Мадриде для поднятия духа бойцов нуждались именно в Дуррути. Наконец он уступил. Так закончилось собрание делегатов милиций; потом все разъехались по своим частям, чтобы подготовить бойцов для отправки в Мадрид»226.

12 ноября утром Дуррути позвонил в Бухаралос и попросил, чтобы подготовили для отправки в Мадрид Группировки I (Хосе Мира) и VIII (Либерто Рос), кроме того, Центурии 44, 48 и 52, полностью сформированные из интернационалистов. В этих частях насчитывалось большое количество шахтёров, хороших знатоков динамита, к тому же у всех бойцов имелось преимущество опыта предыдущих сражений в Сьéтамо, взятии Фуэнте де Эбро и контратаки в Фарлете против Мобильной колонны Уррутии. Здесь речь шла не о новобранцах. В общей сложности личный состав этих подразделений не превышал тысячу четыреста человек. Это число — намного ниже всех указанных цифр в процитированных свидетельствах. Военный комитет, который должен был руководить этой колонной, состоял из Мигеля Йолди, Рикардо Рионды (Рико), Мансаны и Моры — секретаря Дуррути.

Мы восстановим выход колонны «Дуррути» из Барселоны вплоть до её прибытия в Мадрид, со слов двух свидетелей, отредактировавших свои мемуары спустя месяцы после событий, о которых мы поведём рассказ; причём оба автора находились на довольно большом расстоянии друг от друга. И хотя одного из них можно подозревать в сокрытии некоторых фактов «с целью не навредить его организации — НКТ» (речь идёт о Хосе Мире), то другого — бельгийского журналиста Матью Кормана — нельзя упрекнуть в этом грехе: он даже не был анархистом, а принимал участие в Колонне, проявляя солидарность, которая мотивировала его присоединиться к группе интернационалистов этой Колонны.

Так, Матью Корман пишет:

«(13 числа) в порту “милисьянос” лихорадочно разгружали ящики, прибывшие на корабле из Центральной Америки. Дуррути поторапливал: “Давайте! Давайте!” Другие “милисьянос” грузили ящики с винтовками или пулемётным снаряжением в железнодорожные вагоны. Эти люди, — рассказывает Корман, — не спали уже двое суток подряд и после завершения погрузки, должны были отправиться в дальний путь — 800 километров. Вагоны, приводимые в движение двумя мощными локомотивами, перевозили тяжёлый груз нашего военного снаряжения, одну часть которого227 по прибытии в Мадрид нужно было передать интернационалистам».

Описание Корманом сцены в порту Барселоны: Дуррути в очках, в свете фонаря делающий заметки о прибывшем грузе, даёт понять: действие происходило 13 ноября ночью или, по крайней мере, когда уже стемнело. Хоан Ларч в книге, посвящённой обстоятельствам смерти Дуррути228, совершает бессчётное количество ошибок, и в особенности одну недопустимую: он не указывает источники приводимых цитат. Тем не менее там есть исторические факты, которые позволяют провести последовательную нить в отношении темы о Дуррути. В этом случае мы воспользуемся его текстом, чтобы расширить свидетельство Кормана в отношении разгрузки в порту, имевшей место на складе номер 8. Разгружаемое оружие было произведено в Швейцарии и Мексике; речь шла о снаряжении, которое купили русские, платя золотом, но оно представляло из себя самый настоящий металлолом. Мексиканские ружья марки «винчестер» с патронными обоймами для девяти пуль, как винтовки маузер, но не испанского калибра, что представляло огромную проблему для приобретения боеприпасов, к тому же приклад был настолько непрочным, что ломался после обыкновенного удара; всё это намного снижало качество оружия. Швейцарские винтовки были ещё хуже, так как речь шла о модели и боеприпасах 1886 года; ствол застревал после нескольких выстрелов. Дуррути не смог проверить снаряжение в Барселоне, но как только он в Мадриде удостоверился в состоянии этого оружия, то позвонил Сантильяну и сказал, «что посланные ему ружья он мог засунуть в ж.... и чтобы ему срочно выслали тридцать пять тысяч ручных гранат, называемых “ФАИ”»229.

Нам представляется невозможным точно указать время, но? вероятно, поздно ночью 13 ноября груз отбыл на торговом поезде по направлению в Валенсию. Пока поезд был в пути, Дуррути также отправился в Валенсию — на самолёте, в сопровождении Мансаны и Йолди. Когда груз прибыл в город Турия (приблизительно в полдень 14 ноября), Дуррути вместе с Гарсией Оливером ожидал на железнодорожной платформе230.

Он поговорил с Хосе Мирой и Либерто Росом, делегатами группировок, и сообщил им, что до Мадрида груз последует на автокарах или грузовиках — ввиду того, что железная дорога на одном участке была разрушена бомбардировками противника. Также сказал: для организации прибытия колонны он вылетит с Гарсией Оливером на самолёте в Мадрид.

Так, Дуррути и Гарсия Оливер прилетели в Мадрид 14 ноября во второй половине дня. Именно в этот день Рохо и Миаха подготавливали атаку 15 ноября. В силу присутствия Дуррути многим показалось, что его колонна также находилась в Мадриде. Вполне возможно, что Дуррути и Рохо ожидали прибытия колонны вечером того же дня, и этим объясняется знаменитый приказ, о котором мы уже писали: в нём указывалось, что колонна «ЛибертадЛопес Тьенда» должна была действовать под началом Дуррути.

Когда Дуррути и Гарсия Оливер вышли из Министерства обороны, чтобы пойти к дому 111 на улице Серрано, где обосновался Комитет обороны НКТ в Мадриде, то они встретились с Кольцовым. Тот в своём «Дневнике» описывает колоритный разговор, который мы далее приводим дословно, как нечто любопытное:

«Прибыла каталонская колонна во главе с Дуррути (здесь Кольцов соединяет имя Дуррути с каталонской колонной «ЛибертадЛопес Тьенда»). Три тысячи человек, очень хорошо вооружены и обмундированы, внешне совершенно не похожи на анархистских воинов, окружавших Дуррути в Бухаралосе.

Он обнял меня очень радостно, как старого приятеля. И тотчас же пошутил:

— Ты видишь, я не взял Сарагосу, меня не убили, и я не стал марксистом. Всё ещё впереди.

Он похудел, подтянулся, вид более военный, у него адъютанты, и разговаривает он с ними не митинговым, а командирским тоном. Он попросил себе советника-офицера. Ему предложили Санти231. Он расспросил о нём и взял. Санти — первый коммунист в частях Дуррути. Когда Санти пришёл, Дуррути сказал ему:

— Ты коммунист. Ладно, посмотрим. Ты будешь всегда рядом со мной. Будем обедать вместе и спать в одной комнате. Посмотрим.

Санти ответил:

— У меня всё-таки будут свободные часы. На войне всегда бывает много свободных часов. Я прошу разрешения отлучаться в свободные часы.

— Что ты хочешь делать?

— Я хочу использовать свободные часы для обучения твоих бойцов пулемётной стрельбе. Они очень плохо стреляют из пулемёта. Я хочу обучить несколько групп и создать пулемётные взводы.

Дуррути улыбнулся:

— Я тоже хочу. Обучи меня пулемёту.

Одновременно в Мадрид приехал Гарсия Оливер, он теперь министр юстиции. Они ходят вдвоём.

Оба знаменитых анархиста беседовали с Миахой и Рохо. Они объяснили, что анархистские части пришли из Каталонии спасти Мадрид, и Мадрид спасут, но после этого здесь не останутся, а возвратятся в Каталонию и к стенам Сарагосы. Далее они просят отвести колонне “Дуррути” самостоятельный участок, на котором анархисты смогут показать свои успехи. Иначе возможны недоразумения, вплоть до того, что другие партии начнут приписывать себе успехи анархистов. Рохо предложил поставить колонну в Каса дель Кампо, с тем чтобы завтра атаковать фашистов и выбить их из Парке в юго-западном направлении. Дуррути и Оливер согласились»232.

Наш интерес в транскрипции написанного Кольцовым заключается в том, чтобы удостовериться: в этом тексте ясно видно, как Хьюг Томас, Туньон де Лара и другие придали этому повествованию ценность подлинного факта и не взяли на себя труд проверить, а дословно его переписали. Человек «вымышленной истории», как называет Кольцова его коллега Эренбург, стал «для историков, исследующих войну в Испании, богатой залежью информации».

«Когда наступила ночь 15 ноября, — пишет Эдуардо де Гусман, — ситуация была крайне сложной. Нет войск, которыми можно командовать. Нет элементов для противостояния противнику. Снимать бойцов с другой позиции, значит оставить её оголённой. Но если ничто не будет предпринято, быть может, Мадрид завтра же будет сдан...

К счастью, этим же вечером в Вальекас прибывают люди колонны “Дуррути”. Четыре тысячи решительных и самоотверженных бойцов, четыре тысячи анархистов, закалённых четырьмя месяцами постоянных сражений. Они быстро пришли с линии фронта Арагона. Смертельно устали от долгого пути. Но Дуррути говорит Миахе: “В два часа, на рассвете, мои люди будут на том участке, который вы им назначите...”.

Де Гусман в дословно приведённом тексте также совершает ошибку в отношении количества бойцов. Тем не менее, что касается вступления колонны в город, указывая два часа ночи — рассвет 16 ноября, — он точно отражает историческую правду.

Теперь давайте рассмотрим положение в Университетском городке после прорыва линии фронта в конце дня 15 ноября:

«Взятие Университетского городка “не произошло за десять минут” (как отмечают некоторые зарубежные писатели). Войска “насионалес” были вынуждены завоёвывать прочные здания одно за другим — их стойко защищали анархисты, коммунисты и интернационалисты; причём обе стороны понесли огромные потери. Реакция республиканцев ввиду переправы противника через реку состояла в стягивании в Университетский городок всех резервных сил, чтобы затем контратаковать и вернуть утерянные позиции. Наверняка именно во время такой контратаки в бой вступила колонна “Дуррути” и, в силу неумелой стратегии боя, понесла невероятные потери.

Чтобы окружить сo всех сторон новый клин мятежников, интернационалисты из ХI бригады заняли северный участок Университетского городка — так называемый Дворец (Palacete), — оставляя свою прежнюю позицию, вплоть до Пуэнте-де-СанФернандо, V смешанной бригаде под руководством Сабьо. Дополняли линию фронта остатки “Лопес-Тьенда”, колонна “Дуррути” и весьма пострадавшая IV бригада, уже под командованием Ромеро. Bскоре подошли подкрепления резервы V полка — колонны “Эредиа” и “Ортега”. Защита всего Университетского городка была поручена полковнику Альсугараю.

Клебер установил свой командный пункт в Клуб-де-Пуэрта-деИерро, в то время как его батальoны прошли вперёд. “Парижская Коммуна” заняла позиции на факультете философии и литературы; “Домбровский” — в Каса-де-Веласкес, “Тельман” встал слева, на другой стороне от речушки Кантарранас, рядом с Виадукто V бригада занимала позицию справа, вплоть до реки, между тем как Дуррути обосновался на факультете наук Одонтологического училища и факультете медицины и фармацевтики, а также в приюте Санта Каталина. Подальше, на участке Клиники и прилежащих госпиталей, обосновались силы V полка»233. Висенте Рохас и Миаха приказали контратаковать в ранние рассветные часы 16 ноября. Далее мы рассмотрим поведение и обстановку в колонне «Дуррути» в этих обстоятельствах. Для этого мы будем придерживаться имеющихся у нас свидетельств, то есть Кормана и Миры. Но прежде всего важно отметить интервью, имевшее место той ночью в Комитете обороны НКТ-ФАИ, расположенном в доме 111 на улице Серрано. Мы взяли из текста Сиприано Меры следующие данные:

«Ночью, примерно в десять часов, на командный пункт позвонили по телефону и срочно потребовали моего присутствия в Комитете обороны НКТ. Как только мне сообщили, я опрометью бросился на улицу Серрано; там уже находились Эдуардо Валь, Дуррути, Гарсия Оливер, Федерика Монтсени, Мансана (помощник Дуррути), Йолди и другие товарищи (...). Дуррути хотел знать моё мнение о положении в Мадриде. Я сказал, что думаю, а также сообщил о наших рекомендациях генералу Миахе и подполковнику Рохо, кроме того — нашему Комитету обороны (здесь речь идёт о контратаке, предложенной Сиприано Мерой и команданте Паласиос сразу же после того, как тем стало известно о прорыве линии фронта при переправе через Мансанарес). Я настоял, — продолжает Мера, — на том, насколько опасно занятие противником высот Куатро Каминос; я также указал на наличие водопровода, тянувшегося от Клинической больницы до реки Мансанарес, по которому мятежники могли снабжать свои части, оставаясь при этом незамеченными».

(Мера работал каменщиком в этом здании.) Затем Мера обратился к Дуррути:

«— Похоже, ты привёл с собой шестнадцать тысяч человек...

— Нет, только четыре-пять тысяч234.

— Как ты считаешь, — спросил он, — в каком месте мы должны контратаковать?

— Уясни себе это раз и навсегда, Буэнавентура: у нас есть враги не только по ту сторону фронта. Генерал Миаха, по-видимому, хочет быть справедливым с нами, но его окружают коммунисты, а они не желают, чтобы Дуррути, самый известный боец-анархист, записал на свой счёт оборону Мадрида, в которой они сами, со своими щитами и всей этой пропагандой, пытаются выдать себя за единственных действующих лиц...

— Я знаю, Сиприано. Я не хотел приезжать сюда без всего состава колонны, сражающейся в Арагоне235. Сама организация потребовала от меня прибыть сюда только с частью колонны для того, чтобы попытаться найти выход из положения. Также правительство настояло, что, принимая во внимание сложность обстановки, я не мог оставить Арагон без прикрытия, так как ввиду срочности перевода войск не хватало времени для полной замены. Ну хорошо, дела обстоят именно так, и всё, что мы можем сейчас сделать, — это соединить две наши колонны. Это мне кажется целесообразным; мы возьмём твою с занимаемой позиции и объединим её с нашей.

— При таких обстоятельствах, — вступил я в разговор, — объединение невозможно. Миаха будет против, так как он считает: мы должны оставаться на этом участке, потому что он из самых трудных.

— Хорошо, тогда мне придётся действовать, — сказал Дуррути, — только рассчитывая на собственные силы и согласно приказам, то есть атаковать на рассвете по направлению Каса-де-Веласкес, а также попытаться продвинуться к Мансанарес. Я предпочёл бы подождать ещё один день, чтобы мои люди отдохнули и разведали получше позиции противника. Но мы сделаем то, что нам приказывают.

— Что я могу сделать, — ответил я, — так это дать тебе одну центурию, которая хорошо знает эту местность, и они смогут быть проводниками твоим бойцам.

— Сегодня уже поздно. Завтра сделаем это.

Мы обнялись на прощание, и, пожелав ему всего доброго, я вернулся на свой командный пункт236.

Было около девяти часов утра, когда мы вошли в город по Пуэнте-деВальекас (15 ноября). На улицах нас горячо приветствовали рабочие и бойцы. Наша колонна проходила вблизи посольства Финляндии, откуда нас трусливо атаковали. Мы взяли штурмом здание посольства и внутри обнаружили настоящий арсенал автоматического оружия и гранат. Всё это досталось нам (...). После ликвидации фашистского очага мы направились на шоссе Орталеса, где в детской школе, на перекрёстке железнодорожного путепровода в рамках Сьюдад Линеаль, нам предоставили помещение для ночлега.

В четыре часа дня у входа в школу, где мы расположились, остановился туристический автомобиль. Из него, чрезвычайно взволнованная, вышла Федерика Монтсени и сказала нам энергичным голосом:

— Товарищи, арабы подошли к Пасео-де-Росалес. Если вы не хотите созерцать сегодня же печальную картину — оккупированный арабами Мадрид, — необходимо, чтобы ваши подразделения тотчас же вышли к этой точке.

Либерто Рос и Хосе Мира ответили ей:

— Дуррути, уходя, сказал нам: мы ни в коем случае не должны покидать этот участок. Нам нужно ждать его, и, если твои новости верны, надеемся — недолго.

— Счастливо всем! — И онa быстро уехала237».

16 часов 15 ноября. Свидетельство Миры — как письменное, так и сообщённое нам устно — подтверждается другим приведённым.

Оба показания достоверны:

«Тем временем, — продолжает Хосе Мира, — противник продвигался по Бомбилья и даже подобрался к Французскому мосту (Пуэнтеде-лос-Франсесес), и хотя до этого он был подорван, мятежники форсировали реку и вступили с того края в Университетский городок. Спустя несколько минут после отъезда Федерики приезжает Дуррути и говорит:

— Будьте готовы к выходу в два часа ночи к тюрьме-одиночке Prisión Celular. Там, прямо на местности, мы проанализируем, как лучше действовать, и разработаем общий план.

До гарнизона Монклоа мы дошли пешком. Впереди шла группа “Мадрид” под началом товарища Тимотео. 5 января 1937 года он погибнет в бою с противником в Пуэрто Аравака. Прибыв в здание тюрьмы, я увидел там Дуррути и Мансану, с нетерпением ожидавших нас. На карте Университетского городка нам показывают позиции, которые нужно взять. Мансана рекомендует некоторым из нас продвинуться вперёд и разведать местность. Под покровом ночи мы идём к Пласа-де-ла-Сьюдад; спустя некоторое время возвращаемся, оставляя на дороге товарищей — Мигеля, Наварро и Марино, — чтобы они провели подразделения, за которыми направились мы.

Как можно быстрее мы вручаем каждому “милисьяно” ручные гранаты и снаряжение, какое он только сможет донести на себе...»238

Прежде чем продолжить рассказ о колонне «Дуррути», откроем на этом месте скобку. Клеберу, как и другим ответственным военачальникам, которые должны были контратаковать, был отдан приказ выступить на рассвете. Но генерал Клебер, по словам Висенте Рохо, не подчинился этому приказу, так как он начал бой в 10 утра. По этой причине «такого рода опоздание сыграло на руку противнику, которому удалось укрепить и организовать свои позиции»239.

Однако «солдаты Асенсио атаковали на рассвете. Они, несмотря на меньшую численность и усталость, захватили Каса-де-Веласкес и школу инженеров-агрономов именно в той точке, где должна была действовать ХI бригада интернационалистов. Атака застала врасплох батальон “Домбровский”, только что обосновавшийся в Каса-де-Веласкес, бойцы обратились в бегство, на месте осталась лишь третья рота. Она героически сражалась, но все её бойцы погибли (...)»240.

Взятие Каса-де-Веласкес и Инженерной школы, а также рассеяние подразделений, без сомнения, внесло ещё больше смятения в ту контратаку, особенно, что касалось частей колонны «Дуррути», которые вступали в Университетский городок впервые.

Вернёмся к повествованию Хосе Миры:

«Когда настало утро, мы развернули два фланга: Либерто со своими силами зашёл со стороны Парке-дель-Оэсте, продвинулся вглубь, вплоть до занятия Институто Рубио; сопротивление мятежных войск было жестоким. Мне поручили левый фланг, в который входили: Асило-де-Санта-Кристина (Приют) и близлежащие здания, стена, выходящая на бульвар и идущая вплоть до Клинического госпиталя (Каса-де-Веласкес занятого V полком), факультет философии и литературы, где мы должны были установить контакт с Либерто, через Паласете и группой Интернационалистов (Х бригада), с северной стороны упомянутого здания.

Наше продвижение совпало с натиском противника, обе стороны вступили в бой без какой-либо поддержки. Резня была ужасной — как для них, так и для нас; несколько раз мы схватывались врукопашную...»

Мира продолжает свой рассказ о сражениях и атаках, не сообщая в точности названий, хотя и предполагается, что они заняли Асилоде-Санта-Кристина, как далее мы увидим.

«В семь утра, — продолжает Мира, — мы заняли Клинический госпиталь и там оставили Центурию 44 под началом делегата Майо Фаррана».

Мира указывает, что приблизительно в девять утра «девяносто батарей противника, сотни самолётов и многочисленные танки постоянно поддерживали продвижение пехоты противника; земля кипела от шрапнели». К этому он добавляет, что в небe появились «микроскопические самолёты», позднее известные под названием «курносые», которые с невероятным героизмом напали на сотню трёхмоторных самолётов и бомбардировщиков фашистов. Несмотря на меньшее количество, наши храбрые лётчики сразили десять вражеских самолётов, которые упали на нашей земле...

«В одиннадцать утра от Куатро Каминос подошли подразделения под началом “команданте” по имени Миненса. У них был письменный приказ из Главного штаба: они должны были разместиться лагерем в Клиническом, оказывая поддержку продвижению наших войск...» Согласно проконсультированным нами документам, эти части «команданте Миненса» принадлежали V полку. Этот факт указывает что, как Клебер, так и V полк вступили в бой с большим опозданием. «Тем временем, — продолжает Мира, — ряд попыток штурма Касаде-Веласкес провалился, так как большинство наших подкреплений потерпели огромные потери, а другие находились на позициях, которые мы отвоевали в самые ранние часы».

Хосе Мира пишет, что той ночью с 16 на 17 ноября шли бои за Каса-де-Веласкес и факультет философии и литературы. Он также рассказывает, что той ночью в районе Клинического госпиталя не наблюдалось почти никакой военной деятельности, и указывает, что «команданте Миненса покинул или эвакуировал (можно назвать это как угодно) Клинический госпиталь в 23 часа». Потом он добавляет, что «наконец мы смогли обнять интернационалистов, которым удалось ценой больших усилий прорвать вражеское кольцо и поддержать нас в окончательном штурме здания факультета философии и литературы». Но «в течение всей ночи защитники факультета отражали атаку за атакой, со стороны “насионалес”».

Далее он повествует:

«С тех пор как мы начали продвижение по территории Университетского городка, у нас не было во рту ни крошки хлеба, ни глотка кофе, иногда мы валились с ног от усталости. При таких обстоятельствах мы встретили первые рассветные минуты 17 ноября, ни на минуту не прекращая сражений с закатных часов предыдущего дня»241.

17 ноября оказался злосчастным днём. Бомбардировки столицы были ужасными. Корреспондент Paris Soir в Мадриде телеграфировал в своей хронике:

«О, старая Европа, всегда настолько занятая твоими малыми играми и тяжёлыми интригами! Дай Бог, чтобы вся эта кровь не потопила тебя!»

А Сесар Фалькон, ещё один журналист, писал в своей телеграмме:

«Мадрид является первым цивилизованным городом мира, подвергающимся атаке фашистских варваров. Лондон, Париж и Брюссель должны видеть в разрушенных домах Мадрида, в его растерзанных женщинах и детях, в его музеях и библиотеках, превращённых в груду руин, в огромном количестве горожан, оставшихся без крова... свою собственную судьбу, когда они подвергнутся атаке фашизма»242.

Войска генерала Асенсио, уже получившие хорошее подкрепление в этот день, 17 ноября, были брошены на штурм в трёх направлениях: под командованием Баррона — на студенческое общежитие, с целью занять бульвары: Росалес и Морет со стороны Парке-дель-Оэсте; под началом Серрано, в двух колоннах — против Асило-де-СантаКристина; и Клинического госпиталя — с задачей проложить путь к Куатро Каминос.

Продвижение этих войск сопровождалось ужасными бомбёжками города и залпами орудий на Университетский городок, с позиций Гарабитас и Карабанчель Альто. «Юнкеры» также сбрасывали свои смертоносные грузы. Чтобы описать эту ситуацию, Хосе Мира вновь использует весьма впечатляющую фразу: «Земля кипела от шрапнели».

Чтобы пройти к Клиническому госпиталю, подразделения Серрано должны были прежде атаковать Асило-де-Санта-Кристина, где находились остатки колонны «Дуррути». Столкновение было неистовым. А рукопашные бои шли не переставая.

В пылу этих сражений некоторые части оказались расформированными, особенно те, которые находились в здании Клинического госпиталя, оставленные команданте Миненсой перед тем как эвакуироваться предыдущей ночью. Часть всех этих перебежчиков выбежали к Пласа-де-ла-Монклоа; но там их задержала группа, которую удалось организовать Мигелю Йолди, хотя большинство людей не входили в состав колонны. С пистолетом в руке он задержал бегущих и таким образом сдержал зарождающуюся волну паники243.

В 16 часов 17 ноября Сиприано Мера встретился с Хосе Мансаной, чтобы помочь ему расставить бойцов напротив Клинического госпиталя.

«Наши люди быстро заняли кладбище, находящееся напротив водного резервуара канала Исабель II, женский монастырь и казарму Гражданской гвардии Гусман Эль Буэно, кроме того — Институт географии и кадастра, Госпиталь Красного Креста и всю колонию маленьких отелей Метрополитанского стадиона.

Когда наступила ночь, — продолжает Мера, — мы с товарищем Йолди подошли к главной казарме колонны “Дуррути” (которая обосновалась на улице Мигель Анхель, номер 27, раньше это был дворец герцогов Сотомайор). Через некоторое время пришёл Дуррути, и мы посвятили его в подробности обстановки. Он мобилизовал всех своих связных, чтобы передать делегатам центурий приказ приступить к переформированию в течение ночи, при этом не покидая ни одного из ранее занятых зданий».

С мятение было всеобщим, к тому же по причине произошедших перемен внутри Университетского городка Дуррути не знал, в каком именно месте находились его центурии. Отправив связных, он попросил у Меры послать ему ранее обещанную центурию, указывая казарму Гражданской гвардии Гусман эль Буэно как место для встречи.

Той ночью, с 17 на 18 ноября, когда Дуррути в полночь смог собрать делегатов центурий в здании факультета наук, подведённый итог 36-часовых сражений оказался ужасным. По словам Кормана, от центурии интернационалистов оставалась четверть личного состава. Итого из тысячи семисот солдат, начавших бой, едва осталось 700, и те находились в весьма печальном состоянии: полтора дня они не знали ни вкуса еды, ни глотка кофе. Холод пробирал до костей. Не прекращаясь шёл дождь. А борьба была беспрерывной, смерть подстерегала каждую минуту, она могла внезапно обрушиться и покончить с жизнью — пулей или штыком.

Дуррути провёл ту ночь среди своих людей, посещая боевые позиции. Мира так описывает обстановку:

«Она была не хуже и не лучше предыдущей: рукопашные бои шли не переставая. Число жертв было невыразимо огромным — как с нашей стороны, так и в лагере противника. Но у нас ряды редели, и было невозможно заменить погибших. Тем не менее со стороны врага подкрепления не прекращались — каждые десять минут прибывало свежее пушечное мясо, которое истреблялось нашим автоматическим оружием».

На следующее утро линия фронта Университетского городка вновь превратилась в ужасные вулканические кратеры, и куда ни взгляни, повсюду — смерть и уничтожение»244.

Дуррути, простившись с Либерто Росом и Хосе Мирой, сказал им, что попытается заменить наиболее уставших бойцов и обсудить тему подкреплений с теми, кто ещё оставался в Министерстве обороны.

Дуррути был одержим проблемой подмены бойцов. Он хорошо знал, на что были способны люди и что лучшим образом обеспечения продолжительности борьбы была организация отдыха. Обстоятельства мадридских боёв свели на нет применение этой тактики, и ему пришлось поставить на линию огня всех своих людей. Из всех частей, сражавшихся в Университетском городке, единственным, кто привёл в бой все свои силы, был Дуррути. Другие, начиная с Интернационалистов, сменяли бойцов. Так, на рассвете того дня (18 ноября) Дуррути узнал, что интернационалисты Клебера частично были заменены ХII Интернациональной бригадой, а также что другие испанские подразделения действовали таким же образом. Когда Дуррути пришёл в казарму Колонны, то там он встретил корреспондента Solidaridad Obrera Ариэля, который спросил о его впечатлениях245.

” Бой будет суровым, очень суровым, но если мы выстоим сегодня, Мадрид спасён: фашисты не войдут в столицу. Товарищи вели себя достойно и продолжают сражаться как львы, но мы понесли большие потери. Мансана и Йолди ранены. Нужно найти замену нашим бойцам, потому что, заверяю тебя, бой сейчас идёт суровый и будет ещё очень жестоким”.

«Не теряя времени, — продолжает статью Ариэль, — я отправился в Комитет обороны, чтобы сообщить Эдуардо Валю о сказанном мне Дуррути. Когда он получил информацию, то решил обсудить этот вопрос непосредственно с Дуррути, и мы вместе пошли на улицу Мигель Анхель.

Дуррути сказал Валю то же самое: нужно было заменить, и как можно быстрее, уставших бойцов. Прямо оттуда Валь позвонил в профсоюзные центры с требованием подкреплений. Один из конфедеральных товарищей подменил Йолди, но Мансана, несмотря на раненую руку на перевязи, пожелал продолжать сражаться246.

После ряда телефонных звонков Валь пал духом и сказал Дуррути, что невозможно найти замену его бойцам. Все товарищи были мобилизованы, и многие из них сражались в частях, не считавшихся конфедеральными... Для Дуррути такое положение было страшным: если он продолжал посылать своих людей на линию огня, то это означало вести их на верную смерть; а отослать их на отдых и не заменить никем было невозможно — это не только ослабило бы боевой дух сражавшихся, но и открыло бы проход для врага. Ввиду сложившейся ситуации Дуррути принял решение поставить вопрос на обсуждение Главного штаба и там найти способ разрешения.

Когда Дуррути собирался выезжать в министерство обороны, вошёл Либерто Рос с недоброй вестью. Ранили Хосе Миру, и все бойцы просились на отдых. Либерто Рос вместе с Мариньо входил в состав анархистской группы, которая получила боевое крещение в сражениях 1933 года. Теперь Мариньо исполнился 21 год, а Либерто — 22. Дуррути очень ценил этих двух парней, которые, несмотря на молодость, прекрасно зарекомендовали себя в боях. Дуррути посмотрел в глаза Либерто, задерживая взгляд, и спросил:

— Где сейчас фашисты?

На этот странный вопрос Либерто ответил:

— Ты прекрасно знаешь: сейчас бои идут на Монклоа.

— Вот именно, ответил Дуррути. — Всего лишь на расстоянии проезда на трамвае стоимостью в пятнадцать сантимов до остановки Пласа дель Соль! Ты думаешь, Либерто, что при таких обстоятельствах можно думать о заменах? Поговори с товарищами прямо и сурово. Скажи им правду: нет замен. Нужно терпеть, терпеть и терпеть! Я сам нахожусь в таком же положении, что и вы. Эту ночь я провёл в Университетском городке; этим утром я был с вами в Монклоа, а сегодня ночью я подменю Миру. Скажи об этом товарищам. И если твоя рана неглубокая, останься на своём посту, Либерто247.

После ухода Либерто Дуррути сказал Море, что пойдёт в министерство обороны, чтобы попытаться достать людей для подмены. Но когда он выходил из помещения, Мора передал, что сейчас звонит Эмилианне из Барселоны. Дуррути помедлил мгновение и наконец нервно взял телефонную трубку:

— Ну что там? — Слишком сухой вопрос, ведь речь шла о близком человеке, который с минуты на минуту ожидает новостей о гибели мужа. — Да, у меня всё в порядке. Прости... Я спешу... До скорого! И повесил трубку. На лице Моры было написано глубокое удивление.

Дуррути заметил это и сказал ему неопределённым тоном:

— Что же ты хочешь? Война делает из нас шакалов»248.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

ГЛАВА XX. 19 ноября 1936 ГОДА

В министерстве обороны Дуррути переговорил с Висенте Рохо и генералом Миахой. Он проинформировал их о положении, в котором находилась его колонна или её остатки — не более 400 человек. Конечно, не только Дуррути нёс ответственность за то, что колонна или военные подразделения, сражающиеся в Университетском городке, находились в таком плачевном состоянии. Также не один он торопил Главный штаб с решением вопроса о замене бойцов. Но что могли сделать Миаха и Рохо? Битва за Мадрид происходила не в классических условиях военных учебников, по которым учились Рохо и Миаха, а при обстоятельствах, когда эти профессиональные военные играли роль всего лишь координаторов, или центров информации. В конце дня они передавали сведения ответственным на различных участках. В результате вырабатывались генеральные планы обороны или нападения, которые претворялись в жизнь без принуждения и с согласия самих бойцов. «Именно “милисьяно” решал судьбу битвы за Мадрид», — постоянно повторял Рохо в те дни. Впоследствии, повествуя об обороне столицы Испании, он напишет так и в своих книгах. В заключение единственной положительной информацией, которую смог вынести Дуррути из заседания, было обещание: на следующий день, 19 ноября, любой ценой попытаться заменить людей из колонны «Дуррути». Но нужно было дожить до того дня. Необходимо было по мере возможности занять Клинический госпиталь и удержать занятые позиции внутри Университетского городка. В Министерстве обороны имелось мнение, что в последние сутки фашисты предприняли какой-то манёвр с намерением подвинуться до Пуэрта-дель-Соль. Попытка им не удалась, и теперь предполагали: они сделают всё возможное, чтобы удержаться на ранее занятых позициях с целью совершения новых атак в будущем. Тем не менее, даже если бы такие предполагаемые действия и имели место, и если бы «милисьянос» в течение последних 24 часов удалось бы удержать железное кольцо, сдерживая наступление фашистов в Университетском городке, Мадрид был бы спасён. Позднее сами факты подтвердили точность такого прогноза...

Из министерства обороны Дуррути вышел озабоченным. Если хладнокровно анализировать ситуацию, дело обстояло так: в Мадриде не хватало ни людей, ни военного снаряжения. Столица держалась благодаря отчаянному ходу событий. Со стратегической точки зрения, правительство Республики, доверив плацдарм Мадрида генералу Миахе, не рассчитывало на то, что этому генералу удастся удержать его, и поэтому отдали распоряжение: если обстановка обострится, он должен отступить к участку Куэнка. Но случилось нечто неожиданное для всех: те, кто до самого Мадрида отступал, дойдя до столицы, поняли, что больше бежать некуда, и в таком случае лучше умереть в бою. Именно так можно объяснить психологический феномен, имевший место 7 ноября.

С того момента оказались ненужными военные учебники, и на практике стала применяться личная инициатива, которая преобразовалась в коллективную силу, вставшую перед выбором: победить или погибнуть в бою. Висенте Рохо совершенно правильно пишет о создавшейся ситуации:

«Можно было наблюдать действия некого “посольского атташе”, который, пользуясь замешательством первых дней обороны, вошёл в один из кабинет военного штаба с такими словами:

— Однако, в конце концов, почему вы не сдаётесь?

— Потому что нам не хочется! — услышал он в ответ»249.

Мадрид оборонялся, применяя именно такую стратегию. Подобная школа жизни породила таких защитников, как Антонио Колл, показавший своим товарищам, что, обладая спокойствием и гранатой, можно заставить перевернуться механические бестии брюхом вверх. Танки крушили на своём пути всё на участках Карабанчель Бахо, Усера, Пуэнте-де-Сеговиа, а также рабочие кварталы на окраине города. Примеру Колла последовали другие. Таким образом, было подорвано много танков, и много храбрецов погибло под их колёсами — например, делегат колонны «Свободная Испания» (España Libre). Вдохновляя своих бойцов, он первым бросился на танк и смог подорвать его, заплатив за подвиг своей жизнью...

Полностью поглощённый этими безумными, каждодневными событиями, Дуррути спускался по ступенькам министерства обороны. И на площадке столкнулся с Кольцовым. Они поздоровались, и Дуррути отказал Кольцову в его просьбе посетить линию фронта в Университетском городке (странная и невозможная просьба).

«Он покачал головой в знак отказа; сказал мне: сейчас займётся подготовкой своего участка фронта и прежде всего защитит от дождя часть своих людей (...). Для меня это были его последние слова. Дуррути был не в духе»250.

Выйдя из здания Министерства обороны и вплоть до 20 часов того дня — 18 ноября — Дуррути объезжал новые, занятые колонной позиции: «После нефтеперерабатывающей фабрики Галь, пересекая Серро-дель-Пимьенто и до казармы Гражданской гвардии, а также все небольшие гостиницы, расположенные на восток от Клинического госпиталя, до ряда зданий Университетского городка»251.

Когда приблизительно в 20:00 Дуррути подъехал в штаб-квартиру своих частей, то прежде он уже заехал в Военный комитет, чтобы узнать о новостях на следующий день, и также обсудил с Эдуардо Валем вопрос милитаризации милиций. Единственными частями «милисьянос» на линии фронта Мадрида, сохранявшими старую структуру, были анархисты. Все остальные — социалисты или коммунисты — согласились с милитаризацией, и их делегаты принимали соответствующие военные чины. Наиболее яростными милитаристами, естественно, являлись коммунисты; уже серьёзно чувствовалось их влияние. Деятельность Интернациональных бригад сильно преувеличивалась и оркестровалась коммунистической пропагандой, которая пыталась придать этим силам характер наиболее важного фактора в сопротивлении.

Советский Союз, чья военная помощь уже становилась ощутимой реальностью, действовал в русле такой пропаганде. «Курносые» уже летали в мадридском небе, смело сражаясь с эскадрильями немецких истребителей и бомбардировщиков, которые своими зажигательными бомбами сметали всё на своём пути. Кроме того, появились русские танки. В осаждённом и безоружном Мадриде всё это сразу же вызывало симпатии. Но трагедия заключалась в том, как неблагородно эксплуатировались спонтанные чувства людей. Пропагандисты Коммунистической партии в тысячи раз преувеличивали советские поставки, представляя их как бескорыстную помощь испанскому народу. Коммунистическая пресса также наводнялась прозой сталинистской экзальтации на тему безвозмездной поддержки СССР. К тому же героями на всех линиях фронта оказывались партийные. Лидерами того момента стали (Энрике) Листер, или «Эль Кампесино»252. Среди строк подобной прозы уже устрашающе проскальзывали косвенные атаки на анархистов. Тот факт, что СССР являлся единственной державой, продающей военное снаряжение Испании, (причём не было известно о требовании «предварительной оплаты»), послужил достаточным мотивом для большего внедрения Партии, которая уже начинала доминировать в Министерстве обороны через «почитаемого» генерала Миаху.”

Беседа Дуррути с Валем вращалась вокруг этого пункта, и в качестве срочной меры противостояния сталинской опасности на следующий день, 19 ноября, было назначено собрание активистов. Сиприано Мера, сказал Валь Дуррути, заедет к нему в казарму вечером.

«В восемь вечера, — пишет Мера, — мы (Фелисьяно Бенито, Вильянуэва и я) подъехали на его командный пунктс целью оказания какой-либо поддержки».

Говорили на тему, волнующую всех, — оборона Мадрида. Мера настаивал на своём. Необходимо было объединить все силы Конфедерации в одну прочную структуру. Дуррути должен был возглавить её. Вопрос представительства сильно беспокоил Дуррути, так как он считал, что Военные комитеты должны были функционировать, действовать как обычно, в качестве органов коллективного управления, а первичные организации, как всегда, осуществляли бы должный контроль. Он признавал, что такой механизм имел свои недостатки, но вместе с тем и преимущества — воспрепятствовать образованию армии, которая, быть может, и не носила бы такого имени, но действовала бы как таковая...253

Меру вызвали с его командного пункта, и он ушёл с собрания, но перед уходом он и Дуррути договорились встретиться в шесть утра 19 ноября в казарме Гражданской гвардии — именно оттуда должны были исходить приказы штурма Клинического госпиталя. Главный штаб предоставил в распоряжение Дуррути прибывшие из Барселоны подразделения. Рассчитывали, что эти части, а также Центурия, посланная Вильянуэвой, которую Сиприано Мера передал Дуррути, будут участвовать в атаке на Клинический госпиталь.

Рассвет 19 ноября ничем не отличался от предыдущего дня: шёл дождь, временами он переходил в ливень. Резкие порывы холодного ветра делали погоду невыносимой. Грязь, вода, ветер и свинец; смерть, караулящая на каждом углу, за каждым деревом, или закрытыми окнами. Солнце ещё не встало, когда в шесть утра, Дуррути и Мера встретились у входа в гарнизон Гражданской гвардии «Королева Виктория». Меру сопровождали Фелисьяно Бенито и Артемио Гарсия, его связной. С Дуррути прибыли Йолди и Мансана. Все поднялись на башню гарнизона, чтобы с высоты следить за боевыми действиями.

«Ещё было темно, и поэтому мы не могли наблюдать за началом атаки; но приблизительно в семь утра уже было ясно, что наши занимали некоторые этажи Госпиталя, которые выходили наружу, а также крыши здания. Дуррути послал записку капитану, руководящему штурмом, рекомендуя прежде всего занять нижний этаж и подвалы, чтобы затем очистить от противника остальные участки здания. Такой приказ был отдан по той причине, что через донесения связных нам стало известно: начав атаку, “милисьянос” встретили сопротивление на нижних этажах и поэтому поднялись наверх. Тогда я сказал Дуррути, что очень хорошо помнил, ещё со времён работы там каменщиком: в Госпитале имелся проход, который соединял главную водопроводную трубу Мансанареса, и она была достаточно широкой для прохода по ней людей. Именно после этого Дуррути послал капитану упомянутый ранее приказ»254.

Однако распоряжение прибыло поздно. Фашисты заняли первый этаж и таким образом отрезали связь с нашими людьми, занявшими верхние этажи. Необходимо было вновь атаковать и сразиться с повстанцами, укрепившимися в нижней части здания. В распоряжении Дуррути был резервный батальон, и он приказал его командиру выслать две роты к Госпиталю. Капитан, командующий батальоном, в ответ возразил, что не может выполнить эту задачу; однако Дуррути настоял: если нижний этаж не очистить от противника, товарищи наверху погибнут. «Если товарищи не доверяют друг другу, — сказал он капитану, — невозможно добиться победы». Неизвестно, убедили ли капитана слова Дуррути, но указанные роты вышли к Клиническому госпиталю...

Когда Дуррути вновь поднялся на наблюдательный пункт, Сиприано Мера попытался поднять вопрос о дисциплине:

— Дело в том, что бывают моменты, когда приказы нужно исполнять тотчас же… — И вдруг его перебила пуля, пролетевшая около нас и затем вонзившаяся в ящик лестницы. Дуррути воскликнул:

— Чуть в нас не попал, придурок!

Пока возобновлялась атака на Клинический госпиталь, Мера и Дуррути спустились с башни на улицу. Меру очень тревожил вопрос о дисциплине. Он говорил, что сражения научили его следующему: «для того чтобы люди выполнили порученную задачу и не оставили назначенной им позиции (другими словами, чтобы они подчинялись), нет иного способа, кроме дисциплины». Дуррути ответил:

— Ладно, Мера, что касается основных частей твоих доводов, мы согласны с тобой. В общем, я согласен. Кроме того, нужно объединить наши силы. Мои части нуждаются в отдыхе: им пришлось очень трудно. Сегодня в четыре часа дня мы встретимся с товарищем Валем и вместе поговорим обо всём этом255.

Часы показывали 12:30, 19 ноября 1936 года.

Когда Дуррути прибыл в штаб-квартиру и спросил у Моры, что нового, тот передал ему только что полученную записку:

«Товарищ Дуррути! Наше положение отчаянное; постарайся, применяя всё что можно, вытащить нас из этого ада. Потери наши огромные, а кроме того, мы уже семь дней подряд не ничего не ели и совсем не спали. Физически мы смертельно устали... Жду твоего скорого ответа, шлю привет. Мира»256.

Прочтя записку, Дуррути тотчас же послал ответ:

«Товарищ Мира! Я понимаю ваше физическое изнеможение. Я тоже в таких же условиях; но что же нам делать, друзья? Война — это жестокость. Тем не менее обстановка улучшилась. Вам необходимо держаться на посту до тех пор, пока не подойдёт замена. Это случится сегодня. Всем привет, Дуррути».

Море он продиктовал следующие строки на подпись генерала Миахи:

«Товарищ Мора, министерство обороны приняло решение о замене бойцов, стоящих на передовой линии фронта. Ты должен проследить за тем, чтобы сегодня эти подразделения ретировались с позиций, которые в настоящее время занимают, и сконцентрировались в гарнизоне на улице Гранада, номер 33. Для этого тебе надо оповестить командира, ответственного за этот участок, чтобы он указал, какие части должны заменить тебя в здании факультета философии и литературы, а также в Асило Санта Кристина. Об исполнении этого приказа ты должен мне доложить ранее 12:00 часов завтрашнего дня. Мадрид, 19 ноября 1936 года. Подпись: Б. Дуррути. Проверено и одобрено: Генерал Миаха»257.

Как только Дуррути подписал этот приказ и уже передавал его Море на подпись генерала Миахи, в сопровождении Лоренте и Мигеля Доги прибыл Бонилья, чтобы сообщить ему о только что произошедших нежелательных переменах на участке Клинического госпиталя. Новости, переданные Бонильей, изменили планы Дуррути, так как водитель Хулио Гравес уже подготовил автомобиль («Паккард») для доставки Дуррути в Комитет обороны НКТ — на собрание активистов, назначенное на этот день. Мансана посоветовал Дуррути поехать на собрание, а он займётся решением внезапно возникшей проблемы. Дуррути на мгновение задумался и затем сказал:

«Если тут речь идёт о паническом отступлении, моё присутствие будет более действенным».

Мы приводим рассказ Антонио Бонильи:

«Было 13:00 (19 ноября), когда я решил поговорить с Дуррути, чтобы объяснить создавшуюся ситуацию. Лоренте вёл машину, и меня сопровождал один каталонский плотник, очень храбрый парень. Его звали Мигель Дога. Прибыв в штаб-квартиру, мы увидели: “Паккард” Дуррути уже почти отъезжал, и он сидел в машине вместе с Мансаной. Я объяснил ему создавшееся положение, и Дуррути решил сам поехать на место. Я сказал Хулио Гравесу (водителю), чтобы он ехал за нами, так как нужно было избегать участков, где шли бои, — он так и сделал. Мансана, как всегда, нёс за плечом свой “наранхеро”258. С шеи свисал завязанный платок — так он иногда поддерживал раненую руку: на прошлой неделе его ранили в палец. Дуррути, как казалось, не был вооружён, но под его кожаной курткой висел его всегдашний “кольт 45”. Их машина ехала за нами, пока мы не прибыли к коттеджам, занятым нашими поредевшими подразделениями. Тогда их автомобиль остановился. Мы находились впереди, метрах в двадцати от них.

Дуррути вышел из машины, чтобы сказать что-то “милисьянос” которые там, за забором, грелись на солнце. На том участке не шли бои. В том же самом месте Дуррути был смертельно ранен, и испанская революция понесла самую жестокую и невообразимую потерю.

Мы сидели в другом автомобиле, впереди, на расстоянии приблизительно двадцати метров, и ожидали примерно три или четыре минуты. Когда Дуррути садился в машину, мы тронулись с места и, посмотрев назад, чтобы проверить, едут ли они за нами, увидели, что их автомобиль разворачивался и быстро уехал в обратном направлении. Я вышел из машины и спросил у ребят, что произошло. Они ответили, что кого-то ранили. Я спросил, знали ли они, кого именно, и они ответили, что нет. Я сказал Лоренте, что мы должны тотчас же вернуться. Было два с половиной часа пополудни»259.

Антонио Бонилья чётко указывает на две вещи: а) когда Дуррути выехал из штаб-квартиры на улице Мигель Анхель, с ним было только двое сопровождающих: Хулио Гравес (водитель) и Хосе Мансана, его помощник; б) они не видели, что случилось в тот момент, «когда Дуррути садился в машину, потому что мы тронулись с места и, посмотрев назад (…), увидели, что “Паккард” разворачивался». Однако в свидетельстве Бонильи уже имеется первая неясность: «Я вышел из машины и спросил у парней, что случилось. Они сказали, что кого-то ранили». Бонилья указывает, что «на том участке не шли бои», и, кроме того, подразумевается, что с расстояния «двадцати метров» они увидели всё, что происходило вокруг Дуррути. Двадцать метров — небольшое расстояние, и выстрел, даже произведённый из «наранхеро», может быть прекрасно услышан. Бонилья не пишет о том, что он услышал выстрел. Как же парни могли знать, что «кого-то ранили»? Видели ли они, как Дуррути был ранен в его собственном автомобиле? Здесь Бонилья неточен. Представляется странным, что, когда эти парни сказали Бонилье: «Кого-то ранили», он не выяснил причину, так как «на том участке не шли бои», и, следовательно, Бонилья не услышал никакого выстрела...

Рассказ водителя, Хулио Гравеса, мы позаимствовали у корреспондента Solidaridad Internacional Ариэля:

«В тот день — день гибели Дуррути — в здании Национального подкомитета, на улице Реформа Агрария, напротив Ретиро должен был состояться пленум активистов. В качестве представителя Национального комитета в Мадрид из Таррасы прибыл товарищ Пратс. Ввиду того, что здание Soli было частично повреждено бомбардировками прошлых ночей, для нашей журналистской работы мы воспользовались одной из высоких комнат этого здания. В полдень, как обычно (и об этом знали товарищи из подкомитета), я направился в штаб-квартиру Дуррути, чтобы получить информацию для газеты. Меня попросили передать Дуррути что в тот день в 15:00 намечено провести собрание активистов для обсуждения темы конфедеральных милиций.

Я так и сделал. После обеда я, как всегда, отправился в штаб-квартиру Дуррути. Когда я туда пришёл, мне сообщили, что несколько минут назад он выехал на линию фронта. Сколько раз потом я сожалел, что не застал его! Если бы он был на месте — быть может, он отправился бы на собрание активистов и таким образом спасся от гибели. Но судьба, фатальный случай решил всё по-своему. Дуррути было суждено умереть в тот день, как герою (...).

Спустя какое-то время (...) я увидел там шофёра Дуррути. Парень среднего роста, хорошей выправки. Его звали Хулио Гравес. Он искал моего брата Эдуардо — они были старыми друзьями ещё со времён социальных сражений в Барселоне. Я сказал ему, что он спал в соседней комнате. Хулио выглядел очень грустным, и на лице его было написано глубокое волнение. Но я не придал этому большого значения — все мы переживали суровые времена.

Как только я услышал, что мой брат проснулся и заговорил с водителем Дуррути, сразу же последовали звуки плача. Я быстро встал и направился в комнату, откуда слышались всхлипывания.

— Что случилось? — спросил я, обеспокоенный.

— Дуррути смертельно ранен, — ответил мне один из них, — и, быть может, уже скончался.

— Но нежелательно, чтобы эта новость стала известной сейчас, — сказал товарищ Хулио Гравес.

Было пять часов вечера.

(...)

— Расскажи мне всё как есть, всю правду, — сказал я товарищу Хулио Гравесу.

— Правда одна и вот. После обеда мы отправились на линию фронта в Университетском городке, с нами был товарищ Мансана. Мы подъехали к Куатро Каминос. Оттуда на всей скорости спустились по проспекту Пабло Иглесиас. Пересекли район маленьких отелей, расположенный в конце проспекта, и свернули направо. После больших потерь на площади Монклоа и у стен тюрьмы Модело части Дуррути заняли другие позиции. Светило осеннее солнце. Подъехав к широкому шоссе, мы увидели группу “милисьянос”, шедших по направлению к нам. Дуррути понял, что это были молодые бойцы, дезертирующие с линии фронта. То место выглядело разрушенным после боёв. Клинический госпиталь, занятый в те дни частями арабов, господствовал над всеми окрестностями. Тогда Дуррути попросил остановить машину. Я так и сделал; мы остановились на углу одного из тех небольших отелей, соблюдая меры предосторожности. Дуррути вышел из машины и направился к покидающим линию фронта “милисьянос”. Спросил у них, куда шли, и, так как они замялись, он настоял: они должны вернуться на свои боевые позиции; Дуррути говорил сурово и чётко.

После того, как парни подчинились, — продолжил товарищ Гравес, — Дуррути пошёл назад, к машине. Ливень пуль становился всё сильнее. Послышались яростные выстрелы со стороны яркой громады Клинического госпиталя. Подойдя к дверце машины, Дуррути упал. Ему прострелили грудь. Мансана и я выскочили из автомобиля и тотчас же усадили его в машину. Я, как мог быстро, развернул машину, и мы поехали в Мадрид, к госпиталю каталонских милиций (оттуда мы и приехали). Остальное тебе известно. Это всё». Ариэль заканчивает свой рассказ, подтверждая важную подробность: «Слёзы текли по щекам этого молодого анархиста. Он и Мансана были единственными очевидцами того последнего, фатального и трагичного момента жизни героя обороны Мадрида...»260.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XXI. Дуррути убивает Дуррути

Когда между 14:30 и 15:00 смертельно раненое тело Дуррути, было доставлено в госпиталь колонны (отель “Ритц”), то в тот день там дежурили врачи: Хосе Сантамария Хауме, начальник санчасти Колонны, его ассистент Мойа Пратс, Мартинес Фрайле, Кунилл, Сабатéс и Абадес.

Тотчас же после поступления раненого поместили в операционную, которую, ввиду непрекращающихся бомбёжек, по соображениям безопасности оборудовали в подвале здания. Весь медицинский персонал, узнав о личности раненого, поспешил в операционную.

«Дуррути узнал в одном из присутствующих там медработников знакомого доктора, с которым его связывали узы дружбы и доверия. Он слегка приподнялся со смотрового стола и начал возбуждённо и сбивчиво рассказывать о случившемся. В его речи смешивались недоумение и неверие перед лицом только что произошедшего; ведь всё случилось так неожиданно и непоправимо. Врач, услышав его откровенные слова, сильно побледнел. Затем энергичным жестом он категорично приказал ему замолчать и порекомендовал успокоиться»261.

Когда вместе с коллегами доктор произвёл осмотр раны и понял степень её тяжести, когда все осознали всю свою будущую ответственность — ввиду авторитета личности раненого в случае, если они осмелились бы повести рискованное хирургическое вмешательство, — Мартинес Фрайле и Сантамария решили посоветоваться с опытным и престижным хирургом, доказавшим за долгие годы службы свой профессионализм. Сантамария приказал срочно послать за знаменитым врачом Мануэлем Бастосом Ансартом, который в тот момент находился в другом госпитале НКТ, неподалёку от «Ритца», в отеле «Палас».

В отеле «Палас» был оборудован хирургический госпиталь НКТ № 1. Ответственным за хирургическое отделение был Мануэль Бастос Ансарт, которого Сантамария вызывал на консультацию. Однако мы должны указать на любопытные подробности в отношении этого госпиталя. Первое — в одном из крыльев нижнего этажа отеля «Палас» находилось советское посольство в Мадриде; второе — именно в отеле «Палас» секретные службы генерала Франко установили одну из своих первых структур. Эти службы шпионажа и безопасности не ограничивались исполнением своих непосредственных задач, но и каким-то образом способствовали исчезновению данных о больных и, более того, умерших; такая документация поставлялась агентам Франко.

Итак, после констатации описанного факта перейдём к свидетельству Мануэля Бастоса Ансарта:

«Во время одной из тех бомбёжек ко мне подошла группа “милисьянос”. Они, весьма взволнованные и с выражением секретности на лицах, попросили меня осмотреть в другом отелегоспитале одного очень важного командира, тяжело раненного (...). Мне стало известно, что тот (раненый) был очень авторитетной шишкой, но потрясающей репутации, и его окружение без утайки дало мне понять, что ему нанесли ранение его собственные сторонники. Рана горизонтально пересекала верхнюю часть брюшной полости и нанесла повреждение важным внутренним органам. Рана была фатально смертельной, и мы ничем не могли помочь пациенту — он доживал свои последние минуты. Мне удалось услышать его последние слова. Это было: “Они уже отдаляются”. Он имел в виду утихающий грохот взрывов, который наводил на мысль об отступлении вражеских самолётов.

Дело в том, что, когда я признал состояние пациента безнадёжным (он через некоторое время действительно скончался), в помещении почти что послышался вздох облегчения со стороны всех медиковассистентов. Ведь у них буквально гора свалилась с плеч: их принуждали делать операцию, а кончина пациента во время хирургического вмешательства была вполне вероятна. Наверняка его сообщники обвинили бы в смерти раненого оперировавших, со всеми вытекающими из этого последствиями. Спустя несколько лет я встречал некоторых врачей, присутствовавших в тот день в госпитале, и, когда они вспоминали ту сцену, их всё ещё охватывала дрожь; они обсуждали происшедшее только с глазу на глаз и при одном её упоминании бледнели»262.

На основе диагноза Мануэля Бастоса было принято решение не оперировать раненого, что означало оставить его умирать. Так, в 4 часа утра 20 ноября в номере 15 отеля «Ритц», в присутствии врача Хосе Сантамарии, который, строго приказав никому не беспокоить, беспрерывно дежурил у постели пациента, скончался Буэнавентура Дуррути. Ему было 40 лет и 129 дней. Прошло четыре месяца после смерти Франсиско Аскасо. С закатом их жизней завершалась одна из самых беспокойных глав пролетарской борьбы.

Бóльшую часть своей жизни Дуррути провёл в подполье. Его деятельность активиста всегда являлась противоречивой: враг буржуазного порядка, Дуррути для него не мог быть никем другим, кроме как бандитом. Тем не менее, посвятив себя полностью делу революции, для революционеров он был чрезвычайно одарённой личностью. Конец такого бойца не мог быть прозаичным, мещанским, а напротив — незаурядным... Именно поэтому, что являлось обычным для тех, кто ежедневно погибал в сражениях с оккупантами Мадрида, для Дуррути не могло стать нормой. Коллективный вымысел ещё до его кончины принялся создавать невероятные сценарии в отношении его смерти.

После того, как Антонио Бонилья вместе с его друзьями Лоренте и Мигелем Догой уехал с того места, где был ранен Дуррути, все трое направились в штаб-квартиру колонны, расположенную на улице Мигель Анхель:

«Меня принял Мансана. Я спросил у него, где Дуррути, и он сказал, что отправился на заседание Национального комитета. Я ответил, что это неправда, что Национальный комитет находился не в Мадриде. Он изменился в лице и сказал: если он входил в состав колонны, то из-за Дуррути и всех нас, и что если мы уже не доверяли ему, он мог выйти из её рядов. “Ты солгал, — сказал я, — но на тебе ответственность за то, что случилось, и в следующий раз ты обязан рассказать мне буквально всё”. Мне надо было вернуться к товарищам. На следующий день, в пять утра, Мора приехал на мотоцикле с новостью о кончине Дуррути»263.

Хотя стрелки часов показывали больше назначенного времени на час (иными словами, было 16:00 19 ноября), опоздание Дуррути нас не смущало, потому что все мы знали о его занятости и необходимости его присутствия во многих местах. Спустя какое-то время приехал Мансана. Он отозвал меня в сторону, чтобы поговорить наедине. Он был не в себе, и я сразу спросил:

— Что случилось, Мансана?

Почти со слезами на глазах он ответил:

— Только что ранили товарища Дуррути, и мне кажется, ему не выжить.

— Что?! Какого чёрта? Мы виделись всего несколько часов назад, и он мне сказал, что поедет на свой командный пункт, чтобы отдать распоряжения.

— Да, так и было. Но приблизительно в четыре часа второй половины дня (время указано неверно) один связной сообщил нам, что капитан, командовавший двумя ротами, посланными в Клинический госпиталь, отдал приказ всем своим бойцам отступить. Ты знаешь, как Дуррути относится к таким делам. Он приказал подать машину, и мы тотчас же выехали к Клиническому, чтобы проверить достоверность информации. Я сказал ему, что на самом деле его присутствие для проверки фактов не было обязательным. Я не думал, что с ним могло что-нибудь случиться, но придерживался другого мнения, то есть, что он должен был оставаться на командном посту, чтобы руководить частями в спокойной обстановке...

— Но ладно, что же произошло?

— Мы подъехали к концу проспекта и не останавливаясь поехали по улице, которая выходит на восточную сторону Клинического. На этой улице Дуррути приказал машине остановиться, так как увидел бегущего по направлению к нам “милисьяно”. Он вышел из автомобиля и спросил, почему он бежит. Тот ответил, что направляется в санчасть, чтобы достать носилки, так как у них были раненые и один погибший в бою. Дуррути не стал его задерживать и в момент входа в автомобиль (его открытая дверца находилась напротив Клинического), сказал нам, что его ранили...

— Кто был с вами?

— Дуррути, его два связных, Йолди и я.

— Ты думаешь, что выстрел был сделан из госпиталя и что наши уже покинули его?

— Да, без сомнения, то была вражеская пуля.

Товарищ Мансана предупредил меня, что очень важно держать случившееся в секрете, так как бойцы Дуррути после целого ряда волнений могли подумать, что это было покушение. На том мы и расстались, но я сказал Мансане, что необходимо рассказать обо всём Валю. Он согласился, и мы зашли в кабинет Валя, чтобы сообщить ему страшную новость.

После этого Мансана и я тотчас же направились в отель “Ритц” (...). Когда мы прибыли, Дуррути выносили из операционной на носилках. Его подняли на главный этаж, в изолированную комнату. Когда он уже лежал на кровати, то открыл глаза и смотрел на нас, не в состоянии вымолвить ни слова. Меня переполняли эмоции, я поцеловал его лоб и вышел вместе с Мансаной из помещения, говоря:

— Мы потеряли товарища Дуррути.

(...)

Валь попросил, чтобы я тотчас же поехал в Валенсию — сообщить о случившемся Национальному комитету НКТ и лично товарищам Мариано Родригесу Васкесу (который недавно заменил на посту генерального секретаря Орасио Мартинеса Прието, снятого с должности по причине отъезда из Мадрида), Гарсии Оливеру и Федерике Монтсени. Я не соглашался, приводя аргумент о возможной ошибке медиков и что не было необходимости распространять тревожную новость на всю организацию.

Я никого не смог убедить, так как всем было ясно, что ожидало Дуррути. Тогда опять заговорили об обстоятельствах трагичного происшествия, и Валь с подозрением спросил у Мансаны:

— Быть может, это дело рук коммунистов?

— Нет, — категорически ответил Мансана, — пуля вылетела из Клинического. Это фатальный случай. Госпиталь сейчас занят противником.

Мы ещё немного поговорили и распрощались. Я тотчас же отправился в Валенсию»264.

В период между приговором врачей о неизбежной смерти раненого и до самого его последнего вздоха Дуррути для облегчения страданий ввели большие дозы морфия, которые привели его в полусознательное состояние. Он иногда приходил в себя и в четыре часа утра 20 ноября скончался.

В том же самом госпитале доктор Сантамария произвёл посмертное вскрытие. Оно доказало повреждения органов пулей крупного калибра 9. Входное отверстие находилось в грудной клетке, почти под левым соском, по направлению к подмышечной впадине. Вот результаты проведённого вскрытия:

«Грудная клетка Дуррути была очень развитой. Согласно её топографии, мне стало ясно, что в диагнозе произошла ошибка, так как сочли невозможным хирургическое вмешательство. В момент аутопсии я удостоверился, что операция могла бы быть проведена с положительным исходом, хотя, несомненно, раненый был обречён»265.

После окончания процедуры вскрытия труп Дуррути передали специальным службам муниципалитета Мадрида для бальзамирования, так как ранее уже было решено перевезти тело в Барселону для похорон.

Ни одна из глав жизни Дуррути не содержит столько противоречий, как эта, повествующая о его последних моментах жизни. Из трёх очевидцев, согласно их собственным показаниям, ни один не совпадает в своём рассказе с другими. Каждый представляет свою версию, отличную от остальных, вносит какие-то детали и умалчивает о других. Именно поэтому случившееся обретает оттенок таинственности. Хулио Гравес опровергает версию Мансаны, когда тот утверждает, что в автомобиле ехали кроме трёх уже известных нам пассажиров ещё три: два неизвестных (охранники) и Мигель Йолди. Показание Гравеса категорично: очевидцев было двое — он и Мансана. С только что приведённым свидетельством Антонио Бонильи, которое мы привели не полностью (во французском издании мы исправили это), он сам исключается как пассажир того автомобиля; однако никто (мы имеем в виду Мансану и Гравеса) не упоминает о присутствии Бонильи «в качестве связного», который предупредил Дуррути в отношении Клинического госпиталя.

Два врача также противоречат друг другу: Хосе Сантамария заявляет, что рана, нанесённая Дуррути, является результатом выстрела, сделанного наверняка на расстоянии от пятидесяти до тридцати пяти сантиметров от жертвы. Такой расчёт основан на степени проникновения пороха в ткань одежды в момент происшествия266.

Мануэль Бастос Ансарт, давший окончательный диагноз (согласно Сантамарии, ошибочный), пишет: «... рана горизонтально пересекала верхнюю часть брюшной полости и повредила жизненно важные органы». Тот же самый медик, приводя больше деталей в своём заключении, сообщает: «...пуля крупного калибра (возможно, 9) затронула прямую кишку, повредила селезёнку, пробила диафрагму, ранив лёгкое, где она застряла»267.

Доктор Бастос, прослеживая траекторию пули через различные органы раненого, не упоминает того, что выстрел наверняка был произведён с короткого расстояния. Также он не говорит, что вокруг смертельного отверстия в теле остались какие-либо следы в результате вспышки пламени выстрела, произведённого на расстоянии менее чем пятьдесят сантиметров.

Прибавим ко всему этому абсурдное решение, принятое, судя по всему, Мансаной, держать в тайне ранение Дуррути и придерживаться версии «выстрела, произведённого из Клинического госпиталя». Тот находился на расстоянии тысячи метров, и не представлялось возможным, что пуля 9 кaлибра могла бы нанести столько разрушительных повреждений организму Дуррути. Следуя какому инстинкту Мансана фальсифицирует факты? Единственным авторитетным лицом, находившимся в Мадриде в те дни, был не кто иной, как Эдуардо Валь, и, по словам Меры, тот был оповещён благодаря настойчивости Мансаны. Мариано Родригес Васкес, Гарсия Оливер, Федерика Монтсени и остальные активисты со стажем находились за пределами Мадрида и, следовательно, не могли порекомендовать какое-либо объяснение фактов. Таким образом, они на самом деле должны были принять и поддержать рассказ Мансаны, Гравеса и других. Таким образом, перед захоронением тела Дуррути и даже в моменты агонии возникла огромная проблема для тех, кто близко или на расстоянии связывал свою жизнь с жизнью смертельно раненного революционера. Его товарищи, хотя и знали, что Дуррути всегда был бескомпромиссным революционером, продолжали сражаться за Мадрид, следуя его чистому и последовательному примеру. Кроме того, эти люди, стоявшие рядом с ним на протяжении многих рабочих дней и сражений, признавали, что начался этап отступления революции и что гибель Дуррути означала утерю важной опоры для революционного процесса. Любое объяснение смерти Дуррути — и меньше всего несчастный случай — носило оттенок покушения, и покушение могло исходить только из лагеря сталинистов. Если мы соединим в одно все эти элементы, в результате получим то, что назовём «сговор страха». Страх почувствовали Мансана и Гравес (и те, кто находился рядом с ними); также страх почувствовали врачи, которые имели перед собой раненого Дуррути. Они дрожали при мысли: если они оперировали его, и он бы умер на операционном столе, то «милисьянос» сочли бы, что именно медики убили его. Диагноз, поставленный доктором Бастосом, представился всем спасательной соломинкой, и, таким образом, они оставили Дуррути постепенно умирать в течение двенадцати часов, пока длилась агония. Этот страх ясно виден в отрывке авторства Сантамарии, дословно приведённом нами здесь. В нём врач утверждает, что была совершена ошибка в отклонении операции, однако в любом случае раненого не удалось бы спасти. На что всё это указывает? Если можно было провести операцию, то, исходя из существования возможностей сохранения жизни, не используя такие минимальные шансы, пациент неизбежно приговаривался к внутреннему кровоизлиянию.

В завершение ко всему мы скажем: герой, которого создали из Дуррути, убил в нём человека. Коллективное мнение превратило антигероя в героя. Иными словами, это наилучшим способом показало, что Дуррути так и остался непонятым.

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (с 19 июля по 20 ноября 1936)

Глава XXII. Похороны Дуррути

Пока в номере 15, на первом этаже отеля «Ритц» медленно умирал Дуррути, на улице Реформа Агрария продолжали заседать мадридские активисты НКТ. Ариэль, корреспондент Solidaridad Internacional, не осмеливался звонить в Барселону, чтобы сообщить о случившемся в редакцию своей газеты, до тех пор, пока не будет известно о результатах упомянутого собрания. «Обнародовать смерть Дуррути и не проанализировать последствия такой новости в те дни явилось бы легкомысленным поступком». Что касается Ариэля, то для него сoкрытие новости означало сохранить силу духа бойцов. Части генерала Франко удвоили мощь своих атак на город, и при таких обстоятельствах любое изменение в лагере республиканцев могло привести к катастрофическим последствиям в обороне Мадрида268.

Сиприано Мера прибыл в Валенсию приблизительно в 6 утра; ещё было слишком рано, и в помещении, где находился Центральный комитет НКТ, никого не было. Но, к счастью, он встретил там одного парня и сообщил о цели своего визита, сказав, что ему необходимо срочно повидать Гарсию Оливера. Почти все министры правительства Ларго Кабальеро поселились в отеле «Метрополитано», и именно там Мере удалось поговорить с Гарсией Оливером и Федерикой Монтсени.

Реакция Гарсии Оливера выразилась в сожалении о неизбежности произошедшего — ведь всё это можно было предвидеть заранее. Когда НКТ приняла решение послать Дуррути в Мадрид, тот был против, считая, что его присутствие в Арагоне было намного важнее, чем в Мадриде.

У Федерики Монтсени, которая почувствовала себя ответственной за случившееся, произошёл нервный срыв... В тот момент раздался телефонный звонок: Гарсии Оливеру сообщали, что около шести утра скончался Дуррути. И хотя все ожидали этой новости, она ошеломила присутствующих. Каждый из них задавал себе вопрос: что произойдёт, когда о трагедии станет известно в рядах бойцов НКТ?

«Наконец мы втроём вышли из отеля и направились в Национальный комитет. Когда мы встретились с Марианетом, несколько дней назад избранным генеральным секретарём, он сказал нам, что Валь уже позвонил ему из Мадрида и сообщил о смерти Дуррути. Затем он посмотрел на всех нас, как бы раздумывая о поставленном вопросе: замене нашего погибшего товарища (...). Назвали ряд имён: Ортис, Ховер, Рикардо Санс. В конце концов решили, что последний из указанных более всего подходил для поста командира остатков Колонны в Мадриде, которая должна была остаться в городе. А Мансана должен был выехать в Арагон, чтобы принять командование местной колонной. Лично меня, — пишет Мера, — не удовлетворило принятое решение, так как я считал, что место Дуррути должен был занять Гарсия Оливер»269.

Помещение, где находилось тело Дуррути, было белым и квадратной формы. На маленькой железной кровати, покрытое белой простынёй, лежало тело Буэнавентуры. Его голова покоилась на подушке. Утренние лучи светили через витражи балкона, выходившего на кольцевой перекрёсток, где возвышался обелиск героям 2 мая... Всё это казалось символичным и памятным в честь нового народного героя. С деревьев конских каштанов падали последние листья осеннего золота.

В восемь утра, чтобы снять посмертную маску с лица Дуррути, приехал Викториано Мачо — великий испанский скульптор. Его сопровождали другие артисты, члены Альянса интеллигенции (...). Мачо попросил убрать с тела покрывающую его простыню: так ему было удобнее работать:

— Это Геркулес, истинно Геркулес! — воскликнул Викториано Мачо, увидeв обнажённое тело Дуррути...»270.

«20 ноября в полдень я находился в Фигерес, сопровождая команданте Рамос де Иглесиас (проверка береговой обороны). Был накрыт стол. Мы собирались обедать... Как вдруг телефонный звонок Гарсии Оливера сообщил мне страшную новость:

— Не теряй времени, тотчас же садись в машину и немедленно возвращайся в Барселону. Нам только что сообщили: Дуррути убит в Университетском городке. На заседании Совета обороны было решено, что ты заменишь его. Быстрее, приезжай.

Я вошёл в столовую с изменившимся лицом, — пишет Рикардо Санс. Все сидели за столом, ожидая меня, чтобы приступить к обеду. Я сообщил им трагическую весть (...). Через несколько минут мы выехали по направлению к Барселоне.

В Департаменте обороны мне не сообщили ничего нового. Меня назначили командиром каталонских частей в Мадриде. От Гарсии Оливера я получил следующую задачу: “Узнай, что там на самом деле произошло, и докладывай мне обо всём”271.

Вечером тело Дуррути было перевезено по адресу Национального подкомитета и помещено в гроб из красного дерева.

Также привезли чемодан Дуррути — его единственное имущество. Что же было в этом чемодане?

Потёртый, старый, небольших размеров чемоданчик. В те дни, когда всего было предостаточно, чемодан Дуррути был почти что пуст — там лежали лишь смена грязного белья и набор для бритья. Вот и всё, что в нём было. Это был весь багаж Дуррути.

Там была представлена нетребовательность борца. Несколько дней назад он попросил у Национального подкомитета НКТ сто песет на мелкие нужды (...). Он, ранее достававший огромные средства для Конфедеральной организации, рискуя жизнью, отказывал себе во всём, с тем чтобы служить примером чистоты. Тот багаж означал сокровище человеческого достоинства.

Он отказался от всего, кроме победы. Но победа для него означала каждодневное поведение. Оно, как яркий след, остаётся после человека как память о его деятельности...

(...) Наиболее потрясающим визитом стал приезд группы товарищей из подразделений Дуррути. Кожаные кепки и куртки, вельветовые брюки. Их винтовки ещё не остыли от выстрелов. Они на минуту оставили линию фронта. Все бойцы подразделения хотели приехать, чтобы увидеть безжизненное тело погибшего товарища, которого они так любили и который доказал им свои верность и мужество. Но это было невозможно. Нельзя было оставлять линию фронта (...)

В их глазах блестели слёзы грусти (...) И в тишине, глубокой тишине их волнения (...) из самой глубины их души они дали обещание продолжить борьбу до окончательной победы за триумф истинной свободы (...) вплоть до достижения победы пролетариата”272.

На рассвете 21 ноября я выехал в Мадрид. У въезда в Валенсию, около тюрьмы «Сан-Мигель-де-лос-Рейес», я увидел кортеж автомобилей, ехавших за фургоном, перевозившим тело Дуррути в Барселону.

Я на минуту задержался, чтобы узнать что-либо о случившемся от очевидцев гибели Дуррути, и продолжил путь к Мадриду.

Прибыл в Мадрид уже вечером. Кругом царил полнейший хаос. Никто не хотел верить в смерть Дуррути.

Все считали, что Дуррути не мог умереть. Могло случиться всё, что угодно, только не это. Не важно было даже, если бы обрушился небесный свод. Могли бы даже вымереть все мадридские коты. Этого не могло произойти, люди никак не принимали, что вражеская пуля поразила сердце именно Дуррути!

“Его убили коммунисты”, — говорили одни. “Его убили выстрелом с балкона”, — добавляли другие. “Его мог убить не кто иной, как его враги”, — совпадали во мнении и те, и другие. Когда говорили таким образом, никто не думал, что Дуррути также мог погибнуть от пули противника, засевшего в траншее напротив»273.

Ранним утром 22 ноября прибыл кортеж, сопровождающий тело Дуррути из Барселоны. С тех минут, вплоть до утра 23-го, когда состоялись похороны, Виа Лаэтана и «Дом НКТ-ФАИ» были запружены толпой.

«На следующий день утром были похороны. Становилось ясно, что пуля, пронзившая Дуррути, также поразила сердце Барселоны. По подсчётам, каждый четвёртый или пятый житель города прошёл за гробом в похоронной процессии, не принимая в расчёт толпы народа на улицах, людей, наблюдавших из окон домов, на крышах и даже с деревьев на улице Рамблас. Партии и профсоюзы различных течений созвали своих членов, и над этим морем людских голов рядом с анархистскими развевались знамёна всех антифашистских организаций. Зрелище было величественным, потрясающим, необыкновенным. Толпа шла без всякого руководства, не было никакого порядка, ни организации. Всё происходило просто так и не поддавалось описанию.

Похороны были назначены на десять. За час до того уже было невозможно добраться до здания Анархистского регионального комитета. Никто не думал о том, как расчистить дорогу для кортежа. Отовсюду прибывали группы людей. Фабричные встретились, перемешались и отрезали подход. В центре кавалерийский взвод и моторизованная часть, которые должны были идти впереди гроба, оказались заблокированными. Повсюду стояли машины с венками — они не могли сдвинуться с места. С большими трудностями министрам удалось пробраться к гробу.

В десять с половиной тело Дуррути, покрытое красно-чёрным знаменем, было вынесено из Дома анархистов; его несли на своих плечах “милисьянос” колонны “Дуррути”. Толпа подняла вверх кулаки в знак прощального приветствия. Запели гимн анархистов “Дети народа”. Всех охватило волнение.

Однако никто не заметил, что на похоронную процессию пришли две группы музыкантов; один оркестр играл тихо, другой — очень громко, но не в такт первому. Шум мотоциклов, гудки автомобилей, командиры милиций свистели и жестикулировали. Между тем несущие гроб не могли продвигаться. Похоронная процессия не могла тронуться с места. Музыканты опять принялись играть, вновь тот же самый гимн; каждый играл сам по себе, не заботясь о другом; звуки смешивались в музыку без мелодии. Поднятые кулаки не опускались. Наконец музыка стихла, и приветствия тоже. С тех минут слышался шум толпы, в центре которой лежал Дуррути на плечах своих товарищей.

Прошло по крайней мере полчаса, прежде чем по улице смогла продвинуться похоронная процессия. Прошло несколько часов, прежде чем она прибыла на Площадь Каталонии, находившейся на расстоянии всего нескольких сотен метров. Кавалеристы, как могли, продвигались вперёд. Музыканты, потерявшие один другого, старались собраться вместе. Автомобили, остановленные в обратном направлении, давали задний ход. Машины с венками проезжали по параллельным улицам, чтобы каким-нибудь образом встать в состав кортежа. И все кричали во всё горло.

Нет, это не были похороны монарха — это были народные похороны. Никакого порядка — всё происходило спонтанно, импровизированно. Это были похороны анархиста — узрите Его Величество! Иногда странные, но не теряя грандиозности, необыкновенной и мрачной». У основания колонны Христофору Колумбу, недалеко от того места, где 19 июля Аскасо, друг погибшего, принимал сражение и отдал свою жизнь, были произнесены прощальные речи.

Оливер, единственный оставшийся в живых из группы трёх товарищей, взял слово как друг, товарищ и министр юстиции Испанской Республики. «В эти тревожные часы, — сказал он, — революционное правительство горячо приветствует Дуррути и всех павших в борьбе с фашизмом. В лице его подруги мы приветствуем всех женщин, оплакивающих смерть дорогих им людей. В дочери Дуррути мы приветствуем всех детей, потерявших своих родителей. Мы приветствуем всех сражающихся на фронте и тех, кто будет идти в бой до решающей победы».

Затем слово взял русский консул. Он закончил свою речь на каталонском, восклицая: «Смерть фашизму!» Президент Женералитат Компанис выступил последним. Он сказал: «Товарищи!» и закончил возгласом: «Вперёд, вперёд!»

Предполагалось, что после выступлений толпа разойдётся, и только ряд друзей пройдут за гробом до кладбища. Но было невозможно следовать намеченной программе. Люди не расходились, всё кладбище было запружено толпами, и нельзя было добраться до места могилы. Кроме того, все улицы кладбища оказались заставлены тысячами венков.

«Темнело. Опять начался дождь. Вдруг он перешёл в ливень, и земля кладбища превратилась в грязное месиво, где утопали цветы. В последний момент приняли решение отложить захоронение, и нёсшие на плечах гроб развернулись перед могилой и понесли свою ношу в погребальное помещение.

Всего лишь на день позже Дуррути был похоронен. Его последней обителью станет мавзолей, сооружённый для тел Аскасо и его. Он станет местом паломничества для народа, который переживает смерть своих героев, не плача о них, — он чествует их без того сентиментализма, которое мы называем благочестием»274.

23 ноября 1936 года в Леганес имело место важное заседание; его возглавлял сам Генералиссимус (Франко), и присутствовали на нём генералы Мoла, Саликет и Варела, вместе с командующими их главных штабов. Там было принято наиважнейшее решение — оставить фронтальную атаку на Мадрид, и таким образом оно изменило курс и знак истории…275

В тот же день, 23 ноября, вся пресса Испании и мира информировала о погребении анархиста, иллегалиста, которым всю свою жизнь был Дуррути.

«Пролетарская демонстрация, идущая за гробом Дуррути, наряду с похоронами Ленина, является одной из самых значительных рабочих демонстраций в истории пролетариата. Более полумиллиона человек присутствовали там, но величие этого события заключается не в физическом присутствии толпы, а в глубоком чувстве, которое вызвала смерть Дуррути у всей революционной Испании», — правдиво замечает Каминский.

Печатный орган Колонны «Дуррути» El Frente, номер, датированный в Пина-де-Эбро 23 ноября 1936 года, пишет: «История и легенда станут его величавыми вестниками», и действительно, с того момента, как стала широко известна новость о смерти Дуррути, родилась легенда, которая, по прошествии 40 лет, всё ещё жива. Народное воображение не смирилось с концом Дуррути; он выходил за рамки его значения для истории. Так же, как и в другие моменты его бурной жизни, это воображение создаёт ещё одну жизнь, согласно личности человека, который в те дни воплощал устремления самого народа. На этом основании Ruta — печатный орган Либертарной молодёжи — пишет:

«Дуррути — борец, никогда не оставлявший рабочего места в мастерской; Дуррути — командир Колонны, презревший почести и звёзды на погонах; Дуррути — человек из народа, который жил для народа, представлял для нас, молодых анархистов, твёрдую надежду».

А El Frente Libertario, газета Конфедеральных милиций, цитировала последние слова Дуррути как «призыв к мужеству»:

«Братья, вперёд, за революцию!»

Далее газета писала: «Мы бы заслужили презрение, оказываемое предателям, если бы не исполнили его последнего желания».

Пресса других антифашистских течений прославляла героя, но анархисты — противники культа как такового — писали в Solidaridad Obrera:

«Другая организация, отличная от НКТ, придала бы ему святой характер вождя».

А в газете Tierra y Libertad, органе ФАИ, писали:

«Город и человек искали друг друга, нашли и слились в одно целое; оба стали достойными один одного».

Тысячи писем и телеграмм пришли в Комитеты НКТ изо всех стран мира. Испанские политические деятели, делегаты и командиры Колонн выразили свою боль. Персонажи левого революционного движения, такие как Андреу Нин или Марсо Пивер, подчеркнули огромную потерю для революции — смерть Дуррути. Десятки испанских и иностранных писателей выразили свою грусть. Среди них Пьер Сиз наиболее удачно описывает значение пустоты после гибели Дуррути:

«Кто сможет стать достаточно сильным и достаточно достойным, чтобы принять страшное наследие Дуррути?»276

Как можно выразить это наследие кратко? Мы процитируем строки из его последнего письма, написанного за сутки до смерти, в адрес Либерто Кальехаса:

«Перед отъездом из Каталонии я попросил быть сознательными тех, кого интересует то же, что и меня. Я не говорю о бедных духом и слабых. Я говорю обо всех тех, о нас; мы полностью отдали себя для совершения последнего натиска. Ружья не способны ни на что, если за ними не стоят воля и расчёт в выстреле. Нет сомнения, что фашисты не войдут в Мадрид, но их необходимо быстро отбросить, потому что Испанию надо опять завоевать»277.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Предисловие

Если бы после гибели Дуррути не создалось некое туманное облако вокруг неё, то не было бы необходимости в четвёртой части нашей книги. Но ввиду того, что по прошествии сорока лет тайна остаётся неразгаданной, мы не можем уклониться от обязанности написания эпилога.

С того самого момента, когда Дуррути смертельно ранили, свидетели происшествия высказали путаные версии этого факта — таким образом появились противоречивые свидетельства. Их не смогла опровергнуть даже организация, в рядах которой состоял Дуррути. Очевидно, что за каждой версией скрывался (и скрывается) определённый политический интерес. К таким противоречиям добавились связанные с войной позиции различных политических группировок, действующих в Испании, в контексте драматических событий. Что касается антифашистского сектора и по причине внутренних идеологических конфликтов, а также того, что Дуррути считали одним из наиболее выдающихся деятелей Каталонии и рабочего движения Испании в целом, как признаёт сам Кольцов, все принялись использовать память о нём в целях пропаганды и с пользой для себя. Наиболее выразительным фактом стало присвоение ему посмертно звания подполковника (ему, погибшему как рядовому «милисьяно»), с целью последующего присвоения такого же ранга Листеру, Модесто, Валентину Гонсалесу и Сиприано Мере. Принимая во внимание революционную позицию Дуррути до самого момента его смерти, такое действие, без сомнения, превратилось в его политическое убийство. Это, вместе с широким использованием якобы принадлежавшего Дуррути высказывания (о котором мы не нашли никакого подтверждения в его речах и публичных заявлениях), послужило не только для окончательного свершения его политического убийства, но и способствовало провалу самой пролетарско-крестьянской революции. Так, сразу же после его смерти ГПУ, при поддержке Коммунистической партии, принялось проводить контрреволюционные действия и преследование анархосиндикалистов, ссылаясь на якобы высказанное мнение Дуррути: «отречься от всего, но только не от победы».

Принимая во внимание вышеизложенное, невозможно произвести анализ до сих пор остающихся в силе различных версий, не принимая в расчёт политический климат того момента, а также психологические причины, характеризующие испанскую трагедию. В такой конфликтной ситуации официальная версия гибели Дуррути, не носящая категоричного характера в том смысле, что Дуррути был сражён насмерть «вражеской пулей», могла бы превратиться в спусковой крючок для вооружённого столкновения в лоне антифашистского лагеря. Быть может, именно этот довод послужил для уклонения от простого объяснения его гибели, и была выдвинута категоричная версия, которая, возможно, не имела под собой реального фундамента. В противном случае возникли бы противоречия и целый веер вопросов без ответа, которые, несмотря на многочисленные усилия воображения, не в состоянии прояснить то, что мы можем назвать «психологической тайной испанской революции».

Различные версии гибели Дуррути можно разделить на три направления:

а) Дуррути пал как один из борцов против фашизма;

б) Дуррути стал жертвой одного из своих соратников... по той причине, что склонялся к принятию коммунистических идей;

в) Дуррути — жертва происков ГПУ.

К этим трём группам мы можем добавить ещё четвёртую, так называемую vox populi (глас народа): Дуррути погиб от рук контрреволюционеров, то есть всех тех политических сил, пытавшихся вернуть Испанию к отправной точке 18 июля 1936 года.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Глава I. Начальные версии

Сиприано Мера (18 ноября)

«Мансана предложил мне забраться на чердак так называемого Серро дель Пимьенто, где мы удостоверились, что, действительно, Клинический госпиталь был занят противником. Чтобы восстановить наш контроль, принимая во внимание позиции, необходимо было занять весь противоположный квартал: дом за домом. Для этого мы перешли с точки Серро дель Пимьенто до Каналильо, чтобы наши люди смогли быстро занять позицию на кладбище, которое находится напротив женского монастыря и казармы Гражданской гвардии “Гусман эль Буэно”, а также Института географии и кадастра, Госпиталя Красного Креста и всей колонии маленьких отелей, расположенных к северу от Естадио Метрополитано»1 .

Антонио Бонилья (19 ноября)

«Уцелевшие бойцы колонны “Дуррути” остались на месте, чтобы продолжить оборону в коттеджах, которые находились со стороны Рейна Виктория (в то время — Пабло Иглесиас) приблизительно в 400 м от Клинического госпиталя; это здание в процессе постройки находилось под контролем франкистов. 18 числа, к ним на помощь подошла колонна “Дель Росаль” из Астурии, и один из её членов, капитан подрывников, сообщил мне, что противник ночью покидал это здание, а утром вновь занимал его. Он предложил мне занять эту позицию той ночью (...). В четыре утра того трагичного дня, 19 ноября, мы произвели залп в сторону здания; в ответ не последовало ни одного выстрела, и поэтому большая группа товарищей заняла постройку. С террасы они кричали мне: слышно ли как они поют “Интернационал”?

Спустя несколько часов произошёл неожиданный инцидент. Как обычно, каждое утро националисты пробрались через туннель, посредством которого они поддерживали связь с Каса де Веласкес2 для входа в здание; так противники оказались лицом к лицу. Раздались выстрелы, и погибло несколько людей в частях Дуррути; остальные нашли убежище на верхних этажах. Франкисты через некоторое время отступили, используя всё тот же подземный ход, а бойцы колонны “Дуррути” отошли к пункту коттеджей.

Было 13:00 (19 ноября), когда я решил поговорить с Дуррути, чтобы объяснить создавшуюся ситуацию. Лоренте вёл машину, и меня сопровождал один каталонский плотник, очень храбрый парень, его звали Мигель Дога. Прибыв в штаб-квартиру, мы увидели: “Паккард” Дуррути уже почти отъезжал, и он сидел в машине вместе с Мансаной3 . Я объяснил ему создавшееся положение, и Дуррути решил сам поехать на место. Я сказал Хулио Гравесу (водителю), чтобы он ехал за нами, так как нужно было избегать участков, где шли бои. Он так и сделал. Мансана, как всегда, нёс за плечом свой “наранхеро”; с шеи свисал завязанный платок — так он иногда поддерживал раненую руку: на прошлой неделе его ранили в палец. Дуррути, как казалось, не был вооружён, но под кожаной курткой висел его всегдашний “кольт 45”. Их машина ехала за нами, пока мы не прибыли к коттеджам, занятым нашими поредевшими подразделениями. Тогда их автомобиль остановился; мы находились впереди, метрах в двадцати от них.

Дуррути вышел из авто, чтобы сказать что-то «милисьянос», гревшимся там на солнце, за забором. Тот участок не простреливался. Именно в тот момент Дуррути был смертельно ранен, и революция понесла невосполнимую утрату.

Мы сидели в другом автомобиле, впереди, на расстоянии приблизительно двадцати метров, и ожидали примерно три или четыре минуты. Когда Дуррути садился в машину, мы тронулись с места и, посмотрев назад, чтобы проверить, едут ли они за нами, увидели, что их автомобиль разворачивается и быстро едет в обратном направлении. Я вышел из машины и спросил у ребят, что произошло. Они ответили, что кого-то ранили. Я спросил, знали ли они кого именно, и они ответили, что нет. Я сказал Лоренте, что мы должны тотчас же вернуться. Было два с половиной часа пополудни.”

Здесь мы дословно приводим рассказ Бонильи Педро Косте Мусте4 ; однако когда мы его расспросили подробнее, на вопрос «слышал ли он выстрел», он нам ответил, что нет; что касается числа сопровождающих в машине Дуррути и кто составлял его охрану, он твёрдо заявил, что из казармы вместе с Дуррути выехали только Мансана и водитель, что первые упомянутые сидели на заднем сиденье автомобиля, и при Дуррути не было никакого “официального охранника”, а просто сопровождающий: “это был товарищ, наиболее близкий к нему в те моменты”. На наш вопрос, знал ли что-либо Бонилья о существовании некого Рамона Гарсии (“Рагара”, по словам Монтото)5 , тот категорично ответил: “в колонне «Дуррути» под таким именем воевали два «милисьянос», но ни один из них не посещал Генеральный штаб колонны, и уж точно они не являлись «охранниками Дуррути». С другой стороны, он не помнит, что какой-либо из упомянутых Рамонов Гарсия приезжал в те дни в Мадрид6 . Из приведённого нами текста невозможно извлечь доказательство, на которое можно было бы опереться, описывая, каким именно образом был ранен Дуррути. В рассказе Бонильи существует всего лишь моральная оценка, там речь идёт о “случайном, или преднамеренном выстреле” из “наранхеро”, который нёс Хосе Мансана.

Хулио Гравес (показания Ариэлю, данные в 17:00)

«После обеда мы отправились на линию фронта в Университетском городке, с нами был товарищ Мансана7 . Мы подъехали к Куатро Каминос. Оттуда на всей скорости спустились по проспекту Пабло Иглесиас. Пересекли район маленьких отелей, расположенный в конце проспекта, и свернули направо. После больших потерь на площади Монклоа и у стен тюрьмы Модело части Дуррути заняли другие позиции. Светило осеннее солнце. Подъехав к широкому шоссе, мы увидели группу “милисьянос», шедших по направлению к нам. Дуррути понял, что это были молодые бойцы, дезертирующие с линии фронта. То место выглядело разрушенным после боёв. Клинический госпиталь, занятый в те дни частями арабов, господствовал над всеми окрестностями. Тогда Дуррути попросил остановить машину. Я так и сделал, соблюдая меры предосторожности; мы остановились на углу одного из тех небольших отелей. Дуррути вышел из машины и направился к покидающим линию фронта “милисьянос». Спросил у них, куда шли, и так как они замялись, он настоял: они должны вернуться на свои боевые позиции; Дуррути говорил сурово и чётко.

После того как парни подчинились, Дуррути пошёл назад, к машине. Ливень пуль становился всё сильнее. Послышались яростные выстрелы со стороны яркой громады Клинического госпиталя. Подойдя к дверце машины, Дуррути упал. Ему прострелили грудь. Мансана и я выскочили из автомобиля и тотчас же усадили его в машину. Я, как мог быстро, развернул машину, и мы поехали в Мадрид, к госпиталю каталонских милиций, ведь оттуда мы и приехали. Остальное тебе известно. Это всё»8.

Хоан Ларч в своей книге «Гибель Дуррути», приводя показания Хулио Гравеса, неверно истолковывает события, и это приводит к не отвеченному вопросу. Ларч предполагает, что, когда Дуррути и его сопровождающие выехали на улицу Мигель Анхель, то перед тем, как взять курс к Университетскому городку, подъехали к Госпиталю милиций (отель «Ритц»). Такое предположение неверно. Фраза, произнесённая Хулио Гравесом, конкретна: «…, и мы поехали в Мадрид, к госпиталю каталонских милиций, оттуда мы и приехали». Действительно, Хулио Гравес поехал к брату Ариэля, в здание Национального подкомитета НКТ, расположенное на улице Реформа Аграриа, напротив Ретиро. В этом месте корреспондент Soli занимал помещение для секретариата. И именно туда он направился в 17.00, после того как Дуррути остался под наблюдением врачей. Именно там Гравес сообщил Ариэлю о случившемся:

«— Что случилось? — спросил я, обеспокоенный.

— Дуррути смертельно ранен, — ответил мне один из них, — и быть может, уже скончался.

— Но нежелательно, чтобы эта новость стала известной сейчас, — сказал товарищ Хулио Гравес.

Было пять часов вечера. Мы втроём отправились к отелю “Ритц”, где располагался госпиталь Каталонских милиций.

Совсем немногим было известно о предсмертном состоянии Дуррути».

Ариэль продолжает рассказ о его прибытии в отель «Ритц» вместе со своим братом и Хулио Гравесом; также приводит разговор с доктором Сантамарией:

«Я попрощался с ними; мы договорились, что я подъеду позже. Я отправился в Национальный подкомитет НКТ, чтобы сообщить о случившемся. Туда уже прибыли сведения. Говорили о неразглашении и осмотрительности. Я не осмеливался звонить в Барселону и сделал это позднее. Оборона Мадрида диктовала свои правила и более того, если в том была нужда. Необходимо было ждать результатов соглашений, принятых членами конфедеральной организации, которая заседала в те самые минуты9.

Водитель Дуррути поехал со мной в редакцию Soli: там мы могли поговорить в более спокойной обстановке». Логично, что свой рассказ Ариэлю Хулио Гравес завершает фразой «оттуда мы и приехали», так как оба прибыли из отеля «Ритц»10.

Сиприано Мера.

«Во второй половине дня 19 числа я отправился в Комитет Обороны... Поджидая Дуррути, мы беседовали (Валь и Мера). Хотя стрелки часов показывали на час больше назначенного времени, опоздание Дуррути нас не смущало, потому что все мы знали о его занятости и необходимости его присутствия во многих местах. Спустя какое-то время приехал Мансана, он отозвал меня в сторону, чтобы поговорить наедине. Он был не в себе, и я сразу спросил:

— Что случилось, Мансана?

Почти со слезами на глазах он ответил:

— Только что ранили товарища Дуррути, и мне кажется, ему не выжить.

— Что? Какого чёрта? Мы виделись всего несколько часов назад, и он мне сказал, что поедет на свой командный пункт, чтобы отдать распоряжения».

— Да, так и было. Но приблизительно в четыре часа второй половины дня (время указано неверно) один связной сообщил нам, что капитан, командовавший двумя ротами, посланными в Клинический госпиталь, отдал приказ всем своим бойцам отступить. Ты знаешь, как Дуррути относится к таким делам. Он приказал подать машину, и мы тотчас же выехали к Клиническому, чтобы проверить достоверность информации. Я сказал ему, что на самом деле его присутствие для проверки фактов не было обязательным. Я вовсе не думал, что с ним могло что-нибудь случиться, просто придерживался другого мнения, то есть что он должен был оставаться на командном посту, чтобы руководить в спокойной обстановке...

— Но, ладно, что же произошло?

— Мы подъехали к концу проспекта и, не останавливаясь, поехали по улице, которая выходит на восточную сторону Клинического. На этой улице Дуррути приказал машине остановиться, так как увидел бегущего по направлению к нам “милисьяно”. Он вышел из автомобиля и спросил, почему он бежит. Тот ответил, что направляется в санчасть, чтобы достать носилки, так как у них были раненые и один погибший в бою. Дуррути не стал его задерживать, и в момент входа в автомобиль (его открытая дверца находилась напротив Клинического) сказал нам, что его ранили...

— Кто был с вами?

— Дуррути, его два связных, Йолди и я.

— Ты думаешь, что выстрел был сделан из госпиталя и что наши уже покинули его?

— Да, без сомнения, то была вражеская пуля.

Товарищ Мансана предупредил меня, что очень важно держать случившееся в секрете, так как бойцы Дуррути после целого ряда волнений могли подумать, что речь шла о покушении. На том мы и расстались, но я сказал Мансане, что необходимо рассказать обо всём Валю. Он согласился, и мы зашли в кабинет Валя, чтобы сообщить ему страшную новость».

Сиприано Мера продолжает свой рассказ; он повествует о поездке в госпиталь с целью получения информации о состоянии раненого. Прибыв в госпиталь, Мера, Мансана и Йолди опять говорят о целесообразности держать в секрете случившееся, чтобы избежать резкой реакции бойцов колонны «Дуррути». Мера пишет, что в этом разговоре также принял участие Валь, только что подъехавший в госпиталь, и что он посоветовал Сиприано Мере поехать в Валенсию, чтобы сообщить о происходящем Мариано Р. Васкесу, генеральному секретарю НКТ, а также министрам: Гарсии Оливеру и Федерике Монтсени:

«Вновь речь зашла об обстоятельствах ранения Дуррути, и Валь с подозрением спросил у Мансаны:

— Быть может, это дело рук коммунистов?

— Нет, — категорически ответил Мансана, — пуля вылетела из Клинического. Это фатальный случай. Госпиталь уже был под контролем противника (…). Я тотчас же отправился в Валенсию»11. В версии Сиприано Меры есть ряд ошибок. Он путается в указании времени прибытия Мансаны в Комитет Обороны и времени, когда Дуррути ранили. Мансана приехал в 16:00, и в это время Дуррути никак не мог оказаться раненым. Решение о поездке Меры в Валенсию было принято не Валем, а собранием активистов, на котором Хосе Пратс представлял Национальный комитет.

Если сравнивать версии Мансаны и Хулио Гравеса, то они не совпадают ни по сути, ни в деталях. Оба свидетеля придерживаются различных мнений в том, что касается ««милисьянос». Мансана включает в свои показания присутствие Йолди и ещё двух связных. Хулио Гравес утверждает, что присутствовали только он и Мансана. Гравес стоит ближе к действительности, чем Мансана. Тем не менее мы можем подумать, что Мера и здесь допускает ошибку, вполне понятную, так как широко было известно, что Йолди постоянно находился при Дуррути.

Несмотря на указанные ошибки и противоречия, есть что-то общее для всех, и это касается необходимости хранить молчание. Вплоть до 17 часов 19 ноября, весьма скудное число людей знало о произошедшем; эта деталь является общей для всех тех, кто до сих пор высказал свою версию о случившемся.

Роман Кармен.

Кармен был русским кинооператором, сопровождавшим Илью Эренбурга, когда тот, в качестве корреспондента «Известий», освещал события испанской войны. В 1947 году Кармен опубликовал в московском «Новом мире» свой «Блокнот о войне в Испании». На одной из его страниц Кармен рассказывает о последней встрече с Дуррути за несколько часов до его гибели. Он пишет, что в Министерстве обороны встретил Хаджи Д. Мансурова. Тот шёл на встречу с Дуррути с целью убедить его не отводить свою колонну с мадридского фронта. Кармен решил пойти с ним, так как хотел побеседовать с Дуррути, которого не видел ещё с августа, когда вместе с Эренбургом был в Бухаралосе.

«Нас провели в кабинет, где Дуррути диктовал что-то машинистке. Он порывисто встал и, кинувшись навстречу Хаджи, долго пожимал ему руку, словно боялся никогда больше его не увидеть. Его чёрные глаза, всегда светящиеся неистовыми вспышками, сейчас излучали еле уловимую грусть и растерянность. Хаджи несколько дней назад вошёл в состав главного штаба Дуррути в качестве советника, и Дуррути всегда советовался с ним (...)».

По словам Кармена, Дуррути сделал для них экскурсию по дворцу и предложил взять себе любую понравившуюся вещь — картины или что-либо другое, — но всё это было сделано с «намерением избежать объяснения о принятом решении ретировать своих людей с линии фронта».

Хаджи взял его за руку и усадил на большой диван, обитый бархатом.

Тот покорно сел и опустил глаза.

Хаджи посетовал на то, что Дуррути отводит своих людей с линии фронта, потому что такое действие наносило сильный удар по морали защитников. В конце концов он убедил Дуррути продолжать оборону Мадрида:

«— Ладно, я поеду в “бригаду” ...

— Я с тобой, — предложил Хаджи.

— Нет-нет! — словно испугавшись, воскликнул Дуррути. — Нет, я один поеду. — и решительным шагом направился к охране: — Машину! В бригаду!

Дуррути быстро затянул пояс с пистолетом, мы вышли на улицу. Машина с охраной уже стояла наготове. Из здания вышел начальник штаба бригады Дуррути. Рука его на перевязи. Я попросил Дуррути взять меня с собой — хотел снять его в Университетском городке.

Он резко сказал:

— Нет-нет, только не сейчас.

Спросил у начальника штаба:

— Ну, что там у нас? — Дуррути кинулся в машину, и она в сопровождении четырёх мотоциклистов рванула с места. Мы с Хаджи поехали в штаб обороны Мадрида.

Через час, проходя по коридору штаба, я увидел Хаджи. Он стоял спиной ко мне, глядя в окно. Я окликнул его. Он не ответил. Я тронул его за плечо. Он повернулся ко мне, его глаза были полны слёз.

— Что случилось?

— Они убили его. Только что.

Предательский выстрел в спину оборвал жизнь Дуррути в момент самой напряжённой борьбы его с самим собой и с “классическими” анархистами. (…). Он был честным человеком, он готов был сделать правильные выводы из всего, что происходило на его родине, — но они его убили12.

Если это повествование Кармена заслуживает доверия, нужно задать такой вопрос: кто сообщил о случившемся Хаджи, сразу же после того, как выстрелили в Дуррути?

Противоречивые показания медиков

Дуррути привезли в госпиталь и сразу же поместили в операционную, где он оказался в окружении полдюжины врачей, парализованных «страхом». Так как никто из докторов, стоявших около Дуррути, не хотел брать на себя инициативу в оказании медицинской помощи, было принято решение прибегнуть к хирургу Мануэлю Бастосу Ансарту, который, обследовав раненого, сформулировал «абсолютно безнадёжное заключение (...), после которого в помещении послышался почти что вздох облегчения со стороны всех присутствовавших медиков. Ведь у всех буквально гора свалилась с плеч: их принуждали делать операцию, a смерть пациента во время хирургического вмешательства была вполне вероятна. Наверняка его сообщники обвинили бы оперировавших в смерти раненого, со всеми вытекающими из этого последствиями. Спустя несколько лет я встречал некоторых врачей, присутствовавших в тот день в госпитале, и когда они вспоминали ту сцену, их всё ещё охватывала дрожь; они обсуждали происшедшее только с глазу на глаз и при одном её упоминании бледнели».

Диагноз доктора Бастоса был следующим: «(рана) горизонтально пересекала верхнюю часть брюшной полости и нанесла повреждение важным внутренним органам. Рана была фатально смертельной, и мы ничем не могли помочь пациенту; он доживал свои последние минуты»13. Как мы увидим далее, диагноз Бастоса оказался ошибочным. Что касается описания раны, то в нём не указана одна особенность, которая видна под левым соском на том же уровне, что и сердце, и она же просматривается на всех фотографиях безжизненного тела Дуррути. Какова причина такого умалчивания? Мы считаем, что здесь речь идёт не об умалчивании, а о другом: доктор Бастос наверняка, когда работал над книгой, не имел в наличии своих врачебных записей тех дней; и так как ему довелось оперировать тысячи раненых, он путает ранение Дуррути с ранами других своих пациентов. Однако эта ошибка — если наше предположение верно — ещё более увеличивает противоречия вокруг этой темы и способствует усилению атмосферы таинственности, так как не совпадает с диагнозом другого врача — Сантамарии.

Хосе Сантамария Хауме, после кончины Дуррути произвёл вскрытие трупа: «Я разрезал грудную клетку, для того чтобы выяснить, какие повреждения произвела пуля. Грудная клетка Дуррути была очень развитой. Согласно её топографии, мне стало ясно, что в диагнозе произошла ошибка, так как сочли невозможным хирургическое вмешательство. В момент аутопсии я удостоверился, что операция могла бы быть проведена с положительным исходом, хотя, несомненно, раненый был обречён».

Что касается описания раны, по словам Сантамарии, «она была нанесена в результате выстрела, произведённого на расстоянии менее пятидесяти сантиметров от жертвы, вероятно, примерно тридцати пяти; этот расчёт основан на степени пропитки порохом одежды на теле раненого». В отношении пули — «она была крупного калибра — 9. Также рана находилась под левым соском и в грудной клетке»14. Такое местоположение раны не совпадает с описанием, сделанным Бастосом, и поэтому можно сделать вывод, что речь идёт не о той же самой ране. Или же, говоря об одном и том же, врачи используют различные термины. После указания этого противоречия нужно отметить ещё одно, и мы не в состоянии уяснить: Сантамария признаёт, что «операция могла бы быть сделана с положительным исходом, хотя, несомненно, раненый был обречён». Если раненый наверняка бы не выжил, то операция не могла иметь положительный исход. Но если бы операция дала положительные результаты, это означает, что доктора подразумевали широкий диапазон для выживания пациента. Утверждение Сантамарии в отношении его отрицательного аспекта, по нашему мнению, нужно понимать, как упомянутое доктором Бастосом чувство паники, царившей в среде медиков.

Если подвести итог вышеизложенному, то становится ясным, что указанные противоречия не способствуют выяснению ранения Дуррути, а, напротив, порождают, как мы впоследствии рассмотрим, основы легенды, которая будет окружать тайну его гибели, несмотря на любые попытки её расследования.

Национальный комитет НКТ назначил Рикардо Санса15, одного из членов группы «Мы», как замену Дуррути на мадридском фронте. В те дни Рикардо Санс исполнял функции Генерального инспектора линий фронта в Арагоне и Каталонии. Когда 20 ноября в 12 часов ночи Гарсия Оливер сообщил Рикардо Сансу о приказе переехать в Мадрид, тот находился в Фигересе. На рассвете 21-го Рикардо Санс выехал в Мадрид и в пункте тюрьмы «Сан-Мигель-де-лос-Рейес» (Валенсия) встретил караван, сопровождавший тело Дуррути в Барселону, где было решено его похоронить. Согласно свидетельству Санса, он обменялся впечатлениями с Мансаной и Мигелем Йолди, делегатами колонны в этой процессии. В своём повествовании он не говорит, о чём они ему рассказали. Санс продолжил путь до Мадрида, куда он прибыл уже вечером.

«Кругом царил полнейший хаос. Никто не хотел верить в смерть Дуррути. (...) Все считали, что он не мог умереть. Могло случиться всё что угодно, только не это (...).” Его убили коммунисты”, — говорили одни. “Его убили выстрелом с балкона”, — добавляли другие. “Его мог убить нe кто иной, как его враги”, — совпадали во мнении и те, и другие. Когда говорили таким образом, никто не думал, что Дуррути также мог погибнуть от пули противника, засевшего в траншее, напротив.

Я был глубоко заинтересован в выяснении обстоятельств гибели Дуррути. Мой интерес можно легко понять — в его основе лежали различные причины. Во-первых, Дуррути всю жизнь был моим близким другом. Во-вторых, мне — замене Дуррути — нужно было узнать во всех подробностях всё, что случилось, с тем чтобы знать, каким образом я должен поступать на моём новом посту начальника колонны, ранее под командованием Дуррути».

Рикардо Санс побеседовал с доктором Сантамарией и осмотрел участок Клинического госпиталя. Опросил людей, которые сопровождали его в момент ранения (он не указывает никаких имён); после такого расследования Санс в заключении говорит: «... Я никогда не сомневался, что Дуррути погиб, противостоя противнику и от пули, вылетевшей из здания Клинического госпиталя, находившегося в Университетском городке». И продолжает: «Дуррути, без сомнения, погиб в результате неосторожности (...). Недремлющий враг, увидев остановившийся автомобиль на расстоянии всего лишь одного километра от здания (Клинический госпиталь), подождал, пока его пассажиры выйдут и займут выгодные для их поражения позиции; когда они находились на подходящем расстоянии, противник наудачу выстрелил; в результате был смертельно ранен Дуррути, и двое из его сопровождавших получили более лёгкие ранения.

Так, неожиданно для всех и в момент отсутствия боевых действий, непредвиденная агрессия оборвала драгоценную жизнь нашего Дуррути»16.

Это заявление Рикардо Санса, сформулированное в 1945 году, имеет ряд недостатков, которые, вместо окончательного разъяснения темы гибели Дуррути, ещё больше затемняют её.

Хулио Гравес и Хосе Мансана, хотя и ошибаются в числе, но говорят, в момент выхода Дуррути из автомобиля, об одном или нескольких «милисьянос». В этой подробности также совпадает Антонио Бонилья. Санс не говорит о присутствии какого-либо «милисьяно» и пишет всего лишь о неосторожности факта выхода из машины в месте, простреливаемом противником. Также Санс упоминает пулемётную очередь, о которой не ведут речь ни Мансана, ни Гравес. А затем Санс противоречит Мансане, который, как мы уже видели, повествует о сильной перестрелке, между тем как Санс пишет: «вокруг царила полнейшая тишина». Санс должен был бы быть более точным в своём изложении фактов и привести имена двух товарищей, раненых наряду с Дуррути.

Не сделав это, быть может, вопреки его желанию, он способствует ещё большей путанице, особенно потому, что приблизительно в то время, когда Санс опубликовал свой рассказ, Ариэль также напечатал свою статью, приводя версию Хулио Гравеса, которая расходилась с историей Санса.

После 1945 года, и если верить напечатанному в книге Хоана Ларча, Рикардо Санс ответил на его вопросник, возможно, в 1970 году. Ответы, приводимые автором, ещё более запутывают эту тему. Раненые, о которых он упоминает — Мансана и Йолди, — но в действительности никто из них не был ранен в описываемом происшествии, это произошло несколько дней спустя. В этом новом показании Санс признаёт, что не встретил в Мадриде никого из тех, кто сопровождал Дуррути в момент трагедии, но поговорил с Мансаной и Йолди недалеко от Валенсии, — факт, о котором Санс не упоминает. Люди, предоставившие Сансу информацию, не присутствовали на месте происшествия; так, Хиль де Монтес находился в Университетском городке, а что касается Хоакина Морланеса, то он в те дни вступал в ряды колонны. Таким образом, версия Санса, вместо того чтобы прояснить сомнения, ещё больше затемняет этот вопрос.

Прежде чем завершить цитирование свидетельства Санса, мы сочли крайне важным привести некоторые факты в отношении бойцов колонны и их психологического состояния, со слов самого Санса.

Он встретился в гарнизоне на улице Гранада с теми, кто уцелел в сражениях и прибыл вместе с Дуррути в Мадрид. На этой встрече также присутствовала Федерика Монтсени; она выступила, чтобы успокоить людей. После слов Санса и Монтсени один из «милисьянос» сказал от имени присутствующих, или, по крайней мере, выразил всеобщее настроение:

«Товарищ Санс. Не удивляйся нашему возбуждению. Мы уверены, что нашего Дуррути убили не фашисты. Это сделали наши враги из лагеря сторонников Республики (...). Над тобой нависла такая же опасность, так как в эти дни стараются уничтожить всех революционно настроенных активистов, потому что есть люди, которые боятся, что революция зайдёт слишком далеко».

Санс так комментирует это выступление: «Все те, кто не погиб, как Дуррути, имели более-менее такое же мнение, что и только что выступивший товарищ»17.

Ряд участников колонны приняли твёрдое решение вернуться в Арагон, однако, согласно документу, направленному Главнокомандующим Х бригады в адрес Хосе Миры, большинство осталось в Мадриде:

«От Главнокомандующего — Хосе Мире, делегату частей Дуррути. Ввиду того, что польская рота должна покинуть населённый пункт Пардо, постарайся, используя свои резервные силы, прикрыть линию фронта, которую польская рота занимает на протяжении заграждения Каса-де-Кампо, начиная с точки Пуэрта-де-Аравака; остальные части останутся в резерве, и для этого прежде собери информацию о тех подразделениях, которые ты заменишь. Командный пункт. 7 декабря 1936. Главнокомандующий» Подпись, инициалы и круглая печать Х бригады18.

Подавляющее число историков, повествуя о теме Мадрида, не только затемняют действия колонны «Дуррути» на этой линии фронта, но, кроме того, после гибели Дуррути убирают её с этого участка. Приведённый нами документ, надеемся, вдохновит упомянутых историков для исправления своих исследований.

21 ноября 1936 года, посвящая событию первую страницу, Solidaridad Internacional информировала о смерти Дуррути. Её версия о гибели Дуррути также не способствует разъяснению произошедших фактов. «Наш товарищ направлялся в половине девятого утра к передовым частям колонны. По дороге ему встретились “милисьянос», возвращающиеся с линии фронта. Он остановил автомобиль, и, когда вышел из него, раздался выстрел — как предполагается, из окна одного из небольших отелей в Монклоа. Дуррути упал, не произнеся ни слова. Пуля, сразившая его, насквозь прошила спину. Рана оказалась смертельной».

Кто же предоставил эту информацию газете? Ариэль был её корреспондентом в Мадриде, и, согласно его ранее процитированному рассказу, его версия намного отличается от этого сообщения. Быть может, эти данные представляют одну из фантазий директора Solidaridad Internacional Хасинто Торио?

На следующий день после похорон, другими словами — 23 ноября, были опубликованы первые комментарии. Фашисты, используя радио «Севилья», передали следующее: «Дуррути убили те, кому он был неудобен живой, потому что представлял опасность для своих политических врагов». И затем: «то, что случилось с Дуррути, ожидает многих из его друзей».

В тот же самый день московские «Известия» напечатали: «Создание правительства Народного фронта в значительной степени произошло благодаря давлению Дуррути. Огромные трудности, с которыми он столкнулся в борьбе против фашизма, привели его к эволюции приближения к позиции Коммунистической партии. Покидая арагонскую линию, чтобы примкнуть к защитникам Мадрида, Дуррути заявил: “Да, я чувствую себя большевиком и готов поставить на свой рабочий стол портрет Сталина»19.

В те дни в Мадриде распространились вышедшие из-под контроля слухи: «Дуррути, убедившись в эффективной организации Коммунистической партии, отказался от идей анархизма и вступил в компартию, при условии, что его поступок останется тайной вплоть до более подходящего момента»20.

С целью опровержения этих версий НКТ и ФАИ опубликовали совместное заявление с вступительными словами Хосе Пейратса: «Для исправления злонамеренных манёвров Комитет НКТ и ФАИ опубликовали 21 ноября следующее заявление:

“Трудящиеся! Засады и внезапные нападения тех, кого называют «пятой колонной», распространили фальшивые и гнусные слухи о том, что наш товарищ Дуррути был злонамеренно убит в результате предательского действия. Перед лицом этой низкой клеветы мы предупреждаем всех товарищей. Речь идёт о грязном поступке, направленном на разрушение колоссального единства действия и мысли пролетариата, которое является наиболее эффективным оружием против фашизма. Товарищи! Дуррути не стал жертвой предательства. Он погиб в бою, как многие борцы за Свободу. Он пал в бою, как герой, исполняя свой долг. Отвергните все злонамеренные слухи, распространяемые фашистами для того, чтобы разрушить наш нерушимый союз. Отвергните их полностью и бесповоротно. Не прислушивайтесь к безответственным лицам, сеющим братоубийственную шумиху. Они — основные враги революции! Национальный Комитет НКТ. Иберийский комитет ФАИ”»21.

Как разъяснительный документ обстоятельств гибели Дуррути, это заявление не имеет ценности, однако его основное значение заключается в том, что какими бы ни были эти обстоятельства, величие личности Дуррути оставалось нетронутым, и также нельзя было опровергнуть тот факт, что он погиб в противостоянии с врагом. Конфедеральные и специально созданные комитеты провели тщательное расследование о его гибели, хотя в те дни и не опубликовали результаты, и также не сделали это до сих пор. Из всего этого можно сделать вывод, что в те моменты преобладала идея сохранения единства антифашистского фронта во что бы то ни стало. Тем не менее такое бескорыстие со стороны НКТ и ФАИ в действительности не разделяли их тогдашние союзники, так как один из них, а именно Компартия, не только явилaсь одним из распространителей лжи в отношении гибели Дуррути, но и, используя имя Клебера, поспешилa заполнить образовавшуюся после его смерти пустоту. Этот поступок 26 ноября разоблачил генерал Висенте Рохо в письме генералу Миахе:

«... Пресса посвятила себя восхвалению этого генерала (Клебера); сразу видно, что оно преувеличено и ложно (...). Что касается его талантов как командира, свидетельства его надуманной популярности тоже неправдоподобны. (Клебер), как кажется, является военным идолом ряда наших политических партий (...), которые представляют его как “каудильо”, способного привести революционный процесс к успеху (...). А это, как и ранее мною отмеченное, чрезвычайно вредно, так как поощряет вождизм, принёсший столько вреда нашей родине; и этот вред ещё более опасен, когда личность, пытающаяся возвыситься, не обладает подлинными талантами вождя»22.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Глава II. Легенда или реальность?

Мэтью Корман («милисьяно” группы интернационалистов колонны):

«Дуррути был сражён пулемётной очередью при выходе из автомобиля. Это оказалось единственной победой “пятой колонны” в Мадриде. “Милисьянос” окружили дом, откуда раздались выстрелы, и уничтожили всех, кто там находился»23.

Эта версия Кормана была дана нам в более развёрнутом виде другим бойцом колонны, который предпочёл не называть своего имени:

Х. М.

«...Выйдя из Главного штаба на улице Мигель Анхель, Бонилья — эмиссар, посланный Либерто Росом, — Мансана и ещё один человек (не помню его имени) сели в автомобиль.

Подъехав к Пласа Монклоа — наиболее близкой точке к Клиническому госпиталю, — Дуррути попросил водителя остановиться около одного из коттеджей, находящихся на проспекте. Едва машина затормозила, из одного из коттеджей слева раздалась выстрелы по направлению к автомобилю. Пуля прошила окно машины и ранила Дуррути в бок. Как только все опомнились от неожиданности, то побежали к коттеджу, откуда раздались выстрелы; из него выбежали два или три человека. Одного из них настигла очередь, и он тут же скончался. Другим удалось скрыться. У погибшего нашли членский билет НКТ, выданный в Мадриде хлебопекарным профсоюзом. Провели расследование и смогли удостовериться, что его владелец погиб несколько дней до этого происшествия, и родственники заметили: среди личных вещей не было билета НКТ. Таким образом, пришли к выводу: в госпиталя наверняка проникли агенты “пятой колонны”, которые похищали политические документы, чтобы снабдить ими фашистов»24.

Хауме Миравитлес.

В своих мемуарах он пишет, что «спустя год после гибели Дуррути в Барселоне была организована выставка в честь героической обороны Мадрида; в качестве экспоната среди других предметов там находилась рубашка, которая была на Дуррути в день его смерти. Она была развёрнута на витрине, и вокруг толпились люди, пытавшиеся разглядеть отверстие, произведённое пулей, и оборванные края ткани». Миравитлес добавляет, «он был там и слышал комментарии о том, что представлялось невозможным, что дыра не могла образоваться в результате выстрела, сделанного с расстояния двух тысяч футов».

«В тот же вечер, — рассказывает Миравитлес, — я пригласил техников из медицинской лаборатории для осмотра рубашки. Мнения всех совпали: выстрел был сделан с небольшого расстояния».

Спустя несколько дней «на одном банкете, где была и жена Дуррути», он спросил у неё: «Вам наверняка известна правда: как погиб Дуррути?» — «Да, я знаю как», — ответила она. Я настаивал: «Так что же произошло?» Она пристально посмотрела на меня и сказала: «Вплоть до моей смерти я приму официальную версию: что он был убит гражданским гвардейцем выстрелом из окна». Потом добавила, снизив голос: «Но я знаю: его убил некто, находившийся рядом с ним. Это была месть»25.

Пьер Росли.

Пьер Росли, член французской компартии, командир подразделения ХI Интернациональной бригады, заявляет: «В день, когда умер Дуррути, 21 ноября, его колонна атаковала с самого утра здание Клинического госпиталя и Приют “Санта-Кристина” (Asilo Santa Cristina). Когда начало вечереть, после ряда неудачных попыток анархисты стояли под стенами госпиталя. Дуррути находился на его командном пункте, перед тюрьмой Модело. Иногда казалось, выстрелы исходили сзади. Дуррути упал, подкошенный насмерть. Шальная пуля? Отскочившая рикошетом? С августа месяца у лидера анархистов появилось много врагов среди старых активистов НКТ и ФАИ. Они упрекали его в насаждении суровой дисциплины, и некоторые обвиняли его в амбициях и сотрудничестве с коммунистами». Несколько минут спустя анархисты его колонны говорили Пьеру Росли: «Дуррути погиб от рук наших...»26.

Михаил Кольцов.

«21 ноября. Шальная или, может быть, кем-нибудь направленная пуля смертельно ранила его при выходе из автомобиля, перед зданием его командного пункта.

Очень жаль Дуррути! Несмотря на анархистские ошибки и заблуждения, он был, несомненно, одним из самых ярких людей Каталонии и всего испанского рабочего движения»27.

Доминик Десанти.

«Перед зданием тюрьмы “Модело”, гордостью Республики, убили Дуррути. О его гибели сказали многое. Но несколько лет назад мы встретили старого анархистского активиста. Он раскаивался, утверждая и приводя весьма достоверные подробности, что одному из его товарищей было поручено убрать Дуррути. “Эта его дисциплина внутри неподчинения — Дуррути намеревался превратить нас в ягнят. Мы, недовольные, ворчали, так же как социалисты и коммунисты. Он требовал, чтобы мы шли в бой, не обсуждая его приказы. Но каждый из нас имел право высказаться по поводу атаки, идти в бой или нет. Его приказы походили на команды «советского» генерала”. Раскаявшийся анархист добавляет: “Тогда я не знал: идеологии могут быть разными, но форма сражения едина, и победа — твёрдое правило”»28.

Хьюг Томас.

«21 ноября, пока сражение было в разгаре, Дуррути погиб на линии фронта, перед зданием тюрьмы “Модело”. Говорили, что его сразила шальная пуля из Университетского городка. Но, скорее всего, его убил кто-то из его соратников, некто непокорный, отрицавший новую позицию анархистов — “дисциплины в неповиновении”. Похороны Дуррути прошли в Барселоне. В течение целого дня народ шёл по Авенида-де-ла-Диагональ, линиями в 80 или 100 человек. Вечером двести тысяч человек поклялись в верности принципам Дуррути. Однако его смерть положила конец одному из ярких моментов анархизма».

Пьер Бруэ.

«14 ноября в Мадрид с Арагонского фронта прибывают три тысячи пятьсот человек из колонны “Дуррути”. Жители Мадрида горячо приветствуют их. Дуррути требует, чтобы ему назначили самый опасный участок. Ему доверяют Каса дель Кампо, напротив Университетского городка.

Главный штаб назначает ему военного советника, русского “Санти” (...) 15 ноября на этой линии фронта начинается мощная атака. К вечеру колонна “Асенсио” прорывается в Университетский городок (...). 21 ноября Дуррути убит — наверняка это дело рук одного из его соратников, который расходился с ним в понятиях о дисциплине ввиду риска для жизни в адских условиях непрекращающегося огня противника»29.

Критик «Таймс».

«Дуррути — человек, обладающий огромным авторитетом, — наконец согласился приехать в Мадрид для обсуждения альянса с коммунистами и правительством. Он и его охрана разместились в подземном ресторане на улице Гран Виa, в то время как наверху были слышны взрывы гранат войск генерала Франко. Мадридцы никогда не видели столь мощного вооружения и с энтузиазмом ожидали действий этих отлично вооружённых бойцов.

Дуррути покинул свою охрану, пришёл и достиг соглашения с коммунистами; но пятнадцать минут спустя он был убит агентами анархистской организации под названием “Друзья Дуррути”»30.

Таково мнение литературного критика приложения к «Таймс» в отношении гибели Дуррути. Он обвиняет в своей статье книги «Анархисты» Джеймса Джолла и «Анархизм» Джорджа Вудкока, упрекая авторов в «недостатке объективности»:

«Ни один из авторов, проанализированных нами, не отразил этот эпизод достоверно. Оба принимают версию о приезде Дуррути в Мадрид и то, что он был убит неизвестными личностями. Эту информацию ввиду очевидных причин в те дни распространили республиканское правительство Испании и Коммунистическая партия. Они были заинтересованы в смягчении конфликта между коммунистами и анархистами. Говорили, что Дуррути пал от шальной пули, выпущенной из фашистских траншей. Всё это неправда. Его убили выстрелом в спину, причём свидетелями были многочисленные жители Мадрида. Убийство могло быть представлено как возможное и категоричное свидетельство философии анархизма и особенно конечного конфликта между коммунистами и анархистами.

Группировка “Друзья Дуррути” была основана незадолго его гибели. Её целью было выражение подлинного духa анархизма, противоречащего авторитарным тенденциям коммунизма. Следовательно, являлось логичным, что “Друзья Дуррути” покончили с ним самим. Это было последнее действие в споре Бакунина с Карлом Марксом».

Лица, упомянутые в процитированной статье, и другие, имеющие интерес в темах, связанных с историей войны в Испании, ответили автору в последующем номере «Таймс»31:

«Господин директор, — пишет Хьюг Томас, — ваш критик “Анархизмa” Джорджа Вудкока категорично утверждает тот окончательный факт, как будто бы он лично присутствовал на месте происшествия, что испанский анархистский лидер Дуррути был убит в 1936 году на улицах Мадрида экстремистской группировкой, иронически известной под названием “Друзья Дуррути”.

Также далее он пишет: “многочисленные жители Мадрида” видели убийцу, и республиканское правительство Испании, и Коммунистическая партия распространили версию, что Дуррути погиб на линии фронта от рук националистов или же “неизвестных лиц”». Ввиду таких утверждений Хьюг Томас указывает: «Было бы чрезвычайно интересно точно узнать, кто же эти “многочисленные жители Мадрида” и, может быть, кто-либо из них опознан именно сейчас. Удивительно, — добавляет Томас, — почему критик газеты думает, что правительство и коммунисты по какой-то веской причине скрывали обстоятельства гибели Дуррути, если таковые были им известны? Напротив, нам кажется: ввиду того, что отношения с анархистами в ноябре 1936 года уже были достаточно напряжёнными, коммунисты обратили бы в свою пользу “убийство” Дуррути с целью дискредитации своих товарищей, в особенности тех, кто сопротивлялся подчинению военной дисциплине. И наконец, — завершает английский историк, — имеются ли какиелибо доказательства что группировка “Друзья Дуррути” уже существовала в то время?»

Альберт Мельтцер.

В том же самом номере «Таймс» и сразу же после письма Хьюга Томаса публикуют послание Альберта Мельтцера:

«Ваш критик утверждает, что обладает сведениями о гибели Дуррути, и они намного серьёзнее тех, которые он может доказать указанием достоверных источников информации. Когда кто-либо погибает прямо на улице, в военный период времени, мы можем предположить, что его смерть — дело рук его противников или его соратников. В момент гибели Дуррути находился в районе города, постепенно очищаемом от фашистов. Невозможно, что убийца мог узнать его и покончить с ним, заведомо зная, кого именно убивает. На Дуррути не было особой формы, и убийца стрелял наугад, целясь в наступающих «милисьянос»; это мог быть какой-нибудь франкист (выстрел в Дуррути был произведён в его спину с этажей зданий, всё ещё находящихся под контролем противника). Когда Республика потерпела поражение, целый ряд анархистов высказывали мнение, что Дуррути пал жертвой коммунистов, но это неправдоподобно. Конечно, правда, что смерть Дуррути явилась весьма выгодной с тактической точки зрения для коммунистов, поскольку таким образом исчезал единственный деятель анархистского движения, обладающий достаточно серьёзным престижем, чтобы препятствовать растущему влиянию коммунистов.

“Друзья Дуррути” возникла через несколько месяцев после гибели Дуррути (организация носила такое название именно в связи с традицией анархистов давать имя своим группировкам “друзья того или иного философа, или умершего активиста”, но никогда в честь ещё живущего). Те анархисты, которые назвались так в Испании (первая группа была основана в Париже), противостояли какимлибо соглашениям с правительством и подчинению компартии. Ваш критик (возможно, “старый товарищ по путешествию”?) смешивает две формы коммунистических нападок на анархистов, когда утверждает, что “Друзья Дуррути” казнилa его, так как он вёл переговоры с коммунистами с целью достижения альянса. Это могло бы произойти позднее, по причине влияния русских: оно достигло кульминации после его смерти. В ряде интервью, опубликованных анархистским ветераном Эммой Гольдман, Буэнавентура Дуррути незадолго до гибели ясно высказывал свою позицию. Когда ему задали вопрос о том, не слишком ли он доверялся обстоятельствам, то он ответил: “Я не опасаюсь выбора со стороны трудящихся, если перед ними встанет необходимость избрать наши методы свободы или псевдо коммунизм, который вы видели в России”. Тогда она спросила: “Что могло бы случиться, если бы коммунисты доказали рабочим свою силу, чтобы поставить на повестку дня выбор как таковой?” Дуррути уверенно ответил: “Было бы просто найти общий язык с коммунистами уже после нашей победы над Франко или даже раньше, если будет в том необходимость”».

Мельтцер пишет в заключении:

«Пока Дуррути был жив, это могло быть доказано как достоверное».

Джеймс Джолл.

Также послал свои комментарии литературному критику «Таймс»:

«Исследователи испанского анархизма и гражданской войны в этой стране будут благодарны вашему сотруднику за его вклад в расследование обстоятельств гибели Дуррути. Однако очень печально то, что, настаивая на анонимности своих информаторов, не представляется возможным узнать, кто они, с тем чтобы их показания обрели достоверность и в будущем в исторических описаниях можно было ссылаться на них».

В этом втором выпуске Литературного приложения «Таймс», которое мы сейчас цитируем, обвиняемый критик сразу отвечает всем его оппонентам:

«Корреспонденты Томас и Мельтцер рассматривают четыре основные аспекта:

а) Где был убит Дуррути?
б) Кто его убил или убили?
в) Почему они сделали это?
г) Почему официальная версия оказалась изменённой?

Господин Томас считает, что его убили в Парке дель Оэсте, другими словами — на линии фронта в Мадриде. Мистер Мельтцер соглашается, что он был убит на улице, но что это сделала группировка “Друзья Дуррути”. Я находился в Мадриде в день преступления, и на месте, где это произошло, — через полчаса после событий. Там было много людей, с которыми я был знаком, по крайней мере знал их в лицо, и среди них — охранники Дуррути. На самом деле у них не было времени связаться со мной, чтобы поведать мне о случившемся.

Дуррути был убит, как верно указывает господин Мельтцер, выстрелом из высоко расположенного окна, но он обезоруживает меня своим утверждением, что действие происходило “в районе города, постепенно очищаемом от фашистов”, но что тем не менее он был убит националистом, который попросту замешался в авангард республиканцев. Я бы порекомендовал господину Мельтцеру проверить его источники информации. Похожий эпизод мог иметь место за много недель до того или спустя много месяцев после. Никакое сражение такого рода против франкистов не могло произойти в Мадриде в те дни.

Не было необходимости в том, чтобы Дуррути носил особую форму для его узнавания. Убийцы ожидали у окна — оттуда они могли держать под контролем выходы из здания, где, как было известно, Дуррути вёл переговоры. Окно располагалось на той же стороне улицы, и именно оттуда был произведён выстрел в спину, как только он вышел из здания. Конечно, любой может в эти моменты отрицать, что убийцы действительно были членами группы “Друзья Дуррути”. Когда господин Мельтцер, не указывая на свои собственные источники, спрашивает о моих, я только могу напомнить ему о природе той войны. Мои источники, могу сказать, имеют свои собственные истоки. Мои информаторы — не те люди, которые в данный момент наслаждаются жизнью в Chatham House32 или в ООН.

Тем не менее вполне возможно (я чувствую себя стеснённым представлять это как помощь в адрес господина Джолла), что ктолибо из американских корреспондентов в Мадриде мог провести свои новости через цензуру, и таким образом представилась бы возможность найти какую-нибудь полезную информацию при просмотре подшивок американских газет той эпохи.

Мистер Мельтцер и Томас ошибаются, согласно моим сведениям, когда указывают, что организация “Друзья Дуррути” не существовала как таковая в момент гибели Дуррути. Её лозунги появлялись на стенах города, прокламации распространялись. Можно назвать два аспекта этой группировки. Их можно рассматривать, с одной стороны, как “чистых” идеалистов-анархистов, которые считали (как, впрочем, могли думать и другие анархисты), что под давлением военной действительности руководители анархистского движения отдалялись от идейных принципов. Или они могли быть на самом деле агентами противника, замаскированными под анархистов с целью организации беспорядков. Здесь имеет смысл факт, указанный господином Томасом, что “анархисты часто использовались другими организациями”. Тот факт, что они убили Дуррути, может быть объяснён с двух точек зрения.

Что касается официальной версии происшествия, очевидно, что цель убийц — были ли они идеалистами или нет- — состояла в срыве плана правительства и коммунистов, который находился в процессе становления. Так, намерение заключалось в воспрепятствовании тому, чтобы люди, и особенно бойцы на фронте узнали правду. Речь шла об элементарном ответе на провокацию.

С моей точки зрения, господин Мельтцер затрагивает живую точку данной темы, приводя цитату интервью Дуррути с Эммой Гольдман. Она спрашивает, слишком ли он доверяет обстоятельствам (...) Он отрицает это. Однако целый ряд анархистов придерживались обратного мнения. И они также считали, в коротком интервале между интервью и убийством, что Дуррути менял свою позицию в управлении организацией в том, что касалось необходимого сотрудничества с коммунистами, которые, я думаю, обладали в те дни намного большей мощью в рядах вооружённых сил республики, чем предполагает господин Мельтцер».

Версия Антонии Штерн.

Её вариант отличается от всех ранее приведённых и освещает гибель Дуррути в новом ключе, проводя параллели со смертью немецкого коммуниста Ханса Баймлера, убитого неким Ричардом — военным советником, которого навязали «русские военные». Антония Штерн — немка, и нам неизвестно, жива ли она до сих пор. Таинственная гибель бывшего депутата Коммунистической партии чрезвычайно обеспокоила его друзей, а Антония входила в круг наиболее близких к нему людей; она была не только его подругой, но и помощницей. Было известно, что Ханс Баймлер находился в оппозиции к немецкой группе, которая работала в отеле «Колон», Барселона. Причина их разногласий заключалась в том, что Баймлер ставил им в вину бюрократизм их деятельности и неоправданное беспокойство в отношении событий каталонского тыла, вместо того чтобы посвящать себя своим прямым обязанностям, другими словами — борьбе с фашизмом. Антония Штерн провела глубокое расследование обстоятельств гибели Баймлера, и далее мы приводим его фрагменты:

«На могильной плите Ханса Баймлера целый год не было ни надписи, ни даты его смерти, а когда они были сделаны, то не соответcтвовали истине. Ханс Баймлер погиб в Университетском городке, а не в Каса дель Кампо, которая находилась от места его гибели приблизительно в трёх километрах. С какой целью давались эти фальшивые данные? Быть может, для дезориентации общественного мнения в случае исследований, или же попросту намеревались избежать упоминания Университетского городка. Надо не забывать, что за десять дней до гибели Баймлера именно в том месте был предательски — выстрелом в спину — убит Дуррути.

Являлось ли это воспрепятствованием констатации совпадения? Быть может, оба мотива дополняют друг друга...! (...) Однако это ещё не всё... Истинные друзья Баймлера, которые продолжали говорить и думать о нём, тотчас же оказались в неблагоприятном положении — их начали преследовать...»

Антония Штерн признаёт, что прибыла в Барселону, полностью доверяя официальной версии гибели Дуррути:

«Я хотела собрать свидетельства товарищей - “милисьянос» Ханса Баймлера, чтобы после написать книгу о нём. По приезде в Барселону меня изолировали, и затем начались преследования. Несмотря на самые лучшие рекомендации, пропуска, моя работа, моя поездка в Мадрид, наконец, всё, что имело отношение к сбору материала для книги, столкнулось с трудностями и запретами. Наконец мне ясно сказали, что я должна отказаться от намерения написать книгу о Хансе Баймлере; но ввиду того, что я не подчинилась приказам партии, меня задержали. Также были арестованы все те “милисьянос”, которые доверили мне свои мнения о Баймлере. Мы никак не могли понять причины этих преследований и того, что любой ценой старались запретить тему о Хансе Баймлере. Мы поняли это, когда узнали, как именно погиб Ханс Баймлер: “Вместе с Хансом Баймлером они задушили революцию. Мы не могли победить, потому что самые лучшие товарищи погибали от рук их же партии”, — сказал мне доверительно один из “милисьянос” Баймлера, которого я недавно встретила»33.

Моссéн Хесус Арналь и журналист Монтото.

Моссéн Хесус Арналь более известен на арагонской земле как «секретарь Дуррути» или «поп Дуррути». Когда разразились военные события 19 июля, он был приходским священником, исполнявшим свои духовные функции в одном местечке провинции Уэска, под названием Агиналиý. Опасаясь за свою жизнь, в первые дни восстания он сбежал или же где-то скрывался. Спустя какое то-время, всё ещё чувствуя себя в опасности, он сменил место жительства и, переезжая из деревни в деревню, прибыл в Кандаснос, где некто Тимотео, член НКТ, убедившись, что не было надобности в казни священника, сделал всё возможное, чтобы спасти ему жизнь, и в конце концов привёл его в колонну «Дуррути», в Бухаралос, где он поступил на должность писаря в Комитете центурий, вместе с Антонио Родой, Хосе Есплугасом и Флоресом. Постепенно Моссéн Хесус Арналь стал работать комиссаром роты и секретарём Комиссара дивизии «Рикардо Рионда Кастро» (Рико). Окончилась война, и Моссéн Хесус переехал во Францию, но вскоре вернулся в Испанию, где какое-то время пробыл в концентрационном лагере; наконец он вышел на свободу и вернулся к своим прежним функциям священника в посёлке Бальобар (Уэска). Так шли дни за днями «попа Дуррути», вплоть до того момента, когда Моссéн Хесус Арналь решил написать мемуары и объяснить, в исторических целях, тайну гибели Дуррути. Едва священник Бальобара публично заявил о своих намерениях, его спокойная жизнь закончилась: началась осада журналистов, кинематографистов и т.д.

По словам Моссена Хесусa, основной целью написания мемуаров было желание оправдать своё пребывание в колонне «Дуррути». Вероятно, эта идея пришла ему в голову в 1967 году, после разговора с одним из кинотехников — Марьяно Пачеко, который был занят на съёмках фильма «Вылазка» (Golpe de mano) в его посёлке. Тот, со слов Моссена Хесуса, попросил рассказать ему об обстоятельствах смерти Дуррути, о которых Пачеко уже знал от Хулио Гравеса, известного водителя Дуррути в момент происшествия. В его рассказе в качестве места инцидента фигурирует Пласа де Монклоа, что, согласно Рикардо Рионде, ошибочно.

Хесус Арналь, наверняка поддавшись влиянию кинематографиста и понимая ценность опубликования версии, которая представила бы гибель Дуррути в ином свете, взялся за мемуары, причём придал этому огласку. Так, в ноябре 1969 года у Хесуса Арналя взяли интервью журналисты из Агентства EFE из Монсона, которые 11 ноября опубликовали репортаж в El Noticiero Universal Барселоны, тотчас же, 30 числа, подхваченном газетой Heraldo de Aragón и печатным органом La Mañana из Лериды 2 декабря 1969 года; затем, 7 июля 1970 года, он был расширен Анхелем Монтото в La Prensa. В упомянутых репортажах особенно отмечена гибель Дуррути, которую Хесус Арналь описывает следующим образом, предваряя рассказ словами: «Перед тем как подъехать к международному мосту, отделяющему Францию от Испании, Рико (Рикардо Рионда Кастро) сказал нам:

— Сейчас вы узнаете правду о смерти Дуррути. Я всегда вам говорил, что это тайна и что мы поклялись не разглашать её в силу политических причин и потому, что считали: эта смерть недостойна Дуррути. Прибыв в Университетский городок и перед тем, как приступить к делу, водитель Хулио припарковал машину прямо у бордюра дороги. Это был авто марки “Испано” с откидным верхом, мы его пригнали из Бухаралоса. У Дуррути в руках был ручной пулемёт, известный как “наранхеро”, короткоствольный; именно такой, — говорит он мне, — какой ты сейчас несёшь для сдачи жандармам. (Такое оружие во время войны было у Альфредо, охранника его отца.) Нагнувшись, чтобы выйти из автомобиля, Дуррути попытался поставить “наранхеро” на бордюр тротуара, и при столкновении предохранитель не сработал — раздался трагичный выстрел».

Спустя несколько дней после публикации репортажа Хесус Арналь пишет: «Перед дверью моего прихода остановился автомобиль, из него вышли один сеньор, сеньора и маленький ребёнок. Войдя ко мне в кабинет, сеньор обратился ко мне:

— Я из Барселоны. Я приехал познакомиться с вами и узнать, как вам удалось узнать правду о смерти Дуррути.

Я спокойно рассказал ему мою версию и указал на источники информации, а он мне говорит:

— Я один из тех, кто был тогда в том автомобиле. Я не разрешаю вам разглашать моё имя; в крайнем случае можете указать мой псевдоним — “Рагар”. — Он показал мне документы, удостоверяющие его личность. — Вы правы за исключением небольших деталей, которые не меняют сути дела. Авто был марки не “Испано”, a “Бьюик”; “наранхеро” ударился не о бордюр тротуара, а о подножку машины; и, наконец, Рикардо Рионды Кастро (Рико) не было в автомобиле — в нём находились Бонилья и Мансана. Не знаю, как Рико смог узнать обо всём, но правда то, что его там не было. Действительно, несчастный случай произошёл на Пласа де Монклоа, на углу Пасео Росалес, в четыре часа пополудни, 19 ноября 1936 года. Раненого сейчас же доставляют в oтель “Ритц” (...). Федерика Монтсени и Мариано Р. Васкес (Марианет) — секретарь Комитета НКТ — взяли с нас клятву о неразглашении».

Показания этого таинственного лица по имени “Рагар” превратили Моссена Хесуса в детектива, потому что его мучили сомнения в отношении рассказа Рионды и повествования “Рагара”.

«Имея такого рода сомнения, — пишет Хесус Арналь, — (...) мы с журналистом Анхелем Монтото принялись опрашивать людей, которые, по нашему мнению, имели достаточно информации о случившемся».

Такое расследование затронуло также врачей: Мартинеса Фрайле, Мануэля Бастоса и Хосе Сантамарию. В результате возникли разногласия между Бастосом и Сантамарией, которые, как мы ранее объяснили, по-разному описывали рану. Но как Хесус Арналь, так и Монтото оставили для себя версию Сантамарии, потому что именно она подходила для их теории, и это означало для них «провал» как детективов. Последуем дальше.

В намерении продолжить расследование журналист Монтото отбыл в Тулузу, чтобы посетить Федерику Монтсени, а Моссéн Хесус поехал в Реальвиль для встречи с Риондой.

«Дон Анхель Монтото посетил во Франции Федерику Монтсени и вернувшись, сообщил мне:

— Она признала, что мы на верном пути, утверждая, что смерть Дуррути произошла в результате несчастного случая.

Однако я не был удовлетворён этим результатом и поехал во Францию, местечко Реальвиль, так как мнe стало известно, что там проживал Рико. Встреча была очень тёплой, как между отцом и сыном, и я ему сказал:

— Послушай, Рико, я приехал обнять тебя и твоих родных, но мне также крайне важно выяснить кое-что: гибель Дуррути.

— Я тебе сказал правду, когда мы пересекали границу, другой нет. Но сейчас ты можешь добавить и разъяснить, что меня не было в момент инцидента, но ты знаешь: Мансана и я — больше чем братья, и через десять минут после того я узнал обо всём с подробностями. Я без какого-либо сомнения утверждаю, что смерть Дуррути — несчастный случай (...).

Итак, я считаю, — пишет в заключение Моссен Хесус, — что здесь больше нечего сказать»34.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Глава III. Противоречия и вымыслы в представленных версиях

Мы намеренно с большими подробностями описали различные, публично известные версии: каждая из них и с большой уверенностью пытается раскрыть тайну гибели Дуррути. Но как бы мы ни утруждали своё воображение, ни одна не является достаточно конкретной и достойной доверия, чтобы «стать последним словом в этом вопросе». Разногласия между этими описаниями и внутренние противоречия аннулируют их как неоспоримую истину, но это совсем не означает, что каждая версия сама по себе не содержит положительных элементов. Возможно, если собрать эти элементы вместе, то удастся воссоздать картину, наиболее близкую к действительности. Но это уже предположения в стиле детектива — не совсем подходящего жанра в исследовании исторического характера.

Версии, вращающиеся под влиянием сталинистской орбиты, начиная с заявления газеты «Известия», яркого описания событий хроникёром литературного приложения к «Таймс» и, наконец, представленная Федерико Браво Моратой (он пишет, что «Дуррути вступил в ряды КП при условии сохранения в тайне этого факта до определённого момента»), нацелены на два направления, причём не обладая никакой точкой опоры: завладеть личностью Дуррути и заодно обречь анархизм как таковой. Русский кинооператор Кармен, смело утверждая, пишет: «В рядах анархистской организации состоят в основном авантюристы, способные убить Дуррути». Все эти варианты происшествия, ввиду их настойчивого характера, не вызывают доверия. Верно то, что некоторые официальные заявления Дуррути могут быть истолкованы в смысле коммунистической пропаганды на тему единства в борьбе с фашизмом. Однако Дуррути дал вполне ясно понять, что именно он считал единством действия. И в его утверждении не было ни тени сомнений. Его последнее публичное выступление — это текст, написанный им для «русских рабочих». Когда в Бухаралосе встал вопрос о поездке делегации в Россию, он лично высказался против; но в силу того, что Военный комитет колонны принял решение одобрить эту поездку, Дуррути лично написал приветственное письмо. В нём не было ни одного упоминания ни имени Сталина, ни большевиков, ни советского правительства. Это были слова рабочего в адрес таких же простых рабочих, как и он, призывавшие их к революционным действиям в поддержку пролетариата, борющегося за социальную революцию и твёрдо намеренного вести её до конца. Так как это письмо — последние слова, написанные Дуррути официально, нужно обладать весьма богатой фантазией, чтобы видеть в Дуррути «эволюцию к большевизму».

Другой аспект, на который намекает сталинизм в лице Пьера Бруэ, Хьюга Томаса и Доминика Десанти — что «с Дуррути могли покончить его соратники», — представляет из себя наиболее грубое оскорбление, которое только можно нанести тысяче бойцов колонны «Дуррути», погибших при обороне Мадрида. Участники колонны «Дуррути», отбывшие из Арагона, хотя нам и трудно признать это, не только глубоко верили в Дуррути, но и следовали за ним без какого-либо сомнения до самой смерти. Любой из них был готов умереть вместе с ним. Влияние Дуррути на них основывалось на фактах его борьбы в прошлом. И эти прошлые заслуги ещё более усиливались как в Арагоне, так и в Мадриде, ввиду его постоянного присутствия на линии фронта. Если и существовало противоречие между Дуррути на его посту делегата колонны и Дуррути как рядового члена организации, оно состояло именно в том, что он исполнял свои обязанности руководителя не из дома номер 27 на улице Мигель Анхель или Вентана Монсона, а на передовых фронтовых позициях. Можно только допустить, что некто, член его колонны, был невменяемым человеком и смог выстрелить в Дуррути при условии, что его поступок — единичное действие.

Однако необходимо более подробно объяснить этот пункт. Мы уже рассказали о том, как в Мадриде генерал Висенте Рохас назначил Дуррути ответственным за участок Университетского городка. И также мы уже писали, что именно одна колонна от Коммунистической партии (продвигающая «единое командование») отказалась подчиниться анархисту Дуррути; таким поступком КП показывала, что она придавала унитарный характер своему лозунгу «единого правления». Тем не менее ввиду того, что официальный приказ сохранился в архивах, является фактом, что колонна «Либертад-Лопес Тьенда», несущая ответственность за форсирование националистами реки Мансанарес, находилась под командованием Дуррути и, следовательно, носила имя «колонна “Дуррути”».

Полагаясь на этот официальный приказ, Мартинес Банде совершил ошибку, назвав её анархо-синдикалистской, и сам историк, описывающий войну в Испании, был вынужден признать свою неточность. Однако эту ошибку не исправили ни Хьюг Томас, ни Пьер Бруэ, ни другие, продолжающие путаницу в отношении колонны «Дуррути».

Висенте Рохо, поставивший под начало Дуррути колонну «Либертад-Лопес Тьенда» в период сражений в Университетском городке и в Клиническом госпитале, таким же образом определил под его контроль другие подразделения в Мадриде, в их числе — роты карабинеров. На участке, занятом подразделениями Дуррути, сражались бойцы, которым удалось выжить ещё со времён сражений начальной колонны, прибывшей из Арагона, и кроме того, другие части, трудно определимой политической окраски. Если убийца Дуррути и существовал на самом деле, то его надо искать среди этих людей, которые были определены под его начало в Мадриде, которые его не знали и не любили и, быть может, не разделяли его идеологических убеждений. Когда новые историки захотят взяться за исследование войны в Испании, мы можем порекомендовать им обойтись без библии Кольцова и запомнить описанные здесь факты, которые соответствуют исторической правде тех ноябрьских дней 1936 года.

Необыкновенное воображение Хауме Миравитлеса

Автор этих строк тоже присутствовал на выставке, организованной в Барселоне в 1938 году. На ней, действительно, был выставлен экспонат — «рубашка», но вовсе не кожаная куртка, на которой можно было увидеть «отпечаток пороха». Миравитлес увидел знаменитую рубашку через стекло, но она не была извлечена из витрины для исследования. Следовательно, врачи, приглашённые Миравитлесом, сделали своё заключение o «пятидесяти сантиметрах» — расстоянии, с которого был произведён выстрел, — наблюдая за предметом одежды через стекло витрины? Рикардо Санс в настоящее время жив, и именно он явился организатором выставки, посвящённой Дуррути в 1938 году. Так, он может свидетельствовать о том, дал ли он разрешение Миравитлесу «забрать рубашку для лабораторного анализа».

Перейдём к его второму заявлению. Эмилианне Моран, вдова Дуррути, вместе с дочерью, покинула Барселону вскоре после его гибели, с тем чтобы начать работу в организациях, основанных во Франции для поддержки испанской революции. Мы расспросили её o присутствии на официальном банкете, где она имела возможность беседовать с Миравитлесом. Её ответ был категоричен: «Она никогда не посещала какой-либо официальный банкет в Барселоне и знакома с Миравитлесом только по наслышкe, так как тот занимал должность в Центральном комитете милиций. Она слышала, как о нём говорили в доме Диего Абада де Сантильяна, где она остановилась на какое-то время, когда Дуррути находился в Мадриде».

«Санти» — военный советник Дуррути

«Санти — курьёзный персонаж, о функциях которого в Испании никогда не станет известно. Он использовал ряд имён, или его знали под рядом имён, хотя, кажется, его собственное было Х. Д. Мансуров. Эренбург всегда упоминает его как Хаджи, а Кольцов называет его Санти. Со слов Эренбурга, Хаджи был чрезвычайно отважным и даже проникал в тыл противника. Кавказец по происхождению, он мог сойти за испанца. Многоe из того, о чём пишет Хемингуэй в своей повести “По ком звонит колокол”, взято из рассказов Хаджи американскому писателю»35. Добавим к портрету Хаджи, написанному Эренбургом: он был полковником советской армии и входил в русский Главный штаб в Испании под командованием Ивана Берзина (Гришина).

Наши многочисленные расследования среди людей, окружавших в Мадриде Дуррути (Хосе Мира, Антонио Бонилья, Рикардо Рионда, Либерто Рос, Мора и др.), не указали нам каким-либо образом, что Санти состоял при Дуррути военным советником. Все единогласно заявляют, что единственными советниками Дуррути были Мансана и его собственное чутьё. «Возможно, что главный штаб Дуррути посещали русские военные, но ни один из них не остался постоянно в штабе». Из всего вышесказанного можно заключить, что Кольцов — как и в других местах его повествования — слегка запутал историю, создавая вымышленных персонажей или придавая реальным лицам вымышленные функции.

Версия кинооператора Кармена причудлива; это касается роли, которую он отводит Хаджи в отношениях с Дуррути, а также описания выезда Дуррути в Университетский городок в сопровождении впереди едущих четырёх мотоциклистов. В главном штабе на улице Мигель Анхель был только один мотоциклист — Мора, связной Дуррути. Тем не менее в этом фантастическом рассказе Кармена есть нечто, интригующее читателя. Почему Кармену понадобилось написать целый абзац на тему гибели Дуррути? Русский кинооператор указывает время смерти: в границах от 14:30 до 15:00. Ответ Хаджи конкретен: «Они убили Дуррути. Только что»36. Кто же были эти «они»? Затем следует текст, содержащий критику на анархистов: «Предательский выстрел в спину оборвал жизнь Дуррути в момент самой напряжённой борьбы его с самим собой и с “классическими” анархистами. Он мучительно хотел порвать с окружавшей его камарильей авантюристов и начать настоящую безоговорочную борьбу за свободу Испании. Он был честным человеком, он готов был сделать правильные выводы из всего, что происходило на его родине, — очевидно, поэтому его и убили». Выражение «они» двусмысленно; так, это может означать «классические» анархисты, а также — фашисты, а также люди Орлова, ГПУ. Всё это подозрительно: каким образом Хаджи стало известно обо всём в те самые минуты, когда Дуррути был ранен, между тем как Мера, Валь и пленум военных узнали об этом приблизительно в 17:00…?

Версия комментатора «Таймс»

Эта безумная версия страстно следует намерениям сталинизма, указанным нами в описании Кармена; её даже до сих пор (1976) придерживается сталинист Энрике Листер. Однако детали, которые предоставляет этот автор, противоречат реальным фактам (мы имеем в виду сцену произошедшего), и это ещё более усиливает его литературную фантазию.

Историк «Таймс» никоим образом не упоминает о действиях колонны в Мадриде, и его версия подразумевает, что целью поездки Дуррути в столицу явилось «заключение альянса с правительством и Коммунистической партией: ... покинул свою охрану. Когда соглашение было достигнуто, спустя пятнадцать минут, когда он выходил из помещения, его убийцы — “Друзья Дуррути”, — обосновавшись у окна со стороны улицы, на которой находилось здание, где был подписан договор (иными словами, здание коммунистов?), предательски выстрелили ему в спину».

Автор упоминает «окно», но не балкон. С балкона можно осуществлять контроль за улицей, но из окна — нет. Окно наверняка располагалось очень близко к двери. Было ли это окно того же самого здания? Несмотря на обилие деталей в описании, историк забывает существенное: название улицы, расположение окна и в конце концов — каким образом ему стало известно, что переговоры длились пятнадцать минут?

Ничего из того, о чём повествует английский комментатор в отношении сцены гибели Дуррути, не соответствует действительности. От начала до конца его рассказ — чистый вымысел. Даже убийцы, которых он называет «Друзья Дуррути», как таковые не существовали, как верно указывает Мельтцер.

Автор утверждает, что Коммунистическая партия была заинтересована в распространении версии, что Дуррути погиб в бою. Однако все источники сталинистского толка, начиная с Кольцова, распустили слухи: Дуррути был убит одним из его соратников, ввиду того, что «начинал открывать глаза», иными словами, эволюционировал к большевизму.

Этот историк заявляет, что Дуррути был убит выстрелом в спину и в присутствии многочисленных свидетелей. Что же предприняли зрители и «знаменитый охранник Дуррути» для задержания преступника? Никто не сделал абсолютно ничего, и тот спокойно ретировался. Принимая всё это во внимание, можно прийти к заключению, что присутствующие, включая коммунистов — ведь покушение произошло на пороге входной двери в здание, — были сообщниками...

Английский комментатор оказывается неспособным логично и основываясь на фактах обосновать свою фантастическую версию — он прибегает к крайнему средству, которое предоставляет ему Хьюг Томас: «убийцами могли быть люди, выдающие себя за анархистов». Быть может, эта подробность, если предположить, что имело место убийство, могла бы стать единственно важной в этом невероятном рассказе английского автора о гибели Дуррути.

Корман и анонимное свидетельство

Вариант Кормана, который ссылается на анонимное свидетельство члена колонны и также опирается на начальную версию, опубликованную в Solidaridad Obrera (при выходе Дуррути из автомобиля, раздался выстрел, наверняка произведённый из одного из окон небольшого отеля в Монклоа), открывает новое русло для расследования. Однако, к несчастью, мы не смогли найти никого, кто бы подтвердил этот факт. Военные из НКТ, которые занимали должности в Хлебопекарном профсоюзе и с которыми мы побеседовали, не смогли вспомнить тот факт, о котором нам упоминает анонимный свидетель. Тем не менее, если бы это и было верно, то доказало бы следующее: действовали элементы «Пятой колонны», или «люди, выдающие себя за анархистов», руководимые какой-либо секретной службой; а в те времена главенствовала ГПУ…

Моссен Хесус Арналь-Монтото

Нам остаётся проанализировать теорию о несчастном случае, пущенную в обращение Моссеном Хесусом Арналем.

Хесус Арналь утверждает, что целью написания его «мемуаров» явилось не что иное, как обоснование его присутствия в колонне «Дуррути». Однако вся его работа сводится к расследованию и доказательству того, что смерть Дуррути произошла в результате глупого несчастного случая. Просто несчастный случай, или «неосторожность», как пишет Рикардо Санс, — это одно и то же. Иначе говоря, задержаться в пункте, где идут бои, означало, вопреки своей воле, искать собственной гибели. Этой теории придерживается Рикардо Санс, и она довольно логична, ведь любая другая, увидевшая свет, как, например, версия Хесуса Арналя, не выдерживает самого простого критического анализа.

Теория несчастного случая, предложенная Хесусом Арналем, основывается на трёх фундаментальных аспектах: ею с ним поделился Рикардо Рионда; Федерика Монтсени подтвердила этот рассказ, и таинственный «кабальеро Рагар» также заверил её правдивость. Оставим в стороне ранее указанное противоречие в диагнозе врачей (кажется, Хесус Арналь не помнит о нём). Также не представляет особого интереса марка автомобиля (сначала это «Испано», затем, по словам «Рагара» — «Бьюик» и наконец — что более точно — это «Паккард», согласно показаниям Бонильи). Мы уделим внимание показаниям таинственного «Рагара». «Наранхеро» стукнулся o подножку авто, что означает: Дуррути не удалось выйти из машины. «В машине находились Мансана, Бонилья, “Рагар” и водитель. Несчастный случай произошёл на Пласа де Монклоа, на углу Пасео Росалес, в четыре часа пополудни, 19 ноября 1936 года. Федерика Монтсени и Мариано Р. Васкес взяли с нас клятву о неразглашении».

Рассмотрим место происшествия. На Пласа де Монклоа впадают, исходя из центра Мадрида, улицы: Фернандес-де-лос-Риос и де-лаПринсеса. Справа от Пласа-де-Монклоа находится, слева — улица де-Морет, а в конце этой улицы начинается Пасео-де-Росалес Пасеоде-Исаак-Пераль, полностью открытый, и всё происходящее на нём просматривается. Между Пласа-де-Монклоа и Пасео-де-Росалес нет никакого угла. Стоило только просмотреть карту Мадрида — и «Рагар» не совершил бы такой оплошности. Подразделения колонны «Дуррути» занимали позиции в точке Стадиума. На Пласа-деМонклоа также находились ряд частей под командованием Рикардо Рионды. Сцена, описываемая «Рагаром», — или неверная, или преследует цель ввести в заблуждение историков. Теперь перейдём к пассажирам автомобиля. Мансана не упоминает о «Рагаре»; Хулио Гравес тоже не делает этого; не говоря уже о Рикардо Сансе. Что касается Бонильи, то, несмотря на то что все указывают на его гибель, на самом деле он жив и, по его словам, он ехал в другой машине, впереди автомобиля Дуррути. «Рагар» утверждает, что несчастный случай произошёл внутри автомобиля, между тем как Бонилья указывает, что Дуррути вышел из него, поговорил с «милисьянос», что у него при себе не было «наранхеро», и что если авария и имела место, то после входа в машину. «Рагар» — мистический персонаж, которого никто не упоминает, и его имя едва известно; все утверждают, что настоящее имя никому не известно. Следовательно, присутствие этого «незнакомца» в те моменты, наверное, было случайным или же его пытаются скрыть намеренно, что не говорит в пользу некого «Рагара» ...

Двое других, о которых в этой связи идёт речь, как со стороны Моссена Хесуса Арналя, так и журналиста Анхеля Монтото, — это Рикардо Рионда и Федерика Монтсени.

Мы написали два письма Хесусу Арналю — в мае и 13 июня 1971 года, после публикации его репортажей в La Prensa. Что касается его утверждений, мы обратились за подтверждением к упомянутым ранее лицам. Рионда написал ответ 21 и 26 июля 1971 года. В обоих письмах он сообщает:

«Перехожу к теме гибели Дуррути. Меня с ним не было. Рядом с Дуррути находились: водитель, Мансана и один каталонец, которого он всегда брал как охранника. Я сам был на Монклоа, и именно там я узнал о случившемся... я тотчас же поехал к Дуррути (...). Первая новость, переданная по фашистскому радио: “Дуррути погибает от рук коммунистов”. Вторая новость: “Его убила собственная охрана”. НКТ была вынуждена вмешаться для разъяснения (...).

Я хочу сказать тебе, что Хесусу рассказали об этом (версия о несчастном случае) водитель и тот, кто был охранником. Хесус не знал, жив ли я, и однажды ко мне приехал один парень из Барселоны и сказал, что он знает, каким образом погиб Дуррути (...). Всё это для меня чрезвычайно важно, так как мне никогда не пришло в голову высказываться об обстоятельствах смерти Дуррути. Я думаю, всё это является пропагандой определённой Коммунистической партии (...). Этот Хесус после работал со мной в качестве секретаря, он никогда не задавал мне вопросов о смерти Дуррути (...). (Хесус достал мой адрес.) Затем я получил от него четыре письма. Я ответил ему, и вот однажды он приезжает ко мне в Реальвиль; после обычных приветствий говорит мне, что “Дуррути ранили на Монклоа”, но я ему говорю, что нет — на Монклоа был я, и именно там получил новость о случившемся. Потом Хесус говорит мне: “Ты знаешь, водитель и тот, кто нёс «наранхеро», утверждают, что «наранхеро» выстрелил сам, и он скончался спустя какое-то время”. Я сказал Хесусу, что не мог ничего такого говорить, потому что меня не было в машине, и что у меня нет иной версии, кроме той, которую мне сообщил Мансана». И в завершение этой темы Рионда нам пишет: «Ты можешь утверждать, без опасения оказаться опровергнутым, что Дуррути погиб в Мадриде, защищая социальную революцию». Со своей стороны, Федерика Монтсени нам пишет:

«О смерти Дуррути я могу сказать тебе, что я, говоря с немцами (Ханс Магнус Энцерсбергер) и с Монтото, придерживалась версии, которая всегда была официальной: Дуррути погиб от выстрела, когда выходил из автомобиля. Монтото был первым выдвинувшим версию несчастного случая, согласно рассказу известного священника. Ханс поговорил с Монтото, и, когда он вернулся из поездки в Барселону, всплыла идея об аварии, и даже я засомневалась, так как мне были приведены свидетельства медиков (Федерика узнала только о версии выстрела в упор, но не о диагнозе Бастоса Ансарта). Но самое худшее — это утверждение Рионды, к которому сперва съездил Монтото, а потом немцы. Рионда говорит, что он узнал обо всём от Мансаны и что все держали произошедшее в тайне по указанию Марианета, который считал такую смерть настолько абсурдной, что никто бы не поверил в неё. И что все пообещали молчать и что до сих пор, по прошествии 35 лет, никто не разглашает правду. Я не знаю, находился ли Рионда в Мадриде в момент гибели Дуррути. Думаю, что ты должен написать ему... и спросить, и пусть он расскажет тебе о своём варианте случившегося.

Священнику я ничего не говорила, потому что никогда его не видела. Я всегда думала, что это была шальная пуля; и даже если и не была полностью уверена в этом, выражая какие-либо сомнения, то только после свидетельства Рионды. Я могу тебе сказать, что никто НИКОГДА не представил мне иной версии гибели Дуррути, кроме официально принятой.

(...) Нет никакого показания с моей стороны в поддержку тезиса давнишнего священника, я повторяю тебе, что в жизни его не видела; я впервые узнала о его существовании от Монтото. Но при существующем положении вещей мои показания могут иметь абсолютную ценность в обратном смысле, потому что МЕНЯ НЕ БЫЛО В МАДРИДЕ В МОМЕНТ ГИБЕЛИ. Мариано прибыл (в Мадрид) раньше меня, и следует узнать, был ли там Рионда. Во всяком случае, тайна была настолько хорошо сохранена, что никто до сегодняшнего дня не подозревал, что она как таковая могла существовать. Было высказано множество версий: от убийства коммунистами и вплоть до выстрела охранника (идея коммунистов, в защиту от обвиняющей их версии). Но то, что это был несчастный случай его собственного “наранхеро”, — никто и никогда мне не говорил об этом. ДО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ.

Я озадачена и ошеломлена, как и ты, в отношении всего этого. Пиши мне, если узнаешь что-нибудь (28 июля 1971 года)».

Нужно уточнить эти письма. Начнём с Рионды. Два его письма были написаны в июле 1971 года. В те дни он сильно болел и перенёс операцию на глазах. Он находился именно в таком физическом и психическом состоянии, когда его посетил сначала Монтото, а затем — Хесус Арналь. Согласно строкам из писем Рионды, можно прийти к заключению, что он ничего не говорил Хесусу Арналю в отношении гибели Дуррути. Напротив, именно тот представил свою версию несчастного случая. Рионда лишь ограничился утверждением: он знал версию, рассказанную ему Мансаной, «так как его самого не было в автомобиле». Арналь предоставил ему доказательства: показания таинственного «Рагара» и разговор с Марио Пачеко. Перед Риондой оказались новые данные, которые он не мог ни опровергнуть, ни подтвердить; из всего этого мы заключаем, что при пересечении границы Рионда не рассказал Хесусу Арналю ничего, что касалось бы гибели Дуррути. Откуда же Арналь взял эту версию? Сам Арналь, того не желая, рассказывает нам об этом:

«Чтобы подтвердить правдивость этой версии (авторства Рионды), где-то пару лет назад (другими словами — приблизительно в 1967 году) в моём приходе, в Бальобаре, снимался фильм под названием “Вылазка” (Golpe de mano). Во время съёмок, которые длились довольно долго, я подружился со всеми техниками, там занятыми, и однажды один из них, по имени Марио Пачеко, житель Мадрида, сидя у меня дома за пивом, говорит:

— Дон Хесус, я отсюда не уйду, пока вы мне не расскажете, как погиб Дуррути.

— А зачем вам это понадобилось? — спрашиваю я у него.

— Да так, мне надо знать, и повторяю, что не уйду, пока вы мне не скажете.

Наконец я ему передал версию Рико, которую ранее не раз рассказывал.

— Вы правы, — говорит он мне, — дело в том, что водитель Хулио до самой пенсии служил помощником у моего отца, и несколько раз мы говорили об этом. Всё случилось на Пласа де Монклоа, и именно так, как вы говорите: кроме того, в том месте, где он упал, нарисовали красно-чёрное знамя, которое продержалось довольно долго.

Я всегда думал, что я — один из немногих, знающих правду, — пишет Арналь, — о таком важном историческом факте, который без прямого желания его оглашения стал известен следующим образом». Однако перед тем, как объяснить, каким именно способом он стал известен, мы просим у читателя позволения уточнить следующий пункт: по словам самого Арналя, рассказ Рионды представлял из себя свидетельство доверия. И когда речь идёт о священнике, это доверие подразумевает полное забвение рассказанного. Если на самом деле Рионда открыл ему тайну, не было бы правильнее попросить у самого Рионды разрешения на её разглашение? Не проконсультироваться с Риондой явилось настоящим злоупотреблением доверием. Тем не менее, так как Рионда заверяет нас, что ничего не говорил Арналю при переходе границы, оставим этот пункт на другом уровне. Смерть Дуррути всегда была тайной для всех. Арналь был известен в Бальобаре как «поп Дуррути», ничего особенного, так как если некто Пачеко и подозревал что-либо (в случае если его утверждения в отношении Хулио были верными), они выяснились бы в его беседе со знаменитым «попом Дуррути». Мы думаем, что именно во время этих бесед заварилась вся эта каша. Итак, если вышеназванный священник хотел получить более полное подтверждение, почему он не воспользовался возможностью поговорить с самым достоверным свидетелем, Хулио, ведь это явилось бы показанием из первых рук? Пачеко, согласно его словам, был другом Хулио и, следовательно, знал его адрес. Упомянутый священник не сделал этого — напротив, стал крутиться как белка в колесе, доведываясь у косвенных свидетелей, таких как медики, и, позднее, у Рионды. Эта оплошность в поступках Арналя ставит нас в тупик, особенно когда он пишет: «который, без прямого желания его оглашения, стал известен». Верно, что Арналь не желал, а «намеревался», как он сам говорит, так как мы думаем: никто не приставлял к его груди дуло пистолета для того, чтобы заставить «предать» друга Рионду.

«В ноябре 1969 года, — пишет Арналь, — меня посетили журналисты из филиала агентства EFE из Монсона; они сказали мне, что узнали о моей работе над мемуарами и просили меня дать предварительную информацию. Итак, они настоятельно упрашивали меня дать им интервью. Результатом этого визита стала публикация 11 ноября репортажа в вечерней газете Барселоны “Эль Нотисиеро Универсаль” (El Noticiero Universal).

Тема уже стала достоянием публики, и все ожидали скандального репортажа. Так и случилось.

В июле 1970 года ко мне приехал редактор газеты “Ла Пренса” (La Prensa) (...). Как водится, репортёр, дон Анхель Монтото, задал вопросы о гибели Дуррути...»

С того самого момента священник и журналист превратились в детективов. На сцену выходит «Рагар»; посещают врачей; наносят визит Рионде и Федерике; но забывают связаться с Пачеко, чтобы расспросить Хулио, и забывают сравнить диагнозы Сантамарии и Бастоса. Продолжим читать Арналя:

«Так, продолжая наши расследования, дон Анхель Монтото посетил во Франции Федерику Монтсени и, вернувшись, сказал мне:

— Она признала, что мы на верном пути, утверждая, что гибель Дуррути произошла в результате несчастного случая».

Федерика Монтсени категорично отрицает такое утверждение. Её заставили сомневаться, когда представили сказанное Риондой и «Рагаром» как реальные факты, но она не признала ничего по той простой причине, что не располагала возможностью ни признать, ни отрицать, так как её не было на месте происшествия. Что она была в состоянии сделать — так это подтвердить версию, просуществовавшую 35 лет.

Мы не ставим под сомнение слова Федерики — считаем, что она достаточно умна, способна думать и ясно выражать свои мысли. Почему же Арналь, не предприняв никаких дополнительных расследований, подтверждает сказанное Монтото как абсолютную истину? Это легкомысленно в отношении данной темы. В этой версии «давнишнего священника» мы видим, как смешиваются журналисты Агентства EFE, директор-фалангист газеты «Ла Пренса», и в довершение ко всему происходит ссора священника и журналиста Монтото, которую мы представляем в качестве эпилога упомянутого сотрудничества.

В своём письме от 13 июня 1971 года Хесус Арналь пишет:

«Что касается адреса Монтото, то я не хочу Вам его давать, чтобы он не смог опутать Вас, как сделал это со мной; конечно, Вы можете найти его в телефонном справочнике, так как он уже не работает в газете “Ла Пренса”, и кроме того, я хочу сообщить Вам: у него нет удостоверения журналиста. Он устроил какую-то махинацию с немецким телевидением, которое, похоже, заинтересовалось темой Дуррути; намечались съёмки в Венте и Кастилье, куда они должны были везти меня на машине, и хорошо, что вовремя обо всём стало известно полиции, и оказалось, что у них нет никакого разрешения; зато мои мемуары — в глубокой спячке; он пообещал мне немного подправить стиль, но на самом деле работал только для своей выгоды. Сейчас мне надо отобрать у него весь мой материал — посмотрим, может, когда-нибудь удастся его опубликовать, что весьма нелегко; но я подумал, я — не историк, всего лишь пытаюсь обосновать моё пребывание в колонне и защитить память Дуррути». Здесь мы заканчиваем цитирование Арналя. И, быть может, в качестве заключения зададим такой вопрос: какое название бы подошло этой версии? Меркантилизация секрета... если и был секрет как таковой.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Глава IV. Вторая гибель Дуррути, или его политическое убийство

Какие бы ни предпринимались попытки для подтверждения прозорливых догадок, никому не дозволено выдвигать гипотезы о гибели Дуррути, оскорбляющие его личность или наносящие вред организации, которой он посвятил лучшие годы своей жизни.

Дискуссии, разгоревшиеся вокруг его смерти, не связаны именно с этим фактом гибели, а с природой борьбы, которую в те годы вёл рабочий класс Испании, и c революционной позицией самого Дуррути. Другими словами, такие дебаты имели отношение к процессу «революция — контрреволюция», начавшемуся в испанском обществе в последних числах сентября 1936 года. В силу своих человеческих качеств и непримиримого революционного характера, пронизывающего его поступки в рамках отката революции назад, Дуррути представлялся как личность, с которой связывали возможность для изменения событий, с тем чтобы рабоче-крестьянский класс вновь встал на тот путь, который он начал 19 июля 1936 года. Его личность выделялась как символический указующий маяк в том смысле, что не всё ещё потеряно и что если борьба продолжится, в Испании вновь станет возможной рабоче-крестьянская революция. Его гибель наверняка воспринималась как роковое событие, ужасный удар, нанесённый революционной надежде. Тем временем осенние дни 1936 года несли на себе смутный отпечаток, и на горизонте вырисовывались признаки будущих тягостных событий. В октябре, с принятием декрета о милитаризации, было положено начало моральному разоружению революционных милиций, особенно в Арагоне. Война постепенно теряла свой революционный смысл и превращалась в столкновение националистского характера. На сценарии сражений в Испании уже ясно прослеживалась контрреволюция, возглавляемая Коммунистической партией. Гибель Дуррути при обстоятельствах, как, например, в результате шальной пули или глупого несчастного случая — а не в контексте сражения на линии фронта — открывала путь для любых предположений: личность Дуррути, чувства народа требовали наиболее подходящего сценария, чем тот, который был отведён ему судьбой. В этом вся суть. Тем не менее не только в этом. И дело не только в этом именно потому, что сразу же после гибели Дуррути приступили к его политическому и моральному убийству. Дуррути, несмотря на свои убеждения, был лидером; мы уже писали, что он представлял для своего народа воплощение его революционных устремлений. Наступление контрреволюции началось после его смерти; создавалось впечатление, что его убили, потому что он являлся преградой на пути контрреволюции. Народная душа переживала такие чувства. На самом деле, независимо от того, каким образом произошла его смерть, она шла на пользу контрреволюции.

Контрреволюционная политика, которую тотчас же начали проводить в жизнь Коммунистическая партия Испании и Объединённая социалистическая партия Каталонии, без каких-либо сомнений указывала на то, что гибель Дуррути былa им на руку. Коммунистическая партия считала себя победительницей; с объективной точки зрения можно было оценивать её как морального убийцу. Однако простые люди, желающие положить конец страданиям, навязанным буржуазной системой, не видят разницы между моральной и физической мукой. Сектантство Коммунистической партии в контексте манипуляций московских стратегов совершило грубую ошибку, присваивая себе личность Дуррути, обесценивая его либертарные идеи или, ещё хуже, намекая на то, что убийцы Дуррути находились среди «авантюристов из числа классических анархистов». Подавая дебаты в таком ключе, гибель Дуррути никогда бы не смогла быть разъяснена и превратилась бы в историческую тайну для тех, кто придерживается идеи: «дважды два — четыре». Однако для нас, знающих, что временами «дважды два может быть пять», гибель Дуррути не представляет из себя никакого секрета: погиб анархист, сражаясь за социальную революцию; он пал жертвой контрреволюции, как Нестор Махно в своё время оказался жертвой коммунистов в России или как Густав Ландауэр пал от рук Носке в Германии.

Политическое убийство Дуррути имело место 25 апреля 1938 года, когда Хуан Негрин, глава Совета Министров и министр обороны страны, посмертно присвоил Дуррути звание подполковника Республиканской народной армии:

«Исполняя постановление Совета Министров и ввиду огромных заслуг гражданина Буэнавентуры Дуррути и Домингеса перед Республикой в военной сфере, который пал смертью храбрых 20 ноября 1936 года, на линии обороны Мадрида, командуя колонной, я принял решение присвоить ему звание майора милиций; постановление входит в силу 19 июля 1936 года. Наряду с этим, в качестве признания его героической службы на войне, я присваиваю ему звание подполковника; оно входит в силу со дня его гибели, 20 ноября 1936 года. Барселона, 25 апреля 1938 года. Подпись: Хуан Негрин, Президент Совета министров и министр обороны Испании»37.

Читая страницы этой книги, вы наверняка смогли уловить отношение Дуррути к милитаризации, его сопротивление этому процессу. Ещё ранее, в октябре, он отказался от чина майора Милиций, которым наградил его Франсиско Ларго Кабальеро. Когда он погиб, его звание было «всеобщий делегат колонны “Дуррути”». Присвоить ему чин подполковника «за заслуги перед Республикой» явилось самым большим оскорблением, которое можно нанести памяти революционера и в отношении Рабочих милиций.

Его политическое убийство, как мы уже сказали, началось сразу же после смерти. «Дуррути — герой»; «Дуррути — вождь народа» ... Таким образом его лишали либертарной и анархистской сути. Однозначная мистификация его борьбы и политическая манипуляция его личности с целью маскировки наступления контрреволюции. Вплоть до апреля 1938 года, ввиду распоряжений военного порядка, рабочие — делегаты колонн «милисьянос» могли претендовать только на звание майора, что не являлось препятствием для командования дивизиями и даже армейскими корпусами. Но Коммунистическая партия, по мере того как советское государство, по причине «политики невмешательства», постепенно принимало участие в испанском конфликте и одновременно являлось банкиром страны, ставила перед собой цель абсолютного контроля над армией, насаждая в её ряды членов партии в чине генералов. Но как преодолеть барьер уже существующих инструкций и не войти в открытый конфликт с остальными группами «антифашистского блока»? Дуррути был «идеальным вождём», никто бы не протестовал по причине присвоения ему награды за его «образцовое поведение». Чин подполковника являлся актом «справедливости» в отношении милиций и одновременно служил оправданием для присвоения таких же званий многочисленным активистам, уже намеченным КП. Одним выстрелом поражали двух журавлей: убивали Дуррути в политической сфере и укрепляли власть КП в армии. Операция была достойна самого Макиавелли. И она принесла плоды.

Имя Дуррути под влиянием заинтересованной пропаганды со стороны всех партий превратилось в военную догму. Для исполнения любой контрреволюционной меры произносили имя Дуррути, приводя якобы ему принадлежащую фразу: «Мы отрекаемся от всего, только не от победы». В контексте войны эти слова превратились в самый мощный лозунг. Даже в самом Совете министров, реагируя на протест какого-либо министра НКТ против меры, вредящей интересам пролетариата, политические противники заставляли их отступать, цитируя категоричные слова, приписываемые Дуррути, «народному вождю»: «Что сейчас важно, так это победа, а революцию мы откладываем на потом. Разве это не есть последняя воля нашего дорогого Дуррути?»

Манипулирование памятью «народного героя» было настолько очевидно, что Эмилианне Моран была вынуждена заявить, что «отказывалась от высокой чести в её адрес», состоящей в присвоение ей звания «подполковницы»:

«Мы думаем, что не изменяем памяти Дуррути, когда утверждаем, что до последней минуты жизни, как и в его молодые годы, он был бесстрашным анархистом. Это — не поверхностная память, ведь уже не является секретом, что различные политические круги пытаются присвоить себе исключительное право пользования бесспорным авторитетом героя Арагона и Мадрида.

Предприняты попытки превратить его в великого военного деятеля, убеждённого в необходимости железной дисциплины и даже с удовлетворением принимающего милитаризацию, о которой уже шла речь в ноябре 1936 года. Его последние слова — “мы отрекаемся от всего, но только не от победы” — превратились в лозунг для бойцов, однако каждый понимает их по-своему, в зависимости от политических нужд их организаций или партий.

Я не намереваюсь вступать в полемику, потому что настоящее время — не для споров, но ввиду противоречий и неясных толкований мне хотелось бы выразить своё мнение. Когда Дуррути говорил о победе, он имел в виду, без сомнения, триумф народных милиций, побеждающих фашистские орды, так как отвергал идею военной победы буржуазной Республики, которая не привела бы к какомулибо преобразованию общества.

Я неоднократно слышала от него:

“Нам не стоит надевать солдатскую форму, если это послужит для прихода к власти республиканцев 1931 года. Мы принимаем уступки, но никогда не забываем о необходимости одновременно вести военные действия и совершать революцию”.

Дуррути никогда не забывал о своём прошлом, о драме преследований НКТ и ФАИ — это оставило в его памяти кровавые следы. Он не доверял республиканским политикам и отказывался называть антифашистами таких деятелей, как Асанья. Одним словом, он был уверен, что испанская буржуазия, примкнувшая к рядам республиканцев, не упустит случая воспрепятствовать без какихлибо колебаний, даже в разгар войны, революционным завоеваниям пролетариата. К сожалению, сами факты подтверждают это...

Дуррути испытывал ужас и отвращение к бюрократии, и в его знаменитой речи в Барселоне перед выходом на линию фронта Мадрида он горячо предупреждает об опасности коррупции, уже начавшей проявляться в тылу; он пытался разоблачить бюрократический паразитизм. К несчастью, Дуррути не прожил долгое время... и бюрократизм конформистов окреп с открытым бесстыдством...

Однако мысль, душа Дуррути — разрешите мне использовать это слово — всё ещё живут в сердцах испанского пролетариата, который, несмотря на все муки, не забывает этот призыв. И именно поэтому мы верим в революционную мощь пролетариата Иберии; он сможет в определённый момент освободить себя от “лидеров” и “правителей”. Пусть беспорядок в рядах Народного фронта Франции заставит задуматься наших испанских братьев: пусть они не надеются на помощь “великих демократий” Европы. Огромный поток сочувствия по отношению к борцам за свободу не выходит за рамки пассивного и слезливого сентиментализма.

Дуррути имел в виду нашу победу; мы не можем прийти к ней без помощи пролетариата Франции, без какого-либо покровительства со стороны партий и невзирая на соображения национального характера. Мы не теряем надежды, что в конце концов французский пролетариат придёт к пониманию его настоящего классового долга и освободит себя от “перерыва”, который с некоторых пор навязывают ему “лидеры”»38.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

Глава V. Заключение

Шло время. Французский и международный пролетариат не вышел за рамки платонических протестов, и испанские революционеры потерпели поражение в своём первом бою. Войска под командованием генералa Франко при мощной поддержке фашистских держав оси установили в стране «белый мир кладбищ», описанный католиком Бернаносoм39. Более двухсот пятидесяти тысяч расстрелянных или погибших, пятьсот тысяч изгнанных во Франции и миллион убитых или пропавших без вести — таков трагический баланс военной авантюры, начатой в Марокко 17 июля 1936 года.

А Испания — та Испания, которую называли «красной», брошенная на произвол судьбы социалистом Леоном Блюмом и большевиком Сталиным, — начала существование под властью фашизма. Трагическая ночь репрессии продлится почти 40 лет.

Политика «невмешательства» с целью предотвращения Второй мировой войны в августе 1939 года потерпела полнейшее поражение — по той причине, что человечество начинало самую ужасную, до сих пор невиданную войну.

Иосиф Сталин, под прикрытием испанской войны, приводил в исполнение свои «чистки», в результате которых также погибли его самые «верные слуги» в Испании. В их процессе был уничтожен Артур Сташевский40, советник по экономическим вопросам Антонова-Овсеенко: он вёл переговоры с Негрином о доставке испанского золота в Россию. Список тех, которые, быть может, «ясно видели положение в Испании», длинный: Антонов-Овсеенко, Михаил Кольцов, генерал Бенин, посол Марсель Розенберг... «Чистки» настигли, как пишет Артур Лондон, почти всех членов компартий, напрямую связанных с бригадами интернационалистов или испанским вопросом, независимо от страны.

Репрессии по той или иной причине были проведены с такой жестокостью, что, казалось, Сталиным овладело тёмное желание стереть свой след в Испании. Что касалось применения анафем, то Коммунистическая партия Франции пошла в том же направлении, что и другие члены Коммунистического интернационала. В таком контексте убрали Андре Марти — главного инквизитора бригад интернационалистов — и Шарля Тийона41, «распорядившегося частью испанского золота, доверенного французской коммунистической партии. Эти деньги послужили для финансирования и закупки оружия для французских партизан, борющихся против немцев», в то время как испанские партизаны, беспомощные, умирали в горах Испании.

Чем руководствовался Сталин, проводя такие жёсткие репрессии в отношении лиц, связанных с испанским вопросом? Не тем ли, что его посланники перед лицом событий в Испании открыли для себя настоящие корни сталинизма? Что ещё могло быть причиной? Глубокое расследование этой темы сможет серьёзно помочь в деле понимания современного кризиса международного коммунизма. В этом смысле Фернандо Клаудин бросил в сталинскую «заводь» первый камень...42 Коммунистическая партия Испании также не избежала «охоты за еретиками». Те, кто более всех послужил Сталину, в деле измены испанской революции и военному поражению Республики, как, например, Хосе Диас и Хесус Эрнандес, также оказались жертвами «произвола» — таким эвфемизмом определяет Илья Эренбург деспотизм Сталина. Диаса выбросили из окна пятого этажа в одном из городов далёкой русской провинции43, а Эрнандесу удалось спасти свою шкуру, сбежав в Мексику.

Тяжба в Испании пока не окончена. Нападки Энрике Листера на «оппортуниста» Сантьяго Карильо ещё более подчёркивают важность досье коммунистов. Об этом говорится в книге «Я был министром Сталина» (Yo fui ministro de Stalin)44. Невозможно «начать жизнь с чистого листа» — с него слишком много стёрто...

26 января 1939 года Главный штаб Франсиско Франко отдал приказ главнокомандующему операцией о взятии каталонской столицы: «Уничтожить все следы, по которым можно было бы опознать места захоронения красных командиров на кладбище Монтжуик, и предотвратить превращения этих точек в места собрания населения». Военачальники передали приказ генерала Франко гражданским властям. Губернатор послал администрации упомянутого кладбища такое распоряжение: «Необходимо стереть с могил анархистских лидеров и руководителей каталонского автономного движения, особенно с могилы Буэнавентуры Дуррути, захороненного на этом кладбище, любой знак, который мог бы привлечь внимание граждан».

Агенты, специально назначенные для надзора, должны воспрепятствовать посещению этих могил кем бы то ни было и задержать как подозрительных лиц, пытающихся посетить эти места захоронения. Вы несёте прямую ответственность за исполнение этого приказа»45.

На гражданском кладбище, более известном под именем «Каса Антунес», под охраной высокого кипариса находятся три могилы: первая, рядом с деревом — расстрелянного 13 октября 1909 года Франсиско Феррера-и-Гуардиа, педагога, проповедовавшего антиавторитарные идеи. За ней следует могила Дуррути, а в третьей захоронен Франсиско Аскасо Абадиа; он родился в 1901 году в Альмудéварe (Уэска) и погиб у казармы Атарасанас 20 июля 1936 года.

На этих трёх могилах, покрытых надгробной плитой, благодаря Вождю, нет никакой надписи. Сам того не желая, генерал Франко воздал самые высокие почести этим активистам, так как он не только освободил их от лидерства, но и, благодаря отсутствию надписей, эти захоронения намного легче узнать ввиду их анонимности.

Мы подошли к финалу нашей книги. Полемика вокруг гибели Дуррути продолжится, потому что уже представляет из себя загадку истории. К несчастью, люди наиболее привязаны к загадкам в силу их таинственности, чем к результатам глубоких размышлений о происходящих событиях. Это не важно! Для нас важна не загадка, а сама жизнь Дуррути — насыщенная жизнь настоящего человека действия. Разве не именно это имел в виду поэт Леон Фелипе, когда писал: «Благородство жизни Дуррути вдохновит рождение целого легиона Дуррути».

Париж, апрель 1972.

Проверено в Париже, февраль 1977.

Приложения

Приложения

Головоломка поиска тела Дуррути

Антонио де Сенильоса, будучи депутатом Демократической коалиции, представил в Парламенте законопроект, предусматривающий возврат Женералитат Каталонии документов, похищенных в период гражданской войны и в то время находившихся в архиве Сан-Амбросио-де-Саламанка. Это предложение, наверное, нашло поддержку со стороны министра культуры, которому приписывают следующие слова: «Я готов пообещать, что эта часть истории Каталонии как можно быстрее вернётся на родину». Сегодня, пятнадцать лет спустя, Каталония вернула эти документы, позволяющие восстановить подлинные события. Но история жизни и гибели Дуррути и Франсиско Аскасо заключена не в этих архивах, а в бесчисленном количестве мест в Испании и особенно в Барселоне — на Юго-восточном кладбище столицы.

Стереть следы истории

Я начну с того, что расставлю всё по своим местам. Расспрошу городских советников и, в частности, мэра Паскуаля Марагаля из Городского совета Барселоны, что нужно сделать, чтобы найти местонахождение останков Буэнавентуры Дуррути и Франсиско Аскасо, временно захороненных 22 ноября 1936 года в Малой гробнице номер 69 на Вия-Сан-Хуан-Баутиста, Девятый сектор; и 21 июля 1936 года — в съёмной нише номер 3.344, 4-й этаж в СинВия. Также мы спросили, почему недостаёт тысячи ниш в Вия-СанОлегарио, 5 подразделение. Нумерация идёт с номера 1 до 4.999, и от него переходит к 6.000. Случилось так, что, согласно регистрации администрации кладбища, Доминго Аскасо Абадиа, погибший в мае 1937 года, был захоронен в нише 5.817.

О чём это говорит? Что в результате какой-то сделки эти ниши испарились? Или же их уничтожили, применяя технику губки в отношении к историческим фактам?

История нужна для того, чтобы восстановить историю: рассмотрим факты, на которых основаны эти вопросы.

Когда 22 ноября 1936 года были захоронены останки Дуррути, то их, как мы уже писали, поместили в Малой гробницe номер 69. Эта гробница пустовала с 1905 года и в тот день была возвращена Муниципалитету Барселоны, таким образом, она — его собственность. Так как Милиции Каталонии стали пожизненными владельцами, выходит, что Муниципалитет передал гробницу им.

Логично, что в те дни НКТ и ФАИ — представители рабочего класса Барселоны — перезахоронили тела Дуррути и Аскасо в Мавзолее, сооружённом в честь их памяти. В ноябре 1937 года, был открыт мавзолей и к двум вышеупомянутым похороненным символически присоединился Франсиско-Феррер-и-Гуардиа, расстрелянный во рвах мавзолея 13 октября 1909 года. Solidaridad Obrera Барселоны в номере oт 23 ноября 1937 года повествует о манифестации в честь памяти Дуррути вокруг его могилы. На фотографии не видна Малая гробница номер 69, а только Мавзолей. И та же самая газета от 22 ноября 1938 года также рассказывает о втором акте в честь памяти активистов. Журнал Solidaridad Obrera в номере за третью декаду ноября 1938 года посвящает две страницы этому событию и воспроизводит ряд фотографий, на которых можно увидеть Гарсию Оливера и Рикардо Санса. Последний в те дни — подполковник и командир 26-й дивизии (ранее — колонны «Дуррути») обращается к собравшимся вокруг построенного Мавзолея, спиной к морю на площадке гражданского кладбища (в те годы — Игуальдад, сегодня это место носит имя участок «Протестанте-Виa-Сан Карлос»).

Неразбериха с мавзолеями

На одной из фотографий — как это видно на репродукции документа, —можно различить венок, перевязанный лентой с надписью «От 26-й дивизии — Дуррути, 20-11-1938». Он возложен на стену треугольной формы, наверняка сделанную из того же материала, что и могилы, как они выглядят сейчас, и на которой, конечно, была сделана надпись в честь троих, там захороненных. На сегодняшний день, как можно заметить, упомянутого треугольника больше нет, и три могилы представляются как анонимные. Становится ясным, что треугольник был разрушен по приказу гражданских или военных властей, стоило частям противника 26 января 1939 года занять Барселону.

В 1966 году нам стало известно: после расследования вопроса о местонахождении могилы Дуррути в администрации кладбища можно было прочесть документ, в котором содержался приказ: «необходимо стереть с могил анархистских лидеров и руководителей каталонского автономного движения, особенно с могилы Буэнавентуры Дуррути, захороненного на этом кладбище, любой знак, который мог бы привлечь внимание граждан». Одновременно было указано: «рекомендуется назначить специальных агентов для надзора, которые должны воспрепятствовать посещению этих могил кем бы то ни было и задержать как подозрительных, лиц, пытающихся заполучить сведения о месте захоронения упомянутых руководителей».

Была ли разрушена стена в те дни? Всё указывает, что дело обстояло именно так. Эта информация завершала последнюю главу нашей биографии о Дуррути.

Завершала? Может быть, начиналась новая история.

Несколько месяцев назад, ещё до нашего посещения могилы Дуррути, мы отправились к Юго-восточному кладбищу и запросили у администрации конкретную информацию о месте захоронения Буэнавентуры Дуррути и Франсиско Аскасо. Один из служащих, держа в руках регистрационный том, уже готовился ответить нам, когда в помещение вошёл другой служащий и спросил у нас о цели визита. Мы опять задали тот же вопрос. Из кармана рабочего халата он достал какую-то бумагу, на которой были видны различные машинописные данные. Они касались Франсиско Масиá, Луиса Компаниса, Буэнавентуры Дуррути и Франсиско Аскасо.

Пустые могилы

— Могилы, которые вы ищете, находятся на участке Протестанте-Вия-Сан Карлос. Нужно подняться налево. Это три одинаковых могилы, без какой-либо надписи. — Он добавил: — Но в них не захоронены останки Дуррути, Аскасо и Феррера... Могилы пусты!

«Какая нелепость!» — подумал я:

— Если они пусты, то почему же вы их нам указываете?

— Мы исполняем приказ, — ответил служащий без колебаний.

Я продолжал настаивать:

— Но где же находятся останки захороненных тел?

— Останки Дуррути, — сказал он, — насколько мне известно, после войны забрала его жена...

Мы подумали, что всё это чистый вымысел. Эмилианне Моран, жена Дуррути, вернулась во Францию в 1937 году и с тех пор не посещала Испанию, лишь после кончины Франко.

— И нет никакой другой информации... о Дуррути и Аскасо? — вновь спрашиваем мы.

— Нет ничего, кроме зарегистрированного в книге. — Служащий задумался на мгновение и затем обратился к нам: — Все эти разговоры, которые я с вами сейчас веду, несколько лет назад были невозможны.

В регистрационных книгах кладбища записано следующее: «Франсиско Аскасо, погребённый 21 июля 1936 года в нише номер 3.344, 4 этаж на Син Вия. Владелец не отмечен. 8 марта 1940 года останки были перевезены на Осарио Генераль».

«Буэнавентура Дуррути, захоронен 22 ноября 1936 года в Малой гробнице номер 69 — Вия Сан Хуан Баутиста, девятый участок. Собственник: Милиции Каталонии». Если продолжить чтение регистрационных записей этой Малой гробницы, то мы увидим следующее: «15 июля 1947 года (любопытное совпадение: Дуррути родился 14 июля 1896 года) эту гробницу приобрела донья Клара Висенте Боада; на эту дату не зарегистрировано никакого погребения. В регистрационных книгах нет сведений о местонахождении останков Буэнавентуры Дуррути».

Кроме того, мы хотим указать на ещё одно странное совпадение: рядом с Малой гробницей расположена ниша под номером 14, принадлежащая «Семье Алонсо Куэвильяс Карканьо». Карканьо — выдуманная фамилия, под которой Дуррути в 1925 году выехал из Чили в Буэнос-Айрес, спасаясь от преследований чилийской полиции…

Где же они?

Останки Дуррути — человека с именем, продолжающего быть легендой даже после его смерти, — исчезли: их нет в так называемых официальных гробницах кладбища, и не было их в Малой гробнице 15 июля 1947 года, когда там была погребена донья Клара Висенте Боада. Где же прах Дуррути? Муниципалитет Барселоны располагает полномочиями для того, чтобы начать расследование на тему «тайны захоронений Мавзолея». Туда входит, естественно, братская могила, где лежат люди без имени, жертвы репрессий... Это тоже история.

Если, как указано в регистрационной книге, Дуррути был похоронен 22 ноября 1936 года, и затем в той же самой книге нет никаких отметок о перемещении останков, как указано в случае с Франсиско Аскасо, это означает, что его останки должны находиться в Малой гробнице номер 69. Почему же, если это так, было выдано разрешение на погребение доньи Клары Висенте Боады? Одно из двух: или же было известно, что могила пустовала, или же тело былo изъятo в тот самый момент, — но тогда где онo? Если гробница оказалось пустой, то это ясно указывало: гроб был перевезён вместе с гробом Аскасо в ноябре 1937 года в мавзолей. Почему же останки Дуррути не захоронены в мавзолее, как утверждает служащий кладбища?

Любители «таинственности» на тему «тайн» гибели Дуррути могут добавить ещё одну, на эту же тему. Её заголовок, в стиле чёрного романа, может быть такой: «Непогребённый труп».

Приложения

Иллюстрации

Первая и вторая часть

Сантьяго Дуррути (отец Б.Дуррути)

Анастасия Дуррути (мама Б.Дуррути)

Дом, где родился Дуррути в Леоне

1900 год. Буэнавентура Дуррути (1) и его старший брат Сантьяго (2) в начальной школе, на улице Calle de la Misericordia, под руководством учителя Мануэля Фернандеса.

Леон, 1915. Дуррути стоит в центре, в окружении товарищей по работе. Металлургическая мастерская Антонио Михé, специализирующаяся на оборудовании для промывки руды в шахтах.

Во Франции, Вальс-ле-Бен (Ардеш). Фотография датирована 1 сентября 1918 года.

После ареста Дуррути в марте 1923, антропометрические снимки для полиции, в мае того же года.

Фотография, напечатанная в газете Heraldo de Aragón; автомобиль, в котором передвигался Кардинал Сольдевилa, было произведено 13 выстрелов, к сожалению, не видно на фото.

Аскасо, Дуррути и Ховер в редакции Le Libertaire несколько дней после выхода из тюрьмы. На их бледных лицах видны последствия голодовки во время заключения.

Дуррути в редакции Le Libertaire. На обратной стороне фото он пишет: "Париж 14-7-1927. После 13 месяцев тюрьмы и 4 дней голодовки я опять на свободе. Не страдайте из-за меня, мои дорогие, я вам посвящаю эту фотографию. Нежно любящий вас: Пепе".

Дуррути и Эмилианне (жена Дуррути) в Берлине, 1928-1929.

Брюссель, 1929. Справа налево: Либерто Кальехас, Педро Оробон Фернандес, Дуррути, Аскасо и Хоакин Кортес.

Барселона (Испанский посёлок Монтжуик), май 1931. Справа налево: Гарсия Виванкос, Гарсия Оливер, Луи Лекуан, Одеон, Аскасо и Дуррути.

Рабочая демонстрация приветствует провозглашение Второй Республики. Барселона, 15 апреля 1931 года.

1931 год, Барселона. Арестованных членов НКТ сопровождает полиция.

Барселона, 12 ноября 1930 года. Стоят, слева: Акрато Лули. Сидят, слева: Де Соуса, отец Жерминаля де Соуза (португалец); справа, Себастьян Клара. Есть основания предполагать, что на фото - члены Иберийского комитета ФАИ в то время.

Фуэртевентура, февраль 1932. Депортированные на Канарских островах. Стоит, в центре - Дуррути. Слева от него - Доминго Аскасо; погиб 3 мая 1937 года от рук сталинистов Соцпартии Испании в Барселоне; справа от него - Хуан Аркас, а также трое депортированных андалузцев.

Тюрьма в Пуэрто-де-Санта-Мария, 1933. Слева направо: Паулино Диес, Франсиско Аскасо, Висенте Перес Комбина, Дуррути и Бартоломé Лорда.

Обычная сцена во времена правления Второй испанской республики. Штурмовая гвардия избивает демонстранта.

1933 год. Обугленные трупы крестьян из Касас Вьехас. Их построенные из дерева и соломы хижины подожгли гвардейцы.

Барселона, 7 октября 1934 г. Каталонское автономное движение. Армейские части на Площади республики, (сейчас, Площадь СантХауме), после подавления каталонского восстания.

Тюрьма Предикадорес, Сарагоса, февраль 1934 г. Слева направо стоят: Дуррути, Эхарке, Рамон Áльварес, доктор Алькрудо и (сидят) другие товарищи, члены Революционного национального комитета, от 8 декабря 1933, подготовившие декабрьское восстание.

Революция октября 1934 года. Листовка Революционного комитета Рабочей и крестьянской республики в Астурии.

РЕСПУБЛИКА РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН АСТУРИИ

ТРУДЯЩИЕСЯ!

Наше славное героическое дело разрастается на всей испанской земле; во многих местах, движение закрепилось путём триумфа рабочих городов и сёл, и солдат.

Как только мы наладим нашу внутреннюю связь, будем оповещать всех о событиях в нашей Республике и в других областях Испании.

Как только установим наши радиостанции, то они сообщат вам в обычном и коротковолновом режиме все наши новости.

Нужно сделать последнее усилие для закрепления победы революции.

Фашистский враг постепенно отступает, также сдаются наёмные структуры его репрессивного аппарата; ружья, пулемёты, патроны, снаряды разного калибра (мы не можем указать деталей), чтобы не разгласить боевое снаряжение, попавшее нам в руки.

Армейские подразделения разгромленной Республики от 14 апреля, с боями отступают, и на всех наших передовых к нам присоединяются солдаты, добровольно вступающие в наши геройские ряды.

ВПЕРЁД - ТРУДЯЩИЕСЯ, ЖЕНЩИНЫ, КРЕСТЬЯНЕ, СОЛДАТЫ И РЕВОЛЮЦИОННАЯ МИЛИЦИЯ!

ДА ЗДРАВСТВУЕТ СОЦИАЛЬНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ!

Революционный комитет.

Леон, ноябрь 1935 г. Митинг на арене для боя быков. На трибуне - Дуррути.

Февраль 1936 г.: полные эмоций встречи с родственниками заключённых, вышедших на свободу. Кампания в поддержку амнистии прошла с успехом.

Февраль 1936 г.: после победы Народного фронта на выборах, родственники многочисленных политзаключённых ожидают у тюремных ворот выхода своих близких. Тюрьма Модело, Барселона.

Узники выходят из тюрьмы Модело. Барселона, февраль 1936 года.

Площадь Каталонии после кровавых столкновений июля 1936 г.

Столкновения на улицах во время попытки военного переворота, июль 1936 г.

Повреждённые автомобили напротив Военного ведомства, рядом с памятником Колумбу. Июль, 1936 г.

Сарагоса, Площадь Конституции, май 1936 года. Группа участников IV конгресса НКТ, состоявшегося в этом городе с 1 по 10 мая.

Баррикада, Барселона, 19 июля 1936 г

Рабочая демонстрация, 1936 год.

20 июля 1936 года, Франсиско Аскасо за несколько часов до гибели, перед штурмом гарнизона в Атарасанасе, разговаривает со своим двоюродным братом - Хоакином Аскасо.

Март 1936. Воскресная экскурсия. На первом плане - Дуррути и Аурелио Фернандес.

"Дом Камбó", известный после 19 июля 1936 как "Дом НКТ".

Барселона, 1936 г. Пленарное заседание Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии, организованного 21 июля 1936 года и распущенного 28 сентября того же года. Штаб этой организации находился в здании Мореходной школы.

Генерал Мартинес Анидо.

Федерика Монтсени, 1936 год, выступает на митинге.

Гарсия Оливер, в 1936 году руководитель ФАИ.

Мексиканец Энрике Обрегон, секретарь Федерации анархистских групп Барселоны, погиб при взятии компании "Телефоника".

Хуан Пейро, один из ораторов НКТ, пропагандист, анархосиндикалист. Отличный организатор и вдохновитель испанского самоуправления, был расстрелян режимом Франко в 1942 году, в тюрьме Валенсии.

Франсиско Аскаро

Висенте Бальестер Тиноко, на митинге в поддержку союза с Ларго Кабальеро, 23 мая 1936 года, на арене для боя быков в Кадисе. Уроженец Кадиса, дата рождения - 13.06.1903; расстрелян военными-фашистами 20 сентября 1936 в Кадисе. Выдающийся писатель и оратор.

Марьяно Родригес Васкес, "Марианет", генеральный секретарь НКТ, во время манифестации на арене для боя быков в Барселоне, осенью 1936 года.

Рамон Асин, скульптор. Родился в Уэске 31 августа 1888 года, был убит в том же городе 6 августа 1936.

Барселона, конец февраля 1936 г. Дуррути с дочерью Колетт и женой Эмилианне.

Выезд Колонны Дуррути на позиции, осень 1936 года.

Группа французских анархистов в составе Колонны Дуррути.

Мария Аскасо, сестра Франсиско Аскасо, рядом с Дуррути, во время приезда в Колонну, на арагонский фронт.

На арагонском фронте. Октябрь 1936 г. Дуррути с пилотом Франсиско Кабрé, который сопровождал его при осмотре боевых позиций.

1936 год. Дуррути на фронте.

1936 год. Дуррути на фронте.

1936 год. Дуррути среди милисьянос.

1936 год. Дуррути обращается к бойцам.

1936 год. Дуррути на фронте.

1936 год. Дуррути на фронте.

Камило Бернери, итальянский теоретик анархизма, директор газеты "Guerra di Classe"- (Классовая борьба), издававшейся в Барселоне для итальянских вынужденных мигрантов. Постоянно разоблачал замыслы Сталина в Испании, поэтому ГПУ расправилась с ним в период кровавых репрессий мая 1937 г. в Барселоне.

Хаджи Мансуров

Осень 1936 года. Одна из последних фото Дуррути.

Третья и четвертая часть

Похороны Дуррути

Могила Дуррути

Похороны Дуррути

Могила Дуррути

Могила Дуррути

Федерика Монтсени выступает

Похороны Дуррути

Испанцы на похоронах Дуррути

Жители Испании на похоронах Дуррути

Многотысячная колонна на похоронах Дуррути

Жители Испании на похоронах Дуррути

Жители Испании на похоронах Дуррути

Многотысячная толпа около офиса НКТ после смерти Дуррути

Портрет Дуррути

Испанцы на похоронах Дуррути

Колонна на похоронах Дуррути

Многотысячная толпа около «Дома НКТ», похороны Дуррути

Примечания

Предисловие

Библиографические ссылки в данном издании переведены на русский язык и помещены в виде сносок в том виде, в котором они приводятся в оригинальном тексте. В оргинальном издании настоящей книги на испанском языке также дополнительно содержится библиографический список источников и литературы.

1 Это предисловие относится ко второму изданию книги, первому на испанском языке, увидевшему свет в 1978 году.

2 Первая версия этой работы вышла под названием «Дуррути, вооружённый народ» (Durruti. Le peuple en armes. ed. de la Téte de Feuilles, París, 1972). Спустя четыре года она уже была переведена на английский ( Durruti, The people armed. Ed. Black Rose. Montreal, 1976) и португальский (Durruti. O povo en armas. ed. Assirio-Alvim. Lisboa, 1976). В 1978 году, одновременно с появлением нового перевода (на этот раз на греческий язык) (Durruti, ed. Eleftheros Tipos, Atenas), увидела свет испанская версия (Durruti. El proletariado en armas, Bruguera), которая включила в себя новые факты, собранные автором после появления изначального издания на французском. В последующие годы и до сегодняшнего дня были опубликованы как новые переводы, так и сокращённые варианты французского издания. В числе первых находятся: итальянское издание (Durruti, Cronaca della vita. Ed. La Salamandra, Milano, 1980 — Дуррути, Хроника жизни), немецкое (Durruti, Leben und Tode des spanishen Anarchisten. Ed. Nautilus, Hamburg, 1944. — «Жизнь и смерть испанского анархиста», Изд. Гамбург), или японское, которое наверняка увидит свет, когда опубликуются эти строки. Кроме того, в 1993 году вышло новое французское издание (Un anarchiste espagnol: Durruti, Ed. Quai Voltaire, París — «Испанский анархист: Дуррути»), в этот раз написанное на основе испанской версии 1978 года. За этими книгами следует появившаяся в 1986 году под названием Durruti en la revolución española ed. Lana Barcelona - «Дуррути в испанской революции».

3 Мигель Примо де Ривера(1870-1930) - испанский военный и политический деятель. В 1923 году пришел к власти в результате военного переворота и был диктатором до 1930 года(прим.ред).

4 Анхель Пестанья (1888—1937) - лидер умеренного крыла НКТ, один из создателей «Синдикалисткой партии»(прим.ред).

5 Хуан Пейро ( 1887-1942) - анархо-синдикалист, также один из лидеров умеренного крыла НКТ (прим.ред).

6 Четыре книги Паса Абеля по порядку их выхода в свет: «У подножия стены» (1942-1954). Барселона:издательство Hacer, 1991; «В тумане» (Entre la niebla) (1939- 1942) Барселона: издательство Autor, 1993; «Лягушки и скорпионы» (Chumberas y alacranes) (1921-1936). Барселона: издательство Autor, 1994; и «Путешествие в прошлое» (Viaje al pasado) (1936-1939). Барселона: издательство Autor,1995.

7 Федерика Монтсени (1905-1994) - испанский политик, член НКТ, анархистка, участница Испанской революции.

8 Энрике Листер Форхан (1907-1994) - испанский коммунист, военный руководитель, член Коммунистической Партии Испании, придерживался просоветских позиций (прим.ред).

9 Имеется ввиду, что либертарное движение было на пути к подавлению его авторитарной властью (прим.ред.).

10 Имеется ввиду пакт Молотова — Риббентропа («Договор о ненападении между Германией и Советским Союзом» ), заключенный 23 августа 1939 года между СССР и Германией. Договор включал секретный протокол о разделе сфер влияния в Восточной Европе.

11 Вторая Испанская республика - форма власти, существовашая в Испании в период 1931-1939 гг, после свержения короля Альфонсо XIII. Первая Испанская республика существовала в 1873-1874 гг. после отречения от престола испанского короля Амадея I (прим.ред.).

12 На эту тему были изданы некоторые труды таких авторов: Гонсало Пасамар и Игнасио Пейро - «Историография и общественная практика в Испании» (Historiografía y práctica social en España), Zaragoza, Секретариат для публикаций Университета Сарагосы, 1987; Сантос Хулиá - «Общественная история/Историческая социология» (Historia social/Sociología histórica), Мадрид: Siglo XXI, 1989; Хулиан Касанова - «Общественная история и историографы» (La Historia Social y los historiadores), Барселона: Crítica, 1991.

13 Список трудов мог бы быть бесконечным. Достаточно привести такие имена, как Мануэль Туньон де Лара, Йосеп Термес, Антони Хутглар, Альберт Балселлс, Антонио Елорса, Хавиер Туссел или Хосэ Альварес Хунко среди испанских авторов, и Габриэль Джаксон, Хьюг Томас, Пол Престон, Станли Пэйн, Вернон Ричардс, Рэймонд Карр, Рональд Фрэзер, Джон Брадемас и Джеральд Брэнан — среди англоязычных. Также нельзя забывать вклад французской историографии благодаря работам Пьера Бруэ и Эмиля Тэмина, Жака Мориса, Маха Галло и Жерара Брэя.

14 Julian Casanova. La historia social y los historiadores. Barcelona: Crítica, 1991.

15 Фелипе Гонсалес Маркес (г.р.1942) — испанский государственный и политический деятель, член Испанской Социалистической Рабочей Партии(ИСРП), премьер-министр Испании с 1982 по 1996 год (прим.ред).

16 Антонио-Мигель Берналь. Мануэль Туньон де Лара: аграрная реформа и Андалузия (Antonio-Miguel Bernal. «Manuel Tuñon de Lara: Reforma Agraria y Andalucía») в составе книги Мануэль Туньон де Лара. Долг перед историей, его жизнь и деятельность (Manuel Tuñon de Lara. El compromiso con la historia, su vida y su obra), изданной Хосэ Луисом де ла Гранха и Альберто Рэйг Тапиа) Бильбао издательство Университета Страны Басков, 1993, стр. 280 (Universidad del País Vasco) [далее — Берналь (1993)].

17 Берналь (1993), стр. 284.

18 Там же, стр.274

19 Антонио Росадо. Земля и свобода. Воспоминания одного андалузского крестьянина, анархо-синдикалиста. Барселона: Критика. 1979, стр.89-100 (Antonio Rosado, Tierra y Libertad. Memorias de una campesino anarcosindicalista andaluz. Barcelona: Crítica, 1979).

20 Хосе Мануэль Макарро Вера. Революционная утопия. Севилья во времена Второй республики (José Manuel Macarro Vera. La Utopía revolucionaria. Sevilla en la Segunda República. Sevilla: Sevilla Monte de Piedad y Caja de Ahorros, 1985, стр.227- 238.

21 Жак Морис. Андалузский анархизм. Крестьяне и синдикалисты, 1868-1936. Барселона: Критика 1990, стр. 186-195 (Jacques Maurice. El anarquismo andaluz. Campesino y sindicalistas, 1868-1936. Barcelona: Critica, 1990).

22 Либерал, Севилья (El Liberal, Sivilla) 24 и 25 мая 1932 года.

23 Домовой из Хиральды, Случай Вальина и НКТ (El Duende de la Giralda, El caso Vallina y la CNT, s.l., s.f.).

24 Эль Соль, Мадрид, (El Sol, Madrid) заголовок статьи 21 мая 1932 года «Анархо-синдикалистское движение готовилось к наступлению посредством покушений на видных политических деятелей».

25 «Необыкновенный процесс мая 1932 года», НКТ, Мадрид, 20 сентября 1933 года. Также Эль Нотисьеро Севильана и АBС, Севилья, 21 мая 1932 года. Информация о возможном покушении на Мауру и Касареса Кирогу была получена от полиции, и их доставил прокурор процесса против крестьян в октябре 1933 года.

26 Новость об аресте сенетистов в Мадриде в АБС, Нотисьеро Севильано, Севилья, 21, 22, 24 мая 1932 года. В выпуске газеты «Эль Нотисьеро» от 22 мая сообщалось об аресте в Севилье Хосе Леона Гарсии, секретаря транспортного синдиката и одного из источников информации Берналя, обвиняемого в посредничестве в покупке машины «Бьюик», которую использовали арестованные в Мадриде.

27 АBС, Севилья, 21 мая 1932 года.

28 Ла Тьерра (La Tierra), 27 мая 1932 года.

29 АBС, Севилья, 10 июня 1932 года; Эль Соль, Мадрид, 22 июня 1932 года и Хосе Мануэль Макарро Вера, Революционная утопия. Севилья во времена Второй республики. Sevilla: Sevilla Monte de Piedad y Caja de Ahorros, 1985, стр. 231-238.

30 Берналь (1993), стр. 288.

31 Сантос Хулиá. «От народной революции к революции буржуазной» // Historia social, Альсира, Валенсия, Весна-лето 1988, стр. 29-43 (De la revolucion popular a revolucion burguesa).

32 Partido Socialista Obrero Español (PSOE, Испанская Социалистическая Рабочая Партия); Unión General de Trabajadores (UGT, Всеобщий Союз Рабочих)(прим. ред.).

33 Очень интересны в этом смысле подходы английского исследователя Грэхема Келси в его труде «Анархо-синдикализм и государство в Арагоне, 1930-1938. Общественный порядок или общественное спокойствие?» (Anarcosindicalismo y estado en Aragón.Orden público o paz pública?) Правительство Арагона — Организация Фернандо Эль Католико-Фонд Сальвадор Сеги. Мадрид, 1994.

34 Индалесио Прието Туэро (1883-1962) — испанский политик, один из лидеров Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП), неоднократно занимал министерские должности в правительстве Второй республики. После прихода к власти Франсиско Франко, покинул Испанию и жил в Мексике (прим.ред.).

35 Франсиско Ларго Кабальеро (1869-1946) — лидер Испанской социалистической рабочей партии (ИСРП) и Всеобщего союза трудящихся, занимал различные руководящие посты в период Второй республики (прим.ред.).

36 Имеются ввиду - неудачная попытка организации всеобщей забастовки и неудавшееся вооруженное восстание октября 1934 года, во многом организованные ИСРП (прим.ред.).

37 Пелай Пахес. Испанская гражданская война в Каталонии (1936-1939); историографический обзор. (Pelai Pagés, “La guerra civil española a Catalunyа” (1936-1939) Издательство L’Asoss. ном.109, ноябрь 1987, стр. 56-83. Также «Гражданская война в Испании в Каталонии (1936-1939)». Барселона: издательство Eds. Libres de la Frontera, 1987.

38 Грэхем Келси. Анархо-синдикализм и государство в Арагоне, 1930-1938. (Anarcosindicalismo y estado en Aragón, 1930-1938). Общественный порядок или общественное спокойствие? (Orden público o paz pública?) Правительство Арагона — организация Фернандо Эль Католико-Фонд Сальвадор Сеги. Мадрид, 1994, стр. 23-24.

39 Можно перечислять, без тенденции на преувеличение, исследования о революционных преобразованиях, особенно касающихся коллективизации: Франк Минтц. Самоуправление в революционной Испании (La autogestión en la España revolucionaria). Мадрид: издательство La Piqueta, 1977; Уалтнер Бернекер. Коллективное управление и социальная революция. Анархизм в гражданской войне Испании, 1936-1939 (Colectividades y revolución social. El anarqiuismo en la guerra civil española). Барселона: издательство Crítica, 1982; Хулиан Касанова (составитель). Мечта о социальном равенстве: Крестьяне и коллективизация в республиканской Испании (Campesinado y colectivizaciones en la España republicana). Сарагоса, 1988. Кроме того, о Каталонии: Энрик Уселай Да Каль, Популистская Каталония. Образы, культура и политика во времена республики (1931-1939) (La Catalunya populista. Imatge, cultura i politica en l’etapa republicana). Барселона: издательство Ediciones de la Magrama,1982; Йосеф Термес, От сентябрьской революции до конца Гражданской войны (De la revolució de setembre a la fin de la Guerra Civil )1868-1939. Барселона: издательство Edicions 62, 1987, том VI Истории Каталонии, под редакцией Пьера Вилара; Габриэль Джэксон. Барселона: издательство Grijalbo, 1982; О Валенсии: Альберт Хирона, Война и Революция в Валенсии (Guerra i Revolució al Pais Valencia) (1936-1939), Валенсия, Издательство Biblioteca D’studis i Investigacions, Tres i Quatre, 1986; Аурора Бош, Угетисты и либертарии. Гражданская война и революция в Валенсии, (Ugetistas i libertarios. Guerra civil y Revolucion en el Pais Valenciano) 1936-1939. Валенсия: издательство Diputacion Provincial 1983. О Стране Басков: Кармело Гаритаонаиндиа и Хосэ Луис Гранха, Гражданская война в Стране Басков: 50 лет спустя. (La guerra Civil en el Pais Vasco. 50 años después). Бильбао: издательство Universidad del Pais Vasco, 1987; и Мануэль Гонсалес Портилья и Хосэ Мария Гармендия. Гражданская война в Стране басков. Политика и экономика, (La guerra civil en el País Vasoco. Politica y Economia). Бильбао: издательство Universidad del Pais Vasco, 1988. Для центрального региона: Хосе Луис Гутьеррес Молина. Анархистские коллективы в Кастилии, (Colectividades Libertarias en Castilla). Мадрид: издательство Campo Abierto, 1977; Хулио Аростеги и Хесус А. Мартинес, Хунта на защиту Мадрида (La Junta de Defensa de Madrid). Ноябрь 1936 - апрель 1937 года, Мадрид: издательство Comunidad de Madrid, 1984.

40 Среди них можно назвать труды: Франц Боркенау, Схватка в Испании (El reñidero español).Париж, Издательство Ruedo Ibérico, 1971 [первое издание — Лондон, 1937]; Хосе Габриэль, Жизнь и смерть Арагона (La vida y la muerte de Aragón).Буэнос-Айрес, 1938; Бонифасио Фернандес Альдана, Война в Арагоне: как это было (La guerra en Aragón, cómo fue), 1938; Хуан М. Солер, Война на арагонском фронте (La guerra en el frente de Aragón). Барселона, 1937 и Алардо Пратс и Бельтран, Авангард и тыл Арагона (Vanguardia y retaguardia de Aragón). Сантьяго де Чиле: издательсво Yunque, 1937.

41 Алехандро Диес Торре, Региональный кризис и регионализация. Совет Арагона (Crisis regional y regionalización). Докторская диссертация. Кафедра современной истории, UNED — Национальный университет заочного обучения. Мадрид, 1994. Что касается Грэхама Келси, кроме уже упомянутого труда, также: «Анархистский Арагон, 1936-1937: развитие истоков, 1936-1986» (Aragón libertario, 1936-1937: el desarrollo de las fuentes, 1936-1986), Коллоквиум на тему: «История и память гражданской войны». Встреча в Кастилии и Леоне, Саламанка, 24-26 сентября 1986 года. Неизданный материал, Организаторы не включили его в последующее издание [Вальядолид, 1989, 3 тома] протоколов конгресса.

42 Такое отношение было и к авторам: Агустин Соучи, Среди крестьян Арагона. Либертарный коммунизм в освобождённых регионах (Entre los campesinos de Aragón. El comunismo libertario en las comarcas liberadas). Барселона: издательство Ediciones Tierra y Libertad, 1937 (Переиздано в Барселоне, издательство Tusquets,1977); Гастон Леваль, Ни Франко, ни Сталин. Анархистские коллективы в Испании в борьбе против Франко и реакция Сталина.(Né Franco, né Stalin. La collettivitá anarchiche spagnole nella lotta contro Franco e la reazione staliniana). Милан, 1952 и Либертарные коллективы в Испании (Colectividades leibertarias en España), 2 тома. Буэнос-Айрес: издательство Proyección 1972 [в Испании. Мадрид: издательство Aguilera 1977]. Термин «анархистская историография» часто упоминается в трудах арагонского историка Хулиана Касановы, характеризуемый им в лучшем случае как «общие труды о НКТ, хорошо документированные, но недостаточные для официальной истории». Произведения Касановы: Анархизм и революция в сельском обществе Арагона, (Anarquismo y revolucion en la sociedad rural aragonesa 1936-1938). Мадрид: издательство Siglo XXI 1985, «Теруэльские крестьянские коллективы: слишком ограниченная библиографическая панорама» (Las colectividades campesinas turolenses, un panorama bibliográfico demasiado restringido) Протоколы собраний о современной истории теруэльской местности, Вильарлуэнго, 8-10 июня 1984, Теруэль: Институт исследований, 1986, или «Золотой век испанского анархизма» (La edad de oro del anarquismo español), Historia social, местность не указывается, весна-лето 1988 года. Кроме диссертации Диеса Торре для критики этого мнения можно проконсультироваться: Игнасио Льоренс. «Об анархистской историографии и rigor mortis академии» // Журнал Anthropos. N° 90. 1988. Диес Торре в критических аргументах о Касанове: Алехандро Диес Торре, Региональный кризис и регионализация. Совет Арагона (Crisis regional y regionalización). Докторская диссертация. Кафедра современной истории, UNED — Национальный университет заочного обучения. Мадрид, 1994, стр. 19, ссылки 10-13 в предисловии. Цитата Касановы в труде: Анархизм и революция в сельском обществе Арагона, 1936-1938 (Anarquismo y revolucion en la sociedad rural aragonesa). Мадрид: издательство Siglo XXI, 1985, стр. 142.

43 Слова, заключённые в кавычки, — это термины или выражения в книге Хулиана Касановы:«Золотой век испанского анархизма»(La edad de oro del anarquismo español), Historia social, место издания не указано, весна-лето 1988 года.

Первая часть. БУНТАРЬ (1896-1931)

44 Союз крупных феодалов Испании, занимавшихся овцеводством, существовал в период XIII-XV вв. (прим.ред.).

45 Durruti (Дуррути) —фамилия баскского происхождения (urruti — далеко). По-видимому, эта фамилия давалась баскам, жившим вдали от населённых пунктов, то есть в маленьких горных посёлках. Это слово наверняка вышло из баско-французской провинции labourd (Lapurdi). Вторая фамилия Дуррути — Домингес — результат адаптации к испанскому материнской фамилии Думанхе.

46 Сведения о семье Дуррути достались нам из записок, продиктованных Анастасией Думанхе(матерью Дуррути) одному из её внуков, любезно нам их предоставившему. В этих записках она рассказывает о своём свёкре Лоренсо, который, переехав в Леон, очень плохо говорил по-испански. Что касается её отца, Педро Думанхе, то ей неизвестны причины, побудившие его обосноваться в Леоне. Он взял в жёны каталонку, жившую в Леоне, по имени Роза Солер; от их брака в 1875 году родилась Анастасия, которая в 16 лет вышла замуж за Сантьяго Дуррути. Лоренсо Дуррути женился в Леоне на астурийской девушке Хосефе Мальгор, которая была дочерью судебного чиновника. Фамилия Думанхе преобразовалась в испанскую Домингес — вторую фамилию Дуррути согласно свидетельству о рождении. Семья Думанхе была каталонского происхождения, из провинции Херона.

47 Хосе Хулиан Марти-и-Перес (1853 -1895) — кубинский революционер, лидер освободительного движения Кубы от Испании(прим.ред).

48 Мария Кристина (1858—1929) - супруга короля Испании Альфонса XII, королева Испании(прим.ред).

49 Хосе Рисаль — филиппинский врач, писатель и поэт, уроженец Манилы. Входил в состав движения за автономию острова и был расстрелян испанцами 30 декабря 1896 года. Две его документальные повести разоблачают испанский колониализм на Филиппинах: «Не прикасайся ко мне» (Noli me tangere, 1887) и «Флибустьеры» (Los Filibusteros, 1891). Джордж Фишер опубликовал в 1970 году в издательстве Ediciones Maspero в Париже хорошо документированное исследование о Рисале.

50 В разных письмах Дуррути упоминает этот аспект и в одном из них, в частности написанном в заключении в Париже 10 марта 1927 года, выражает свои чувства по этому поводу.

51 Эту информацию нам предоставил Франсиско Монрой, товарищ детских лет Дуррути.

52 По информации Анастасии Дуррути.

53 По информации от Анастасии Дуррути.

54 Пабло Иглесиас Поссе (1850-1925) — испанский политический деятель, основатель Испанской Социалистической Рабочей Партии и профсоюза Всеобщий союз трудящихся(прим.ред.).

55 По свидетельству Франсиско Монроя.

56 Также по свидетельству Франсиско Монроя.

57 Этот членский билет хранится в частном архиве, вместе с письмами Дуррути его семье, а также с неизданными фотографиями, которые были использованы в этой книге.

58 Издания для рабочих в то время в шахтёрском районе Леон-Астуриас кроме уже упомянутого были следующие: Fraternidad y Defensa del Obrero («Братство» и «Защита рабочих») — оба анархистские и основанные в Хихоне в 1900 году; El Cosmopolita («Космополит»), в Вальядолиде, тоже анархистский. Социалистического направления: El Bien del Obrero («Благо рабочих»), выходивший в El Ferrol и Solidaridad («Солидарность») в Vigo. Смотреть для публикаций: Renée Lamberet. Mouvments ouvrers et socialistes, Espagne (1751–1936) («Рабочие и социалистические движения, Испания»). — Париж: издательство Les Editions Ouvrieres, 1953.

59 Франсиско Монрой. Указ. соч.

60 Франсиско Монрой. Указ. соч.

61 Мануэль Буэнакаса в неопубликованном тексте, предоставленном исключительно для этого труда.

62 Альваро де Фигероа-и-Торрес, граф де Романонес (1863-1950) — испанский политический деятель, член «Либеральной Партии», один из ее лидеров (прим. ред.).

63 Соглашение НКТ-ВCТ. 12 марта 1916 года в Мадриде прошёл XII Съезд ВCТ. Делегация синдикатов из Астурии предложила организовать акцию национального протеста против подорожания жизни и для гарантии более полного успеха указала на необходимость союза с НКТ. Съезд одобрил предложение. В июле 1916 года был подписан договор между двумя организациями, обусловленный данными обстоятельствами (Ларго Кабальеро и Хулиан Бестейро со стороны ВCТ; Анхель Пестанья и Сальвадор Сеги от НКТ). 18 декабря объявлена всеобщая суточная забастовка, прошедшая с полным успехом. Однако правительство не изменило своей позиции, и организации-сигнатарии договора были вынуждены продлить обязательство договора.

64 Войска пехоты, оказавшиеся якобы в опале ввиду правительственной политики, приняли решение организовать подпольные Военные советы обороны; национальное руководство осуществлялось Центральным комитетом, главой которого был полковник Маркес. Их требования сводились к увеличению зарплаты и продвижению по службе. В последних числах мая 1917 года правительство арестовало членов Центрального комитета. 1 июня Военные советы опубликовали манифест (по сути, ультиматум), в котором требовалось выполнить требования военных и освободить задержанных. За этим последовал кризис в кабинете правительства. К власти пришёл Эдуардо Дато.

65 Эдуардо Дато-и-Ирадиер (1856— 1921) - испанский государственный деятель, занимал различные министерские посты, в том числе был премьер-министром. Практиковал тайные убийства профсоюзных лидеров при «попытке к бегству» за что был убит анархистами в 1921 году (прим.ред.).

66 Мануэль Буэнакаса. История испанского рабочего движения (Historia del movimiento obrero español). — Париж: издательство «Los amigos de Buenacasa», 1966.

67 Жеральд Бренан. Испанский лабиринт (El laberinto español). — Париж: издательство Ediciones Ruedo Ibérico, 1962. С. 52.

68 Мануэль Буэнакаса. Указ. соч.

69 Валентин Рой (Валериано Оробóн Фернандес). Дуррути, Аскасо, Ховер (Durruti, Ascaso, Jover). Буэнос-Айрес: издательство Ediciones Antorcha, 1927. Тот же самый факт проверен Франсиско Монроем.

70 Личный архив.

71 Письмо от 25 марта 1927 года, написанное в тюрьме, в Париже. Личный архив.

72 Мануэль Буэнакаса. Неизданные записки, предоставленные для написания этой биографии.

73 В записках Анастасии мы читаем: «Послан от НКТ в 1919 году в Астуриас и Леон (Ла Робла)». Письмо было выслано из Военного госпиталя в Бургосе; хранится в личном архиве.

74 Согласно письмам, хранящимся в Национальных архивах в Париже, зарегистрированным под номером F7 13.440, в Марселе работала группа французских анархистов под названием «Ни Богa, ни хозяина» (Ni Dieu ni Maître); в её состав входили несколько каталонцев, которые поддерживали связь с Барселоной — иногда по почте, но в основном через «моряков-анархистов». Также в экземпляре номер 8 La Bandera Roja от 7 декабря 1919 года на второй странице мы видим призыв испанского отделения Коммунистической федерации анархистов в Париже. И, наконец, в письме, датированном 24 ноября 1919 года, говорится об «организации синдикалистских и большевистских сил в Барселоне» и что они из Миерес посылают пистолеты барселонским синдикалистам. Мы не можем утверждать, что Дуррути поддерживал связь с этим эмигрантским анархистским движением, но нельзя и отрицать такую возможность.

75 Согласно информации сына Лауреано Техерина, его отец, бывший в то время членом анархистской группы Леона, переписывался с Дуррути за всё время его изгнания. По его словам, это был объёмный пакет писем. Когда в 1936 году, во время войны, Лауреано Техерина должен был скрываться около Леона, он закопал эту переписку вместе с другими документами. Лауреано умер в подпольном доме, и его сыну пришлось похоронить его в саду. Эта переписка, которая могла бы послужить для лучшего понимания фактов деятельности в тот период, может считаться потерянной для истории.

76 Камински Х.Э. Те, из Барселоны (Ceux de Barcelona). Париж: издательство Éditions Denoël, 1938. С. 58 [Имеется перевод на испанский с предисловием Хосе Пейратс Los de Barcelona. Барселона: издательство Edicioness del Cotal, 1977].

77 Андреу Нин родился в Эль Вендрель (Таррагона) в 1892 году, умер в июне 1937-го от рук ГПУ (сталинская полиция). Его членство в НКТ было недолгим (1919–1921). Присоединился к большевикам во время поездки в Россию (1921). Позднее разделял убеждения Троцкого, и, когда тот попал в опалу, Сталин изгнал Нина из России. В 1931 году образовал в Испании группу под названием Izquierda Comunista («Левые коммунисты»), и в 1935 году она присоединилась к Bloc Obrer i Camperol («Блоку рабочих и крестьян») под руководством Хоакина Маурина; в результате родилась POUM — Partido Obrero de Unificación Marxista («Рабочая партия марксистского объединения»).

78 В записках Анастасии мы читаем: «Послан от НКТ в 1919 году в Астуриас и Леон (Ла Робла)». Письмо было выслано из Военного госпиталя в Бургосе; хранится в личном архиве.

79 По информации сына Лауреано Техерина.

80 Речь идёт о Национальной конференции анархистов, проведённой в ноябре 1918 года. До тех пор многие анархисты не входили в состав НКТ и действовали в независимых организациях. Начиная с упомянутого съезда они стали членами НКТ, но действовали в основном как простые синдикалисты, без должностей в синдикатах. Об этой конференции см. упомянутый - Мануэль Буэнакаса.

81 Здесь имеются в виду банды наёмных убийц — пистолерос, — оплачиваемых буржуазией, организованные в 1918 году немецким шпионом бароном фон Кёнигом и полицейским комиссаром Браво Портильо. О Браво Портильо и его действиях имеется полная информация в Национальных архивах Парижа (F7 13.440). Что касается явления «пистолерос», то можно проконсультироваться в труде Альберта Балселлса «Синдикализм в Барселоне» (Sindicalismo en Barcelona). Барселона: издательство Nova Terra, 1968.

82 Алехандро Хилаберт. Дуррути. Барселона: Издательство Tierra y Libertad, 1937. С. 64.

83 В газете El Comunista, издаваемой Зеноном Канудо в 1919 году в Сарагосе, указано анархистское понимание термина «диктатура пролетариата».

84 Указанное письмо Малатесты является прологом к книге Луиджи Фаббри «Диктатура и революция» (Dictatura y Revolución). Буэнос-Айрес: издательство Ediciones La Protesta, 1925.

85 Клементе Мангадо, который был в составе этой группы, передал нам свои личные записи, до тех пор не опубликованные. На их основе мы восстановили исторические факты. Клементе Мангадо умер в изгнании от туберкулёза (Франция, 1968). В дальнейшем при цитировании его записей будем использовать аббревиатуру ТСМ.

86 Неизданные записки Мануэля Буэнакасы.

87 «Административный арест» означал право гражданского губернатора отправить в тюрьму на три месяца любого человека, подозреваемого в подрывной деятельности. В те времена таким способом рабочих держали в заключении в течение многих лет, регулярно продлевая срок задержания. После, во времена репрессий Франко, такие меры также применялись. Это подтверждает пример ареста Алехандро Зоттера; будучи в 1935 году австрийским консулом в Мадриде, в 1939-м он был задержан франкистскими военными и находился под административным арестом до 1950 года, когда наконец был освобождён благодаря вмешательству посольства США.

88 Мануэль Буэнакаса. Указ.соч.

89 TCM.

90 Неизданные записки Буэнакасы.

91 TCM. 92 Неизданные записки Буэнакасы.

93 Неизданные записки Буэнакасы.

94 Неизданные записки Буэнакасы.

95 Неизданные записки Буэнакасы.

96 Элеутерио Кинтанилья был одним из основателей НКТ. По профессии — школьный учитель. Организовал и работал директором еженедельника «Социальное действие». На съезде НКТ в 1919 году разоблачил авторитарный характер русской революции и присоединился к тенденции ряда делегатов Съезда против вступления НКТ в Интернационал. Умер в Бордо в 1965 году, в возрасте 80 лет.

97 НКТ, согласно её уставу, не имела должностных лиц или оплачиваемых сотрудников. В здании НКТ, как правило, работал консьержем старый член организации, который жил от продажи печатных изданий и книг. До 1936 года в Конфедерации не было оплачиваемого персонала, за исключением генерального секретаря, чья зарплата была равной заработку квалифицированного рабочего. Вся остальная деятельность осуществлялась после рабочего дня. Такие правила преследовали цель борьбы с бюрократией в профсоюзной организации.

98 Это покушение было совершено Доминго Аскасо, и его брат Франсиско не принимал в нём никакого участия. Мангадо утверждает, что журналист по фамилии Гутьеррес, развязал в газете непрекращающуюся кампанию против анархистов, но этот факт не был связан с аттентатом; причина была в том, что журналист напечатал донос на некоторых солдат, поднявших мятеж в казарме El Cuartel del Carmen в ночь с 8 на 9 января 1920 года.

99 Для цитат и описания самой беседы, мы использовали показания старого арагонского активиста (СБ), который жил в Барселоне до 1967 года. Фелипе Алаис, который во времена повествования жил в Сарагосе и вместе с Зеноном Канудо основал не долго просуществовавшую газету Impulso, в которой первый раз печатался Франсиско Аскасо (1919), проконсультировал показания и подтвердил нам их достоверность. Фелипе Алаис, известный журналист, умер в изгнании в 1965 году.

100 Родом из Уэски, сын обеспеченных родителей. В студенческие годы, под влиянием преподавателя Рамона Асина, (расстрелянного в 1936 года фашистами), начал симпатизировать идеям анархизма. Эскартин оставил учёбу и стал работать кондитером; вошёл в состав Профсоюза рабочих пищевой промышленности в 1919 году. Был расстрелян фашистами в 1939 году в Барселоне.

101 Клементе Мангадо, один из обвиняемых в этом процессе, пишет: «Любой рабочий в Сарагосе мог бы совершить покушение на Берналя, так как эта особа не только насаждалa деспотизм в Química S.A, но и доносилa на рабочих, — членов НКТ. Но что касается нас, то никто из троих не принял участие в акте. Мы были в то время заняты организацией покушения на губернатора, графа Коэльо, который вместе с кардиналом Сольдевилoй ввёл практику «пистолеризма» в Сарагосе и методов Мартинеса Анидо в Барселоне».

102 TCM.

103 El Comunista даёт дополнительную информацию об этих забастовках. Забастовка заставила компанию: признать профсоюзную организацию, увеличение заработка на 60% процентов и предоставление дождевого плаща каждому рабочему. В трамвайной компании, также по требованию синдиката, увеличили зарплату рабочим всех категорий и разрешили работу профсоюза // El Comunista, №. 14– до 21 включительно.

104 «21 условие» - документ принятый на II съезде Коминтерна 30 июля 1920 года, в котором прописывались обязательные условия приема в Коминтерн какой-либо коммунистичекой партии. Документ, в часности предусматривал: принятие партией теории диктатуры пролетариата, реорганизацию руководства партии, смену названия - если в нем нет слова «коммунистическая» и пр. Автором «21 условия» считается В. И. Ленин (прим.ред.).

105 TCM и CB.

106 Это покушение было проведено анархистской группой «Металлург» из Барселоны. Для выполнения миссии в Мадрид приехали три члена организации: Педро Матеу, Луис Николау и Рамон Касанеллас. Матеу был задержан в Мадриде, а остальным удалось бежать за границу, однако Николау был выдан немцами испанским властям; Касанеллас нашёл убежище в СССР, где в конечном счёте вcтупил в ряды большевиков. Матеу и Николау были приговорены к смерти, впоследствии помилованы и вышли на свободу в 1931 году. Приблизительно в это же время Касанеллас, только что вернувшийся из СССР, погиб в мотоциклетной аварии. Во время этого пребывания в Мадриде, Дуррути задержали как подозреваемого, но он смог убедить власти «в своём «благородном происхождении» и в том, что он находился в Мадриде в сопровождении подруги, и в случае разглашения этого факта, репутация его достойной семьи сильно пострадает». Комиссару полиции показались убедительными его манеры, благородная осанка, типаж иностранца и природное обаяние; он отпустил богатого наследника и его любовницу на свободу (Мануэль Буэнакаса, неизданные записки).

107 Альенде Саласар, пришедший на пост после Дато, поручил министру внутренних дел, Багальялу, принять необходимые меры, чтобы покончить с терроризмом в Барселоне. Тот послал эмиссара, с тем чтобы убедить Мартинеса Анидо, однако губернатор ответил, что «при таком порядке вещей отступать нельзя», и также: «ввиду того, что правительство тоже несёт ответственность за эти репрессии, то пусть каждый займётся своим делом»». По этому вопросу имеется дополнительная информация в некоторых других источниках: Хосе Пейратс, Los anarquistas y la crisis política española («Анархисты и политический кризис в Испании»). Буэнос-Айрес: издательство Alfa, Буэнос Айрес, 1964 и Альберт Балселлс, El sindicalismo en Barcelona (- «Синдикализм в Барселоне»). Барселона: издательство Nova Terra, 1968. Мануэль Буэнакаса оставил интересную зарисовку об Анидо: «...Это тот человек, которого следует изучать скорее психиатру, чем политику. Преступление совершается с наслаждением, садизм по отношению к “низам” (хотя это и не означает отсутствие презрения к “верхам”) похож на жизненный стимул, как восторженное состояние или болезненный экстаз (...), убийство было одной из его высочайших целей, если не единственной. Каждому преступлению предшествовало удовольствие отслеживания». Нужно заметить тот факт, что в 1936 году генерал Франко на Хунте в Бургосе (Junta de Burgos) назначил эту зловещую особу министром внутренних дел.

108 Доминго Аскасо имеет в виду попытку штурма главной казармы «пистолерос», организованную восемью группами анархистов в Барселоне.

109 Для этого разговора — ТСМ.

110 ТСМ. Его рассказ использован для описания этого факта.

111 ТСМ. Его рассказ использован для описания этого факта.

112 ТСМ. Его рассказ использован для описания этого факта.

113 В этой связи Франсиско Аскасо пишет: «Одним из самых громких процессов против нашей организации в той провинции (Сарагоса) было дело, связанное с бомбами в кафе “Роялти” в 1920 году. Викториано Грасие, обвиняемому в этом преступлении начальником полиции, знаменитым доном Педро Апарисио, удалось раскрыть его замысел и не дать ему осуществиться. Его брошюра, изданная под псевдонимом Тентьесо (Tentieso), послужила, наряду с великолепной защитой Франсиско Лайрета, основой для освобождения узников и отставки вышеупомянутого начальника полиции». Статья, опубликованная в Solidaridad Obrera («Рабочая солидарность») в феврале 1935 года.

114 Либерто Кальехас, в своём письме, связанном с этим периодом, пишет: «Это принесло большую пользу Дуррути, так как чтение позволило ему глубже познать теорию анархизма».

115 Хуан Мануэль Молина неоднократно подтверждал эту идею в отношении Дуррути, когда мы беседовали с ним для написания настоящей книги.

116 Нужно помнить, что Антонио Маура был главой правительства во времена событий, названных «Трагическая неделя», (Барселона, июль 1909 года), а также одним из основных виновников расстрела Франсиско Феррера и Гуардиа (Francisco Ferrer y Guardia) 13 октября 1909 года.

117 Разные историографы, включая Альберто Балселлса, используют это выражение.

118 В те времена узники шли пешком из одной тюрьмы в другую, связанными между собой, под конвоем Гражданской гвардии. Отсюда выражение: «цепочки узников».

119 Уже в то время начали прибывать «пистолерос» из Барселоны, как подтверждал Клементе Мангадо. Им присваивалась должность трамвайных инспекторов.

120 TCM.

121 TCM.

122 Показания ТСМ очень важны, так как он был одним из заключённых.

123 Валентин Рой, Указ. соч.

124 Некоторые анархистские газеты того времени придерживались пробольшевистской линии. В одном из номеров El Comunista, цитируемых здесь, печатались статьи, посвящённые «Святой Розе Люксембург» и «великим товарищам Троцкому и Ленину».

125 Соглашение Съезда НКТ в 1919 году было однозначным. В первом пункте НКТ провозглашала себя «твёрдой защитницей идей I Интернационала, отстаиваемых Бакуниным». И второй пункт гласил: «НКТ временно вступает в ряды III Интернационала ввиду революционного характера этой организации, а пока НКТ Испании организует и созывает Всемирный рабочий съезд, который разработает и примет основы для существования настоящего Интернационала трудящихся. Мадрид, 17 декабря 1919 года» (в ту пору ещё не был создан Красный Интернационал профсоюзов — Красный Профинтерн). Отрывок, цитируемый Хосе Пейратсом (La CNT en la Revolución Española — «НКТ в Испанской революции»). Париж: издательство Ruedo Ibérico, 1973 [Существует новое издание книги Хосе Пейратса, более доступное в Кали, издательство А.А. La Cuchilla, 1988].

126 По поводу этого Пленума существовала продолжительная полемика между группой Нин-Маурин и членами НКТ. Так и не выяснилось место его проведения — Лéрида или Барселона, — и даже сам факт его проведения не подтвердился. Пленум был созван Нином для обсуждения присутствия НКТ на учредительном съезде Красного Профинтерна, намеченном в Москве на июнь 1921 года. Пленум сначала был созван в Барселоне в апреле, однако несколько часов спустя был проведён в Лериде, заранее не предупредив делегации; в результате из всех делегатов (их было всего пять) четыре поддерживали пробольшевистские идеи; Артуро Парера, представитель Арагона, оставался в меньшинстве. В состав делегации на Съезд в Москве были назначены Нин, Маурин и делегат от Леванте Иларио Арландис. К этой группе присоединился (данный факт также не выяснен) Гастон Леваль, как представитель анархистских групп от Барселоны.

127 Доклад Пестаньи был выпущен мадридским издательством Nueva Senda в марте 1922 года под названием «Отчёт о моей работе на II Съезде (август 1920) Коминтерна» (Informe de mi gestión en el II Congreso (agosto 1920) de la IC), и впоследствии — «Оценка III Интернационала» (Juicios sobre la III Internacional). Эти два документа, важные для понимания проблем того времени, были совершенно справедливо переизданы издательством Editorial ZYX, в Мадриде в 1969 году. Доклад Гастона Леваля — в книге Даниэля Герена «Ни бога, ни хозяина» (Ni Dieu, ni Maître). Париж: издательство Delphes, 1966. [Есть перевод на испанский “Ni dios, ni amo”, Издательство Campo Abierto, 1977, 2 тома.]

128 Национальная конференция НКТ, имевшая место в Логроньо в августе 1921 года, приняла резолюцию снять полномочия с делегации Нин-Маурин-Арландис.

129 Имеется ввиду Профинтерн, созданный в 1921 году (прим.ред.).

130 Можно найти «21 условие» в приложении к «Истории рабочего движения во Франции» (Histoire du mouvement ouvrier francais), том II. Париж: издательство Les éditions ouvriers, 1970 и других изданиях на испанском языке.

131 Месяц спустя после Конференции в результате референдума было принято решение аннулировать участие НКТ в Интернационалe и о вхождении её в состав только что восстановленной МАТ с секретариатом в Берлине.

132 Очевидно, Пина не был единственным сторонником этой идеи. Относительно большое число анархистов склонялось к подражанию некоторым большевистским приёмам. Анхель Чуэка также был одним из пробольшевистских активистов в Сарагосе; в одной из своих статей, опубликованных до его гибели в El Comunista, он высказывает восхищение фигурами Ленина и Троцкого и, напротив, жёстко критикует Сеги.

133 ТСМ. В своих воспоминаниях Клаудио Мангадо анализирует описываемую дискуссию в связи с её важностью для самого Дуррути в последующие годы. «Он не только критиковал “профессиональных революционеров”, но также разоблачал профсоюзную номенклатуру — зародыш нового бюрократизма». Мангадо добавляет, что впоследствии Дуррути всегда оставался при этом мнении и утверждал, что из низов нужно подвергать критике тех, кто наверху, во избежание занятия ими руководящей роли, что нанесло бы вред инициативе простых членов организации.

134 La Voluntad — не долго существовавшая газета — начала выходить в свет в 1918–1919 годах в Сарагосе. Редакционный совет составляли Фелипе Алаис, Зенон Канудо, Торрес Трибо и Франсиско Аскасо (именно эта статья положила начало его публикациям). Среди других статей, вышедших в этой газете, «Партия и рабочий класс» содержала теоретические выводы после забастовки августа 1917 года. Необходимо подчеркнуть следующий фрагмент: «Каждодневная борьба есть не что иное, как революционная подготовка рабочего класса; посредством этих действий трудящиеся приобретут опыт, который подготовит их для того, чтобы показать: экономическая и политическая эмансипация должна исходить от самого рабочего класса, быть делом его рук. Если эта задача доверяется руководителям или политической партии, то она не только не будет выполнена, но также создаст новые цепи. Не существует судьбоносных личностей. Единственный герой — это вооружённый пролетариат».

135 Пистолеризм на этом этапе образовался на основе так называемых Христианских профсоюзов, организованных католиком Рамоном Салесом; они служили интересам буржуазии и структур власти для продолжения обычных действий этих группировок под руководством барона де Кёнига и Браво Портильо.

136 TCM.

137 Это покушение произошло 25 августа 1922 года в Манреса — посёлке поблизости от Барселоны. «Пистолерос» открыли стали стрелять в Пестаньи и ранили его. Однако, когда он упал, им не удалось добить его, поскольку большая толпа помешала этому. Анхеля тотчас же доставили в больницу, и вскоре «пистолерос» атаковали это лечебное учреждение, охотясь за всё ещё живой жертвой. Но, благодаря сопротивлению медработников и вмешательству группы рабочих, вбежавших с улицы, преступление не совершилось, и палачи обратились в бегство. Именно нападение на больницу усилило единодушное осуждение попытки убийства.

138 José Peirats. Анархисты в политическом кризисе Испании (Los anarquistas en la crisis española). Buenos Aires: Alfa, 1964, С. 35.

139 Франческ Масиá родился в Виланова Ла Хелтру (Vilanova i la Geltrú) в 1859 году. Порвав с армией будучи в чине полковника, с 1905 года начал борьбу за каталонскую автономию. Воплощал в себе дух сопротивления каталoнизма. В возрасте 67 лет организовал партизанскую экспедицию в Пратс де Мольо с целью освобождения Каталонии от монархии Альфонсо ХIII (1926). Умер на Рождество 1933 года, в должности главы Правительства Каталонии. Его называли Ави (дедушка).

140 Свидетельство Аурелио Фернандеса. Членами этой группы были: Франсиско Аскасо (официант), Буэнавентура Дуррути (механик), Мануэль Торрес Эскартин (кондитер), Хуан Гарсия Оливер (официант), Аурелио Фернандес (механик), Рикардо Санс (помощник каменщика), Альфонсо Мигель (краснодеревщик), Грегорио Субервьела (бригадир в шахтах), Эусебио Брау (литейщик), Марселино дель Кампо, Томас Аррарте (плотник), Мигель Гарсия Виванкос (автомеханик), Грегорио Мартинес Тото (наёмный рабочий).

141 José Peirats. Указ.соч.

142 Свидетельство Аурелио Фернандеса.

143 Свидетельство Аурелио Фернандеса.

144 Роберт Летранк. Статья, опубликованная в Le Libertaire, ноябрь 1937 года.

145 В письме от 7 августа 1976 года Совету по реорганизации профсоюза фабричной, текстильной промышленности и других профессий в Барселоне и области; написано из Гвадалахары (Мексика), где он находился на положении вынужденного мигранта.

146 Рикардо Санс. Синдикализм и политика (El sindicalismo y la Política). Авторское издание, Тулуза, 1967.

147 Там же.

148 По рассказу Аурелио Фернандеса.

149 Согласно рассказу Терезы Маргалеф, которая на некоторое время в 1933 году предоставила свой дом Дуррути, жившему в подполье, «он вечером обычно совершал такие физические упражнения: выходил в сад и рыл мотыгой землю или топором колол дрова».

150 Мануэль Буэнакаса, Цитированные записки.

151 Мауро Бахатьерра Моран родился 8 июля 1884 года в Мадриде. По профессии булочник и писатель-самоучка, он стал прекрасным журналистом. К тому же является автором различных театральных пьес и романов на социально острые темы. Сотрудничал с анархистской прессой того времени и стал военным корреспондентом для газеты «Рабочая солидарность» и НКТ на протяжении всей гражданской войны. Погиб в последних числах марта 1939 года при взятии Мадрида правительственными войсками, отстреливаясь от нападавших.

152 Художник Гарсия Телла, будучи эмигрантом в Париже, рассказывает нам о таком анекдоте, очень известном в столице Испании в те времена: «В пригороде Мадрида некий граф совершал прогулку в своей карете в сопровождении своей дочери приблизительно четырёхлетнего возраста. Карету остановили какие-то “бандиты”, среди которых якобы был Дуррути; и тот, увидев испуг ребёнка и его слёзы, тут же принялся утешать девочку, приговаривая: “Не бойся, малышка, мы не причиним тебе вреда. Только вот у твоего папы много денег, и мы разделим их”. При этом утирал детские слёзы».

153 Рикардо Санс. Указ. соч. Проверено также свидетельством Аурелио Фернандеса.

154 Письмо Дуррути сестре Розе. Без даты, но озаглавлено: «Тюрьма в Сан-Себастьяне», а его содержание не оставляет сомнений, что речь идёт именно об этих событиях. Личный архив.

155 Сарсуэла Руперто Чапи.

156 Об этом рассказал сын Техерина специально для написания книги; по его словам, он узнал всё от отца.

157 Информация, предоставленная Рамоном Лиарте.

158 Ссылаемся на повествование в Tiempos Nuevos («Новые времена»). Париж, 2 апреля 1925 года, № 10), в котором идёт речь о процессе над Хулией Лопес, Эскартином и Саламеро. Приводится биография кардинала Сольдевильи. В 1971 году служащий Муниципальной библиотеки Сарагосы, во времена покушения работавший в Реестре недвижимости, рассказал нам следующее: «После смерти кардинала в его завещании было обнаружено, что он завещал огромное состояние (недвижимость) одной монашке, которая впоследствии сложила с себя духовный сан. Этот факт сильно возмутил католические круги в Сарагосе». Осведомитель попросил нас не публиковать его имя.

159 Этой школой управляли монашки ордена Сан-Висенте де Пауль под личным протекторатом кардинала Сольдевилы. В нём находились молодые девушки от 16 до 18 лет; Сольдевилa ежедневно наносил визиты в эту школу, особо выделяя её среди подобных центров.

160 El Heraldo de Aragón, 5 июня 1923 года.

161 Мануэль Буэнакаса, цитированные записки.

162 Tiempos Nuevos («Новые времена»), Париж, 2 апреля 1925 года.

163 Рикардо Санс. Указ. соч.

164 Взято из прессы того времени.

165 Tiempos Nuevos, ранее приведённый номер.

166 Ricardo Sanz. Указ.соч.

167 Мануэль Буэнакаса. Цитируемые записки.

168 Brigada Social - специальное подразделение полиции по слежке (прим. ред.).

169 Рассказ Аурелио Фернандеса.

170 Мигель Гарсия Виванкос был в роли шофёра.

171 Также ходили слухи, что он прятался в доме начальника Гражданской гвардии, где его тётя работала кухаркой. А ещё — в Бургосе у одного клоуна он якобы купил одежду и обезьяну, и в этом наряде смог скрыться от преследования полиции.

172 Взято из рассказа Либерто Кальехаса. Также напечатано в статье газеты Solidaridad Obrera. Париж, 1944, № 4.

173 Марокканская кампания (прим. ред.).

174 Военизированная полиция Каталонии (прим. ред.).

175 Стэнли Г. Пейн. Военные и политика в современной Испании (Los militares y la política en la España contemporánea). Париж: издательство Ruedo Ibérico, 1968.

176 Мануэль Туньон де Лара. Испания ХХ века (La España del siglo XX). Париж: издательство Ediciones Librería Española, 1966.

177 Флорес Магон. Статья под заголовком «Иллегализм» (Illegalismo) напечатана в Regeneración («Возрождение») и затем в Полном собрании сочинений, Мексика.

178 По рассказу Гарсии Виванкоса специально для написания этой книги.

179 Мануэль Буэнакаса. Цитируемые записки.

180 Эти данные взяты из письма: среди бумаг, переданных Вирхилио Гоццоли в Международный институт социальной истории в Амстердаме.

181 Эдуардо Комин Коломер. Золотая книга правительственной полиции (Libro de Oro de la Policía Gubernativa). С. 111.

182 Памплона - столица автономной области Наварра на севере Испании.

183 Эпизод, рассказанный автору Аурелио Фернандесом.

184 Рикардо Санс. Указ. соч

185 Рикардо Санс. Указ. соч.

186 Подробности, рассказанные Гарсией Виванкосом.

187 Там же.

188 Валентин Рой, Указ. соч.

189 X. A. предпочитает сохранять анонимность во время проживания в Южной Америке; он рассказал нам о подробностях, позволивших пройти по следам Аскасо и Дуррути на Кубе.

190 Конец рассказа Х. А.

191 Эти подробности напечатаны в одной статье газеты El Amigo del Pueblo («Друг народа»), представителя группировки «Друзья Дуррути», под названием «Дуррути на американской земле», № 11, 20 ноября 1937 года.

192 Свидетельство Атанасии Рохас, вдовы товарища Романа Дельгадо. Атанасия всё ещё живёт в Мексике, ей восемьдесят лет.

193 Там же.

194 Флорес Магон. Статья напечатана в газете Regeneración («Возрождение»), в апрельском номере 1970 года. Regeneración — печатный орган Мексиканской федерации анархистов.

195 До сих пор мы основывались на рассказе Атанасии Рохас, но с этого момента всё усложняется из-за псевдонимов и дат. Дуррути называл себя Карлосом, а Тото называли «Эль Чино», или именем: «Антонио Родригес». С другой стороны, появляется перуанец: Виктор Рекоба, который прибывает в Мексику по непредвиденным обстоятельствам, но затем исчезает. Эта глава является самой запутанной в рассказе о жизненном пути Дуррути и Аскасо. Наши поиски были направлены как можно глубже; быть может, когда-нибудь события станут более ясными, если удастся найти записи Грегорио Ховера, где он рассказывает об этих приключениях по просьбе Сантильяна; тот свидетельствует, что письменный материал Грегорио Ховера остался в Барселоне среди его бумаг, когда город оккупировали «национальные войска» 26 января 1939 года.

196 El Amigo del Pueblo («Друг народа»), цитированный номер, и Ruta («Путь»), в Каракасе, Венесуэла, N. 38, статья Виктора Гарсии с рассказом о жизни Дуррути в Мексике. Другое яркое повествование о пребывании Дуррути в стране Флореса Магона, Эмилиано Сапаты и Франсиско Вильи преподносит нам Хосе Пейратс: «Мне удалось познакомиться с Аскасо поглубже. От него лично я услышал историю об их приключениях в Америке. Это произошло, когда они были вынуждены уносить ноги с Кубы на Юкатан. Прибыли в страну майя, — и вскоре стало известно об их славе. Кто-то организовал митинг для сотни крестьян на каком-то ранчо. Дуррути был вынужден произнести пламенную речь, постоянно упоминая революцию. Однако публика оставалась равнодушной. Дуррути повышал голос, но без результата. Аскасо шепнул ему: “Давай заканчивай, — не видишь: у них в жилах вместо крови — кисель!”. Наконец Дуррути с видимым усилием смог закончить выступление, за которым, как и ожидалось, не последовало ни аплодисментов, ни восторженных возгласов. Но один из слушателей прервал молчание и, приблизившись к оратору, произнёс с типичным мелодичным акцентом: “Браток, давай прямо сейчас и учиним революцию. Все мы готовы...” (Из газеты Frente Libertario («Анархистский фронт»), орган НКТ в изгнании. Париж, ноябрь 1922, статья под заголовком «Ипотека на героизм».

197 El Amigo del Pueblo («Друг народа»), указанный номер.

198 Ruta, указанный номер.

199 El Amigo del Pueblo, указанный номер.

200 Освальдо Байер, Анархисты-экспроприаторы (Los anarquistas expropiadores), издательство, Буэнос- Айрес, 1975. В этой книге помещены статьи, опубликованные автором в журнале Todo es historia («Всё является историей»), в промежутке 1967–1971 гг.

201 Для описания событий этой главы, мы пользуемся трудом Диего Абада де Сантильяна, «Ла ФОРА». Буэнос-Айрес: издательство Editorial Proyección, Буэнос-Айрес, 1971. Речь идёт о переиздании труда, вышедшего в 1931 году. Кавычки соответствуют тексту цитированной книги.

202 Числа и факты, связанные с Борисом Владимировичем, указаны в цитируемом сочинении Освальдо Байера. Кавычки соответствуют упомянутому тексту.

203 Освальдо Байер. Северино ди Джованни. Буэнос-Айрес: издательство Editorial Galerna, 1970.

204 Освальдо Байер. Указ. соч.

205 Данные, предоставленные Роберто Котело — уругвайским анархистом и участником испанской революции. Скончался в Буэнос-Айресе в 1971 году.

206 Освальдо Байер. Анархисты-экспроприаторы. Буэнос-Айрес: издательство Editorial Galerma, 1975.

207 Освальдо Байер. Анархисты-экспроприаторы. Буэнос-Айрес: издательство Editorial Galerma, 1975.

208 Эти стихи написал после смерти Дуррути упомянутый поэт, вспоминая его пребывание в Буэнос-Айрес. Рауль Гонсалес Туньон был одним из официальных литераторов Коммунистической партии Аргентины.

209 Освальдо Байер. Los Anarquiustos expropriadores («Анархисты-экспроприаторы»). Буэнос-Айрес: издательство Editorial Galderma, 1975.

210 Нино Наполитано. Статья, озаглавленная «Аскасо и Дуррути: воспоминания о ссылке» (Ascaso y Durruti, nei recordi d’esilio), опубликованная в Era Nuova («Новой Эре»), Турин, год V. N° 1.1, gennaro, 1948.

211 Письма, написанные 17 октября и 17 декабря 1926 года. Частный архив.

212 Анри Торрес, Accuses hors série («Необычные обвиняемые»). Париж: издательство Gallimard, 1957.

213 Le Libertaire, 15 октября 1926 года.

214 Письмо Дуррути его сестре Розе из Консьержери от 17 декабря 1926 года. Личный архив. Дуррути не знал о сильном давлении на Францию со стороны испанского правительства и что для того, чтобы придать больше веса этим мерам, было выдумано так называемое «раскрытие в Испании международной анархистской организации, которая замышляла убийство Примо де Риверы, Пуанкарé и Муссолини, а покушение на Примо де Риверу было намечено на день похорон Председателя Верховного суда, господина Торноса» (La Vanguardia, Барселона, 2 декабря 1926 года). Этот заговор был известен как Vallecas, в нём участвовали:Аурелио Фернандес и сам Гарсия Оливер, хотя он находился в заключении, в тюрьме Бургоса.

215 Le Libertaire, 2 апреля 1936 года.

216 Луи Лекуан, Le cours d’une vie. Париж: издательство Liberté, 1966.

217 Луи Лекуан. Указ. соч.

218 Le Libertaire, 12 ноября 1926 года.

219 Там же.

220 Le Libertaire, 26 ноября 1926 года.

221 В Le Monde от 1 февраля 1974 года, приводится один случай с «прикованными цепями». В Брюсселе восемь фламандских националистов приковали себя к решёткам французского консульского отдела в Амбере, чтобы выразить протест против репрессий французского правительства в отношении басков французского происхождения. Газета сообщает: «Полиция была вынуждена ждать слесарей, чтобы разрезать цепи».

222 Освальдо Байер. Анархисты-экспроприаторы. Буэнос-Айрес: издательство Editorial Galerna, 1975.

223 Луи Лекуан. Указ. соч.

224 Le Libertaire, 15 декабря 1924 года. Этот закон был окончательно принят 11 марта 1927 года, когда был опубликован в Le Journal Oficiel и впоследствии — в Gazette des Tribunaux, №° 38, 27 марта 1927 года.

225 Le Libertaire, 7 февраля 1927 года.

226 Le Libertaire от 25 февраля 1927 года публикует и комментирует упомянутые коммюнике, приведённые во французской прессе.

227 Le Libertaire, 25 марта 1927 года.

228 Письмо Дуррути из Консьержери от 25 апреля 1927 года. Частный архив.

229 Освальдо Байер. Указ. соч.

230 Освальдо Байер. Указ. соч.

231 Луи Лекуан. Указ.соч.

232 Le Quotidien, 9 июля 1927 года.

233 Вероятно, автор книги вкладывает особый смысл в слово «политические структуры». На территории «Гуляйполяйской республики» существовали политические структуры в лице Советов, а сам Махно был председателем Гуляйполяйского Совета (прим.ред.).

234 Настоящий рассказ заимствован из следующих источников: статья Франсиско Аскасо в Solidaridad Obrera от 31 июля 1934 года, с комментариями о кончине Нестора Махно 27 июля 1934 года; Solidaridad Obrera от 22 ноября публикует рассказ о жизни Дуррути; прямые сведения Аурелио Фернандеса и Либерто Кальехаса, упоминания Рудольфа Роккера в Revolución y regresión (Буэнос-Айрес: издательство Editorial Americana). Он писал, что «испанцы основали революционное движение и Махно обязался присоединиться к ним». Можно найти информацию о Махно и Украине в книге Всеволода Волина «Неизвестная революция» (La revolución desconocida). Мадрид, 1977, 2 тома и «История махновского движения» (La historia del movimiento makhnovista) Петра Аршинова.

235 Текст, предоставленный Эмилией Буше, пацифисткой.

236 Упомянутый Комитет революционного альянса был не чем иным, как продолжением Революционного комитета, основанного в 1924 году после событий в Вера-де-Бидасоа. Сесар М. Лоренцо в книге «Испанские анархисты и власть» (Los anarquistas españoles y el poder, Париж: издательство Ruedo Ibérico, с. 58), говоря об указанном Комитете революционного альянса, пишет: «Члены альянса были первыми анархистами, пожелавшими участия правительства». Вольно или невольно Лоренцо смешивает этот Комитет с революционным движением в Испании под именем «синдикалисты-поссибилисты», с которыми «Солидарные» не имели ничего общего. С другой стороны, Лоренцо ведёт речь о тайном собрании, проведённом в Париже в конце 1926 года, с одним-единственным оратором Оливером Гарсией, который говорил о большевистской теории прихода к власти. Лоренцо не указывает своих источников. Согласно нашим сведениям, Гарсия Оливер находился в то время в одной из парижских тюрем. Дуррути и Аскасо, как мы видели, тоже были в заключении. Аурелио Фернандес, принимавший участие в заговоре Вальекас, также был в тюрьме. Лишь Виванкос из группы «Солидарные» был на свободе и жил в то время в Париже.

237 Национальный архив, Париж, F7 13 443. В этом досье собраны записки, посланные в полицию в качестве доносов, в них идёт речь об указанных событиях, и в одной можно прочесть упомянутый текст.

238 В своём рассказе Эмиллиане Моран пояснила следующее: «Во время пребывания Дуррути и Аскасо в лионской тюрьме, Берта и я навестили их там: первый раз я увидела тюрьму изнутри».

239 Мы раcполагаем одним из писем Дуррути. На нём не стоит дата, но, судя по тексту, оно было написано зимой 1927–1928 года. Он пишет: «Моя подруга сказала мне, что выслала вам нашу фотографию, а я в этом письме шлю вам ещё одну — для Розы». На снимке — пейзаж в снегу, Дуррути и Эмилианне одеты в толстые пальто. Наверняка поездка Аскасо и Дуррути в Париж в январе 1928 года была связана с формальностями в русском посольстве, так как в письме он сообщает: «...Ввиду того, что жизнь в тюрьме не так уж приятна, я решил запросить въездную визу в Россию у Советского правительства...»

240 Был предпринят целый ряд попыток выяснить этот факт среди друзей Дуррути; все как-то неясно упоминали об этом вопросе, в конце концов стало ясным: да, они запросили въездную визу, но условия, им предложенные, показались неприемлемыми.

241 Рудольф Роккер. Революция и регрессия (Revolución y regresión). Буэнос-Айрес: издательство Editorial Americana. Полезно вспомнить, тем более что речь идёт о совершенно бескорыстном жесте, о своевременном жесте театрального и киноактёра Александра Гранаха, чьё настоящее имя было Исаия Г. Он родился в Германии в 1890 году, умер в Нью-Йoрке во время хирургической операции. Морис Бесси и Жан-Луи Шердан. Dictionaire du Cinema. Т. II. Париж: изд. Ed. Pauvert, 1960.

242 Случай, рассказанный Либерто Кальехасом, также ссыльным в то время.

243 Статья Либерто Кальехаса под названием «Брюссель», опубликованная в Tierra y Libertad («Земля и свобода»). Мексика, июнь 1949 года.

244 Лео Кампион. Аскасо-Дуррути. Брюссель: издательство Ediciones Emancipateur, 1930.

245 Рассказ Иды Метт — подруги Николая Лазаровича, русской революционерки, бывшей в ссылке вместе с Махно.

246 По рассказу Иды Метт.

247 Acción Social Obrera, Сан-Фелиу-де-Гишольс, № 91 от 5 апреля 1930 года. Статья «Наша позиция в настоящее время».

248 Tierra y Libertad. № 2 от 19 апреля 1930 года, Барселона.

249 Фермин Галан Родригес (1899-1930) - испанский военный, разочаровался в диктатуре Примо де Риверы. Организатор неудачного государственного переворота с целью свержения диктатора Примо де Риверы и восстановления республики. Осужден и расстрелян по приговору суда в 1930 году. Считался национальным героем Второй Испанской Республики(прим.ред.).

250 Бернардо Поу и Х.Р. Магринья. Один год конспирации (Un año de conspiración). Барселона, 1931. Мы используем этот текст для описания реорганизации НКТ.

251 Там же.

252 Мигель Маура. Как пал Альфонсо ХIII (Así cayó Alfonso XIII). Барселона: издательство «Ед. Ариэль», 1966.

253 Там же.

254 Фермин Галан Родригес - автор книги, написанной в период тюремного заключения в Монтжуике (1926–1930), под заголовком Nueva Creación («Новое творение»), вдохновлённой идеями анархизма и опубликованной издательством Ediciones Cervantes в Барселоне в 1930 году. Хосе Ардериус посвящает ему биографический труд, вышедший в свет в 1931 году — Vida de Fermín Galán («Жизнь Фермина Галана»). Часть его переписки была издана Антонио Леалем и Хуаном Антонио Родригесом: Lo que se ignoraba de Fermín Galán («Что было неизвестно о Фермине Галане»). Барселона, 1931. Письмо Молы, процитированное здесь, взято из статьи Рикардо де ла Куэрва La sublevación de Jaca… («Восстание в Хаке…»), опубликованной в № 33 Historia y Vida, декабрь 1970 года.

255 Рикардо де ла Сиерва. Указ. соч.

256 Мигель Маура. Указ. соч.

257 Хосе Пейратс. НКТ в испанской революции (La CNT en la revolución española). Париж: Ruedo Ibérico, 1971.

258 Мигель Маура. Указ. соч.

259 Рикардо де ла Сиерва. Указ. соч.

260 Поу и Магринья. Указ. соч.

261 Рикардо де ла Сиерва. Указ. соч.

262 Антонио Элорса. НКТ в годы диктатуры (1923–1930) (La CNT bajo la Dictadura). Издательство Ministerio de Trabajo, Revista de Trabajo № 44–45, 1973.

263 Там же.

264 Мигель Маура. Указ. соч.

265 Рикардо Санс. Указ. соч.

266 Мигель Маура. Указ. cоч.

267 Там же.

268 Там же.

269 Там же.

270 Там же.

271 Там же.

Вторая часть АКТИВИСТ (1831-1936)

272 Последователя политика Лерруса. Алехандро Леррус (1864-1949) — испанский государственный и политический деятель, лидер "Радикальной республиканской партии", противник независимости Каталонии (прим. ред.).

273 Для приведения статистических данных мы используем труд Салустиано дель Кампо «Население Испании» (La Población de España). Париж: Cidred, 1975.

274 Анри Рабасейр. Испания, политическое горнило (España, crisol político). Буэнос-Айрес: издательство Proyección, 1966. Это издание отличается от французского 1938 года, поскольку автор помещает в нём критическую библиографическую заметку.

275 Там же, с. 99

276 Там же, с.91

277 Цитата Рабасейра, Указ.соч. С. 85.

278 Альтамира, Historia Económica de España («Экономическая история Испании»).

279 Хоакин Коста. Аграрный коллективизм в Испании (Colectivismo agrario en España). Буэнос-Айрес: издательство Americale, 1944.

280 Цитата Диего Абада де Сантильян. El Organismo económico de la Revolución («Экономический организм революции»). Барселона: Издательство Tierra y Libertad, 1936–1938.

281 Анхель Марво. Испания в ХХ веке (L’Espagne au XX Siecle). Париж: издательство Armand Colin, 1913. Этот труд является необходимым для исследования аграрного и промышленного вопроса в Испании.

282 Хоакин Маурин. Революция и контрреволюция в Испании ( Revolución y contrarrevolución en España). Париж: издательство Ruedo Ibérico, 1966.

283 Анри Рабасейр. Указ. соч. Мы ещё раз подчёркиваем, что эти статистические данные приходятся на период 1931 года.

284 Цитата Рабасейра. Указ. соч.

285 См. о корнях испанского фашизма труд Херберта Р. Саутворта «Антифаланга, критическое исследование» (Antifalange, estudio critico). Париж: издательство Ruedo Ibérico, 1967.

286 Валериано Оробон Фернандес. Шторм над Испанией (нем.) (Sturm über Spanien). Берлин: Секретариат Международной ассоциации трудящихся, 1931.

287 Видно, что это письмо было написано на скорую руку; на бланке со следующим заголовком: «Бар-ресторан “Лас Делисиас”», Пасео Насиональ, 32 (Барселонета). В этом ресторане также сдавались комнаты, вместе с питанием, за 8 песет в день. Можно предположить, что Дуррути поселился там на первое время, так как в упомянутом письме он просит родственников, чтобы писали на адрес Эмилии Абадиа (матери Аскасо): улица Таулат, 117, Побле Ноу.

288 Solidaridad Obrera. 15 апреля 1931 года.

289 В этом письме без даты, которое наверняка было написано 2 мая, он пишет: «Уже две недели, как Мими в Барселоне», так же видна спешка, как и в предыдущем. Написано в этот раз на бланке Профсоюза рабочих текстильной промышленности города и области Барселоны, улица Мунисипио, 12 (Клот), телефон 51826. И в углу — «НКТ». Это доказывало, что профсоюз находился в процессе полной реорганизации, так как Дуррути не упоминал в своих заметках «Международную организацию трудящихся» (МАТ). Частный архив.

290 Письмо от 11 мая 1931 года. Частный архив.

291 Solidaridad Obrera. 21 апреля 1931 года.

292 Там же.

293 Алехандро Хилаберт. Дуррути. Барселона: издательство Tierra y Libertad, 1937. На эту же самую тему пишет Гонсалес Инесталь в статье, появившейся в журнале Umbral 19 ноября 1938 года, где приводит различные зарисовки на тему «Дуррути как оратор».

294 Эти сведения мы получили из первых рук: от Гарсии Оливера — в его письме от 1973 года в качестве комментария к нашей книге французского издания.

295 Лозунги для пропаганды, выдвинутые Компартией в Мадриде, были использованы также в Барселоне. По словам Хосе Роблеса, в то время члена партии Bloc Obrer i Camperol («Блок рабочих и крестьян»), один из них гласил: «Да здравствуют китайские советы!» «Китайскими» с тех пор стали называть сторонников Компартии Испании.

296 Luis Lecoin. Указ.соч.

297 Именно на этой второй трибуне выступил Дуррути.

298 Tierra y Libertad. № 12 от 8 мая 1931 года публикует краткое содержание выступлений на митинге (по материалам прессы Барселоны).

299 Испанские анархисты со страниц журнала Acción, публикуемого в Париже в 1925 году, уже поставили вопрос о выводе войск из Марокко — первой мере после провозглашения Республики. Республиканцы, конспирировавшие против монархии в те годы, также высказались за это; но когда была объявлена Республика, республиканцы придерживались той же самой позиции колониализма по отношению к Марокко, что и монархия. НКТ, включив положение в Марокко в рамки своих требований, не отступала от своей позиции и напоминала республиканцам об их обещаниях.

300 Tierra y Libertad. № 12 от 8 мая 1931 года.

301 Каталонские полицейские (прим. ред.).

302 Форма каталонских полицейских (прим. ред.).

303 Одна из свидетельниц происшествия, Долорес Итурбе, рассказывает, что в моменты паники Дуррути забрался на фонарный столб и обратился к толпе: «Его ловкость поразила нас всех. Высокий, с растрёпанной шевелюрой, бросая вызов пулям, он обратился к перепуганной толпе с призывами сохранять спокойствие...» С ругой стороны, Ида Метт вспоминает об Аскасо: «Прошло уже более трети века, но его образ стоит перед моими глазами... готовый ринуться в бой, потому что его представление о смелости не позволяло ему отступать...»

304 Члены реакционных профсоюзов “Синдикато Либре”, Sindicato Libre (прим. ред.)

305 Сторонниками Масиá (прим. ред.).

306 Tierra y Libertad, уже цитированная. Во французском издании нашей книги мы используем описание, взятое из Le Libertaire (номер от 18 мая 1931 года). Сравнив обе версии, мы предпочли испанскую, так как, проконсультировавшись со свидетелями событий, поняли, что она более близка к действительности.

307 Рикардо Санс (указ. соч.) сообщает, что ввиду такой неожиданности, группа приняла имя «Мы» (Nosotros).

308 Причины и аргументы, изложенные на указанном собрании, соответствуют настроениям, с одной стороны, группы «Мы», а с другой — статьям и передовицам, опубликованным на эту тему в газете Tierra y Libertad — представителе ФАИ в Каталонии.

309 Рассказано автору Эмилианне Моран и Терезой Маргалеф, подругой семьи Дуррути. Этот факт также виден из писем Дуррути своей семье, в которых он всегда жалуется на «нехватку времени».

310 Мигель Маура. Указ. соч.

311 Статья Х. М. Гутьерреса Инклана «Дело кардинала Сегуры» // Historia y Vida. №. 69, декабрь 1973 года.

312 Miguel Maura. Указ.соч.

313 По инструкции Гражданская гвардия перед началом действий должна в качестве предупреждения издать три гудка на корнете. Если после этих сигналов беспорядок продолжается, то она обязана вмешаться, применяя насилие. Однако Гражданская гвардия не соблюдала это правило и действовала резко, следуя своей извечной традиции репрессий.

314 Мы настаиваем, что, описывая эти события, пользуемся процитированным трудом Мауры. У нас нет сведений о том, что социалисты высказали протест в отношении утверждений Мауры.

315 Miguel Maura. Указ.соч.

316 Рудольф Роккер. Указ.соч.

317 Там же.

318 Tierra y Libertad. №.17 от 13 июня 1931 года.

319 Там же.

320 Tierra y Libertad. №.17 от 13 июня 1931 года.

321 Этот вопрос неясен в силу термина «ограничительное право». ФАИ присутствовала на съездах НКТ как слушатель, не высказывала мнений по поводу повестки дня и не имела права голоса.

322 Мигель Маура в своей книге, цитаты из которой мы уже приводили, утверждает, что «ни во время самого принятия Пакта Сан-Себастьяна, ни впоследствии не были достигнуты соглашения с НКТ, за исключением просьбы в адрес этой организации подержать забастовку 15 декабря 1930 года».

323 Это выступление Гарсии Оливера не является лишь его личной точкой зрения, так как профсоюзы обсудили не предложение Пестаньи, а ту позицию, которой придерживалась ФАИ, в рамках своей подрывной деятельности в Протекторате. Паулино Диес, один из самых активных членов, проживавший в Мелилье, действовал в Марокко в этом направлении. Полиция Марокко преследовала НКТ, так как та поддерживала марокканских рабочих на демонстрациях и стачках в Тетуане. Кроме того, в мае того года были брошены в тюрьмы целый ряд членов НКТ. Их обвиняли во ввозе подрывной пропаганды в Протекторат. Действительно, полиция задержала грузовик и изъяла груз печатных изданий, предназначенных для марокканских рабочих. Эта информация взята нами из манускрипта мемуаров Паулино Диаса.

324 Краткий обзор этого III съезда взят нами из статьи, опубликованной в парижском Le Combat Syndikaliste («Синдикалистском сражении») (версия на испанском языке), в №№ 879–885.

325 Сантьяго Кáновас Сервантес. Исторические записки Solidaridad Obrera (Apuntes históricos de Solidaridad Obrera). Издательство С.R.T., 1937 [Имеется повторное издание книги под названием Proceso histórico de la Revolución española («Исторический процесс Испанской революции»). Записки Solidaridad Obrera, Júcar. Мадрид, 1979] См. также цитированный труд Хосе Пейратса, том I.

326 Кáновас Сервантес. Указ. соч. Текст, взятый в кавычки, соответствует этому цитируемому труду.

327 Там же.

328 Там же.

329 Miguel Maura. Указ.соч.

330 Miguel Maura. Указ.соч.

331 Вальина П. Мои мемуары (Mis Memorias). 2 тома. Мехико: издательство Tierra y Libertad, 1968.

332 Miguel Maura. Указ.соч.

333 Педро Вальина. Указ. соч.

334 Педро Вальина. Указ. соч.

335 Там же.

336 Miguel Maura. Указ.соч.

337 Последним словом этого народного напева является слово mierda (исп. «дерьмо». — прим. пер.). Однако из уважения к палате депутатов Хаен использовал эвфемизм hierba («трава»).

338 Там же.

339 Цитированные записки Аурелио Фернандеса.

340 Miguel Maura. Указ.соч.

341 Речь идёт об известных ружьях, купленных в 1923 году, после экспроприации денег банка в Хихоне.

342 Здесь речь идёт, как станет ясно далее, о событиях, когда «Эскамотс» бросили это оружие 6 октября 1934 года, а рабочие НКТ подобрали его.

343 Эту длинную, но интересную цитату мы позаимствовали у Рикардо Санса (указ. соч.).

344 На письме стоит дата — 1 августа, суббота, — и в конце стоит приписка: «Я очень спешу. Как вы поймёте из газетной вырезки, сегодня вечером пройдёт большой митинг» (частный архив).

345 Штурмовая гвардия — детище Мауры, при поддержке Генерального директора безопасности и подполковника Муньоса Грандеса. Предъявлялись следующие требования: строгая дисциплина, минимальный рост — 1.80 м, мощное телосложение. Вооружение: пистолет и дубинка. Заработок — 15 песет ежедневно. Первые выпускники — 800 человек; первая операция — август 1931 года.

346 Этот Марианет, в те времена — в возрасте 21 года, новичок в рядах НКТ— Мариано Р. Васкес, он будет генеральным секретарём НКТ с ноября 1936 года вплоть до окончания гражданской войны в апреле 1939-го.

347 Мануэль Муньос Диес. Марианет, облик человека (Marianet, semblanza de un hombre). Мехико: издательство НКТ, 1960.

349 Доверительный рассказ Розы Дуррути для написания этой книги.

350 Cокращение от Solidaridad Obrera (прим. ред.).

351 El Luchador. 18 сентября 1931 года.

352 Из рассказа Либерто Кальехаса.

353 La Tierra, 2 сентября 1931 года.

354 Solidaridad Obrera, передовая статья, 2 сентября 1931 года.

355 La Tierra, 3 октября 1931 года.

356 Письмо без числа. Но мы отводим ему место в рамках данного исторического момента согласно его содержанию. Личный архив.

357 Umbral, 19 июля 1938 года. Статья Фелипе Алаиса Ascaso frente a Atarazanas. Una vida corta, pero llena («Аскасо против Атарасанаса. Короткая, но полная жизнь»).

358 У нас есть письмо Дуррути его родственникам (26.10.1931), в котором он пишет на эту тему: «Не понимаю, что вы мне хотите сказать; не понимаю, что значит: я должен приехать с Эль Тото в Хихон. Вам надо поскорее прислать мне Boletín Oficial, или пусть Монрой разузнает как следует, о чём идёт речь и напишет мне»(частный архив.)

359 Рассказ Фелипе Алаиса автору книги, когда они разговаривали о жизни Дуррути и Аскасо.

360 Чужаками (прим. ред.).

361 Umbral, процитированная статья Алаиса.

362 Алехандро Хилаберт. Указ. соч.

363 Письмо от 31 октября 1931 года. Частный архив.

364 Письмо от 8 декабря 1931 года. Частный архив.

365 Письмо от 16 декабря 1931 года. Частный архив.

366 Там же.

367 Рассказ одного леонского соседа, который в 1969 году жил в Мадриде и попросил не называть его имени.

368 Solidaridad Obrera, 23 декабря 1931 года.

369 Sembrador — анархистская газета, выходившая в Пуигсерда (Херона), — от 22 ноября 1936 года. Статья Пабло Портаса.

370 Алехандро Хилаберт. Указ. соч.

371 Tierra y Libertad, 16 января 1931 года. Статья Фелипе Алаиса Hojas al viento («Листья на ветру»).

372 Tierra y Libertad 6 февраля 1931 года помещает текст, написанный Эдуардо де Гусманом и напечатанный в La Tierra, Мадрид.

373 Томас Кано Руис, один из основателей ФАИ в 1927 году. Рассказ для автора, наряду с изложением фактов депортации в Испанскую Гвинею.

374 Tierra y Libertad, 8 апреля 1932 года. Опубликована вторая страница процитированного документа под названием «За привилегии правды».

375 Письмо Эмилианне Моран, приведённое в Le Libertaire 14 февраля 1937 года.

376 Документ, приведённый Хосе Пейратсом в его процитированном труде, Том 1.

377 Tierra y Libertad, 8 апреля 1932 года. Статья Гарсии Оливера «С линии огня». Тюрьма «Селулар», 27 марта 1932 года.

378 Др. Г. Питталуга, предисловие Сантьяго Рамона и Кахаль. «Болезни Шагаса и условия санитарной гигиены на территориях испанских владений в Гвинее» (Las enfermedades del sueño y las condiciones sanitarias en los territorios españoles de Guinea). Отдел колониальных земель государственного министерства Испании, Архив Библиотеки Конгресса, Мадрид.

379 Сальвадор де Мадариага. Испания. Буэнос-Айрес: издательство Editorial Sudamericana, 1974. С. 412.

380 Мануэль Туньон де Лара. Указ. соч.

381 Там же.

382 Из рассказа Кано Руиса: «В то время Рамон Франко состоял в рядах революционных левых, ставя на чашу весов свой опыт лётчика... Он посетил нас с предложением побега, с которым ни один из нас не согласился; мы ему порекомендовали разъяснить в Испании наш замысел, результаты которого нам были бы полезны».

383 Письмо Дуррути родственникам из Пуэрто-де-Кабрас, на нём стоит число: 18 апреля 1932 года.

384 В Vanguardia Española, Барселона, номер от 24 июля 1971 года Мануэль Утрильо опубликовал репортаж под названием «По следам Мигеля де Унамуно». В поездке на Фуэртевентуру он взял интервью у Рамона Кастаньейры, который общался со знаменитым писателем во времена его депортации на этом острове. В этом репортаже упоминалось имя Дуррути как пленника на Фуэртевентуре. Мы написали Рамону Кастаньейре и в ответ получили письмо, датированное 12 июня 1971 года из Пуэрто-де-Росарио; мы приводим его в этом труде.

385 Tierra y Libertad, 12 мая 1932 года.

386 Частный архив.

387 Tierra y Libertad, 23 сентября 1932 года.

388 Там же.

389 Там же.

390 Там же.

391 Tierra y Libertad, 4 ноября 1932 года.

392 Solidaridad Obrera, 19 марта 1933 года. Статья Франсиско Аскасо «Профсоюзная независимость?»

393 Рикардо Санс. Указ. соч.

394 Эта позиция Гарсии Оливера не нова. В одной из статей, опубликованной в Tierra y Libertad 25 марта 1932 года под заголовком «Бесконечная карточная колода» с датой написания в тюрьме 10 марта 1932 года Гарсия Оливер предлагает тот же анализ. Для описания фактов пленума мы используем также свидетельство Франсиско Иглесиаса.

395 Описана позиция группы «Мы» в течение всего указанного периода времени.

396 Свидетельство Франсиско Иглесиаса.

397 Федерика Монтсени. Мария Сильва — анархистка (María Silva, la Libertaria) —, НКТ. Тулуза, 1947.

398 Сведения, предоставленные активистом Профсоюза строителей Барселоны Томасом Пересом.

399 Рикардо Санс. Указ. соч.

400 Tierra y Libertad, ноябрь 1966 года, Мексика. Статья «Бенхамин Кано Руис».

401 Хосе Пейратс. Указ. соч., том I.

402 Свидетельство автора.

403 Хосе Пейратс. Указ. соч., том I.

404 Эдуардо де Гусман опубликовал в La Tierra, январь 1933 года, задевающий за живое репортаж об этих событиях. Пейратс (Указ. соч., том I) воспроизводит полностью этот документ.

405 Solidaridad Obrera, 3 марта 1933 года. Статья Франсиско Аскасо.

406 Пио Бароха-и-Несси (1872-1956) - испанский писатель, симпатизировал анархизму. На русский язык переведены его произведения «Алая заря», «Древо познания» и другие (прим.ред.).

407 Письмо Дуррути своей семье из Эль-Пуэрто-де-Санта-Мария от 3 июня 1933 года. Не представилось возможности достать статью Пио Барохи, упоминаемую Дуррути, написанную для газеты Ahora.

408 Пио Бароха. Memorias. Том VIII. Мадрид: издательство Minotauro, 1955. С. 651 и след.

409 Для описания этого исторического эпизода мы использовали факты, изложенные в газетах El Luchador, Solidaridad Obrera и различных письмах Дуррути, а также неизданные мемуары Паулино Диеса.

410 L’Illustration, 3 ноября 1934 года, Гаетан Берновиль публикует хронику «Французская дипломатия и Испания», в которой он ссылается на поездку Эрриота в Испанию, на обстановку во французском Марокко; его слова мы приводим в кавычках.

411 Umbral, ноябрь 1938 года. Статья Гонсалеса Инесталя, приводящая биографические сведения о Дуррути.

412 Такой метод был использован типографскими рабочими во время всеобщей забастовки в Барселоне 1919 года. Он состоял в газетной цензуре всех правительственных новостей, которые вредили забастовке и её участникам. Этот случай нам рассказал Либерто Кальехас.

413 НКТ, Мадрид, 3 ноября 1933 года.

414 Хилаберт в упомянутой брошюре пишет: «Впервые за долгие годы дружбы с Гарсией Оливером Дуррути высказал иное мнение и настоял на тезисе революционного выступления».

415 Tierra y Libertad, 24 ноября 1933 года.

416 8 декабря 1933 года, брошюра, изданная П.К. ФАИ. Севилья, 1935.

417 Мануэль Салас. 20 ноября, Издательство НКТ, 1936. Сиприано Мера подтвердил изложенный исторический факт.

418 La Voz de Aragón, 25 января 1934 года.

419 Смотрите текст Пейратса (указ. соч., том I).

420 Там же.

421 По рассказу Либерто Кальехаса.

422 El Liberal, 11 января 1936 года. Взято из труда Пейратса (указ. соч.).

423 Свидетельство самого Рамона Альвареса.

424 Здесь: столицу Каталонии (прим.ред.).

425 «ФАИ» — революционный печатный орган Федерации анархистов Иберии, год 1, N 1. Барселона, апрель 1934 года; N 2, апрель 1934 года. В Институте социальной истории Амстердама находится полное собрание этого подпольного издания.

426 Там же.

427 Непосредственное свидетельство автора, участника событий.

428 Луис Компаньс-и-Жовер (1882-1940) — председатель самопровозглашенного в 1933 году каталонского государства. После падения независимости Каталонии бежал во Францию. Выдан Испании в 1939 году и расстрелян при Франко как сепаратист (прим.ред.).

429 La Voz Confederal, №°1 от 2 июня 1934 года (подпольный).

430 Каталонских земельных арендаторов (прим. ред.).

431 Мануэль Круэльс. 6 октября в Каталонии ( El 6 d’Octobre a Catalunya). Барселона: издательство «Портик», 1970. С. 8.

432 Рассказ Терезы Маргалеф автору.

433 Рассказ Либерто Кальехаса автору.

434 Текст был передан автору Рамоном Альваресом, делегатом от Региональной организации Леона, Астурии и Паленсии, на упомянутом Национальном пленуме.

435 Цитата, приведённая Мануэлем Круэльсом (указ. соч.).

436 Там же.

437 Там же.

438 Там же.

439 Хосе Пейратс. Указ. соч., том I.

440 Мануэль Круэльс. Указ. соч.

441 Хосе Пейратс. Указ. соч.

442 Там же.

443 Эта цитата и последующие в тексте взяты из указ. соч. Мануэля Круэльса.

444 Хосе Пейратс. Указ. соч.

445 Там же.

446 Тексты, рекомендуемые для получения большей информации о революции в Астурии: Мануэль Вильяр. El Anarquismo en la revolución de Asturias («Анархизм в революции Астурии». Барселона: издательство Solidaridad Obrera, 1935 [Повторное издание сделано Фондом Либертарных исследований Ансельмо Лоренсо. Гранада, 1994]; Сальвадор де Мадарьяга. Испания. Буэнос-Айрес: Издательство Sudamericana, 1974; Антонио Рамос Оливейра (автор — социалист) Historia de España, siglos XIX y XX («История Испании, ХIX и ХХ века»). Барселона: Grijalbo, 3 т.; Виктор Альба (симпатизирующий Рабочей партии марксистского единства). La Alianza Obrera. Historia y análisis de unidad en España («Рабочий альянс. История и анализ тактики единства в Испании»). Мадрид: Júcar, 1978; Фернандо Солано Паласио (анархист). La Revolución de Octubre. Quince días de comunismo libertario («Революция в октябре. Пятнадцать дней либертарного коммунизма»). Барселона: издательство Tierra y Libertad, 1936 [Повторное издание сделано Фондом Либертарных исследований Ансельмо Лоренсо, Гранада, 1994] и Родольфо Льопис (социалист), Octubre 34. Estampas de la revolución española («Октябрь, 34. Зарисовки испанской революции»). Мехико-Париж: издательство Tribuna, s.a.

447 Франсиско Ларго Кабальеро. Мои воспоминания (Mis recuerdos). Мехико: издательство Editores Unidos, S.A. 1954.

448 Там же.

449 По рассказу Либерто Кальехаса, отбывавшего заключение вместе с Дуррути.

450 Там же.

451 Этот случай рассказал нам Хуан Мануэль Молина, но позднее мы прочли эту историю также в книге Хасинто Торио «Мы были не такими плохими». Мадрид: издательство G. del Toro, 1975. Здесь мы приводим рассказ Торио, потому что он более выразительный.

452 Как и в предыдущем случае, этот факт нам рассказал Хуан Мануэль Молина, член анархистской группы «Росток» (Germen), и теперь его также подтверждает автор, упомянутый в предыдущей ссылке.

453 Там же.

454 Там же.

455 Там же.

456 Хосе Диас. Три года борьбы (Tres años de lucha). Париж: издательство Ebro, 1970.

457 Рапалльский договор был подписан 16 апреля 1922 года потерпевшими поражение немцами и СССР. Согласно договору, обе стороны отказывались от военных репараций и брали цель на сближение между своими государствами. Одним из самых любопытных последствий этого договора было то право, которое Германия получало от СССР в отношении производства и испытания вооружения на его земле (Версальский договор запрещал ей проводить такие действия на своей территории). В ответ Советский Союз получал следующее: прототипы (самолётов, танков и т.д.) или результаты испытаний оставались в России, как и право получения информации о результатах исследований.

458 Что касается позиции Сталина, то в этой главе мы приводим сведения, взятые из книг: Фернандо Клаудина «Кризис коммунистического движения» (La crisis del movimiento comunista), том 1. Париж, издательство Ruedo Ibérico, 1970, Доминика Десанти «Коммунистический интернационал» (L’Internationale Communiste) и Ж. Фаверт «История французской Коммунистической партии» (L’Histoire du Parti Communiste français), 2 тома.

459 Жак Дюкло (1935–1939). Париж: издательство Fayard, 1969. С. 107–110. В книге «Мои воспоминания» (Mis recuerdos) Ларго Кабальеро не упоминает об этой встрече с Жаком Дюкло, но тем не менее цитирует некого Медину (см. текст) — делегата Коминтерна в Испании, который призывал к слиянию двух партий (коммунистической и социалистической).

460 Tierra y Libertad. 7 февраля 1936 года.

461 Это письмо было нам неизвестно (как, впрочем, и другие, наверняка хранящиеся в частных архивах). Его нам предоставил сын Хосе Миры, когда узнал, что мы работаем над изданием труда на испанском языке.

462 Хосе Пейратс. Либертарный фронт (Frente Libertario), Париж, сентябрь и октябрь 1972 года.

463 Solidaridad Obrera. 10 декабря 1935 года.

464 Хосе Пейратс. Указ. соч.

465 Рассказ Пабло Руиса, одного из организаторов в 1937 году группировки «Друзья Дуррути».

466 Хосе Пейратс. Указ. соч.

467 Tierra y Libertad. 10 июля 1936 года. Статья «Об альянсе. Планы социалистов на будущее» (A propósito de la Alianza. Planes socialistas para el futuro). Автор — Фонтаура.

468 Мануэль Туньон де Лара (указ. соч.) приводит эту цитату Хоакина Аррараса.

469 Solidaridad Obrera. 7 марта 1936 года.

470 Бурнет Больотен. Великий обман. Левые в борьбе за власть (El Gran Engaño. Las izquierdas en la lucha por el poder). Барселона: Caralt, 1977.

471 Там же.

472 Мигель Маура. Указ. соч.

473 По рассказу Либерто Кальехаса.

474 Протоколы заседаний съезда в Сарагосе, 1936. Тулуза: CNT-НКТ, 1954.

475 Там же.

476 Там же.

477 Фернандо Клаудин. Указ. соч.

478 Либерто Кальехас, рассказ автору книги.

479 См. Solidaridad Obrera за май-июнь 1936 года.

480 Франсиско Ларго Кабальеро. Мои воспоминания (Mis recuerdos). Мехико: издательство Editores Unidos, 1954.

481 См. Туньон де Лара. Указ. соч.

482 Le Libertaire, París. Статья Хуана Гарсии Оливера события 19 июля 1936 года. В ней он излагает намеченный план и анализирует причины победы рабочего класса.

483 Рассказ Терезы Маргалеф.

484 Диего Абад де Сантильян. «Почему мы проиграли войну» (Por qué perdimos la guerra). Барселона: издательство Plaza y Janés, 1977. В издании книги на французском языке мы отмечали как положительный факт встречу Луиса Компаниса с делегацией от НКТ и ФАИ. Другие авторы также комментировали, что Гарсия Оливер и Дуррути встретились с Эскофетом. То, что мы ранее утверждали, а также этот последний факт недостоверны. Гарсия Оливер пишет нам о том, что они не встретились с Компaнисом, пока 20 июля тот сам не позвонил им. Что касается Эскофета, вплоть до 19 июля не было принято никакого соглашения. Здесь мы вносим это важное пояснение и таким образом выполняем долг перед исторической правдой.

485 Рассказ автору Бенхамина Санчеса, который в тот момент был секретарём Профсоюза металлургов Барселоны. Сантильян в упомянутом здесь труде также детально рассказывает об этом акте.

486 Там же.

487 Нам достоверно известно, что той же самой ночью Комитетам обороны этого квартала были розданы винтовки, прибывшие из порта в Камп де л´Арпа (Орта-Гинардó).

488 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч. Мы используем здесь свидетельство Мигеля Гарсии Виванкоса о его деятельности по просьбе Дуррути и Гарсии Оливера в ночь с 18 на 19 июля.

489 Здесь для изложения движений повстанческих подразделений и фактов, связанных с внутренней деятельностью, мы приводим факты, описанные в произведении Франсиско Лакруса «Барселона, объятая террором» (Barcelona bajo el terror).

490 Висенте Гуарнер. Каталония в испанской войне (Cataluña en la guerra de España). Мадрид: издательство Ed. G del Toro, 1975.

491 Федерико Эскофет. На службе Каталонии и Республики (Al servei de Catalunya i de la República).

492 Аурелио Фернандес и Мигель Гарсия Виванкос рассказали нам о подробностях той ночи в общих чертах. Наше повествование совпадает с рассказом «Три июльских дня» (Tres días de julio) Луиса Ромеро.

493 Согласно ряду рассказов, среди которых — свидетельство старого активиста из Арагона и портового работника.

494 Некоторые фотографии, находящиеся в испанском оригинале книги, не были помещены в настоящее издание ввиду их слабого технического качества (прим. ред.).

Третья часть. РЕВОЛЮЦИОНЕР (С 19 ИЮЛЯ ПО 20 НОЯБРЯ 1936)

1 Для написания этой главы мы использовали следующие произведения: «Три дня в июле» (Tres días de julio) Луиса Ромеро; «Почему мы проиграли войну» (Por qué perdimos la guerra) Диего Абада де Сантильянa. — Буэнос-Айрес: изд-во Editorial Imán, 1943; «Восстание, революция и террор в Барселоне» (El Alzamiento, la revolución el terror en Barcelona), Франсиско Лакруса; и «Парадигма революции» (Paradigma de la Revolución). —Абель Пас, Париж: изд-во AIT, 1967. А также рассказы свидетелей.

2 Франсиско Лакрус. Указ. соч.

3 Фредерик Эскофет. «На службе Каталонии и Республики» (Ai servei de Catalunya i de la República).

4 Le Libertaire, 18 августа 1938 года. Статья Гарсии Оливера под заголовком «Это произошло 19 июля» (Ce que fut le 19 de juillet).

5 Луис Ромеро. Указ. соч.

6 Национальный комитет НКТ. «От июля до июля: один год борьбы» (De julio a julio: un año de lucha). — Барселона: изд-во Tierra y Libertad, 1937.

7 Информация, полученная от Пабло Руиса (Пабло Руис станет с ноября 1936 года вместе с Хайме Балиусoм одним из главных вдохновителей группы «Друзья Дуррути»).

8 Пабло Руис. См. также: Луис Ромеро. Указ. соч.

9 Цитированная статья Гарсии Оливера.

10 Франсиско Лакрус. Указ. соч.

11 Там же.

12 Диего Абад де Сантильян. «Революция и война в Испании» (La revolución y guerra en España). — Буэнос-Айрес: изд-во Nervio, 1937. Это произведение было издано и распространено в подполье в Испании. См. также: Франсиско Лакрус. Указ. соч.

13 Франсиско Лакрус. Указ. соч.

14 Рассказ Хосе Пейратса.

15 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч.

16 Энрике Обрегон Бланко родился в Мексике, Веракрус, в 1900 году. Приехав в Испанию в 1931-м, стал членом анархистской группы «Росток» (Germen). На 19 июля был секретарём Местной федерации анархистских групп Барселоны.

17 В период спада революции ещё одна атака на Телефонную станцию — 3 мая 1937 года — явилась началом кровавых сражений, продлившихся целую неделю. Рабочие оказали сопротивление контрреволюционным силам ОСПК (Объединённой социалистической партии Каталонии). На эту тему см.произведения: Пейратс Х. НКТ в испанской революции (La CNT en la revolución española). — Париж: изд-во Ruedo Ibérico; Семпрун К. Революция и контрреволюция в Каталонии (Revolución y contrarrevolución en Cataluña). — Париж: изд-во. Meme, 1974.

18 Рассказ автору Хосе Ровиры и Антонио Роблеса.

19 Франсиско Лакрус и Диего Абад де Сантильян. Указ соч.

20 Франсиско Лакрус. Указ. соч.

21 Утром 20 июля я стал свидетелем выезда многочисленных грузовиков, гружённых оружием, по направлению к посёлкам вблизи Барселоны. Любопытная деталь: большинство винтовок не имели затвора, они были упакованы в ящиках. Ряд солдат принялись за монтаж затворов, чтобы затем раздать оружие рабочим. 22 Гонсало Кейпо де Льяно и Сьерра (1875-1951) — испанский генерал, один из руководителей националистического мятежа 1936 г. Участник гражданской войны в Испании 1936-1939 на стороне франкистов (прим.ред.).

23 Эдуардо де Гусман. «Красно-чёрный Мадрид» (Madrid rojo y negro). — Мадрид, изд-во CNT, 1937. Переиздана в Каракасе (Венесуэла), изд-во Vértice, 1972.

24 Там же.В последующих цитатах, где речь идёт о Мадриде, используются произведения того же автора.

25 Франсиско Лакрус. Указ. соч.

26 Хуанэль (Хуан Мануэль Молина) разъяснил нам, что этот грузовик был подготовлен группой “Germen”, в которой он сам участвовал.

27 Подробности, сообщённые Хосе Мирой, Пабло Руисом и Либерто Росом, присутствовавшими лично. Либерто Риос был одним из узников, освобождённых во второй половине дня 19 июля.

28 Луис Ромеро. Указ. соч.

29 Пабло Руис, рассказ участника событий.

30 Подробности, переданные автору Хуанэлем, который был одним из импровизированных редакторов.

31 Федерика Монтсени. Статья, опубликованная в La Revista Blanca 30 июля 1936 года. Она лично присутствовала при тех событиях 20 июля. Одним из них, сильно её поразивших, было нападение на филиал банка на улице Мальорка. Группа женщин, открыв входные двери, вынесла всё банковское оборудование и зажгла его, бросая в огонь найденные в здании банкноты. Женщины смеялись от удовольствия, следя за тем, как горели деньги. Этим они давали понять, что в огне горел мир меркантилизма и ростовщичества.

32 Хаyме Миравитлес. «Эпизоды гражданской войны в Испании» (Episodios de la guerra civil espanyola). Барселона: изд-во Portic.

33 Центральный комитет КПИ. Война и революция в Испании (Guerra y revolución en España). М.: Прогресс, 1966. Т. 1.

34 Висенте Гуарнер. «Каталония в войне Испании» (Cataluña en la guerra de España) — Мадрид: изд-во G del Toro, 1975.

35 Одним из таких «излишеств» были открытие ломбарда и раздача одежды, матрасов, швейных машинок, и др., заложенных по причине голода. Инициатива была возглавлена Комитетом обороны рабочего квартала, где находился указанный ломбард.

36 Фредерик Эскофет. Указ. соч

37 Х.Э. Каминский в книге «Те, из Барселоны» (Ceux de Barcelone; Париж: изд-во Denoel, 1937) [Имеется перевод на испанский в издательстве Ediciones del Cotal. Барселона, 1977] пишет на стр. 181 и далее о своей встрече с Компанисом. Каминский: «А что анархисты?» Компанис: «Мы сотрудничаем. До сих пор всё идёт хорошо. Почему не может продолжаться так и в будущем? Конечно, есть точки, где наше совместное действие могло бы претерпеть угрозу. Что я имею в виду? Именно этого я не могу вам сказать, потому что это моя тайна, так же, как и для анархистов. Самое главное — что они берут на себя соответствующую обязанность. Моя задача — направить эти обязанности в нужное русло, и я думаю, что анархистские массы не станут противоречить своим лидерам».

38 Луис Ромеро. Указ. соч.

39 В те дни в Барселоне находились Агустин Зухи и другие активисты анархо-синдикализма различных национальностей. Все вместе с Бернардо Поу решили издать Информационный бюллетень НКТ-ФАИ на разных языках: испанском, английском, немецком и французском. Его первый номер вышел 24 июля. Мы воспроизводим первый номер на французском языке — единственный экземпляр, который нам удалось найти.

40 Гарсия Оливер, письмо автору.

41 Гарсия Оливер, письмо автору.

42 PSUC (ОСПК) — Объединённая социалистическая партия Каталонии — тогда ещё не была организована и не имела представителей.

43 Полный текст этого интервью помещён в труде «От июля до июля: один год борьбы» (De julio a julio: un año de lucha). Текст, напечатанный в Solidaridad Obrera 18 июля 1936 года, был укорочен цензурой на три строки — в конце, в том месте выступления Гарсии Оливера, где он, вследствие роспуска Центрального комитета милиций, описывает могущие произойти столкновения между различными политическими силами.

44 Мануэль Бенавидес (интеллектуал ОСПК). «Война и революция в Каталонии» (Guerra y revolución en Cataluña). Мексика, 1946.

45 Хауме Миравитлес. Указ. соч.

46 Федерика Монтсени, письмо автору.

47 Федерика Монтсени, письмо автору.

48 Гарсия Оливер, письмо к автору

49 Доклад Национального комитета НКТ Чрезвычайному съезду МАТ. Париж, декабрь 1937. — Барселона: изд-во CNT, Artes Gráficas.

50 Статья, включённая Даниэлем Гераном в «Ни Бога, ни хозяина» (Ni Dieu, ni Maître). — Париж: изд-во Maspero 1973.

51 Цитата Гарсии Оливера, приведённая в книге «От июля до июля: один год борьбы» (De julio a julio: un año de lucha).

52 Гарсия Оливер, письмо к автору.

53 Хауме Миравитлес. Указ. соч.

54 Беcштанники (прим. ред.).

55 Безрубашечники (прим. ред.).

56 Мы указываем читателю, что Миравитлес пишет свои Memorias или, по крайней мере, публикует их в 1972 году. Следовательно, ссылка на перонизм (который зарождается в Аргентине в период 1944–1946 годов) должна быть понята как ретроспективный литературный приём, а не как конкретная ссылка к 21 июля 1936 года. Миравитлес наверняка, ссылался кроме «санкюлотов» Французской революции, на голодные массы Красного октября 1917 года в монархической России.

57 Хаyме Миравитлес. Указ. соч.

58 Напоминаем, что в те дни ещё не существовала ОСПК как таковая, поскольку эта партия организовалась в спешке и в результате слияния различных малых группировок.

59 Письмо Диего Абада де Сантильяна автору.

60 Диего Абад де Сантильян. «Почему мы проиграли войну» (Por qué perdimos la guerra). — Буэнос-Айрес: изд-во Imán, 1943.

61 Диего Абад де Сантильян. Там же.

62 Мануэль Д. Бенавидес. Указ. соч.

63 Первая колонна, которая вышла из Барселоны, была «Дуррути». Это произошло 24 июля. Почти одновременно с ней отправилась колонна «Антонио Ортис Рамирес», её назовут «Колонна «Сур-Эбро»» (НКТ), и ещё через несколько дней — колонна «Аскасо» (НКТ), её делегатами были Доминго Аскасо, Грегорио Ховер и Кристобаль Альдабальдетреку. Колонна расположилась на линии фронта Уэска. За ними вышли другие: «Труэба дель Баррио» (ОПСК), дислоцировaвшаяся в Тардиенте (1500 человек), и «Ровира-Аркер» (ПОУМ), которая разделилась на две группы: одна — в Граньен (Алькубиерре), а другая в Уэске. 20 августа вышла колонна «Лос Агилучос» («Орлята») во главе с делегатом Мигелем Гарсией Виванкосом (НКТ), она расположилась в Уэске. В сентябре из города вышла «Красная и чёрная», делегат — Гарсия Прадас (НКТ), и приблизительно в те же дни — колонна «Масиá-Компанис» под командованием полковника Хесуса Переса Саласа.

64 X. Миравитлес. Указ. соч.

65 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч.

66 Листовка, воспроизведённая в печатном органе Boletín CNT-FAI, от 24 июля 1936 года.

67 Висенте Гуарнер. Указ. соч.

68 Solidaridad Obrera, 23 июля 1936 года.

69 Автор был свидетелем факта в Комитете обороны в Поблет, Барселона. Как и Фуэнтес, один из организаторов милиций в квартале, он отказал значительному числу активистов, которые настаивали на отправлении на фронт. Им так объясняли причину отказа: «Если мы все уйдём сражаться, кто обеспечит революцию в тылу?»

70 Хосе Мира. «Геррильерос конфедерации» (Guerrilleros confederales), Профсоюз металлургов НКТ Барселоны, 1937.

71 Там же. Аурелио Фернандес в цитированном письме приводит много идей на эту тему. Позднее Эмма Гольдман в беседе с Дуррути выражает такие же мысли. Freedom, Лондон, апрель 1937 года.

72 Эта последовательность Дуррути критикуется Кольцовым в его «Дневнике войны в Испании» (Париж: изд-во Ruedo Ibérico).

73 Хосе Мануэль Мартинес Банде. «Оккупация Арагона и высадка десанта на Мальорке» (La invasión de Aragón y el desembarco en Mallorca). Мадрид: изд-во San Martín, 1970.

74 Хосе Чуэка, статья в труде «От июля до июля» (De julio a julio), указ. соч.

75 Хосе Мануэль Мартинес Банде. Указ. соч.

76 Рассказ Пабло Руиса и Solidaridad Obrera от 25 июля 1936 года, комментируя энтузиазм населения.

77 Toronto Star, статья Ван Пассена под названием «”Два миллиона анархистов сражаются за революцию”, — заявляет испанский лидер» (“Dos millones de anarquistas luchan por la revolución”, declara un líder español), 18 августа 1936 года. Мы перевели текст оригинала с английского. Дата опубликования и дата самого интервью сильно разделены во времени. Наши исследования показали, что это интервью произошло в Барселоне утром 24 июля, в помещении Профсоюза металлургов НКТ. Возможно, в силу журналистских приёмов Ван Пассен пишет: «Вдали слышались раскаты пушек». Однако очень важно определить событие в точных или приблизительных рамках времени — в противном случае нельзя достоверно понять некоторые ответы Дуррути в отношении войны и военных действий против мятежников.

78 Дуррути вспоминает о встрече с Нестором Махно в Париже в 1927 году (об этом мы рассказали в первой части книги).

79 Висенте Гуарнер. Указ. соч.

80 Взято из неопубликованного интервью с Хулио Альваресом дель Вайо; автор встретился с ним в 1972 году и записал беседу на магнитофон.

81 Архила, о котором мы здесь рассказываем, — сын Архилы, который в 1930 году под влиянием Эмира Чекиба Арслана (основателя La Nation Arabe или панарабизма в оппозиции панисламизму) заинтересовал некоторых интеллигентов Испании, среди них — Фернандо-де-лос-Риос и Гонсало-де Репарас; впоследствии в Мадриде они основали в указанную дату «Испано-исламскую Ассоциацию», которая поддерживала связь с влиятельными личностями Тетуана. Архила-отец был журналистом и сотрудничал с журналом Мaghreb, основанным в Париже Х.Р. Конге (внуком Карла Маркса). С того дня Архила стал официальным представителем Эмира Чекиба Арслана в Испании. Нам неизвестно, умер ли Архила-отец или же, будучи в преклонном возрасте, передал свои дела сыну, преподавателю иностранных языков, с которым встретился Гарсия Оливер, через Мархели, тоже арабского происхождения. Для вопросов, связанных с Марокко и Комитетом марокканского действия, мы рекомендуем читателю проконсультировать Les Parties Politiques Marrocains профессора Роберта Реззете (Париж: изд-во Armand Colin, 1955).

82 Эмир Чекиб Арслан расположился в своей резиденции в Женеве, там же — представительство La Nation Arabe, которое служило контактом с марокканскими националистами испанской и французской зон, то есть Тетуаном и Фесом.

83 Гарсия Оливер, письмо к автору.

84 Хайме Роскильяс Магринья в письме к автору. Магринья вместе с Бернардо Поу является автором книги «Один год конспирации» (Un año de conspiraciónón) (Барселона, 1930), где рассказывает обо всей деятельности НКТ-ФАИ в том году.

85 Паулесы были братьями. Старшего звали Косме, а младший стал известен в то время благодаря своим военным хроникам. Он их подписывал псевдонимом «Эль Бандидо». Оба вышли с колонной «Дуррути» из Барселоны. В ряде статей, опубликованных в ноябре 1964 года в ... (НКТ) в Тулузе (Франция), они рассказывают об организации и первых днях колонны. Мы также воспользовались воспоминаниями Франсиско Субиратса и Либерто Роса. Что касается участия «интернационалистов», то можно обратиться к труду Симон Уэйл Ecrits historiques et politiques — она была добровольцем в «Дуррути» в августе 1936 года.

86 Мартинес Банде в своей книге о вступлении в Арагон, упоминаемой здесь ранее, пишет следующее: «На рассвете 24 июля, подразделения Дуррути оттесняют защитников моста и, решительно атакуя, неудержимо, под защитой авиации и нескольких бронемашин, занимают посёлок. Уличные бои в Каспе принимают жёсткий характер, в них погибают капитан Негрете и второй по значимости командир, лейтенант Гражданской гвардии дон Франсиско Кастро». Со слов самого автора, подразделения повстанцев состояли из 40 гражданских гвардейцев, 200 гражданских лиц, вооружённых винтовками, которые Негрете достал в Сарагосе. В рассказе Мартинеса Банде есть неточность в отношении дат. Колонна «Дуррути» выступила из Барселоны приблизительно 24 июля и, быстро продвигаясь, наверняка подошла к Каспе на рассвете 25-го. Защитники Каспе капитулировали в утренние часы 25-го. Таким образом, мы пришли к выводу, что бойцы, сразившиеся 24 июля в Каспе, были небольшой группой «милисьянос», среди которых находился и Франсиско Субиратс. Узнав о подходе колонны «Дуррути», они предупредили её, и Каспе был взят за два или три часа, «в утренние часы 25-го». Что касается участия самолётов, то никто из участников сражения не помнит о республиканских самолётах. В отношении бронемашин — там были грузовики с установленными на них лёгкими стальными пластинами, изготовленными в промежуткe: 22 июля — утро 24-го. Настоящий танк прибыл в колонну гораздо позже; то был знаменитый «Кинг Конг» с Антонио Бонильей — водителем.

87 Le Libertaire, 7 июля 1938 года. Статья Эмилианне Моран «Воспоминания о рождении революции» (Souvenirs l’enfentement d’une revolution).

88 Либерто Рос, письмо автору.

89 С помощью информации, предоставленной Либерто Росом и Пабло Руисом, нам удалось воссоздать выступление Дуррути. Оба свидетеля признают, что «слова Дуррути глубоко тронули их»: «Его речь не была всего лишь пропагандой, а уроком революционного боя».

90 Там же.

91 Висенте Гуарнер. Указ. соч. Не надо забывать, что Гуарнер в то время уже был техническим советником Центрального комитета антифашистских милиций Каталонии в Барселоне.

92 Хосе Мира, в указ. соч. пишет, что говорили о том «было лучше, прежде чем двигаться вперёд, подождать пока колонна “Сур-Эбро” займёт Кинто и Бельчите и встанет рядом с колонной “Дуррути” на берегу реки Эбро». Гуарнер поясняет, что приказ задержать продвижение был отдан Центральным комитетом антифашистских милиций. По словам Хосе Альберолы, выдающегося активиста Арагона, который будет советником по делам культуры в Совете обороны этого района, «явилось большой ошибкой установить линию фронта на равнине и за пределами стен Уэски». Он думает, что «необходимо было использовать победу в Барселоне и сразу же, ливнем, обрушиться на Сарагосу». Он считает, что «Сарагоса не устояла бы под таким натиском». (НКТ, 16 июля 1961 года, Тулуза, Франция). Фелипе Алаис (статья в L’Espagne indomptable, август 1939 года, Париж) считает важным успехом то, что колонна «Дуррути» тотчас же заняла Бухаралос, так как от Сегре до Эбро находится область Лос Монегрос, где большая часть земель отведена под посевы пшеницы. Между Эбро и Сегре протекает река Синка, на берегах которой, кроме пшеницы, выращивают другие качественные культуры. Победа коллективизации в Арагоне произошла благодаря богатствам этих земель, и, следовательно, по словам Алаиса, она была наиважнейшей из всех баталий колонны «Дуррути», то есть сельскохозяйственной коллективизации.

93 Сложно точно установить, когда именно колонна прибыла на линию фронта. Мартинес Банде пишет: «Она вышла из Барселоны по направлению к Лериде, но там осталась на несколько дней, — наверное, поджидая в окрестностях города, с целью привлечь в свои ряды остатки регулярных частей полка, располагавшегося в этой местности, и какого-либо профессионального военного; кроме того — групп, трудно поддающихся определению, и значительного числа иностранцев»”.

94 Колонна «Аскасо», как и «Дуррути», не остановилась в Лериде, а прошла до Барбастро, где встретилась с полковником Вильяльбой и подполковником Гонсалесом Моралесом, командирами остатков полка в Барбастро, которые остались верными Республике. Как Вильяльба, так и Гонсалес Моралес не предприняли особых действий, чтобы установить линию фронта, и их подразделения влились в колонну «Аскасо». Оба военачальника остались на посту военных советников этой колонны. Сразу же начались военные действия осады Уэски; заняли Сьéтамо, но затем опять сдали его противнику. К подразделениям Уэски в участке колонны подошла группировка интернационалистов братьев Роселли «Джустициа и Либертá», организованная вместе с итальянскими анархистами под руководством Камило Бернери и Фауско Фальши, которые работали очень слаженно. Также среди анархистов, разделяющих идеи марксизма, была Центурия Ханса Баймлера. В этой точке сражения были суровыми, и никто не понимал, почему им не удалось взять Уэску. Быть может, причина была в позиции Вильяльбы, весьма критикуемой как анархо-синдикалистами, так и активистами ПОУМ, и лишь оправдываемой ОПСК. «Барбастро — гнездо интриг», — будут говорить на Военной конференции в октябре месяце, в Сариньене. На ней присутствовали Вильяльба, начальники колонны, подполковник Диас Сандино и Гарсия Оливер, как ответственный за Военный департамент.

95 Для описания колонны мы использовали: уже цитированную книгу Хосе Миры; историческую статью о колонне, опубликованную в журнале Umbral в ноябре 1938 года; цитированную книгу Рикардо Санса и рассказ Хосе Эсплугаса, делегата центурий; свидетельство Рикардо Рионды, члена Военного комитета, и сотню ответов в опросе бывших участников колонны.

96 Это описание на 15 августа 1936 года, когда колонна насчитывала уже 4500 бойцов, разделённых на 45 центурий и объединённых в 9 группировок. Главный штаб размещался в двух километрах от Бухаралоса, в магазинчике Монсона, теперь — Санта Люсия. Для восстановления структуры колонны мы использовали предыдущие свидетельства.

97 На четвёртой странице первого номера La Revolution Espagnole, Информативной брошюры ПОУМ на французском языке можно увидеть внутренний регламент для милисьянос из ПОУМ, дата — 2 августа, Граньен. И «эти инструкции колонны ПОУМ были одобрены большинством милиций ПОУМ на фронте Уэска: Ст. II. Тот, кто нарушит дисциплину или же будет побуждать других товарищей на совершение поступков неподчинения военному командованию, понесёт таким образом самую тяжёлую ответственность и будет судим за свой проступок, неся соответствующее наказание согласно совершённому действию. Ст. III. Строго запрещены распри и споры между милисьянос, поскольку такие предосудительные поступки могут привести к разобщению наших сил и укреплению противника. Ст. IV. Тот, кто записался в ряды милиций, a впоследствии дезертирует, как на линии фронта, так и в тылу, будет осуждён, с наибольшей суровостью, Военным комитетом и группой из четырёх товарищей, назначенных милисьянос. Приговоры, вынесенные этим народным трибуналом, будут приведены в исполнение без права на обжалование. Ст. VI. Тот, кто, будучи или нет членом милиций, совершит грабежи, кражи или любой подобный проступок, будет приговорён к расстрелу без предварительного расследования; VII. Действия в сражениях носят централизованный характер, и никто не может принимать какое-либо решение без предварительного одобрения Военного комитета. Ст. VIII. Настоящие инструкции будут исполняться на практике в случае какого-либо замечания или претензий, они должны быть сформулированы следующим образом: жалобы, инициативы или замечания будут переданы командиру группы, а тот, в свою очередь, передаст их командиру роты; он информирует обо всём Военный комитет». Этот регламент военного стиля, если читать Джорджа Оруэлла, не только не существовал, когда тот прибыл в колонну ПОУМ, но даже сами милисьянос не вынесли бы такой практики. Так, это свидетельствует, что командиры марксистских колонн были вынуждены адаптироваться к общественным отношениям, ранее установленным в колоннах НКТ-ФАИ.

98 Имеется ввиду Кольцов Михаил Ефимович (1898-1940) - корреспондент газеты «Правда», направленный в Испанию в 1936 году, негласно считавшийся там представителем советского руководства. По возвращении в СССР арестован как «враг народа» и расстрелян по сфальсифицированному обвинению (прим.ред.).

99 Оруэлл Дж. Каталония 1937 [Издание на испанском языке. Буэнос Айрес, 1963].

100 Висенте Гуарнер. Указ. соч.

101 Сесиль Пьерро, французская журналистка, пишет в Plus Loin, Париж, в сентябре 1936 года о линии фронта в Арагоне и в частности о местности, где расположилась колонна «Дуррути», где «обобществили землю»: «Существует Военный комитет, который руководит колонной милисьянос. Также есть Народные комитеты в посёлках. У меня не было достаточно времени, чтобы понаблюдать за их работой. Но я увидела, что крестьяне и милисьянос сливаются в одно целое (...) Все они убеждены, что в эти моменты они совершают самую глубокую и самую важную революцию в истории».

102 Эти случаи были рассказаны автору участниками колонны, мужчинами и женщинами, например, Терезой Маргалеф или Франсиско Субиратсом.

103 Там же.

104 По свидетельству ряда членов колонны. Илья Эренбург в La Nuit Tomba (Париж, 1968) также упоминает этот факт. 8

105 Рикардо Санс. «Дуррути». Тулуза, изд-во El Frente, 1946.

106 Рассказ автору одного члена НКТ в посёлке Вальдерробрес (Арагон).

107 Прим. ред.: исп. «адиос» — adiós, букв: «к Богу» на слово «Салюд» — salud «будь здоров».

108 Франц Боркенау в его книге El Reñidero Español («Испанская рубка экипажa», стр. 90) рассказывает о следующем: «В Тосас (...) сжигание предметов религиозного назначения произошло здесь, как и в Ситхес, по подстрекательству анархистов из соседнего села. Создалось впечатление, что деревенским женщинам не нравилось отдавать свои религиозные вещи, но затем они постепенно убеждались, что католицизму пришёл конец; можно было услышать такие слова: “Сан-Хосе умер”. На следующий день вся деревня отменила слова при прощании “Адиос”, “потому что уже не было Бога на небе”. В деревне жили два священника: один фанатичный и строгий, а другой — снисходительный во всех отношениях, в частности если речь шла о деревенских девушках. Этого деревенские жители спрятали с самого начала революции, в то время как «хороший» священник, ненавидимый всеми как союзник реакционеров, попытался сбежать и при падении со скалы сломал себе шею».

109 Любой посёлок на пути Дуррути в этом районе Лéриды мог бы послужить примером описанного. Мы можем освидетельствовать этот факт, так как жили в одном из посёлков области Лес Гарриагес, Сервиá, посетили каждый из них и в течение шести месяцев работали вместе с крестьянами. В общем, такой стиль жизни распространился повсеместно после 19 июля и поддерживался вплоть до отступления из Арагона, когда линия фронта установилась в провинции Лéрида.

110 Ричард Блох в книге Espagne! Espagne! (Париж: изд-во Ediciones Sociales, 1937) констатирует факт, что контроль на шоссе при въезде и выезде из деревень обеспечивался «милисьянос»и ни гражданские, ни штурмовые гвардейцы даже не появлялись там. Блох ведёт речь о поездке, совершённой им где-то в августе и сентябре 1936 года, и он проехал от Порт-Боу до Барселоны, от Барселоны до Валенсии и оттуда — в Мадрид.

111 Сам автор видел такой плакат.

112 Такой была позиция всех активистов НКТ и ФАИ. Она озвучивалась на профсоюзных собраниях и в анархистских группах.

113 Андре Ульман, 20 ноября, брошюра, изданная НКТ в 1937 году. В ней собраны свидетельства очевидцев о Дуррути и факты его деятельности как активиста.

114 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч.

115 См. далее в тексте роль советского посла Марселя Розенберга в отношении Ларго Кабальеро.

116 Группа интернационалистов в основном состояла из французов, одного-двух бельгийцев, марокканцев и итальянцев. Наиболее отличились: Карл Эйнштейн (немец); Мэтью Корман (бельгиец); французы Ридель, Шарпентье, Эмиль Коттан, Фортан, Жоржетте и Симон Уэйл; и итальянец Рагадзини.

117 Хосе Мира. Указ. соч.

118 Военный комитет Арагона находился в Сариньене и включал: Антонио Ортиса, Буэнавентуру Дуррути и Кристобаля Альдабальдетреку от Колонн НКТ; Хосе дель Баррио от Колонн ВСТ-ОСПК; Хорхе Аркера из ПОУМ и военных советников: Франко Кинсу и команданте авиации Рейеса, полковника Вильяльбу, подполковника Хоакина Бланко и капитанов Медрано и Менендеса.

119 Полковник Вильяльба постоянно был причиной разногласий в Военном комитете. Его навязчивая идея основать в Уэске ещё один Комитет — что в конце концов он и сделал — привела к разделению Арагона на два сектора (северный и южный). Дуррути не одобрял такого разделения, так как считал, что все колонны должны быть солидарными между собой. Кроме того, ни Дуррути, ни Ортис не одобряли парализованное состояние линии фронта в Уэске, где командовал Вильяльба.

120 Михаил Кольцов. «Испанский дневник». Париж: изд-во Ruedo Ibérico, без года издания.

121 Ангес (Ангуéс- Angüés — прим. ред.).

122 Илья Эренбург. Указ. соч.

123 Кольцов М.Е. Указ. соч. Вследствие того, что он упоминает денежные средства, собранные русскими рабочими, которые, согласно Кольцову, были посланы испанскому правительству (Хираль), Доминик Десанти, говоря об этом же сборе денег, пишет: «26 июля ещё одно заседание Профинтерна в Праге: русские профсоюзы предлагают около миллиарда для помощи Испании. Для этого профсоюзы организовали сборы денег на фабриках. Торез и Тольятти назначены распорядителями этого фонда» // L’Internationale Communiste. Париж: изд-во Editorial Payot.

124 Мы показали интервью Кольцова с Дуррути тем, кто присутствовал при беседе. Один из них, Франсиско Субиратс, восстановил категоричные ответы Дуррути, видоизменённые Кольцовым.

125 Ноам Хомский. «Америка и её новые мандарины» (L’Amerique et ses nouveaux mandarins). Париж: изд-во Seuil, 1969.

126 Хосе Габриэль — аргентинский журналист. Написал книгу об Арагоне под названием «Жизнь и смерть в Арагоне» (La vida y la muerte en Aragón), изданную в Буэнос-Айресе.

127 Альберт Суильон. «Бои на Эбро. Воспоминания о Дуррути» (Combats sur l’Ebre. Souvenirs sur Durruti) // La Montagne, август 1936 года. Эта статья опубликована в 31-м номере L’Espagne Antifasciste.

128 Эмма Гольдман, 20 ноября, цитированная брошюра.

129 Этот случай описан в упомянутой брошюре.

130 Текст, приведённый Х. Миравитлесом (указ. соч).

131 Термин «племена» был задействован Коморерой. Он так назвал милиции Арагона, когда было официально объявлено о всеобщем вооружении в октябре 1936 года. Такое определение было уничижительным, как бы говоря: «не с подобными племенами можно выиграть войну...».

132 Хосе Мира. Указ. соч.

133 Висенте Гуарнер. Указ. соч.

134 Хосе Мира. Указ. соч.

135 См. прессу соцпартии, компартии и анархистов тех лет.

136 Solidaridad Obrera, 13 сентября 1936 года.

137 См. процитированную прессу тех лет.

138 Автор был свидетелем этих событий. Комитет обороны рабочего квартала Грасия в Барселоне возглавил описанную позицию.

139 См. номера Solidaridad Obrera за сентябрь 1936 года.

140 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч. Кроме того, имеется ряд свидетельств участников колонны, которые предоставили автору подробный рассказ.

141Арабский патриот, объявивший войну Испании и Франции. Основал в Эр-Рифе республику. Усилия двух армий, направленных против Эр-Рифа при поддержке авиации и флота, нанесли поражение храброму геррильеро. 27 мая 1926 года он попал в плен к французам. 21 августа Франция сослала его на далёкий остров Реуньон. Ему пообещали, что изгнание будет недолгим, однако оно растянулось на 20 лет. Длительность его ссылки и отношение к нему заставили его воскликнуть: «Если бы я знал о ждавшей меня судьбе, то предпочёл бы умереть, ведя в атаку моих смелых солдат». Потом добавил: «В исламе зарождается война, которая вспыхнет как в славные времена Альморавидов» // Cahiers d’Histoire, № 33, январь 1964 года, Париж.

142 Испанская делегация НКТ на Международном съезде МАТ в декабре 1937 года назвала «проект Пьера Беснарда в отношении Марокко инфантильным» (см. цитированный доклад). Логичный анализ, наверняка сделанный Национальным комитетом НКТ, основывался на двух аспектах: как могли заинтересоваться французские политики вопросом декларации независимости Марокканского протектората со стороны испанского правительства, когда Франция была совсем не заинтересована в этом? Однако так и случилось. Не все французские социалисты разделяли точку зрения Блюма о «невмешательстве» и сидения сложа руки в марокканском вопросе. Совсем недавно было опубликовано (Le Monde, 26-XI1975) ранее не известное широкой публике письмо Винсента Ауриола в адрес Леона Блюма, именно на тему проблематичного положения, которое создал Франко в Марокко, действуя как мятежник против законного правительства. Также, Ауриол не выражал согласия с планом «невмешательства», которое он назвал обманной игрой. Является историческим фактом наличие такого недовольства; несомненно, имелись деятели, готовые более масштабно помочь республиканской Испании. Однако освобождение Абд-эль-Крима представлялось весьма сомнительным, в то время как действия Гарсии Оливера были более реальными. Максимальная ответственность за проект лежит в равной степени на Блюме и Ларго Кабальеро, хотя, как один, так и другой выразят сожаление по отношению к нему...

143 Такое ожидание объяснялось необходимостью приёма советского посла, который приехал к Ларго Кабальеро совсем неожиданно. Этот визит представляется любопытным, а также то совпадение, что 18 и 20 сентября Кольцов в своей газете обсуждал тему Марокко и Абд-эль-Крима.

144 Пьер Беснард, приведённый доклад.

145 Там же.

146 Давид Руссе предоставил нам подробные детали на эту тему. В августе 1936 года член Политбюро Международной рабочей партии из отдела отношений с колониями находился в Фесе для встречи с членами МКД (это движение стало зародышем марокканской политической партии в 1934 году) и решил, что для дела Испанской Республики будет важным, если МКД встанет на её сторону и против Франко; так он начал действовать в этом направлении. Тем временем Роберт Лузон, встретившийся в Барселоне с Симон Уэйл, узнал от неё об агитации в племенах на территории испанского протектората и о том, насколько важно было бы поощрять это движение, с тем чтобы осложнить положение Франко в его тылу. Лузон встретился с представителями НКТ и ФАИ, которые поручили ему поехать в Фес. Исходя из информации, предоставленной нам Давидом Руссе и самим Робертом Лузоном, оба не знали о соглашениях, достигнутых ещё в июле Гарсией Оливером с МКД в Швейцарии. А так как мы думаем, что этот вопрос впервые рассматривается широко, вполне понятны неясность и скудные сведения о нём. Наиболее полно информированные на эту тему Пьер Бруэ и Эмиль Тэмим в описании истории революции в Испании едва затрагивают эту тему; они представляют Давида Руссе и Жана Руса как зачинщиков этих сделок между испанскими республиканцами и арабами, при этом не заходя далеко в своих исследованиях.

147 Гарсия Оливер, письмо к автору.

148 Свидетельство Хулиана Горкина, рассказ автору.

149 Давид Руссе: приведённое здесь свидетельство, записанное на магнитофонную ленту.

150 Аллаль эль Фасси. «Движения национализма в Магрибе» (Les mouvements nationalistes au Magreb). Танжер: изд-во Abde-saalam Guessous, 1973, стр. 179–182. Переведено с арабского для этой биографии (перевод Хакима К.).

151 Антонов-Овсеенко Владимир Александрович (1883-1938) — революционер, советский политический деятель, занимавший различные посты в советском правительстве. Сочувствовал Троцкому Л.Д. и «левой оппозии» в ВКП(б), был расстрелян в 1938 году как «троцкист» и «шпион» (прим.ред.).

152 Приведённое письмо Венсана Ориоля в адрес Леона Блюма.

153 После завершения войны в Испании и Второй мировой войны Франсиско Ларго Кабальеро опубликовал своё мнение о «невмешательстве»: «Чего опасался Блюм? Европейского пожара? С Леоном Блюмом произошло то же самое, что и со слепцом, пытавшимся избежать пропасти и попавшим именно в неё. Он просмотрел то, что увидел бы любой неграмотный крестьянин (...). Положительный эффект “невмешательства”: ограничить возможности Республики вооружиться для своей защиты и дать шансы предателям на победу (...) Не знаю, будет ли иллюзией ожидать, что когда-нибудь ответственные за столь тяжкое преступление сознаются в своём поведении перед лицом французского пролетариата, перед испанскими социалистами, республиканцами и Социалистическим интернационалом. Если этого не произойдёт, необходимо будет признать, что международная солидарность соцпартий и организаций рабочего класса — всего лишь слова, служащие для обмана трудящихся (...) Существуют политические просчёты, которые, ввиду их огромного масштаба, не могут быть забыты». Франсиско Кабальеро. «Мои воспоминания» (Mis recuerdos). Мексика: изд-во Editores Unidos, 1954, стр. 198.

154 Анри Рабасейр. Указ. соч.

155 В.Г. Кривицкий. «Рука Сталина в Испании» (La mano de Stalin sobre España.) Тулуза: изд-во Claridad, 1945; Хесус Эрнандес. «Я был министром Сталина» (Yo fui ministro de Stalin). Мадрид, 1974; Доминик Десанти. Указ. соч.; Хосе Пейратс. Указ. соч.; Индалесио Прието. «Конвульсии Испании» (Convulsiones de España). Мексика, 1968, том II.

156 Илья Эренбург. Указ. соч.

157 Хауме Миравитлес. Указ. соч.

158 Там же.

159 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч.

160 Шпага Москардó и пистолет Дуррути. L’Echo de Paris, печатный орган французских реакционеров, посредством сбора средств среди читателей приобрёл для него серебряную шпагу. Le Merle Blanc — журнал левых во Франции — последовал этому примеру и организовал подписку для покупки превосходного «Кольта» калибра 11,5, чтобы вручить это оружие Дуррути. Пьер Сиз, великий французский памфлетист, вместе с другими журналистами был избран делегатом для вручения Дуррути этого великолепного пистолета, символа революционной солидарности со стороны французского пролетарского авангарда // Solidaridad Obrera, 22 ноября.

161 Мы рекомендуем прочесть на эту тему труд Вернона Ричардса «Уроки испанской революции» (Enseñanzas de la revolución española). Париж: изд-во Ediciones Belibastos, 1971.

162 Автор может служить свидетелем таких настроений среди членов НКТ и ФАИ, так как в те дни сам состоял в рядах Комитетов обороны.

163 Мы рекомендуем читателю беседу Эммы Гольдман с Дуррути, где речь шла об этом.

164 Диего Абад де Сантильян в указ. соч. так объясняет причину роспуска Центрального комитета антифашистских милиций: «В ответ на наши запросы денег нам постоянно говорили: центральное правительство (Хираль или Ларго Кабальеро) не помогут нам, пока власть Центрального комитета антифашистских милиций будет оставаться столь очевидной. Таким же образом оказывал давление и русский консул в Барселоне. Для того чтобы достать оружие для фронта и сырьё для нашей промышленности, мы дали согласие на роспуск комитета, то есть одобрили сдачу важной революционной позиции». В письмах Сантильяна в адрес автора содержится большое количество ранее не известных деталей на эту тему.

165 Там же.

166 Мы задумали план взятия из казны Банка Испании той суммы, которая нам причиталась. Эти средства не могли зависеть от решения правительства, которое не принимало правильных решений и терпело поражение в войне. Удалось ли бы нам закупить оружие? По крайней мере, мы были уверены в том, что сможем достать сырьё и оборудование для военного производства и сами сфабрикуем оружие. При минимальном пособничестве была разработана идея доставить в Каталонию часть золотого запаса Банка Испании. Заранее было известно, что необходимо будет использование силы, и в Мадриде заняли позиции приблизительно три тысячи надёжных бойцов; также подготовили все детали транспортировки в специальных поездах. В случае чёткого исполнения плана операция заняла бы немного времени, и прежде, чем правительство приняло бы меры, часть золота уже находилась бы на пути в Каталонию, и это означало бы лучшую гарантию того, что война смогла бы принять совсем иной оборот...»

167 Ряд «милисьянос», входивших в состав колонны «Тьерра и Либертад», делегатом которой был Херминаль де Соуса, одновременно член Иберийского комитета ФАИ, рассказали нам о предосторожностях при отборе будущих членов этой структуры. Все они (или большинство) входили в состав ФАИ (свидетельство Х. Е).

168 Андре Мальро в письме к нам 22 октября 1970 года писал следующее: «Дуррути находился на аэродроме Барселоны, он хотел лететь в Мадрид, и никто не осмеливался взять его на борт. Я принял его, и мы вылетели в Мадрид. К сожалению, это всё, что я могу вам рассказать, кроме моего восхищения его характером и его мужеством. Больше я его не увидел».

169 Пьер Беснард. Указ. соч.

170 Вмешательство Сталина в Испании происходило на трёх уровнях: военном, полицейском и финансовом. Перед генералом Иваном Берзиным стояла задача контролировать ведение войны в Испании, Александр Орлов должен был организовать сеть полиции на всей территории страны, а Артур Сташевский — завладеть испанским золотом. Сташевский присоединился к Овсеенко как специалист по коммерции: «Сталин поручил ему взять под контроль политику и экономию правительственной сферы Испании» (Сташевский). «В лице Хуана Негрина, министра финансов мадридского правительства (вместе с Ларго Кабальеро, с 4 сентября и вплоть до мая 1937 года), он нашёл сотрудника, который охотно соглашался содействовать исполнению его финансовых планов». Сташевский предложил выслать испанское золото Советской России и взамен получить оружие и боеприпасы для Мадрида (но ни один из грузов не должен был зайти в Барселонский порт). «При посредничестве Негрина был подписан договор с правительством Ларго Кабальеро. И таким образом, 25 октября 1936 года испанское золото отбыло в Одессу» (Кривицкий, указ. соч.). Многие вопросы после завершения войны повисли в воздухе, и одним из них был вопрос об отправке золота. Ещё и сегодня многие из тех, кто оказался прямо замешанными в этом грязном деле, находятся под контролем безумного желания «начать с чистого листа», думая, что испанские рабочие — тупицы. То, что мы — испанцы — должны найти способ примирения между собой, чтобы навсегда покончить с гражданской войной, представляется логичным, однако совсем другое дело — позволить Компартии и даже Соцпартии умыть руки, избегая предоставления объяснений трудящимся на тему их контрреволюционных политических актов в те годы. Нравится это или нет Сантьяго Карильо, Коммунистическая партия должна объяснится по этому вопросу, а не пытаться улизнуть под выдуманным предлогом «еврокоммунизма», — маска, которая на самом деле скрывает сталинизм в действии. Кто был замешан в хищении средств испанского пролетариата в операции поставки золота в Москву? Если читать Ларго Кабальеро, то он знал об этом наполовину; если же прибегнуть к Индалесио Прието, министру военного флота и авиации в те годы, то тот тоже ничего не знал. Единственным главным банкиром в мире стал, таким образом, Хуан Негрин, и он был «связкой» между Коммунистической и Социалистической партиями. Хотя проблема в отношении высылки этого золота и исследовалась в достаточной степени — передача, количество, и т.д., — тем не менее существуют другие аспекты, связанные с этим золотом, которые должны быть разъяснены испанскому народу. Чтобы внести вклад в этот вопрос, мы приводим здесь категоричное высказывание Индалесио Прието, a он знал, что говорил. «Французские коммунисты — кассиры испанского государства. Среди моих разоблачений 1940 года были следующие: Французская коммунистическая партия администрировала для покупки вооружения и боеприпасов два миллиарда франков, переданных Негрином, причём ни одно официальное лицо испанского государства не взяло на себя контроль и распоряжение такой огромной суммой денег. Французская коммунистическая партия перевела на свой счёт — быть может, в качестве платы за посредничество — значительную сумму денег, предоставленную Негрином. Пропаганда, поначалу гласная, а затем подпольная, для Коммунистической партии Франции оплачивалась этими средствами, таким образом добытыми у государства, так как Третий Интернационал не оказывал никакой поддержки, и взносы членов никак не покрывали огромных затрат этой пропаганды. Жаждущая денег французская коммунистическая партия, постоянно исправляя счета, которые никто не проверял, требовала всё бóльших сумм у господ Негрина и Мендеса Аспе. Великолепная газета коммунистических настроений Ce Soir, имитация триумфалистского Paris Soir, финансировалась средствами, предоставленными Негрином. И флот в составе двенадцати военных кораблей, принадлежащий Франс-Навигаcьон, являлся собственностью Испании, так как все суда были куплены на испанское золото; но, несмотря на это, французские коммунисты, администраторы этой компании, отказались вернуть их, потому что считали своими». Взято из: Индалесио Прието. «Конвульсии Испании» (Convulsiones de España). Мексика: изд-во Oasis, 1966, том II, стр. 147. Те, кто так цинично использовал в своих целях испанскую революцию, были её могильщиками, так как пропаганда, которую они вели от имени Испанской Республики, служила для очернения испанских рабочих, упорно стремившихся вести революцию вперёд. Тем не менее такие «моралисты» найдут возможность, например, для обсуждения темы войны в Испании и также укажут на попытку — неудавшуюся — Сантильяна и Дуррути — нападения на Банк Испании с целью вновь указать на негативный характер НКТ и ФАИ в испанской войне. Из этого печального приключения испанский народ вышел более побитым, чем сам Дон Кихот из своего сражения с мельницами, — более побитым, потому что «его кололи рогами и избивали».

171 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч. Подробности, изложенные в письме к автору.

172 Пьер Беснард. Указ. соч.

173 Панчо Вилья (1878-1923) - революционный военный генерал, один из лидеров крестьянских повстанцев во время Мексиканской революции 1910—1917 годов (прим.ред.).

174 НКТ (CNT), 6 октября 1936 года.

175 Пьер Беснард. Указ. соч.

176 Сторонников независимости Каталонии (прим. ред.).

177 Хосе Пейратс. Указ. соч. Том I, глава о коллективных хозяйствах в Арагоне. См. также указ. соч. Пьера Бруэ и Эмиля Тэмана, стр. 120.

178 Для подробной информации об этой Ассамблее можно проконсультировать труд Алардо Пратса «Авангард и арьергард в Арагоне» (Vanguardia y retaguardia en Aragón). Барселона: изд-во НКТ, 1937.

179 После того как Вильяльбе удалось создать Военный комитет северной части Арагона, вновь подтверждалась позиция ОСПК (Дель Баррио) в отношении коллективных хозяйств; он желал иметь в распоряжении официальную структуру, чтобы бороться с ними.

180 Мы использовали «Акты Чрезвычайного пленума профсоюзов Арагона», где были представлены конфедеральные колонны, действующие на линии фронта, проведённого 6 октября 1936 года. Циркулярное письмо Региональной Конфедерации труда Арагона, Рьохи и Наварры (НКТ). Региональный комитет. Архив Саламанки, Гражданская война Б-39/1 -178/180/ДСИ (Салас).

181 Орасио М. Прието. «Либертарный поссибилизм» (Posibilismo Libertario). Издание авторское. Париж, 1967. На стр. 80 он пишет, что политические отношения «Женералитат Каталонии с Арагоном имели колониалистский характер».

182 Полный текст этой Военной конференции занимает 23 машинописных листа. Частный архив Бурнет и Гладис Больотен в Коллекции Hoover Institution (США). Мы воспользовались копией, предоставленной нам, с предварительного разрешения Больотен, директора этого учреждения. Мы пользуемся возможностью и выражаем Больотен и Hoover Institution нашу самую искреннюю благодарность.

183 Лесиньена находилась под контролем ПОУМ. Согласно Ровире, на Военной конференции, которую мы описали, эти войска были вынуждены отступить, после того как у них закончились боеприпасы (прив. доклад Больотен). С другой стороны, Гросси в своих «Мемуарах» (неизданных; он их нам предоставил для чтения) пишет: «Уже прошло несколько дней, как я запросил Вильяльбу поставить нам боеприпасы, но он не обращал на мои просьбы внимания, так как все силы шли на поддержку дель Баррио (ОСПК)». По словам Мартинеса Банде (см. указ. соч.), когда войска мятежников после нанесения противнику больших потерь заняли Лесиньену, они подсчитали 104 погибших и захватили следующие трофеи: 24 пулемёта, 64 ящика с боеприпасами, два миномёта, 21 автомобиль и грузовик, огромное количество винтовок, детали к пулемётам, продукты и военные принадлежности». Если достоверны сведения о захваченных трофеях, то они противоречат сообщениям Ровиры и Гросси. Тем не менее ввиду того, что нам хорошо известно о положении на линии фронта в Арагоне, трофеи, описанные Мартинесом Банде, кажутся нам преувеличением.

184 Хосе Мира. Указ. соч.

185 Матью Корман. «Салюд, камарадас!» (Salud, camaradas!). Париж: изд-во Tribord, 29 июня 1937 года.

186 Мы отсылаем читателя к уже описанным подробностям переговоров: Беснард — Ларго Кабальеро.

187 Хосе Диас. «Три года борьбы» (Tres años de lucha (повторное издание)). Париж: изд-во Ebro, 1969.

188 А. и Д. Прудомó. «Каталония 1936–1937», брошюра. Изд-во Spartacus, март 1937 года.

189 L’Espagne Nouvelle, ноябрь 1936 года.

190 А. и Д. Прудомó. Указ. соч.

191 Камило Бернери. «Между революцией и траншеями» (Entre la revolución y las trincheras). Бордо: изд-во Tierra y Libertad, год? В брошюре собраны различные статьи, напечатанные в Guerre di Classe.

192 Что касается отношений между КП и Ларго Кабальеро, см.: Эрнандес Х. Я был министром Сталина (Yo fui ministro de Stalin). Мадрид: изд-во G. del Toro, 1975 и Кабальеро Л. Мои воспоминания (Mis recuerdos). Это произведение чрезвычайно редкостное, и поэтому было бы интересно его повторное издание. А кроме того, необходимо опубликовать не изданные ещё «Мемуары» Ларго Кабальеро — это произведение наверняка приведёт к тому, что историки изменят свою точку зрения.

193 Леон Блюм. «Демократический социализм» (Le socialisme democratique). Париж: изд-во Albin Michel et Denoel, 1972. В этом тексте — полная речь Леона Блюма, 6 сентября 1936 года, Луна Парк.

194 Мы отсылаем читателя к заметкам на эту тему

195 Свидетельство Франсиско Кареньо на конференции, произнесённое в Ateneo Faros Барселоны после событий мая 1937 года, на которой мы присутствовали, и таким образом услышали рассказ о его поездке в Россию.

196 Текст был напечатан 2 ноября 1936 года в НКТ Мадрида и почти во всей республиканской прессе. Делегация от НКТ-колонны была представлена Франсиско Карреньо и Мартином Гуделлом. Последний, по национальности литовец, хорошо говорил по-русски, но об этом не знало советское посольство в Испании. Ввиду знания русского языка, затем, после возвращения в Испанию Гудел смог написать книгу о своей поездке: «О том, что я видел в России» (Lo que vi en Rusia), вышедшей в Мексике в 1945 году.

197 Сесар М. Лоренсо. «Испанские анархисты и власть» (Les anarchistes espagnols et le pouvoir). Париж: изд-во Seuil, 1969. У этого произведения есть недостаток: оно было написано по указанию Орасио М. Прието. Если бы факты были изложены немного более объективно, то Сесар М. Лоренсо мог бы придать больше ценности его похвальному исследованию, прекрасно документированному.

198 Эти факты были сообщены автору различными свидетелями и затем проверены позицией Дуррути в отношении зарождающегося бюрократизма и что касалось намерений послать его в Мадрид.

199 Случай, рассказанный Буэнакасой в записках, приведённых в первой части этой книги.

200 Мнение, высказанное Пейратсом в различных произведениях.

201 Нуманция - античное, древнеримское поселение на территории Италии. Представляет собой исторический памятник в виде каменных развалин (прим. ред.).

202 Хульян Сугасагоитиа. «Война и превратности испанцев» (Guerra y vicisitudes de los españoles). Париж, изд-во Librería Española, год?

203 Маркос Алькон, письмо автору.

204 Прим. ред.: Пиларика — в народе, название Сарагосы, от испанского pilar — колонна, остов).

205 Solidaridad Obrera, 5 ноября 1936 года. Обращение произнесено с радиостанции «Радио Барселоны», Барселона.

206 Solidaridad Obrera, 5 ноября 1936 года.

207 Тема эвакуации правительства из Мадрида и позиция министров НКТ описаны на основе информации, предоставленной автору Федерикой Монтсени.

208 Эдуардо де Гусман. Указ. соч.

209 Генерал Хосе Асенсио был заместителем секретаря Министерства обороны. Не надо путать этого генерала с генералом Асенсио, который осаждал Мадрид. Необходимо иметь в виду это разъяснение, чтобы избежать ошибок в толковании на последующих страницах.

210 Генерал Себастьян Посас Переа был командующим армии Центра, и Министерство обороны приказало ему организовать Главный штаб в Таранконе; об этом не знал Вильянуэва. Наверное, перед тем, как обосноваться в Таранконе, генерал намеревался поехать в Валенсию, в противном же случае ему необходимо было обратиться к Фелисиано Бенито (НКТ), военачальнику плацдарма Таранкона, однако он не сделал этого.

211 Сиприано Мера. «Война, ссылка и тюремное заключение одного анархо-синдикалиста» (Guerra, exilio y cárcel de un anarcosindicalista). Париж, 1975. Во французском издании мы используем неизданный текст Сиприано Меры. Сейчас мы пользуемся его «Мемуарами», уже вышедшими в свет; это приводит к изменению в стиле, но смысл от этого не страдает.

212 Висенте Рохо. «Так мы защищали Мадрид» (Así fue la Defensa de Madrid). Мексика: изд-во Era, 1967. В этой книге рассказано о подробностях с конвертами.

213 А. и Д. Прудомо. Указ. соч.

214 Мануэль Туньон де Лара. Указ. соч.

215 Висенте Рохо. Указ. соч.

216 Там же.

217 Колодни буквально воспроизводит текст Кольцова.

218 Роберт Г. Колодни. «Осада Мадрида» (El Asedio de Madrid). Париж: изд-во Ruedo Ibérico, 1970.

219 «Педро», также известный под именем Эрнё Герё, вместе с Тольятти (Эрколи) и Кодовилой (Мединой) — так называемая «тройка», руководящая марионетками Политического Бюро КП, в частности другой «тройкой»: Эрнандес — Ла Пасионария («Неистовая») — Урибе, потому что генеральный секретарь Хосе Диас, экс-анархист, был осуждён за его «первородный грех». «Педро» в 1956 году находился на родине, в Венгрии, во время народного восстания. В те времена в Испании именно он руководил всей политикой ОСПК и подготовил сталинистскую провокацию майских событий 1937 года. По словам Р. Кабрера Пальяса, который сам себя представляет, с 19 июля 1936 года до 1937-го членом Военно-политической комиссии ОСПК не кто иной как «Педро», послужил причиной физического устранения в СССР Антонова-Овсеенко. Всё это произошло, согласно Кабреру, в силу следующих обстоятельств: в России существовало две тенденции: те, кто подпевал Сталину и те, кто стоял за революционный интернационализм. Кабрер пишет, что эта последняя тенденция хотела, чтобы к «берегам Испании былo отправленo всё полезное и необходимое снаряжение для передовой линии сопротивления нацизму (...). Сталин и его корифеи предпочитали, чтобы суда были затоплены, чтобы таким образом в Барселоне, Валенсии или Картахене не узнали бы о металлоломе, посылаемым им великой советской пропагандой, всегда основанной на обмане». Таким образом, Овсеенко, на которого донёс «Педро», так как «чётко понял игру Сталина в Испании», был ликвидирован вместе со многими другими во время длительных процессов 1937 года. (Хауме Миравитлес. Указ. соч.).

220 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч. На первом заседании Департамента обороны Женералитат говорили о целесообразности послать Дуррути в Мадрид.

221«История и жизнь» (Historia y Vida). № 31, октябрь 1970 — статья Мартинеса Банде о Дуррути во время обороны Мадрида.

222 «История и жизнь» (Historia y Vida), № 35. В разделе «Письма читателей» один из профессиональных военных, офицер, участник колонны и бывший с ней в Мадриде Франсиско Идальго Мадеро отвечает Мартинесу Банде в связи с его статьёй, где упоминается колонна «Либертад-Лопес Тьенда».

223 Висенте Рохо. Указ. соч.

224 Х.Л. Алькофар Нассаес. «Иностранцы, сражавшиеся в Гражданской войне Испании» (Los Extranjeros que lucharon en la Guerra Civil Española). Барселона: издво, Dopesa, 1973.

225 Nosotros, Валенсия, 20-ХI-1937. Статья Давида Антоны о Дуррути в Мадриде.

226 Диего Абад де Сантильян. Указ. соч.

227 Матью Корман. Указ. соч.

228 Хоан Ларч. «Смерть Дуррути» (La muerte de Durruti). Барселона: изд-во Aura, 1973.

229 Диего Абад де Сантильян, из письма автору.

230 Матью Корман. Указ. соч.

231 Санти — полковник Красной армии, уроженец Кавказа. Его настоящее имя Хаджи-Умар Мамсуров. Он был известен как Санто, Ксанти, Хаджи, Фабер. Как и в других местах, это одна из шуток Кольцова, адресованная историкам, которые пересказывают её дословно. Санти, или, как бы его не звали, никогда не был военным советником Дуррути и не учил его стрельбе из пулемёта. Но в конце концов, поскольку это — одна из шуток Кольцова, отнесёмся к ней как к таковой.

232 М.Е. Кольцов Указ. соч.

233 Х.Л. Алькофар Нассаес. Указ. соч.

234 Нам непонятно такое искажение в цифрах личного состава со стороны Дуррути. Быть может, Мера ошибается, приводя эту цифру.

235 Этот ответ разъясняет ошибку Меры, потому что, если у Дуррути было бы в наличии от четырёх до пяти тысяч бойцов, он не жаловался бы на недостаток личного состава. Разве что Дуррути имел в виду тех бойцов, которых обещал прислать Департамент обороны Женералитат.

236 Сиприано Мера. Указ. соч.

237 Хосе Мира. Указ. соч.

238 Хосе Мира. Указ. соч.

239 Висенте Рохо. Указ. соч. См. в Приложении к этой книге письмо Рохо, адресованное Миахе, в котором он просит наказания для генерала Клебера, по причине сдачи точек Каса Веласкес и Паласете-де-ла-Монклоа и неподчинения приказу. Причём Клебер не признавал своей ответственности за эти потери.

240 Х.Л. Алькофар Нассаес. Указ. соч.

241 Хосе Мира. Указ. соч.

242 Мы взяли цитаты у Висенте Рохо (см. Указ. соч.).

243 Хосе Мира. Указ. соч.

244 Там же.

245 Ариэль послал эту военную сводку в Solidaridad Obrera, она была опубликована 19 ноября. Первое сообщение Ариэля на тему колонны было написано 17-го и напечатана в газете 18-го. Эти две подробности, вместе с остальной информацией, чётко определяют позицию вступления Колонны в сражение на рассвете 16 ноября.

246 Ариэль. Как умер Дуррути? (Como murió Durruti?) Изд. Комитет по связям Региональной организации Центра НКТ за границей. Тулуза, 1945.

247 Письмо Либерто Роса.

248 Мануэль Буэнакаса рассказал нам о том, что Мими пожаловалась ему на ответ Дуррути. Потом Буэнакаса позвонил ему и Дуррути извинился, говоря: «война превращала людей в шакалов.»

249 Висенте Рохо. Указ. соч.

250 Михаил Кольцов. Указ. соч.

251 Сиприано Мера. Указ. соч.

252 Прим. ред.: Валентин Гонсалес(1904-1983) - испанский военный и политический деятель, коммунист.

253 Сиприано Мера. Указ. соч.

254 Там же.

255 Там же.

256 Хосе Мира. Указ. соч.

257 Там же.

258 Прим. ред.: пистолет-пулемёт.

259 Журнал Posible, Мадрид, № 80, июль 1976 года. Статья Педро Косты Мусте, в которой приводится рассказ Антонио Бонильи.

260 Ариэль. Указ. соч.

261 Хоан Ларч. Указ. соч. Эта подробность важна, однако автор, не указывая никаких имён, сам отменяет её ценность.

262 Мануэль Бастос Ансарт. «От колониальных войн до гражданской. Мемуары хирурга» (De las guerras coloniales a la guerra civil. Memorias de un cirujano). Барселона: изд-во. Ariel, 1969.

263 А. Бонилья, цитированные свидетельства.

264 Сиприано Мера. Указ. соч.

265 Хоан Ларч. Этот автор помещает в тексте ответ доктора Сантамарии на его вопросник.

266 Там же.

267 Хесус Арналь в письме, посланном автору 13 июня 1971 года.

268 Ариэль. Указ. соч.

269 Сиприано Мера. Указ. соч.

270 Ариэль. Указ. соч.

271 Рикардо Санс. Указ. соч.

272 Ариэль. Указ. соч.

273 Рикардо Санс. Указ. соч.

274 Каминский Н.Э. Указ. соч.

275 Хосе Мануэль Мартинес Банде. «Поход на Мадрид» (La marcha sobre Madrid). Изд. Сан Мартин, 1968.

276 НКТ, брошюра от 20 ноября 1936 года.

277 La Noche, вечерняя газета Барселоны, публикует 24 ноября 1936 года письмо Дуррути Либерто Кальехасу.

Четвертая часть. СМЕРТИ ДУРРУТИ

1 Сиприано Мера, Указ. соч.

2 Наверняка Бонилья имеет в виду «трубопровод», который сбрасывал сточные воды Клинического госпиталя в реку Мансанарес; о нём несколько раз упоминает Мера в своих «Мемуарах».

3 Здесь рассказ Бонильи обладает наибольшей последовательностью по сравнению с другими. Дуррути намеревался поехать на «собрание активистов НКТФАИ, которое было организовано в Мадриде». А автомобиль, на котором передвигался Дуррути, был марки «Паккард».

4 Это показания Антонио Бонильи Педро Косте Мусте для «Posible», от 22-28 июля 1976 года. Мы пользуемся этой цитатой, чтобы указать на некрасивую привычку некоторых издателей журналов, которые, для иллюстрации своих статей «воруют» откуда могут, и при этом не утруждают себя указанием источников такой «кражи». Фотография, на которой изображён Дуррути на митинге в Леоне, в этом репортаже позаимствована из нашей книги, французского издания. Именно там, этот исторический документ впервые увидел свет.

5 Анхель Монтото, статья «Полемичная гибель Дуррути», напечатанная в «Актуалидад Еспаньола» (Actualidad Española) 25 ноября 1971 года. Мы пользуемся этой цитатой, чтобы указать следующее: на фотографии, помещённой в этом репортаже, рядом с Дуррути стоит не его подруга Эмилианне, как утверждает подпись под снимком, а Мария Аскасо, сестра Франсиско Аскасо.

6 Мы подробно побеседовали с Антонио Бонильей 22 февраля 1977 года у него дома, в Сарагосе; эти ссылки его авторства.

7 В этих показаниях Гравес указывает на то же самое число сопровождающих, что и Бонилья, другими словами — на троих, включая водителя.

8 Ариэль. Указ. соч.

9 Там же.

10 Ошибка Хоана Ларча состоит в том, что он заимствует свою цитату из произведения Сантьяго Кáновас Сервантеса «Дуррути и Аскасо». Тулуза, 1946. Кáновас Сервантес допускает просчёт в отношении времени, когда использует глагол haber при написании «оттуда мы выехали недавно...». Ариэль пишет, что Гравес сказал: «оттуда мы только что выехали». (Прим. пер.: речь идёт об оттенках использования глагола haber для образования предпрошедшего и недавно прошедшего времени.) Никак нельзя предположить то, на что пытается намекнуть Ларч, и это: «перед тем как взять курс на Университетский городок, заехали в отель “Ритц”». Ларч, подразумевая это, совершает двойную ошибку: оставляет таинственную пустоту и придумывает двойной маршрут для автомашины Дуррути в тот день.

11 Сиприано Мера. Указ. соч.

12 Р. Кармен. Дыхание Мадрида. Блокнот кинооператора статья, опубликованная в «Новом Мире», 12, 1947, стр. 29-43. Перевод с русского языка для нашей книги Г. Балканского.

13 Мануэль Бастос Ансарт. Указ. соч. 21 августа 1971 года мы обратились к господину Бастосу с просьбой дать некоторые показания в отношении раны Дуррути и объяснить нам противоречие между его описанием ранения и диагнозом, сделанным Сантамарией. Его ответ имел горький привкус: «Я принял решение не делать никаких заявлений в отношении моих действий во время гражданской войны в Испании». Он рассказал нам, что некто нанёс ему визит (речь идёт о священнике Хесусе Арнале, о котором мы потом расскажем) с целью получения дополнительных сведений, кроме упомянутых в цитированной книге. «Я дал ему информацию, думая, что речь идёт о семейном вопросе, затрагивающем чувства, а теперь вижу, исходя из вашего запроса, что тот господин опубликовал рассказанное ему; всё это весьма огорчило меня» (Письмо, датированное в Барселоне 30 сентября 1971 года).

14 Это свидетельство мы позаимствовали в ранее цитированном здесь произведении Хуана Ларча, и ответственность лежит полностью на этом авторе, так как, к сожалению, мы не смогли подтвердить его достоверность, поскольку не смогли достать адрес врача Хосе Сантамарии Хауме.

15 Рикардо Санс Гарсия (1898-1986) - революционер, анархо-синдикалист и писатель. После смерти Дуррути возглавил его колонну, после Гражданской войны жил во Франции. Автор многих книг. В том числе: «Франсиско Аскасо и Буэнавентура Дуррути», «Почему мы проиграли войну», «Те, кто шли в Мадрид. Колонна Дуррути, 26-я дивизия», «Фигуры Испанской революции» и других. (Прим.ред.).

16 Рикардо Санс. Указ. соч.

17 Там же.

18 Этот точный документ нам предоставил в оригинале Хосе Мира. Таким образом, отметается весь словесный сор со стороны многочисленных историков в отношении колонны «Дуррути».

19 Известия, 23 ноября 1936 года.

20 Федерико Браво Мората. «История Мадрида» (Historia de Madrid). Мадрид: изд-во Fenicia, 1968, том III, стр. 282.

21 Хосе Пейратс. Указ. соч., том I.

22 Висенте Рохо. Указ. соч.

23 Мэтью Корман. Указ. соч.

24 «Х. М.» Автор этого свидетельства в 1971 году не сообщил нам о причинах сокрытия своего имени, однако мы можем предположить и принять во внимание тот факт, что он впоследствии сыграл значительную роль в 26-й дивизии (эта нумерация была дана колонне «Дуррути» в марте 1937 года, в момент её милитаризации), в службе разведки «в тылу врага».

25 Хауме Миравитлес. Указ. соч.

26 Жак Депьер де Баяк. «Интернациональные бригады» (Les Brigades Internacionales). Париж: изд-во Fayard, 1972, стр. 123.

27 Михаил Кольцов. Указ. соч.

28 Доминик Десанти. Указ соч., стр. 225. Прочитав эту версию, мы связались с Домиником Десанти, и вот что он нам сказал: «На одном из конгрессов в защиту мира, проходившем в Варшаве, я познакомился с одним раскаявшимся анархистом, который какое-то время спустя, после гибели Дуррути, вступил в Коммунистическую партию Испании, и именно он передал ему приведённую версию». Но, к сожалению, он не помнил имени упомянутого раскаявшегося анархиста.

29 Хьюг Томас. «История гражданской войны в Испании» (Histoire de la Guerre Civile Espagnole). Париж: изд-во Lafont, год? стр. 334. Пьер Бруэ и Эмиль Тэмим. «Революция и гражданская война в Испании» (La Revolution et la Guerre Civile en Espagne). Париж: изд-во Minuit, стр. 228. Эти два автора всего лишь воспроизводят повествование Кольцова. Их собственное исследование равно нулю. Кроме того, Бруэ приводит дату гибели: «21 ноября», что ещё более доказывает источник его ссылки.

30 Times Literary supplement — литературное приложение к «Таймс», анонимный автор, 24 декабря 1964 года. Его утверждение о существовании организации «Друзья Дуррути», как мы далее увидим, представляет из себя выдумку летописца.

31 Там же, 7 января 1965 года.

32 Британский институт международных отношений, основан в 1920 году (прим. ред.).

33 Антония Штерн. «Ханс Баймлер: Дахау-Мадрид, документ нашего времени» (Hans Beimler: Dachau-Madrid, ein Dokument Unserer Zeit). Книга, по нашим сведениям, до сих пор не издана. Автор написала статью в Supplement a Espagne Nouvelle («Приложение к новостям из Испании»), март, 1939, стр. 2 и 3. В заключение приведём свидетельство одного из основоположников группы «Друзья Дуррути», Хайме Балиуса (он ещё жив и находится в изгнании во Франции). Балиус поведал нам, что эта группировка образовалась в первых числах января 1937 года и что его газета El Amigo del Pueblo издала свой первый номер незадолго до событий мая 1937 года. Этот последний факт может быть подтверждён просмотром подшивок этой газеты, хранящихся в I.I.H.S. (Амстердам, Голландия).

34 Хесус Арналь. «Почему я был секретарём Дуррути» (Por qué fui secretario de Durruti). Лéрида: изд-во Mirador del Pirineo, 1972. Мы также использовали репортажи этого священника, опубликованные в La Prensa Барселоны в июле 1970 года под заголовком «Мои приключения в колонне “Дуррути”», а кроме того — два письма, полученные от него в июне 1971 года.

35 И. Эренбург. Указ. соч.

36 Прим. ред.: в оригинале на текст стоит на французском: «Ils ont tué Durruti, ils viennent de le tuer”.

37 La Gaceta. Diario Oficial de la Republica Española («Законодательный вестник испанской республики»), 27 апреля 1938 года.

38 Le Libertaire, статья Эмилианне Моран «Наша Победа», 17 ноября 1938 года.

39 Жорж Бернанос. «Огромные кладбища под лунным светом» (Los grandes cementerios bajo la luna). В этом произведении автор описывает жизнь на острове Мальорка во времена франкистского режима.

40 Сташевский, Артур Карлович(1890-1937) - сотрудник советских спецслужб, занимал различные должности в госаппарате, в 1936-37 гг. - в Испании. Расстреляен в 1937 году (прим.ред.).

41 Андре Марти(1886-1956) и Шарль Тийон (1897-1993) - члены Французской Коммунистической Партии, критиковали вмешательство Сталина в дела ФКП и были исключены из нее (прим.ред.).

42 Фернандо Клаудин. Указ. соч.

43 Хосе Диас Рамос (1895-1942) - в прошлом член НКТ, в 1926 году - вступил в КПИ, с 1938 года жил в СССР, работал в секретариате Коминтерна. Согласно официальной версии - находясь в эвакуации в Тбилиси в 1942 выбросился из окна (прим.ред.).

44 Хесус Эрнандес. Указ. соч

45 Вплоть до 1966 года этот документ находился в архиве администрации кладбища Каса Антунес (Монтжуик), но затем он исчез. В регистрационной книге не хватает страницы — она была вырвана по приказу высших инстанций. Могила Дуррути находится на так называемом протестантском кладбище, ранее — гражданском кладбище, в Дивисион Сан Карлос.